Олеся Авраменко

Гендер в советском неофициальном искусстве

Введение

Мой интерес к данной теме сформировался в 2013 году, когда феминистская методология только начинала переходить из узкой области академических исследований и арт-практик в широкое поле медиа-повседневности. Настоящее исследование представляет собой частично переработанную диссертацию на соискание ученой степени кандидата наук. Она писалась в период с 2013 по 2018 годы, и в силу разных обстоятельств не была защищена. Пролежавшая в столе несколько лет, сегодня эта работа актуализируется совершенно по-новому. Я рада, что исследователям доступен огромный массив информации о советском неофициальном искусстве, а достаточная временная дистанция по отношению к этому материалу позволяет применить различный инструментарий, в том числе и гендерных исследований.

Под «гендерной проблематикой» в этой работе подразумеваются вопросы, связанные с репрезентацией в искусстве и культуре следующих тем: сексуальность, телесность, деторождение, брак, семья, дом, социальные отношения полов, объективация, отношения семьи и государства, конструирование гендерных стереотипов, вопросы иерархии, эксплуатации, социального исключения и их отражение в темах, сюжетах, материалах, текстах, а также способах передачи (медиа) и, конечно, в хрониках художественной жизни круга неофициального искусства.

Становление постмодернистской культуры на Западе и в СССР происходило параллельно, но сегодня мы можем выделить проступившие тогда же важные отличия: для западного художника гендер был неотъемлемой частью собственной идентичности, а в советском искусстве работы с этой категорией не осмыслялись как таковые самими авторами. Несмотря на то, что проблемы взаимодействия полов интересовали советских художников так же, как и их западных коллег, во многом схожая проблематика в разных дискурсивных полях давала совершенно разные результаты. Советский гендер считывается в большинстве рассмотренных работ лишь косвенно, и в этом умолчании и косвенности – одна из его главных особенностей.

Осмысление специфики советского и постсоветского искусства представляется особенно важным сегодня, когда художественные практики за счет медиа-ресурса заметно расширили сферу своего влияния на моду, рекламу и даже культурную политику, а феминистские идеи в современном искусстве оказались крайне востребованы. Одновременно перед современным обществом встают вопросы о так называемой «новой этике» и новом «пуританизме». Реконструирование в этой работе культурного контекста советского неофициального сообщества позволяет проследить зарождение этих идей.

Одним из главных вопросов нашего исследования является проблема восприятия и отражения гендерно чувствительной тематики в творчестве советских художников и контекст создания этих произведений. В исследовании меня, прежде всего, интересует сообщество, называемое сегодня Московской концептуальной школой. Его пространственно-временные границы сложно обозначить определенно. Можно считать, что зарождение МКШ связано с двумя событиями: образованием в 1976 году группы «Коллективные действия», а также с появлением «Группы Сретенского бульвара».

Согласно периодизации Л. Талочкина, представленной в сборнике «Другое искусство», зарождение неофициального искусства в СССР связано с Лианозовской группой и в период конца 1950–1960‐x годов называется «нонконформистским». Тогда сообщество нонконформистов насчитывало не более 10–15 членов. К середине 1970‐x сообщество разрастается горизонтально, параллельно с лианозовцами в Москве образуется ряд «сообществ по интересам», подчас объединенным только одной идеей – делать неподцензурное, «честное», «истинное искусство». Техники, подходы и образный язык этих художников при этом имели гораздо больше различий, нежели сходств. Выставка в Измайлово (1974) представила публике имена более 40 неофициальных художников, а в серии квартирных показов «Предварительные квартирные просмотры к Всесоюзной выставке» (1975) приняли участие свыше 150 человек. Многие из них были связаны друг с другом не столько искусством, сколько посредством общения.

Под «Группой Сретенского бульвара» чешский искусствовед Индржих Халупецкий подразумевал круг художников (И. Кабаков, В. Пивоваров, Ю. Соостер, Э. Булатов, О. Васильев, В. Янкилевский) глубоко разноплановых в творчестве, но объединенных между собой дружбой и общением. Их мастерские были своеобразными культурными центрами – там происходили постоянные встречи деятелей неофициальной культуры, показы, выставки, чтения, концерты и так далее. Мастерские располагались в центре Москвы, символическим центром круга была мастерская Ильи Кабакова, находившаяся в доме Страхового общества «Россия» на Сретенском бульваре. В конце 1970‐x и в 1980‐x годах этот круг тесно сплетается с участниками групп «Коллективные действия» (А. Монастырский, Н. Панитков, Н. Алексеев, С. Ромашко, Г. Кизевальтер, И. Макаревич, Е. Елагина), «Гнездо» (В. Скерсис, Г. Донской, М. Рошаль), «Мухомор» (К. Звездочетов, В. Мироненко, С. Мироненко, А. Каменский, С. Гундлах), «Тотарт» (Н. Абалакова, А. Жигалов). Многочисленные художественные объединения и группы, а также художники, работающие индивидуально на протяжении 1970–1980‐x, были тесно связаны дружеским общением и художественной жизнью.

Резкое изменение структуры сообщества произошло в начале 1990‐х одновременно с распадом СССР. Кто-то эмигрировал, кто-то перестал заниматься художественной деятельностью, большинство говорит о том, что отмирание прочных и привычных социальных связей стало причиной глубоких жизненных разочарований. Поэтому хронологическими рамками книги следует обозначить период с 1976-го по конец 1990‐x гг.

Главной новацией этой книги является применение гендерного подхода в анализе советского неофициального искусства. Сегодня этот период исследован достаточно широко, однако гендерная оптика позволяет взглянуть на него с новой стороны, поднять дискуссионные и обойденные стороной вопросы, ввести в научный оборот неисследованные ранее произведения, а также вписать историю советского «женского» в общемировой контекст.

Для подробного погружения в незнакомую эпоху мне понадобилось не только подробно изучить авторские произведения (картины, скульптуры, инсталляции, фотографии, фильмы, репродукции), но также множество нарративных источников. Не лишним будет перечислить их, сгруппировав по тематическим разделам.

– Дневники, мемуары и переписка участников художественной жизни, отражающие представления о самом себе и своем окружении, своем месте в жизни и сообществе и обществе в целом. В первую очередь это «Ряды памяти» Н. Алексеева, «Дневник 1980–1985», «Эстетические исследования» и автобиографическая повесть «Каширское шоссе» А. Монастырского, сборник записок «Эти славные семидесятые, или Потеря невинности» и «Переломные восьмидесятые», составленный Г. Кизевальтером, «Записки о неофициальной жизни в Москве 1960–1970-е» И. Кабакова, «The Irony Tower» Эндрю Соломона, «Кровоизлияние в МОСХ» Ю. Герчука, «Круг общения» Виктора Агамова-Тупицына, автобиографический сборник Л. Рубинштейна «Скорее всего» и др. Из этих источников можно почерпнуть то, как фиксировалась реальная повседневность: распределение домашних обязанностей в семьях, отношения между супругами и детьми, социальный статус пишущего, способы заработка и конечно же участие в художественной жизни, ее обсуждение.

– Самиздат обозначенной и более поздней эпохи 1976–1990 и его опубликованные копии, такие как журналы «А-Я», «PASTOR», периодические издания «Сборники МАНИ», кроме того, архив «МАНИ», издания «Поездки за город», содержащие тексты-сопровождения к акциям и перформансам групп «Коллективные действия», книги – «Русская рулетка», «Четыре колонны бдительности», «Иудифь и Олоферн», содержащие критические и дискурсивные тексты об искусстве группы «Тотарт», Комар и Меламид «Стихи о смерти», «Римма и Валерий Герловины. Книга», «Мухомор» – К. Звездочетов, А. Каменский, В. Мироненко, С. Мироненко, С. Гундлах, фиксирующие значимые события художественной жизни, собственные произведения как часть истории искусства и реакцию сообщества на некоторые явления внутреннего и внешнего порядка.

– Персональные интервью о художественной жизни с художниками-участниками художественной жизни эпохи: Н. Алексеевым, А. Монастырским, И. Макаревичем и Е. Елагиной, Н. Абалаковой, В. Митурич-Хлебниковой, И. Наховой, Ф. Инфанте, Г. Кизевальтером, Н. Котел, М. Чуйковой, Р. и В. Герловиными, И. Бакштейном. Сведения, полученные из интервью, оказались невероятно ценными для работы. Они, насколько это возможно, подвергались проверке, личные оценки участников событий сопоставлялись с документами и свидетельствами других очевидцев и помещались в биографический контекст.

– Художественно-критические и искусствоведческие тексты советского и постсоветского периода, позволяющие составить представления не только об эстетических, но и об институциональных особенностях МКШ. «Московский концептуализм» – составители Е. Деготь, В. Захаров, «Коммунальный постмодернизм. Русское искусство второй половины ХХ века» и «„Другое“ искусства» В. Тупицына, «Чужие. Неофициальное искусство. Мифы. Стратегии. Концепции» Е. Бобринской, «Все и ничто. Символические фигуры в искусстве ХХ века» и «Угол несоответствия. Школы нонконформизма. Москва – Ленинград. 1946–1991» Е. Андреевой, «Политика поэтики» и «Комментарии к искусству» Б. Гройса, «Внутри картины» И. Бакштейна, «Художник Оскар Рабин» А. Д. Эпштейна, «Тоталитарное искусство» И. Голомштока, «Именной указатель» А. Ковалева, «Мифы и реалии Новой реальности» В. Потресова, сборники «От искусства оттепели к искусству распада империи», «Миф и художественное сознание ХХ века», «Невозможное сообщество», «Динамические пары», «Неофициальное искусство в СССР 1950–1980‐е годы», журналы «Искусство», «Искусствознание», «Артхроника», «Художественный журнал», «Диалог искусств». В этих источниках можно увидеть скрытые и открытые иерархии персоналий, жанров, работ, исторического и эстетического «вклада» описываемых персонажей в историю неофициального искусства.

– Каталоги выставок: «Femme art. Искусство женского рода» Третьяковской галереи, «Zen d’art. Гендерная история искусства на постсоветском пространстве» Московского музея современного искусства, «Реконструкция 1990–2000» галереи XL, каталог «Лидия Мастеркова. Лирическая абстракция», «Гельман» – сборный каталог выставок галереи Марата Гельмана, «Тотарт» – каталог выставки группы Натальи Абалаковой и Анатолия Жигалова в ММСИ, «Комнаты» – каталог ретроспективной выставки Ирины Наховой в ММСИ, «Поле действия. Московская концептуальная школа и ее контекст. 70–80‐е годы XX века», изданный Фондом культуры «Екатерина» в 2010 году, каталог выставки «К вывозу из СССР разрешено. Московский нонконформизм из собрания Екатерины и Владимира Семенихиных и частных коллекций», «Франциско Инфанте, Нонна Горюнова. Каталог-альбом артефактов ретроспективной выставки в Московском музее современного искусства», альбом «Нонконформизм. Русское и советское искусство 1958–1995 из собрания музеев Людвига», изданный Русским музеем, «Венера советская» – каталог выставки произведений советских художников в Московском Манеже.

– Социологические и визуально-антропологические исследования советской и постсоветской культуры. Такие издания, как «Мужчина и женщина. Тело, мода, культура» и «Советская повседневность. Нормы и аномалии» Н. Лебиной, «Гендерная теория и искусство» под редакцией Л. Бредихиной, такие сборники, как «Тело в русской культуре», составители Г. И. Кабакова и Ф. Конт, «Время, вперед! Культурная политика СССР» под редакцией И. В. Глущенко и В. А. Куренного, серии сборников под общей темой «Визуальная антропология» и «Советская социальная политика» под редакцией Е. Р. Ярской-Смирновой и П. В. Романова, серия «Конструируя „советское“?», выпускаемая Европейским университетом в Санкт-Петербурге, «Советские люди. Сцены из истории» Натальи Козловой, «Повседневный сталинизм» Ш. Фицпатрик, «Это было навсегда, пока не кончилось» А. Юрчака, «Повседневная жизнь советских писателей» В. Антипиной, «Гендерная социология» И. Тартаковской, сборники «Российская повседневность в зеркале гендерных отношений», «Российский гендерный порядок. Социологический подход».

Гендерные исследования западной и отечественной культуры. Такие издания, как «Мужское и женское. Исследование полового вопроса в меняющемся мире» М. Мид, «Гендерное общество» М. Киммела, «Following Women Artists» Консуэло Лоллобриджиды, «История женщин на западе» в 5 томах, монография Н. Л. Пушкаревой «Частная жизнь русской женщины», «Гендер и власть» Р. Коннелл, «Введение в гендерные исследования» С. Жеребкина, «Мужское тело в истории культуры» и «Мужчина в меняющемся мире» И. Кона, «Новый быт в современной России. Гендерные исследования повседневности», «12 лекций по гендерной социологии», «Сексуальная жизнь женщины» А. Темкиной и Е. Здравомысловой, «Гендер для чайников» и «Гендер для чайников – 2» Фонда им. Генриха Бёлля, подготовленный большим коллективом авторов (А. Белянин, Е. Жидкова, О. Исупова, А. Козлов, Н. Митрохин, Л. Попкова, И. Саморукова и др.) «Пол и гендер» Е. Ильина, сборник «Семейные узы» под редакцией С. Ушакина, «Здоровье и интимная жизнь. Социологический подход», «Творец, субъект, женщина» К. Эконен, «Сексуализация медиа» Д. Л. Мерскин, «Прочти мое желание» И. Жеребкиной, «Подкованный гендер» и «Наслаждение быть мужчиной» С. Ушакина, сборник статей «О мужественности», «В тени тела», журналы «Гендерные исследования», «Пол. Гендер. Культура».

Архив журнала «Работница» исследуемой эпохи (с 1975 по 1990 гг.), отражающие трансформацию представлений общества о роли женщины.

Исследования о женщинах

Словосочетание «женский вопрос» появилось в середине XIX века в либеральных кругах Российской империи и подразумевало изменение подчиненного положения женщины с помощью последовательных демократических реформ. Среди необходимых пунктов программы решения этого вопроса были: обеспечение доступа широких масс женщин к среднему и высшему образованию, возможность выбора профессии и независимого ведения трудовой деятельности, получение избирательного права и уравнивание мужчин и женщин в правовом поле. Большинство из этих проблем в России было решено в начале ХХ века благодаря революции. Однако достигнутое равенство в правах не уравняло мужчину и женщину в символическом поле культуры.

Активная дискуссия о положении женщин в истории культуры начинается с середины ХХ века в Европе. Вышедшая в 1949 году работа Симоны де Бовуар «Второй пол» стала первым и важнейшим философским трудом, написанным женщиной, и была посвящена рецепции проблемы «женского» в культуре. Несмотря на то, что де Бовуар не причисляла себя к феминистскому движению, «Второй пол» стал одним из важнейших философских трудов, и все феминистские исследования последующих 20–30 лет так или иначе отталкивались от этой работы. Во «Втором поле» де Бовуар рассмотрела весь жизненный цикл женщины (от рождения и воспитания девочки-ребенка до воспитания женщиной собственных детей и внуков) с позиций антропологии и экзистенциальной философии. Благодаря работе де Бовуар в культурный обиход были введены такие понятия как «объективация», «самообъективация», «обмен женщинами».

Первой широко популярной американской работой, посвященной культурологическому анализу современного положения женщины в США, была «Загадка женственности» Бетти Фридан, вышедшая в 1963 году. Фридан анализирует послевоенное возвращение американской женщины в семью из активной трудовой жизни во время Второй мировой войны: СМИ и реклама 1950‐x популяризируют образ жизни домохозяйки, в котором материальные ценности тесно соседствуют с семейными, в то же время исключая внесемейные варианты личной, профессиональной, социальной или политической реализации женщин.

В 1970‐x популярность в академических кругах набирает не только либеральное крыло феминизма (Б. Фридан[1], Г. Стайнем[2]), но и новые течения, такие как социалистический (З. Айзенстайн[3], К. Дельфи[4]), радикальный (А. Дворкин[5], К. МакКиннон[6]), марксистский (Г. Рубин[7]), постколониальный (А. Дэвис[8], белл хукс[9]) и психоаналитический феминизм (Н. Чодороу[10], Л. Малви[11]). Большинство исследовательниц 1960–1970‐x изучают фактическое неравноправие полов через проблемы дискриминации, исключения. Для преодоления сложившегося порядка, по их мнению, необходимо было анализировать и фиксировать различные способы и особенности исключения женщины из публичного и правового поля, чтобы вырабатывать новые методы вписывания женского субъекта в мировую социальную иерархию.

Однако вплоть до 1970‐x у различных феминистских методологий не было единого вокабуляра.

В 70‐е и особенно в 80‐е годы ХХ века начинает формироваться гендерный подход к анализу общества. Психолог Р. Столлер впервые ввел в научный оборот новый термин: он предложил использовать для обозначения социальных и культурных аспектов пола понятие «гендер», которое до этого применялось только для обозначения грамматического рода и поэтому не вызывало никаких коннотаций с биологией[12].

Предложенный Столлером[13] термин очень скоро заимствовали исследовательницы-феминистки для изучения социально-конструктивистских основ дискриминации. Тогда же произошел поворот в феминистском знании, и многие исследования начали обращаться не к макросоциальным явлениям, а к анализу микросред – теории повседневности и методам ее социального конструирования.

В академических исследованиях 1980–1990‐x набирают обороты различные направления эпистемологического феминизма (С. Хардинг[14], Н. Хартсок[15]), а также постмодернистский феминизм, представительницами которого сегодня считают Дж. Батлер[16], Э. Сиксу[17], Ю. Кристеву[18], М. Виттиг[19], Л. Иригарэ[20]. Основной особенностью постфеминизма стало утверждение «позитивности множественности различий в противоположность традиционной идее различия как неравенства»[21].

Важно заметить, что между представительницами академического и гражданского (правозащитно-активистского) феминизма существовало некоторое напряжение. Среди представительниц гражданского феминизма более приоритетным было решение макросоциальных вопросов: социально-трудовых отношений женщин, а также обеспечения свободного доступа к контрацепции. Академическая среда тяготела к большей «индивидуации» женского вопроса в микросоциальной сфере: исследованиям повседневности, быта, особенностей формирования категорий «женского» и «мужского» в психологии, генезису феминных и маскулинных поведенческих паттернов. Однако общий теоретический базис и проблематика часто объединяли эти два лагеря, например в сфере искусства. Известно, что американская художница и феминистка Джуди Чикаго занималась не только созданием независимой институции – «Женского дома искусств» (Womanhouse, 1972), но и исследованиями искусства женщин.

В европейской философии интерес к категориям патриархатной власти наследовал некоторым элементам марксистского дискурса. В русле идей экзистенциализма его, например, описывали Симона де Бовуар и Жан-Поль Сартр:

Взгляд Другого манипулирует моим телом в его обнаженности, заставляет его явиться на свет, вылепливает его, извлекает его из неопределенности, видит его так, как я его никогда не увижу. Другой владеет тайной: тайной того, чем я являюсь[22].

Сартр сформулировал один из важнейших постулатов философии ХХ века – не просто необходимость, но и первичность категории «Другой» для самопознания личности. На этом же примере можно объяснить и то, как в искусстве середины века осуществлялось конструирование женщины как объекта (объективация) посредством male gaze – мужского взгляда автора (писателя, художника, режиссера). В эту эпоху женщина являлась тем объектом, на который направлен взгляд «другого» (мужчины-субъекта), и именно мужчина определял, каким образом женский персонаж должен быть представлен в произведении, а значит, и то, как и кем должна себя чувствовать женщина, как говорить и как действовать. В большинстве случаев женщина вводилась в ткань художественных произведений не в качестве равного «Другого» (необходимого для самопознания героя), а в качестве фонового сопровождения действий мужчин-акторов, или эротического действия / созерцания. Равным другим в произведениях литературы и кинематографа[23] для мужского главного героя, как правило, выступал другой мужчина – антигерой, женщина же работала инструментом конструирования героической «мужественности».

С расширением информационного влияния феминистского дискурса проблема объективации из философской категории мужского сознания переместилась в область самосознания женщин. Следствием объективации стала проблема травматической деформации восприятия реципиента – самообъективация. Травма самообъективации, по мнению исследователей, проявлялась в том, что женщина начала воспринимать саму себя только как «объект мужского взгляда», смотрящего на нее со стороны:

Она становится объектом и осознает себя таковым. Эта новая сторона ее бытия вызывает у нее удивление, ей кажется, что она раздваивается, не полностью совпадает со своим телом, какая-то ее часть существует вне тела[24].

Изучение феномена самообъективации, понимаемой как деформация восприятия, было связанно с исследованием современного искусства с точки зрения политики взгляда. Эта проблема рассматривалась не только исследовательницами-феминистками, но и западными «новыми левыми». В эссе Джона Берджера[25] «Способы видения»[26], вышедшем в Лондоне в 1972 году, автор анализировал распространенную в западной культуре практику male gaze. Во многом мысли Берджера, относящиеся к сфере идеологии искусства и политики репрезентации, были созвучны идеям 1960‐x годов французского философа-ситуациониста Г. Дебора и его труду «Общество спектакля»[27]. Политика зрения (видения) в работе Берджера, в свою очередь, базировалась на концепции «глаза власти»[28], сформированной ранее Мишелем Фуко.

Феминистское искусство

В начале 1970‐x в США начали появляться первые исторические и искусствоведческие исследования феномена женского искусства. В своем эссе «Почему не было великих художниц?», вышедшем в 1972 году, Линда Нохлин с позиций социально-критического подхода к истории искусства писала о причинах гендерной асимметрии в искусстве, например, о запрете посещения художницами анатомических классов в академиях вплоть до конца XIX века:

Само собой разумелось, что формальная академическая программа ведет новичка естественным путем от копирования рисунков и гравюр через рисование гипсовых копий знаменитых скульптур к рисованию живой модели. Лишить ученицу этой последней стадии обучения означало, в сущности, лишить ее возможности создавать значительные произведения искусства, разве что дама проявит недюжинную оригинальность или просто – как это и происходило с большинством женщин, обучавшихся искусству, – удовлетворится «малыми» жанрами живописи: портретом, жанровыми сценками, пейзажем или натюрмортом. Их положение было сходно с положением студента-медика, которому запретили бы анатомировать или даже просто наблюдать нагое человеческое тело[29].

Разумеется, в ХХ веке это институциональное препятствие было преодолено, однако обращение к малым формам и камерным жанрам осталось в мировом искусстве во многом доэстетической категорией, как и работа с материалами на стыке рукоделия и искусства – вышивкой, керамикой, текстилем. По этой причине сознательное использование западными художницами 1960–1970‐x подобных техник часто являлось одновременно и политическим жестом. Многие художницы намеренно пользовались «традиционными женскими техниками», чтобы провести историческую и культурную параллель с прошлыми поколениями женщин-художниц. Кто-то, очевидно, причислял себя таким образом к современному им женскому движению, некоторые же расширяли свои творческие методы за счет освоения новых-старых техник, с которых оказалось снятым клеймо «вторичности».

Возвращаясь к исследованию Нохлин, скажу, что оно, кроме прочего, являлось одной из первых работ, созданных на стыке искусствознания, социологии и феминистской критики, которая целиком базировалась на институциональной теории искусства[30] Джорджа Дики[31] и настаивала на том, что не столько личные качества художника, сколько социальная среда формируют само понятие «великий художник» или «великое искусство»:

Искусство не есть свободная, независимая деятельность сверходаренной личности, на которую «повлияли» художники-предшественники и неясные «общественные силы», а, скорее, вся ситуация художественного творчества, включающая в себя как развитие художника, так и природу и качество самого произведения искусства, развертывается в социальном поле, является составной частью социальной структуры и опосредована и определена специфическими социальными институтами, будь то художественные академии, системы покровительства искусствам, мифы о божественном творце, о художнике как о настоящем мужчине или как об изгое[32].

Исследуя биографии своих персонажей, Нохлин обращалась и к такой категории, как «художественная семья», отмечая предельную историческую важность принципа семейной преемственности в искусстве:

Можно ли выделить какие-то качества, которые характеризовали бы их всех (художниц) как группу и каждую в отдельности как личность? Хотя в рамках этой статьи я не имею возможности подробно углубиться в такого рода исследование, могу указать на несколько поразительно характерных черт, объединяющих женщин-художниц: все они, почти без исключения, либо были дочерями художников, либо – в основном в позднейшие эпохи, в XIX–XX вв., – имели тесные личные отношения с более крупными или более властными художниками-мужчинами[33].

Работа Линды Нохлин, подвергшая феминистскому пересмотру некоторые незыблемые постулаты классического искусства, оказалась чрезвычайно актуальной для конца ХХ века. Это исследование продемонстрировало не только огромный потенциал институциональной теории искусства, но и, прежде всего, социальную инерцию и консервативную преемственность современного ей западного общества, в котором оказались крайне актуальными множество установок прошлого века:

Именно этот образец скромного, утонченного, смиренного любительства как «достойного занятия» для молодой дамы с воспитанием, которая естественным образом стремится принести себя на алтарь благополучия других – семьи и мужа – противодействовал и продолжает противодействовать любым реальным женским профессиональным успехам… Сегодня, как и в XIX в., любительство и недостаточная приверженность ремеслу, а также снобизм и позерство женщин, сделавших искусство своим хобби, вызывают пренебрежение успешного, профессионально состоятельного мужчины, который занят «настоящим» делом и подчеркивает – в чем-то справедливо – несерьезность художественных увлечений жены[34].

В 1976 вышла книга искусствоведа и куратора Люси Липпард «Из центра: эссе о феминистском искусстве»[35], целиком посвященная исследованию американского и европейского женского и феминистского искусства. Исследовательница сравнила не только творческие подходы современных художников и художниц, но и внимательно проследила трансформации собственно женских тем, сюжетов, материалов, способов репрезентации, а также выделила особенности европейского и американского женского искусства.

Важным наблюдением Липпард является то, что в США «женское искусство» почти повсеместно сопрягалось с феминистской идеологией и социальным активизмом, тогда как в Европе, несмотря на интеллектуализм и даже радикализм, женщины-художницы не спешили примыкать к феминистскому движению. Липпард связывала этот факт с внешними социально-политическими факторами: в США – это массовое женское движение, которое создавало питательную и поддерживающую социальную среду для художниц; в Европе – в художественной среде доминировал марксизм, который рассматривал некоторые положения феминизма как часть собственной теории, но в целом маркировал феминистские практики как идеологическое упрощение. Возможно, сходная ситуация в искусстве СССР также связана с преобладанием марксистской идеологии. Хотя в таком анализе принципиальных различий можно отметить некоторый туристический взгляд (Липпард впервые оказалась в европейской художественной среде), именно этот способ разделения женского и феминистского искусства лег в основу многих последующих исследований. В 1977‐м Липпард с коллегами организовала независимый журнал «Ересь» (Heresies), который долгое время был рупором американского феминизма.

В 1960–1970‐x гг. такие художницы, как Джуди Чикаго, Мириам Шапиро, Триша Браун, Ханна Уилке, Кэроли Шниман, Джоан Джонас образовали костяк американского «феминистского искусства». Многие из них работали с перформансом и хэппенингом как наиболее привычным[36] для США способом публичной манифестации, политически актуальной и радикальной формой современного искусства, существующей на грани социального активизма и художественного высказывания.

Тема женщины как зрелища, женского тела как объекта многочисленных манипуляций была очень популярной среди художниц-феминисток второй волны. В этих работах тело художниц часто было обнажено, что являлось знаком одновременно уязвимости и обретения субъектности (самости). Когда женщина обнажается добровольно – она использует свое тело как инструмент. Часто женские тела в этих перформансах напряжены и экстатичны, они могут быть вовлечены в ритуальные действия или подвергаться самодеструкции, в работах многих художниц появляется кровь как символ рождения и боли:

Кэроли Шниман, в начале 1960‐x гг. известная как «прекрасное тело», поскольку появлялась обнаженной в хэппенингах своих, Ольденбурга и других художников, хотя годами ее ради удобства предпочитали называть «танцовщицей», а не «художницей», «образом», а не «создателем образов, создающим себя самого». Ее работы всегда обращались к сексуальной (и личной) свободе, теме, которая по-прежнему остается неприемлемой для женщины; она намеревается доказать, что «жизнь тела в своей экспрессии гораздо разнообразнее, чем готово это признать отрицающее секс общество. Я стояла обнаженной перед толпой <…> потому что переживаю мой пол и работу настолько гармонично, что мне хватает смелости или мужества показать тело как источник варьирующейся эмоциональной власти[37].

В европейском искусстве конца 1960‐x происходили похожие процессы, с той разницей, что художники и художницы часто обращались лишь к перформансу и хэппенингу как новому способу личной коммуникации в публичном пространстве, что во многом было созвучно марксистским постулатам преодоления отчуждения. В 1968 году Вали Экспорт в акции «Тактильное кино» пыталась воспроизвести этот механизм. Акция заключалась в том, что художница перемещалась по улицам Вены, на ее туловище была надета коробка, прикрытая занавеской, продев руки в которую, любой желающий мог коснуться ее обнаженной груди. Самые знаменитые кадры этой акции зафиксировали трогательный момент, когда Экспорт кротко улыбается и смотрит в глаза удивленному мужчине, держащему руки внутри коробки[38]. Таким образом, обнаженная (однако прикрытая) грудь художницы выступала синонимом открытого для коммуникации сердца, трепещущего и прекрасного в своей открытости и уязвимости.

Однако важной деталью этой акции, не зафиксированной на большинстве фотографий и редко упоминаемой критиками и искусствоведами[39], было то, что вместе с художницей по улицам передвигался мужчина с мегафоном (художник Петер Вайбель), приглашавший всех желающих принять участие в акции. Выходит, что на том самом снимке он демонстрирует, как пользуется услугами, которые предлагал окружающим. Таким образом красивая метафора превращалась в балаган (что подчеркивалось также нарочитым, кинематографическим гримом Экспорт), абсурдную пародию на современное общество, где женщина не имела прав на распоряжение собственным телом, которое целиком и полностью контролировалось неусыпным мужским надзором. В этом перформансе раскрывалось явление гендерного доминирования, обращалось внимание на то, что мужчина обладает возможностями не только демонстрировать женское тело в качестве объекта, но и распределять выгоды от его демонстрации среди других мужчин, и большинство межгендерных коммуникаций в этом пространстве работает на закрепление этих отчуждающих позиций.

Жившая в то же время в Европе художница и перформансистка Марина Абрамович также обращалась к теме скрытого контроля и власти. В перформансе «Ритм 2» (1974) художница последовательно принимала различные сильнодействующие медицинские препараты – сначала от кататонии, после от шизофрении, от которых ее тело самопроизвольно сокращалось и расслаблялось, и контроль над ним был почти полностью утерян. Две камеры снимали одновременно и смену ее состояний, и реакцию зрителей, наблюдающих за происходящим, таким образом, в этой работе раскрывались механизмы самообъективации в момент полной утраты контроля – увидеть себя так, как тебя видят другие, в момент, когда твое тело тебе не принадлежит. Эту работу Абрамович нельзя охарактеризовать как выраженно феминистскую, однако она, безусловно, воссоздает образ женщины, постоянно контролируемой обществом, способной избавиться от ига власти только в радикальной форме выхода из себя, путем физического изменения сознания. Вторым радикальным способом ухода от контроля являлось для Абрамович само искусство перформанса.

К концу 1970‐x годов в американском искусстве, как и в социальной науке того же периода, происходит уточнение термина «женское». Многие художницы постепенно отходят от активного социального участия в политической жизни[40] и женском движении, и лозунг «Личное – это политическое» из публичного манифеста превращается в повседневную практику и ее анализ. Искусство разворачивается в сторону большей интроверсии через обращение к более камерным, внутренним, интимным, повседневным сюжетам. Вместе с тем на сюжетном уровне, происходит и освоение современным искусством языка и сферы масс-медиа. Наиболее интересны с этой точки зрения фотографии из серии «Кадры из неизвестных кинофильмов» Синди Шерман, которые художница начала снимать в 1978 году.

Шерман являлась единственной моделью и одновременно фотографом собственных снимков: каждая ее фотография рассказывала об одном персонаже, и всегда этим персонажем являлась женщина. Своими снимками она демонстрирует, что этот «женский» мир является порождением и конструктом американской массовой культуры. Кроме самих героинь в этом мире нет никого – в небольших комнатках придорожных мотелей или респектабельных вилл, на балконах курортов, в библиотеках, танцзалах, на кухнях, в спальнях и у дверей, на фоне знаменитых достопримечательностей и даже на улицах многолюдных городов она всегда оказывалась совершенно одна. Этот прием обнажал эффект «сделанности» только что построенных позади героини монументальных декораций, замыкал и ограничивал женское пространство.

Работы Шерман одновременно не являлись автопортретными:

Не она играет или изображает какой-то типаж, а сама фотография своими формальными характеристиками делает из нее то хичкоковскую героиню, то просто растерянную женщину, запечатленную стоящей на ступеньках. Все это разные кинотипажи – их можно связывать с именами конкретных режиссеров, каждый раз они кого-то нам напоминают. Однако объект изображения всякий раз один и тот же, и его значения создаются сугубо формальными средствами. Этот момент стоит принять во внимание. Именно таким способом формируется образ женщины в кинематографе[41].

Шерман уклонилась от радикальных попыток перформансисток 1960‐x избавиться от ощущения себя объектом постоянного мужского взгляда, вернуть собственное тело с помощью экстатических практик. Обретение субъектности в ее работах осуществлялось через попытку устранить «мужской взгляд» даже из вспомогательных технических областей (работа с операторами и фотографами-женщинами или автоспуском), однако его полное устранение оказывается невозможным. Даже травестийные, комичные образы героинь Шерман оказываются неизбежно вовлеченными во властные игры, но уже на другом уровне – на уровне объективирующего взгляда зрителя.

Подводя итог, отмечу, что ключевой темой для западного женского и феминистского искусства и критики является проблематизация женской субъектности через понятия сексуальности, сексуальной объективации, самообъективации и (само)репрезентации. Попытки определения, уточнения и даже переопределения этих понятий на протяжении последних пятидесяти лет занимали западных феминисток, как исследователей-критиков, так и художниц. Способы образного выражения феминистских идей в арт-практике также были довольно разнообразны (от манифестаций, ультиматумов и радикальных перформансов до вышивания), однако стоит отметить объединяющий эти практики аспект: все они так или иначе соотносили себя с современным западным женским движением, его второй или третьей волной.

Сегодня наиболее актуальной феминистской методологией является интерсекциональный феминизм:

интерсекциональный анализ предполагает исследование сложных механизмов распределения власти, различающихся в зависимости от контекста, в котором могут актуализироваться те или иные измерения социальной дифференциации. Как правило, наиболее значимыми параметрами признаются класс, гендер и раса (этничность), но большую стратифицирующую роль могут также играть возраст, религиозная принадлежность, состояние здоровья и др.[42]

Использование методологии интерсекционального феминизма характерно и для моей работы. Уточнение массы факторов: происхождения, образования, возраста и социального статуса, личных мотиваций и контекстов высказываний раскрывает мир героев этой работы гораздо более глубоко, нежели чем обобщения «мужчина» и «женщина».

ГЛАВА 1

Женское или феминистское? Художницы неофициального искусства СССР в контексте феминистского дискурса

Советский феминизм

«В коммунистическом обществе вместе с окончательным исчезновением частной собственности и угнетения женщины исчезнут и проституция, и семья…» – заявлял Николай Бухарин на заре становления СССР[43]. Ранняя гендерная политика большевиков была, несмотря на радикализм, довольно последовательной. Однако очень скоро решения в этой области стали расходиться с собственными декларациями. Сегодня исследователи выделяют 3 основных этапа смены парадигм советской гендерной политики. Первым этапом можно считать время с 1918 по начало 1930‐x годов. Этот период принято называть государственным «экспериментом», он запомнился радикальным обновлением семейного законодательства. Его итогом, по мнению ведущих исследователей А. Темкиной и Е. Здравомысловой, явилась «гендерная политика решения женского вопроса посредством дефамилизации и политической мобилизации женщин»[44].

На этом этапе было пересмотрено прежнее устаревшее понятие «феминности»[45]. Трансформация происходила сверху намеренно и последовательно: государственные СМИ производили камуфляж наличной социальной реальности, в которой женщины действительно значительно отставали от мужчин. Эта реальность была «перформативно» достроена, дополнена бебелевскими программными цитатами из главы «Женщина в будущем»:

Женщина нового общества в социальном и экономическом отношении совершенно независима, она не знает над собой даже тени господства и эксплуатации, она стоит по отношению к мужчине как свободная, равная; она сама госпожа своей судьбы. Она воспитывается так же, как мужчина, за исключением некоторых отклонений, которые обусловливаются различием пола и ее половыми функциями. Живя при естественных жизненных условиях, она может развивать свои физические и духовные силы и способности согласно своим потребностям; она выбирает для своей деятельности такие области, которые соответствуют ее желаниям, склонностям и задаткам, и при одинаковых условиях она действует так же, как мужчина. Наряду с работой в каком-либо производстве женщина в другое время дня занята как воспитательница, учительница, сиделка, в течение третьей части она занимается искусством или наукой и наконец в течение остального времени она выполняет какую-нибудь административную функцию. Она учится, работает и развлекается в обществе других женщин или мужчин, как это ей нравится и когда для этого ей представляется случай[46].

На втором этапе (1936–1956) происходило постепенное закрепление за женщинами обязательного «социального материнства». С помощью государственной пропаганды и системы экономического поощрения материнство преподносилось как социальный долг каждой женщины: «Бытовые вопросы то и дело представали как вопросы политические: поведение человека, в том числе брачно-семейное, оказывалось (или должно было оказаться – согласно установкам того времени) свидетельством определенной политической позиции, лояльности или нелояльности основной партийной линии (пока таковое еще допускалось)»[47]. На этом этапе сформировался и закрепился основной советский гендерный контракт – «работающая мать», при котором «государство обеспечивало для женщины условия совмещения двух ролей, а мужчина был в значительной степени отчужден от приватной сферы и роли отцовства»[48].

Третий этап (1956–1990) характеризовался бо́льшим (по сравнению с предыдущим) плюрализмом в отношении государственной семейно-демографической политики. Однако именно в начале третьего этапа (1956) «женский вопрос» был объявлен полностью решенным – в издательстве «Госполитиздат» вышла монография Веры Бильшай «Решение женского вопроса в СССР». Таким образом, женщина оказывалась встроенной в государственную систему только посредством семьи, которая также утрачивала черты идеологической однородности к концу описываемого периода. Несмотря на активное жилищное строительство и связанную с ним возможность нуклеаризации семьи, к концу 1970‐x на государственном уровне начали подниматься вопросы феминизации и деструктивного поведения мужчин, снижения демографического роста и проблем домашнего труда. Важно заметить и то, что одновременно с этим «происходит ослабление государственного контроля над частной жизнью граждан вообще и контроля сексуальной жизни в частности»[49].

Исходя из этих этапов можно понять, как формировался образ советской женщины. Разумеется, следует оговориться, что гендерные стратегии реальных советских женщин не были столь однородными, однако сегодня очевидно, что сами образцы поведенческих паттернов так или иначе были «спущены сверху» и не подвергали сомнению фундаментальных основ советского строя. Среди исследователей (А. Темкина, Е. Здравомыслова, Ж. Чернова, И. Тартаковская, Н. Жидкова, Н. Пушкарева, И. Кон) сегодня принято считать, что советская женщина была «эмансипирована сверху». Это означает, что она имела ограниченный спектр способов социальной реализации, альтернативных тем, что спускались в виде директив со страниц прессы. Сегодня можно не согласиться с этой точкой зрения, однако после первой волны суфражизма или «эмансипации снизу» в начале ХХ века женский вопрос был взят под полный контроль партии и дальнейшие действия в этой парадигме предпринимались не самими женщинами, а руководителями партии в соответствии с ее программами. Партийные декларации, в свою очередь, часто не совпадали с реальными целями и политикой, проводимой в государстве – декларируемое идеологическое и конституционное равенство не являлось таковым в символическом и сущностном аспектах.

В 1960–1970‐x самореализация женщин, несмотря на равные права и возможности для обоих полов, по-прежнему осуществлялась в большей мере в сфере семьи и быта (приватной, в противоположность публичной – которая декларировалась как мужская). Сфера семьи и быта, символически поднятая на щит еще в эпоху первых пятилеток, так и не обрела декларируемого государством и партией социального престижа в обществе. Возвращаясь к социологии, отмечу, что в 1980‐x годах в СССР преобладал двухкарьерный тип организации семьи, где оба супруга имели регулярную трудовую занятость. В свою очередь, этот тип семьи породил самый распространенный в стране женский гендерный контракт «работающая мать», при котором работающая по найму женщина также несла на себе основной груз обязанностей по обеспечению быта, уходу за детьми и старшими родственниками, а мужчина был значительно отчужден от этой сферы.

Заметным примером независимого осмысления и критики распределения гендерных ролей в СССР 1970‐x стала деятельность представительниц «ленинградского феминизма» – писательницы Натальи Малаховской, философа Татьяны Горичевой, поэтессы и художницы Татьяны Мамоновой. Созданный ими самиздатский феминистский альманах «Женщина и Россия», а затем «Мария», ориентировался вначале на прозападные феминистские темы. В 1981 году после вынужденной эмиграции в 1980‐м части редакции журнал сменил название на «Мария» и интересы его создательниц сместились в сторону синтеза западного феминизма и православных ценностей.

На страницах альманаха впервые были подняты вопросы не только религии, гражданского и семейного права, брака, женской сексуальности или проблем советской медицины, но и важнейшая для авторов проблема – женское творчество в диссидентской среде. В то же время, чтобы завоевать популярность в сообществе диссидентов (преимущественно мужском), редакция журнала обратилась к незаслуженно резкой критике в адрес самих женщин: по словам редактора Юлии Вознесенской,

если в среде Второй культуры он (альманах. – О. А.) был встречен с большим сочувствием, читался нарасхват, то в диссидентских кругах его приветствовали в основном мужчины, женщины же встречали недоуменно и даже насмешливо. Психологически это объясняется очень просто: вырвавшись за пределы рутинного сознания, наши демократки зачастую отбрасывали при этом и свою женскую природу, перестраивая себя по образу и подобию мужчины в этакого несгибаемого революционера, лишенного даже и морального права на личную жизнь – очередной парадокс очередной революции! А в альманахе говорилось о таких простых вещах, как церковь, роды, детские сады, семейный быт… Шаг в глубину многим показался шагом назад – отсюда нарочитое непонимание[50].

Несмотря на то, что сегодня сочетание в одной фразе слов «церковь», «дети» и «быт» звучит крайне консервативно, в начале 1980‐x журнал подчеркивал в качестве собственной цели сознательный выбор образованной женщины в пользу любых индивидуальных, в противовес государственным, ценностей.

Таким образом, ленинградская диссидентская среда стала прародителем независимого феминистского движения в СССР. Однако само зарождение женского протеста внутри сообщества можно считать маркером расслоения в 1980‐x параллельной (или неофициальной) культуры:

Протест женщины против произвола мужчины выражается не только в отказе от деторождения, но все чаще – в парадоксальном отказе от самой себя. Этот побег в абсурдность закономерен, ибо негативная оценка всего женского – негласная сексистская установка в официозе. Конформизм ее, увы, не преодолен и нонконформистами[51].

Гендер в художественной жизни СССР

На сегодняшний день в литературе, посвященной эпохе застоя, можно найти очень разные мнения относительно положения и самосознания женщины того времени. Очевидно, это связано с тем, что в 1980‐е идеологический контроль государства за частной жизнью населения значительно ослабел (по сравнению с предыдущими десятилетиями), и это позволило обратить внимание на неоднородность гендерного поля, более пристально разглядеть значительное размывание гендерных сценариев для обоих полов. К сожалению, по большей части, ретроспективно. В этом разделе мне хотелось бы воспользоваться классической феминистской методологией и обратить внимание на репрезентацию женщин и «женского» (или «феминного») в советской культуре. Я постараюсь проследить трансформацию представлений общества об одобряемых, привычных и порицаемых женских ролях / образах, обратить внимание на ретроспективный анализ позиционирования женского субъекта в культуре, сравнить декларируемое и реальное положение женщины в художественном сообществе.

Социолог Татьяна Рябова в своем исследовании о формировании гендерных стереотипов утверждает, что их свойства совпадают со свойствами стереотипов в целом, однако в них необходимо выделить некоторые специфические признаки:

Гендерные стереотипы – это социально конструируемые категории «маскулинность» и «фемининность» (феминность. – О. А), которые подтверждаются различным в зависимости от пола поведением, различным распределением мужчин и женщин внутри социальных ролей и статусов и которые поддерживаются психологическими потребностями человека вести себя в социально одобряемой манере и ощущать свою целостность и непротиворечивость[52].

Важным для моего исследования аспектом в заключении Рябовой является вывод о том, что «стереотипизация есть процесс установления властных отношений»[53].

Обратившись к дневникам Юлии Нельской-Сидур, жены скульптора Вадима Сидура, можно увидеть, как ею были запечатлены различные примеры семейно-бытового уклада художников-нонконформистов поколения 1960‐x в период с 1968 по 1973 годы. Любопытно, что в ее дневнике было зафиксировано множество фактов разделения домашних обязанностей между супругами: «Мы стали лихорадочно крутить и жарить котлеты <…> так как я уже длительное время обед не варю, все некогда»[54]. Однако в том же дневнике Нельская часто сетовала на то, что старшие родственники (родители обоих супругов) считали ее недостаточно компетентной хозяйкой, высказывая претензии по ведению семейного быта. С 1961 года Нельская помогала Сидуру в его мастерской в качестве ассистента, так как по состоянию здоровья скульптору было противопоказано поднимать тяжести, необходимые для работы. Вплоть до 1972 года Юлия Нельская совмещала работу учителем и ежедневную помощь мужу в мастерской: ей пришлось освоить процессы отливки и шлифовки скульптур, печать оттисков с линогравюры и так далее. В 1972 она была вынуждена полностью оставить свою профессиональную и творческую деятельность и сосредоточиться на помощи мужу. Сам Вадим Сидур заявлял: «Если Юля пойдет работать, то я не смогу работать»[55]. Отсюда можно сделать вывод о том, что более молодое поколение шестидесятников уделяло гораздо меньше внимания «компетентному» ведению домашнего хозяйства, однако старшее поколение, имеющее влияние не только в советских медиа, но и в повседневной жизни семьи, демонстрировало более консервативную позицию по отношению к формам самостоятельной женской самореализации, карьерному росту.

В истории семьи Юлии Нельской и Вадима Сидура, отраженной в ее подробных дневниковых записях, интересна прежде всего мощная интеллектуальная и духовная общность между супругами. Однако даже в истории этой семьи исследователь может заметить привычный уже культурный паттерн «женского самопожертвования ради семьи», а также упомянутый выше гендерный контракт «работающая мать». Можно сделать вывод о том, что этот контракт был распространен и привычен не только в рабочей среде, но и в среде творческой и технической интеллигенции и диссидентов.

Что касается событий художественной жизни, богато описанных в дневнике Нельской, то следует отметить прежде всего ее интенсивность – в мастерской Сидура происходили практически ежедневные встречи художников, писателей, поэтов, журналистов, дипломатов. Женщины в этих записях фигурируют в большинстве своем в качестве помощниц-ассистенток (но не соавторов) мужчин-художников, в том числе самого Сидура, в качестве случайных безымянных спутниц или жен художников, поэтов, писателей. На протяжении пяти лет, описанных в дневнике Нельской, только одна современница полноценно и последовательно занимается творчеством и построением карьеры, чем вызывает бесспорное восхищение героини, – это ее близкая подруга поэтесса Юнна Мориц.

1970‐е годы с точки зрения художницы, феминистки и исследовательницы Н. Каменецкой,

…словно перевернули сложившуюся в искусстве ситуацию. В Москве и Прибалтике, главных художественных центрах Советского Союза, творческая направленность еще не осознанного авторами феминистского свойства начинает задавать тон в изобразительном искусстве. Действительно, Н. Нестерова, Т. Назаренко, Т. Насипова, О. Булгакова, И. Старженецкая в Москве; Д. Скулме, М. Табаки, Х. Хейринксоне в Риге; Т. Яблонская в Киеве; С. Вейверите, Р. Катилюте, Д. Касчюнайте в Вильнюсе; М. Лейс в Таллине и другие занимали ведущие позиции в живописи тех лет. Этот факт не выделялся отечественными критиками, за исключением М. Н. Яблонской, первой исследовательницей творчества отечественных художниц. Хотя в тот же период западные периодические издания активно обсуждали ярко обозначившееся феминистское направление в культуре. Такой феномен 70‐х, как стремительно прораставшая из патриархальной творческой среды женская эмансипация, можно обозначить как доминанту женского в искусстве. Именно в российской, гендерно необразованной и консервативной среде тех лет доминанта женского приобретала особое значение[56].

К этой цитате можно относиться неоднозначно, так как Наталья Каменецкая является «заинтересованным лицом» в деле продвижения женского искусства. Однако хочется отметить, что приведенные в списке имена художниц уже в начале 1990‐x годов можно встретить в гранках многих женских и феминистских выставок, следовательно, вышеназванные художницы действительно проявляли интерес к этой теме. Тем не менее тезис о грандиозном влиянии их работ на все советское искусство 1970‐x несколько тенденциозный.

Диаметрально противоположное мнение относительно женского советского искусства отражено в моем интервью с художником Никитой Алексеевым[57]. Он отмечает, что художницы-представительницы МОСХа и левого МОСХа отличались мягким и камерным набором специфично «женских тем», это предельно контрастирует с тем, что Каменецкая называет «феминистским»:

Очень интересно, что синхронно с МКШ существовал пресловутый левый МОСХ, где женщин было много: Наталья Нестерова, Татьяна Назаренко, Ольга Булгакова и так далее. И я, кажется, понимаю, почему: я ни в коем случае не хочу сказать, что «место женщины на кухне», но их работы – это, в основном, портреты их друзей, в них есть нечто мягко-комфортное, эскапистское, побег из советской действительности. Концептуальный же круг был достаточно жесткой средой, и искусство тоже жестким. Хотя и кажется, что все сидели на одних тех же советских кухнях, но проблематика была совершенно иная. Что касается сексизма, то его абсолютно не было, ведь в Советском Союзе была совершенно карикатурная ситуация: с одной стороны, полное равноправие мужчин и женщин, доходящее до того, что женщины укладывали асфальт, с другой – женщинам, если они были не Веры Мухины (женщины-танки), было гораздо сложнее пробиться, потому что общество было мужское. На мой взгляд, в нашем кругу такого не было, в отличие от МОСХа[58].

Отмечу, что сегодня не все художницы условного концептуального круга согласились бы с мнением Никиты Алексеева. Наталья Абалакова, например, придерживалась противоположной точки зрения на проявления сексизма в МКШ:

С неприязнью вспоминаю некоторые моменты дискуссий, когда само буквальное высказывание женщины воспринималось нарушением приличий или, в лучшем случае, просто игнорировалось. <…> Искусство обсуждали вместе, правда, женщины молчали – высказываться считалось неприличным. При общении с иностранными художниками такого не было. Впервые я попала в компанию, где были равноправные и паритетные обычаи для высказывания в начале 2000‐x в компании культурологов и исследователей иудаики в среде русскоговорящих израильтян. И была очень удивлена, что женщин слушают, не перебивают и им отвечают[59].

Очевидно, что само понимание термина «сексизм» является очень разным для мужчин и женщин. Если Алексеев говорит о видимом отсутствии карьерных препятствий для женщин-художниц круга МКШ, то Абалакова обращает гораздо большее внимание на повседневное поведение, микроиерархии, общение внутри круга, творческие амбиции. Позже, уже в 2000‐x годах, Абалакова опубликовала статью о женщинах в среде неофициального искусства 1970–1980‐x годов в журнале «Гендерные исследования». В этой статье она сделала упор на исключительную андроцентричность дискурса и необходимость критического осмысления этого факта:

Изъятие женского автора из среды МК[60] (с последующим изъятием женских имен из критических текстов)[61] заложено в самом концептуальном проекте – логоцентрическом по своей сути (с одним или несколькими «персонажными гуру» мужского рода во главе)[62].

Чтобы подробнее проанализировать высказывание Абалаковой, следует обратиться к истории: на протяжении 1970–1980‐x годов в советском неофициальном искусстве женщины работали наравне с мужчинами, хотя количественное отношение было в пользу последних. Для этой эпохи можно выделить общую тенденцию к постоянной коммуникации, переросшую в интерес к групповой (не индивидуальной) творческой работе, приведшую к объединению художников в группы. В конце 1960‐x складывается один из первых творческих дуэтов – художники Виталий Комар и Александр Меламид начали работать в соавторстве и создали «соц-арт». В 1972 году к совместной творческой деятельности приступили супруги Римма и Валерий Герловины, в 1975 году во время выставки неофициальных художников в Доме культуры «Пчеловодство» складывается группа «Гнездо» (Геннадий Донской, Михаил Рошаль, Виктор Скерсис), в 1976‐м – группа «Коллективные действия» (Никита Алексеев, Георгий Кизевальтер, Андрей Монастырский, Николай Панитков, Сергей Ромашко), в 1978 году – группа «Мухомор» (Константин Звездочетов, братья Владимир и Сергей Мироненко, Свен Гундлах, Алексей Каменский), в 1980‐м супруги Наталья Абалакова и Анатолий Жигалов создали семейную группу «Тотарт», с 1982-го круг участников выставок галереи «Апт-арт» порождает все новые и новые союзы и объединения, такие как группа «СЗ» (Вадим Захаров, Виктор Скерсис) или проект «Среднерусская возвышенность» (Никита Алексеев, Свен Гундлах, Николай Овчинников). С точки зрения гендерного исследователя, хочется обратить внимание на тенденцию к высокой «гомосоциальности»[63] и отметить, что характерна она в большей степени для мужских коллективов, так как в этот период не образовалось ни одной группы, состоящей из женщин.

Если кратко проследить развитие советского неофициального искусства в 1980-е, то можно отметить, что в это время, по сравнению с 1960–1970-ми, значительно ослабло напряжение в противостоянии «официозу», и постепенно начала появляться критика собственной независимой институции изнутри. Это свидетельствует о том, что взгляды представителей неофициального искусства либерализовались. В книге прямого очевидца и непосредственного участника событий художественной жизни второй половины 1980‐x Эндрю Соломона зафиксировано мнение художника Константина Звездочетова по поводу современного ему феминизма:

Информацию о «феминистском прорыве» я бы назвал, мягко говоря, непроверенной. Скорее всего это была группа маньячек и нимфоманок. Не следует забывать, что это были последние времена советского режима, и народ стремился избавиться от всех его атрибутов. Борьба за равноправие женщин тогда ассоциировалась с бабами в оранжевых жилетах, Валентиной Терешковой и женами, которые работают на двух работах, чтобы прокормить пьяницу-мужа. Наши дамы и мадемуазели были по горло сыты совковым феминизмом и в глубине души мечтали быть домашним курочками и содержанками[64].

По мнению Звездочетова, эгалитарность, данная советским женщинам по праву рождения и несколько поколений воспроизводившаяся внутри советской системы, в эпоху перестройки должна была логично смениться не феминистско-правозащитным дискурсом, а новыми гендерными моделями – «сексуализированной женственности» или «спонсорского гендерного контракта». Сексуализированная женственность, как и гендерный контракт, подразумевает под собой не столько возврат к консервативной модели патриархальной семьи, но его новую поздне-капиталистическую форму, когда женщина оказывается на полном содержании у мужа или партнера. Этот тип контракта

обусловлен использованием сексуальности в качестве товара, что выражается в самых разнообразных формах – от порнографии и проституции до «брака по расчету». Сексуализированная женственность – как объект и субъект потребления – становится ресурсом обеспечения социального положения. Жизненные шансы женщины связываются с ее сексуальной привлекательностью, которая может быть обменена на социальные блага и престижное потребление в ходе «выгодной сделки»[65].

Для большинства советских семей спонсорская форма семейной организации была недоступной, так как оба супруга обязаны были работать. Среди семей художников также наиболее распространенным являлся двухкарьерный тип семьи с «работающей матерью». Воспоминания о распространении этой формы организации семьи также зафиксированы в работе Э. Соломона. Он, рассказывая о буднях сквота советских художников в Фурманном переулке, упоминал, что жена Константина Звездочетова, Лариса Резун-Звездочетова, была главной «обеспечительницей быта» для многих взрослых самостоятельных, проживающих или работающих в доме художников, а не только для своей семьи:

Готовила она в уголке, на электроплитке с одной конфоркой, еду накладывала в тарелки или крышки от кастрюль, иногда – на бумагу. Когда я спрашивал ее, как она достала все необходимые ингредиенты, она обычно пожимала плечами и говорила: «Нашла». Еды всегда было больше чем достаточно. Целый день она ходила по магазинам, искала продукты или болтала с друзьями, по вечерам готовила, потом подавала на стол, за которым была половина всех художников Москвы, потом убирала со стола и мыла посуду. Уже под утро, когда все уходили, она начинала работать. Когда рассветало, она, поработав еще пару часов, внезапно заявляла: «Кажется, я немножечко устала» и наконец ложилась[66].

Из этих записей становится очевидно, что поведенческая модель Ларисы Резун-Звездочетовой была привычной для большинства советских людей[67], тот факт, что за все хозяйственные и бытовые вопросы в семье отвечает жена, не подвергался серьезным сомнениям, однако иностранец, человек из другой культуры, зафиксировал этот факт как необычный, экстраординарный. Скорее всего, Соломона поразило именно то, что художники круга Фурманного не были в массе своей типичными «советскими» людьми: принадлежность к богеме, творческий образ жизни, построение карьеры внутри художественной семьи, интернациональные либеральные идеи не согласовались в его мышлении с патриархатной парадигмой повседневной семейной жизни. Именно Соломон, один из первых критиков-архивариусов этого периода, обратил внимание на этот факт в качестве общей проблемы между ленинградской и московской художественной сценой.

Присутствие женщин в медиадискурсе Московской концептуальной школы также представляется мне асимметричным: несмотря на значительное количество художниц, через этап «фиксации дискурса» прошли только несколько имен, более того (здесь следует вспомнить Линду Нохлин) – почти все «зафиксированные» художницы были женами действующих членов круга. Эту асимметрию легко проследить, обратившись к публикациям МКШ, таким как «Сборники МАНИ», «Поездки за город», «Эти странные семидесятые» и «Переломные восьмидесятые» Г. Кизевальтера, монографии Е. Деготь «Московский концептуализм» и другие. Среди большого количества групп, с точки зрения постоянного присутствия в них женщин, можно выделить только группы «Тотарт» и «Коллективные действия». При этом в круге МКШ было довольно много художниц, активно работавших с конца 1970‐x до конца 1980‐х: Ирина Нахова, Наталья Абалакова, Елена Елагина, Надежда Столповская, Мария Константинова, Вера Митурич-Хлебникова, Сабина Хэнсген, Лариса Звездочетова, Мария Чуйкова и др.

На этом основании можно сделать вывод о том, что возможности полной творческой реализации женщин-художниц часто мешали объективные социальные причины, такие как консервативные представления общества о женщине, ее «истинном месте и роли», постоянная необходимость совмещать творческую работу, зарабатывание денег и ведение семейного хозяйства и в том числе символическое отсутствие женщины в качестве равного соавтора и участника процесса создания дискурса. Косвенным подтверждением этому факту может также служить и то, что известными эти художницы стали уже в 1990-х, во многом благодаря регулярному участию в женских выставках.

Впервые несколько советских художниц объединились для проведения женской выставки в 1990 году в рамках проекта «Работница». Инициаторами проекта были И. Нахова и А. Альчук, художницами, принявшими участие в выставке, – В. Митурич-Хлебникова, И. Нахова, А. Альчук, Е. Шаховская, Е. Елагина, М. Константинова. Советский термин «работница» отсылал одновременно к символике трудового равноправия и вышедшей из него «работающей матери». Сегодня одна из участниц и художница Вера Митурич-Хлебникова вспоминает о семейной жизни в 1980‐x как о времени, когда совмещать творчество и семью было почти невозможно:

На бытовом уровне это (неравенство) тоже считывалось, потому что женщина не была вровень с мужчиной. Если что-то делалось вместе, то женщина считалась скорее помощницей, а не равноценным партнером, соавтором. Наверное, это тоже не повсеместное правило, и из него есть исключения. Зарплата Андрея[68] в Литературном музее была гораздо меньше того, что нужно было нам троим. И поэтому иногда получалось, что зарабатывать на семью было моей обязанностью, а с маленьким ребенком это было довольно трудно. Поэтому этот момент, когда я буду заниматься своим художеством, тем, что интересно лично мне, я долго откладывала, практически до первой выставки «Работница» (1990), нашей дочери тогда было 13 лет[69].

Соорганизатор «Работницы» Ирина Нахова называет ее «первой феминистской выставкой»:

Это была самая первая феминистская выставка в СССР. Которая изначально формулировалась как феминистская, она стала возможной только тогда, когда феминистский дискурс стал доступен. Это было уже после перестройки, после того, как железный занавес стал приподниматься, и после того, как обмен идеями, мыслями, стал более доступен. Я к тому времени уже несколько раз съездила за границу, в 1988 году мы работали вместе с художниками в Западном Берлине, в Советском Союзе этот дискурс тоже постепенно начал осознаваться как важный и необходимый, поскольку до перестройки он просто отсутствовал. <…> Маша Константинова, Лена Шаховская и Аня Альчук – безусловно разделяли феминистские убеждения[70].

Своим названием выставка «Работница» пыталась сделать то, что противоречит словам, сказанным ранее Константином Звездочетовым, – вернуть женщине советский проект реального равноправия.

Однако на мой сегодняшний взгляд, художницы, принявшие участие в «Работнице», были объединены не столько феминистскими идеями, сколько иным принципом (уже упоминаемым в работе ранее) – дружеским общением и общей средой МКШ, и даже более узко – семейным кругом группы «Коллективные действия». «Семейственность», отмеченная не только Линдой Нохлин, в данном случае практически буквализируется тем, что практически все участницы являлись женами сооснователей группы «Коллективные действия». Сейчас представить себе группу, состоящую исключительно из жен друзей, очень сложно. На мой взгляд, имеет значение, что даже одна из первых московских феминистских выставок объединяла художниц не столько профеминистских взглядов, сколько очерчивала безопасный круг давно знакомых между собой подруг-единомышленниц. Даже сегодня участницы этой выставки расходятся во мнениях относительно феминистских коннотаций «Работницы» и феминизма вообще.

На мой взгляд, эти расхождения были связаны, помимо прочего, с привычной политикой репрезентации женщин в советском искусстве, которая предполагала описание женского как вторичного, а феминизма – как явления совершенно неактуального для советской ситуации. С этим фактом можно связать также и то, что большинство художниц неофициального круга, несмотря на многократное участие в феминистских выставках 1990-х, сегодня комментируют эти события отнюдь не в терминах феминистской солидарности. Политическая позиция многих художниц, сформированная в ситуации отсутствия женщины как актора в публичном дискурсе, так и осталась непроявленной.

Очевидно, что непопулярность феминизма среди женщин-художниц 1980‐x объяснялась не только отношением к «женскому» как второстепенному в культуре вообще и в среде МКШ в частности, но и новыми образами женственности в эпоху перестройки. Если посмотреть советские СМИ начала 1980-х, можно заметить, что культивируемая в них женская гендерная модель обращалась к неопатриархальным тенденциям, где женщина должна быть прежде всего замужем[71], а уж после могла быть и сильной, и счастливой, и успешной. Популярным в медиа доперестроечной эпохи становится образ женщины-матери, которая активно пользуется всеми достижениями современной индустрии красоты, исполняет роль музы, вдохновительницы и хранительницы (в прессе появляется новый образ – «берегиня»[72]) домашнего очага. От гендерной модели 1950–1960‐x годов этот образ отличался ориентацией на более высокое потребление товаров и услуг, стремлением к самореализации в домашней сфере вместо производственной, более свободным эмоциональным поведением. Разумеется, распространение этих стереотипных этакратических моделей препятствовало усвоению альтернативных, неконвенциональных моделей женского поведения и усложняло восприятие их в массовой культуре. Однако стоит заметить, что на протяжении 1980-х, после перестройки, появлялись и иные тенденции репрезентации женщины в СМИ: женщины-профессионалы новых культурно-производственных сфер (компьютерной, торговой, международных отношений), а также бизнесвумен или женщины-частные предпринимательницы.

Таким образом, вплоть до 1990‐x на московской художественной сцене не возникало ни феминистских произведений, ни феминистских объединений, ни феминистских выставок, несмотря на то что женщин-художниц в неофициальной культуре насчитывалось несколько десятков. Многие исследователи называют феминистский взгляд нехарактерной позицией для советских художниц. Часто это объясняют тем, что расцвет так называемого русского феминистского искусства пришелся уже на 1990‐е годы, следовательно, был спровоцирован интересом к «западной» феминистской проблематике и стал ее своеобразной калькой на постсоветской почве:

феминистику стали обсуждать, когда Виктор и Маргарита Тупицыны приехали из Америки и начали эту тему активно продвигать. Анна Альчук заразилась идеей феминизма и стала делать собственные феминистские выставки, то есть это был дискурс, привезенный из Америки в наш круг[73]. У нас его не существовало. К тому же объявленная советской властью свобода женщин, равенство их с мужчинами и эта государственная эмансипация была в нашем кругу признаком официоза, против которого мы были настроены[74].

Подводя итог раздела, могу сказать, что отсутствие прямого интереса к западному феминизму и феминистскому искусству в советской культуре было связано прежде всего с отсутствием доступа к актуальной западной информации. Однако среди причин этого можно назвать еще две не менее важные. Первое – это раздвоенность советской культуры, в которой немалая часть населения находилась в постоянном страхе реальных репрессий и оттого из общей сферы под названием «права человека» не выделялся такой пласт, как «права женщины». Вторая причина – расхождение в самой неофициальной культуре декларативного либерализма по отношению к женщине с консервативными (усвоенными в родительских семьях) бытовыми привычками и представлениями о женской роли. Оттого исследования женского творчества в контексте неофициального искусства СССР представляются мне перспективными только через парадигму западной феминистской методологии.

История и иконография «женского» в СССР

Органоморфность

Для поэтапного исследования категории «женского» в неофициальном искусстве следует обратиться к его истокам – послевоенному «второму авангарду» и творчеству Лианозовской группы. В 1960‐x случаи соавторства между творческими парами были почти исключены, отсюда можно сделать вывод о том, что наследование традиции первого русского авангарда проявлялось в предельном творческом индивидуализме. В семейных творческих парах Оскара Рабина и Валентины Кропивницкой, Владимира Немухина и Лидии Мастерковой, Генриха Сапгира и Риммы Сапгир-Заневской не прослеживается обращений к соавторству, совместной работе.

В среде женщин, активно работавших в неофициальном искусстве в 1960-х, особенно выделялась художница Лидия Мастеркова. Ее творчество интересно тем, что оно легко помещается в контекст западного дискурса о женском искусстве, который даже на Западе сформировался несколько позже. Ее работа с текстилем, как художественная, так и бытовая, абстрактные, биологические формы в живописи и графике, продолжительная разработка графических серий – все это позволяет рассматривать ее в контексте современных гендерных исследований искусства.

В не меньшей степени, чем хорошее художественное образование (она училась у М. Перуцкого и Р. Фалька), на ее биографию и место в неофициальной среде повлиял факт ее гражданского брака с художником Владимиром Немухиным. Современные критики характеризуют творчество Мастерковой как очень яркое и самобытное, но поскольку сегодня ее работы менее известны (по сравнению с Немухиным), Андрей Ерофеев связывает этот факт с гендерной дискриминацией:

По негласному правилу во главе семейных союзов художников непременно стоит мужчина. Его творчеству уделяется преимущественное внимание исследователей. Жена или подруга выступает «на подпевках». Ее произведения подаются как дополнения и расширения созданного мужем. Проблема не сводится к восстановлению политкорректного баланса. Подчиненная роль женского творчества в тандеме искажает подчас саму сущность творческого вклада жены и ведет к его ложной интерпретации[75].

В абстрактных композициях Мастерковой преобладала вертикальная организация пространства и строгая центрированность относительно верха и низа. Формы, похожие на анатомические, – постоянный мотив живописи и графики Мастерковой. Колорит «абстрактных композиций» (1963, 1964, 1966, 1969) от темно-бордовых, зеленых, синих цветов к кадмиево-красному напоминает сегодняшнему зрителю видео полостных операций и «внутреннем мире человека» как месте, в котором «свет» полностью отсутствует. Телесно-тканевые и мышечные ассоциации с этими работами присутствуют и в более поздних вещах, когда в пространство картины вводится реальная ткань. Этой тканью была церковная парча, собранная Мастерковой в заброшенных храмах, именно она стала символом отвергнутого мистического пространства и забытого наследия, социального другого, истории и исключенности из нее. Нитки, сшивающие эту парчу с холстом, символизируют попытку художницы соединить, сшить разорванную культурную связь.

Полагаю также, что вертикальные «тканевые» складки, иногда закручивающиеся к центру, можно связать не столько с мышцами или стенами пещер, сколько с метафорой женской телесности.

В морских глубинах царит ночь: женщина – это Mare tenebrarum («сумрачное море»), внушавшее страх древним мореплавателям; и в недрах земли тоже царит ночь. Эта ночь, грозящая поглотить человека, ночь, представляющая собой обратную сторону плодовитости, вселяет в него ужас. Он стремится к небу, к свету, к залитым солнцем вершинам, к чистому и прозрачному, как кристалл, холоду лазури; а под ногами у него влажная, теплая, темная, готовая вобрать его в себя бездна; множество легенд повествуют о героях, навеки канувших после того, как однажды попали в материнский сумрак – в пещеру, в пропасть, в ад[76].

Образ пещеры, встречающийся в абстрактной графике Мастерковой, у Фрейда и Лакана прочно связан с женской сексуальностью, а искусствовед Люси Липпард считает, что так называемая «органоморфность» – одно из основных свойств «женского искусства». Здесь уместно будет упомянуть также пластические серии Джорджии О’Киф рубежа 1920-х, где художница еще только начинает подступать к «органоморфности», работая с абстрактной композицией. Интерес к изогнутой, плавной мышечной форме также проявляется у Мастерковой в серии скульптур из древесных коряг, которые художница изготавливала на протяжении 1960-х. Эти работы, к сожалению, не сохранились.

Удивительное сходство можно обнаружить, если сопоставить живопись Мастерковой с некоторыми композициями Джуди Чикаго для инсталляции «Званый ужин» (1974–1979). Эти композиции пластически балансируют на грани абстракции, декоративного орнамента и физиологичности:

Расписные фарфоровые вульвы, всякий раз немного отличные от соседних, располагаются на салфетках с вышитыми символическими узорами и именами владелиц. Чикаго принципиально использует только те материалы, которые ассоциируются с ручным женским трудом (вышивка), с женским телом и со сферой домашнего (фарфор)[77].

Также можно отметить формальное сходство композиций Мастерковой со скульптурной серией Ханны Уилке «Melancholy Mama» (1975) или «Pink Champagne» (1975) и серией ассамбляжей «Gum Sculptures in Boxes» (1975). В этих работах, также центрированных по вертикали, состоящих из множества латексных, похожих на кожу, лепестков, Уилке обращалась к женскому телу как к призыву к тактильности, сексуальности. Несмотря на то, что Уилке считала себя феминисткой, посыл многих ее работ расходился с западной феминистской повесткой того времени. Выступая с критикой некоторых позиций современного ей феминизма, художница заявляла, что он ограничивал женщину в наслаждении собственным телом.

Обращение к традиционным женским занятиям в художественном контексте можно трактовать несколькими способами. Если для Чикаго и Уилке это намеренный жест, помещающий искусство в подразумеваемый художницами феминистский контекст, что равноценно политическому заявлению, то у Мастерковой все иначе. Обращение к живописной абстракции в начале 1960‐x в СССР было прежде всего политическим жестом, закреплявшим утраченную институциональную преемственность с первым русским авангардом.

Мастеркова, с одной стороны, ищет основы собственной идентичности в революционном, резком и радикальном искусстве первой волны модернизма, с другой – смягчает эту резкость и маскулинность мягкостью материала или иногда «анатомичностью» форм. Важно заметить, что саму работу с материалом художница осуществляет исключительно абстрактными методами:

У меня есть даже где-то текст: я пишу, что я выстраиваю эти круги и одновременно цифры – единицы. Это абстракция, вещественной сути для меня там нет. Пусть назовут эстетизмом, как хотят[78].

Индивидуальное самопозиционирование Мастерковой отсылает к более ранним гендерным моделям – например, к писательницам русского символизма (З. Гиппиус, Л. Зиновьева-Аннибал). Это и конкуренция с мужчинами в творчестве, и либеральные взгляды на брак и семью, совмещенные при этом с высокими этическими нормами, схожими с дворянским кодексом чести:

А может быть во мне больше заложено всего. Я вот живу одна уже 40 лет. А все живут семейные. И жен своих бросают. Как в нашей группе это получилось… Как Кропивницкий это сделал. Это мои товарищи, я не хочу их судить. Но это случилось…[79]

Осознанно или нет, Мастеркова также обращается к истории своей родословной, семейной идентичности (ее мать была портнихой, отец ювелиром), оттого золотая парча видится символическим соединением образов отца и матери. Более того, известно, что и сама Лидия Мастеркова в 1950‐е годы увлекалась шитьем и моделированием одежды и зарабатывала тем, что создавала одежду на заказ. При этом в своих работах с тканью художница часто использует деконструированный образ полотна – ткани разорваны на части, разделены, отрывочны, стежки наложены грубо, демонстративно, крупно, фактурно. Разорванная церковная парча была перевернутым символом мистического присутствия, поднимала тему отвергнутости: криволинейные формы, отторжение традиции, разорванность. В «Композиции» (1967) Мастеркова использует заплаты – сниженный вид шитья, отсылающий к вынужденному, подневольному повседневному женскому труду, прочно связанному с воспоминаниями о тяжелом советском послевоенном быте. В этой работе Мастеркова образно сожалеет о тщетности попыток соединить несоединимое. Плавность, мягкость линий в ее работах как бы пытается восполнить недостаток культурной традиции, идущей от символизма.

К сожалению, и поколенческий, и мировоззренческий разрыв между советскими неофициальными художниками 1960‐x и 1970‐x помешал распространению влияния творчества Мастерковой на позднейшее неофициальное искусство. Художница эмигрировала в конце 1975 года, не оставив в Москве учеников или последователей, более того, в силу выраженно индивидуалистских стратегий, свойственных художникам 1960‐x годов, первую половину 1970‐x художница провела довольно обособленно, не входя в многочисленные новые творческие объединения.

Тактильная игра

Римма Герловина начала работать в начале 1970‐x в Москве. Будучи непрофессиональным художником, она живо интересовалась словом. Первые работы художницы были связаны с визуальной поэзией и созданием книг, предназначенных для чтения вслух. Слово для Риммы Герловиной имеет объем, оно не только печатное, письменное, устное или мысленное, оно одновременно вмещает в себя все четыре ипостаси, как четыре грани куба. Отсюда, возможно, первые кубики – интерактивные объекты, олицетворяющие эту игру слова со своим собственным смыслом:

Потенция слова велика не только в его смысловом обращении, но и в его визуальной оболочке, через синкретичное формотворчество можно синтезировать некий концептуальный органон или комплекс, соединяющий в себе принципы литературы, искусства, мифологии, религии, философии, музыки[80].

Сравнивая работы Герловиной с женским искусством второй половины ХХ века, можно заметить, что она, осознанно или нет, продолжает тенденции западного модернизма. Ее работы во многом тяготеют к прямому взаимодействию со зрителем: перформансу, интерактивности, тактильности. Игровой аспект скульптуры восходил к началу века и воплощался в творчестве многих художниц-модернисток, таких как Доротея Таннинг, Луиз Буржуа, Джуди Чикаго, Ева Хессе и Мерет Оппенгейм. Об этом пишет в своей диссертации исследователь Олег Пигулевский, отмечая приоритетный для этих художниц интерес к тактильности:

Смещение проблематики от оптического центра в сторону расширения поля визуального восприятия завершается интересом к тактильному касанию материальной реальности, замыканием проблематики вокруг сопряженности субъективности тела и плоти мира, моделированием чувства «дикого бытия» (Мерло-Понти)[81].

Художницы западного модернизма приходят к тактильной (часто текстильной) скульптуре поэтапно и сознательно, от живописи и графики, исследователи связывают это с преодолением ограничений «большого» материала в сторону упрощенных, повседневных женских техник, отказа от строгой формы и структуры. Эта тактильность дает зрителю возможность не только увидеть, но и дотронуться до скрытого, телесного, «сопережить» с ним совместный телесный контакт, разделить телесный опыт.

Для Риммы Герловиной, которая не считает себя феминисткой, тактильность, на мой взгляд, проистекает из первичного интереса к книге, как объекту на стыке слова и формы – тактильному слову. Тактильность в работах Герловиной интерактивная и даже немного игривая, сродни детским загадкам, она не подразумевает какого-либо явного политического или социального контекста. Даже текстильные «обложки» своих кубиков сама художница связывает исключительно с тем, что первые бумажные версии оказались недолговечными и для дальнейшей игры был необходим более прочный материал[82]. В 1974 году Герловина сделала серию трехмерных кубиков-клеток, являющихся иллюстрацией ловушек человеческого сознания: «Птичка видит, что мир находится в клетке» (1974), «Сизый, лети, голубок» (1974), «Заключенный» (1974). С этого времени клетка становится частым пластическо-сюжетным приемом в работах Герловиной – объект «Икона» (1974), «Рабинович» (1975), «Три поколения» (1975), «Дом» (1976), кубопоэма «Рай, чистилище, ад» (1976), объект «Мания» (1986), фотоперформанс «Птица» (1989). Очевидно, что «концептуальный» интерес к строгому разграничению, расчерчиванию пространства в кубиках, клетках или таблицах, можно связать с популярной в эту эпоху в среде московской интеллигенции философией структурализма. Что касается пространственно-стилевого решения приведенных работ, то можно привести слова из работы Розалинды Краусс «Решетки»:

Соотношения в поле эстетики решетка объявляет особым миром, привилегированным по отношению к природным объектам. Решетка провозглашает самоценность и самоцельность художественного пространства[83].

Таким образом, решетка является для Риммы Герловиной первичной пространственной формой, прообразом мирового порядка, где даже за кажущимся хаосом скрывается структура.

В своих кубиках она на почве интереса к средневековым универсалиям смешивает гендерные и возрастные категории – женское, детское, мужское, обнаруживая главный смысл в самой игре. Темы и сюжеты, затронутые Герловиной, так или иначе перекликаются с общими культурно-философскими проблемами, которые ставили западные художницы 1970‐х. На мой взгляд, проблематика гендерной игры, использованная Герловиной, созвучна оформленной примерно в то же время философской концепции «перформативного гендера»[84] Джудит Батлер[85].

Материнство

В западном искусстве обращение к теме материнства объединяло женское бытие зрительниц и художницы, часто осмысливалось его болезненное, физиологичное, трагичное. В проекте «Post-Partum Document» (1973–1979) художница Мэри Келли в течение 6 лет фиксировала взаимодействие со своим сыном от момента зачатия до его становления «самостоятельным автором». В серии коллажей и объектов Келли использовала современную ей психоаналитическую литературу, совмещая ее с предметами материального быта: отпечатками детских ладошек, подгузниками, первыми рисунками, одеждой. Момент отделения ребенка от матери художница попыталась подвергнуть современному анализу – в некоторые коллажи Келли включала собственные записи дневникового характера. В этом проекте материнство показано художницей как процесс постоянного анализа, могущий быть представленным в концептуальном искусстве: безэмоционально, аналитически и отстраненно.

В советском искусстве «материнство» являлось популярным идеологическим сюжетом, расположенным на стыке двух официальных дискурсов – частного (эмоциональность, нежность, умиление, повседневность, взаимодействие матери и ребенка) и общественного («дети – цветы жизни», «дети – наше будущее» и так далее). Работы (в том числе автопортретного характера) на тему материнства можно найти у многих советских художниц, состоявших в МОСХе. В советском искусстве с 1930‐x годов существует тренд на мажорное, радостное изображение матери и ребенка, что говорит о превалировании идеологической доминанты в решении этой темы. Речь здесь идет об условно «выставочных» работах, тогда как известно, что в работах личного, семейно-портретного характера существовали более разнообразные отражения этой тематики[86]. Во многом поэтому обращение к теме материнства нельзя назвать характерным для советских неофициальных художниц. По сообщению Натальи Абалаковой, «выставочные залы всевозможных официальных объединений были полны сюжетов о материнстве, детстве, счастливой семье. Это было частью тоталитарной пропаганды»[87].

Интересным в этом разрезе представляется объект Риммы Герловиной «Беременная» (1986). Материнство в этой работе изымает женское тело, отнимает его у самого себя, редуцирует его до красной вертикали с глазом и чревом, не имеющей ни собственной опоры, ни опоры извне – образа отца. Это одноглазая мать-природа, в чреве которой происходит последовательный процесс становления человека. Второй, духовный глаз ее скрыт под первым, что обозначает одновременно последовательность познания и его невозможность. Композиция работы напоминает наручные часы – объект человеческой манипуляции, индивидуального использования, конечный объект, произведенный исключительно с одной целью – быть использованным. Объект пробуждает почти сюрреалистические коннотации – «женщина-часы». Апелляция к часам в «Беременной» очень любопытна: если сюрреалисты сравнивали женскую фигуру, вызывающую сексуальное желание и визуальное наслаждение, с песочными часами, то Герловина структуралистски вычеркивает эти качества, оставляя сухой остаток – контур тела беременной женщины с утрированным животом и полным отсутствием остальных частей тела. Также можно прочесть эту метафору и как «женщина – это часы природы», воспроизводящие жизнь цикл за циклом, оборот за оборотом, как механическая рожающая машина.

Другой важный пример, который хочется привести в качестве исключения, – две работы группы «Тотарт», посвященные теме беременности и материнства. В фотоперформансах «Явление беременной Натальи народу» (1981) и «Наше лучшее произведение» (1981) художники фиксировали внимание на вопросе взаимодействия женщины с собственным телом. Женское тело, как было упомянуто выше, приобретает субъектность (самость) в моменты утраты контроля и пограничных (истерических) состояний – болезнь, беременность, экстаз. Эстетические и физические изменения тела беременной женщины позволяют ей выскользнуть на время из ситуации постоянной объективации. В главе, посвященной беременности и родам, в книге «Второй пол» Симона де Бовуар говорит о том, что женское тело в процессе беременности начинает символически воплощать идею рода, жизни, вечности. Работу «Явление беременной Натальи народу», таким образом, можно трактовать как воплощение идеи родов и рождения как акта творения, творчества, чистого искусства, этот мотив в дальнейшем воплотился в работе «Наше лучшее произведение», под которым художники подразумевали рождение дочери. Разумеется, не стоит выпускать из внимания и более очевидную ассоциацию «Явления беременной Натальи народу» с картиной «Явление Христа народу» А. А. Иванова. «Тотарт» кадрировали свою версию «явления», сосредотачиваясь только на центральной фигуре на фоне пейзажа, и символически заместили фигуру Христа фигурой беременной женщины, матери.

Идентичность. Женская история

Другой аспект темы материнства – это обращение художниц к собственным корням, автобиографии, женской линии рода, женской коллективной памяти. В западном искусстве позднего модернизма известно множество работ, освещавших тему женского опыта предыдущих поколений и передачи его от матери к дочери, эта тема называется сегодня «глобальной женской историей» (herstory). Такие художницы, как Луиз Буржуа, Ханна Уилке, Мэрилин Минтер, Марина Абрамович или Нан Голдин часто в своих работах обращались к матерям, бабушкам или сестрам – значимым женским фигурам, связанным с передачей семейного опыта. Почти все они так или иначе ориентировались в истории женщин в искусстве и проводили различные параллели. Во многом это происходило потому, что в непрерывной истории искусства западные художницы ХХ века осознавали себя частью мирового процесса, имели представления об искусстве предшественников и видели работы последователей, их взгляд был перспективен и непрерывен, открыт прошлому и будущему.

В СССР недостаток реальной коллективной памяти и инструментов ее осознания также проявлялся в том, что советские художницы нечасто работали с темой семейной идентичности, воспринятой через женскую линию рода (мамы, бабушки), женской истории. На мой взгляд, до конца 1980‐x это происходило во многом из-за отсутствия недостаточно оформившейся изнутри проблематики. К истории быта или семьи обращались многие художники, но одновременно с этим существовала тенденция к неперсонифицированному домашнему – своеобразной истории без субъекта. К изображению домашней повседневности обращались преимущественно художники МОСХа – Виктор Попков, Дмитрий Жилинский и художницы – Татьяна Назаренко, Ольга Булгакова, Наталья Нестерова. Картину Назаренко «Утро. Бабушка и Николка» (1972) можно охарактеризовать как жанровое автобиографическое полотно – бабушка на ней присматривает за спящим младенцем, пока молодая мать, Татьяна Назаренко, которую зритель видит через распахнутое окно, развешивает во дворе белье.

Традиционно образ бабушки на картинах репрезентирует иное время – прошлое. Тройственность поколений есть признак временного спектра (прошлое, настоящее, будущее), отражающего историческое сознание. На картине «Утро. Бабушка и Николка» один персонаж имеет крайне важное значение, по меньшей мере, во временном аспекте, – это пожилая женщина. К ней не стоит относиться лишь с прозаической точки зрения: бабушка помогает молодой женщине в ее повседневных хлопотах о подрастающем поколении. Историко-философский и тривиальный подходы здесь слиты воедино[88].

Действительно, символизация и «кодирование», соединение в бытовом жанре символических и социально-бытовых аспектов отличает многие работы Назаренко, в некотором смысле сближая ее творчество с творчеством западных коллег.

Однако любопытно было бы сравнить эту работу с другим портретом бабушки Татьяны Назаренко – «Портрет А. С. Абрамовой» (1976). Второй портрет более индивидуален, на нем изображена уже не столько «бабушка», сколько личность с биографией и характером. Значимость ее личной истории подчеркивается крупным планом, более развернутой позой модели по отношению к зрителю, изображенной в интерьере, но не за работой. Интерьер лишь подчеркивает масштаб персоны: икона и возрожденческая репродукция на заднем плане, раскрытая книга и погашенная свеча, в окне машет рукой ребенок. Это настоящий парадный портрет, в нем читается опыт, сила, решительность, достоинство, воля и жесткость, одновременно с мягкостью и скромностью. Таким образом, в первой картине, несмотря на автобиографичность, роль бабушки была сведена лишь к функции осуществления заботы, и эта забота прочитывается как вытеснение личности. Вторая картина индивидуализировала героиню – придала значимость и даже значительность ее личным качествам и персональной истории.

Работы, посвященные рефлексии женской коллективной памяти, осмысляющие на уровне социального анализа, обращенные к образам прошлого – матерям, бабушкам, художницам и другим, появляются в российском искусстве уже в постсоветский период. Художница Вера Митурич-Хлебникова с 1990 года создает работы, связанные с темой семейной женской линии, с домашним архивом и судьбой своей бабушки – художницы Веры Хлебниковой. Рассказывая об опыте собственного взаимодействия с кругом московского концептуализма, она делится тем, что семейная традиция отношения к искусству была для нее крайне значимой:

Ко всей компании, именующейся концептуальным кругом, которая до сих пор остается дружеской для меня, я была в качестве примкнувшего, так как разорвать семейную ситуацию и начать с нуля на нашем товарищеском поприще было бы для меня совершенно невозможно. Может быть, это ответ одновременно и на другие вопросы, но в этом окружении моя позиция где-то с краю[89].

В 1999 году Митурич-Хлебникова выпускает книгу «Доро», которая представляет собой руинированное («Спешила дописать письмо – сегодня будет оказия передать тебе – ткнула, что ли, не те клавиши и все разрушилось! Чужие тексты переберу, а свой оставлю как есть, не могу заново писать»[90]) письмо неизвестной женщины бывшему возлюбленному, с которым та не виделась около 20 лет. В эту книгу художница монтажным способом включает массу документов из домашнего архива петербургской ветви семьи Митуричей, бережно сохраняя и семейные истории, и странное, причудливое собрание случайных фактов. В изначальном варианте книга представляла собой объект-инсталляцию.

Приоритет женского коллективного опыта над личной любовной историей проявляется в этой книге-объекте в переработке компьютерного символьного текста (квадратиков), в раскрашивание их как схем для вышивки, отсылку к исторической памяти поколений женщин:

Изначально книга была рукописной и имела 5 экземпляров. Клеточки же, на которые распадается текст, изначально были полем для рисования, как образцы для рукоделия более чем столетней давности, которые есть у меня в архиве. Эти клеточки я заполняла картинками, в рукописной книге они были очень красивые и цветные. На выставке «Искусство женского рода» в Третьяковской галерее эта рукописная книга должна была быть выставлена в виде коллажа из отдельных листов, составленных в длинную линию, чтобы все это можно было и прочитать, и посмотреть. Но в Третьяковке не нашлось экспозиционного пространства и способа их выставить, поэтому моя работа вошла только в каталог, а в залах так и не появилась[91].

На сегодняшний день Вера Митурич-Хлебникова собирает книгу-коллаж, посвященную бабушке – художнице Вере Хлебниковой:

В основе этой линии моя личная персональная ситуация. Я все время думаю о бабушке, о которой я уже много лет собираю книжку. Эта книга тоже собрана по типу коллажа, она состоит из бабушкиных писем, воспоминаний. Ее собственное осознание себя художником произошло очень рано, самые первые ее работы датируются двенадцатилетним возрастом, и это изумительные акварели. При этом сохранилось очень мало работ, потому что ее жизнь сложилась очень тяжело. И эта миссия не была ею полностью осуществлена, ее женская доля была такой. Может быть этот Вашингтонский музей женщин существует именно для таких, как она – прекрасный художник, который прошел бы незамеченным, если бы не получил такой специфической отдельной рамки, если бы не был помещен в какую-то нишу, чтобы существовать в искусстве. Бабушка просто не могла реализоваться, можно перечислять эти причины – почему – а можно и не перечислять, их легко можно понять, представить[92].

В 1990‐е годы, названные исследователями «гендерным десятилетием»[93], многие художницы начали работать с широким кругом феминистских тем, в том числе темой семейной идентичности. В это время в России складываются первые феминистские активистские сообщества, формируется академический феминистский проект, проходят конференции и круглые столы, посвященные гендеру. Выставки, проходившие под общим названием «женских», касались самых различных аспектов культуры. Уже в 1990 году было положено начало долгосрочным выставочным проектам Натальи Каменецкой, воплощенным в выставках «Женственность и власть» (1990), «0 Аркан» (1992), «Границы гендера» (1999), которые были посвящены теме власти, магии и мифологии, современным исследованиям гендера. Выставки петербургских кураторов Олеси Туркиной и Виктора Мазина «Женщина в искусстве» (1989), «Умелые ручки» (1990), «Painting and petting» (1991) – истории женского искусства, традиционным женским рукодельным техникам, сексуальности и так далее. В 2000 году в Третьяковской галерее прошла большая итоговая выставка десятилетия «Искусство женского рода», собравшая воедино множество работ женщин-художниц, от анонимных золотошвеек XV века до перформансисток конца 1990-х.

Продолжая исследование линии семейной идентичности, хочу обратиться к инсталляции «Моя мама тоже хотела быть сильной» (2000) художницы Нины Котел, которая также экспонировалась на выставке «Искусство женского рода». Инсталляция состояла из фотографий из семейных архивов художниц ее круга – Елизаветы Морозовой, Анны Альчук, Нины Зарецкой. На них были запечатлены их матери на заре советской эпохи, занимавшиеся активными видами спорта.

Женщины на этих снимках выходят из прорубей, водят мотоциклы, стреляют и катаются на лыжах. Перед нами – артефакты сталинского времени, демонстрирующие рамки репрезентации женского образа, отражающие представление о нормативном гендере той эпохи. В это время декларировалось, что каждая женщина могла реализовывать свой потенциал в любых видах деятельности – от материнства до профессионального спорта. Однако ни одна из фотографий не принадлежит миру «пропаганды и передовиц» – это часть настоящего семейного архива, реального женского прошлого.

Фотографии «советских матерей» были совмещены с домашним видео, на котором Нина Котел делает гимнастические упражнения под популярный в начале 1990‐x видеокурс модели Синди Кроуфорд. Сама Котел говорит о своей работе так:

В начале ХХ века женщины хотели быть равны мужчинам и для этого старались заниматься физкультурой и спортом, они хотели быть сильными наравне с мужчинами, именно это отражается в названии инсталляции «Моя мама тоже хотела быть сильной». А сейчас женщины занимаются гимнастикой, фитнесом и шейпингом для того, чтобы быть товаром для мужчин[94].

Работа Нины Котел демонстрирует конфликт, который заключается в трагическом изменении женского гендерного контракта, неготовность самих женщин к этим переменам. Советский спорт, по мнению художницы, был личной инвестицией в себя, способом построения большой карьеры – в этом состояло одно из главных достижений советского феминизма. Фитнес же, как новый вид спорта, демонстрируется с обратным знаком – как инвестиция собственного тела в символический круг рынка товаров и услуг.

Наиболее известными работами Нины Котел являются графические или живописные серии с так называемыми «портретами вещей». Художница работает карандашом по белой бумаге, свет в ее работах яркий – пристальный, позволяющий в подробностях рассмотреть, узнать обыденный, незаметный в своей повседневности предмет обихода в многократном увеличении и необычном «портретном» ракурсе. Драматургия маленького предмета, почти абстрактного в своем многократном увеличении, занимает центральное место в творчестве Нины Котел. Несмотря на то, что сама художница не считает себя феминисткой (хотя к идеям феминизма относится вполне благожелательно), посыл работы «Моя мама тоже хотела быть сильной» вполне может быть прочитан в контексте феминистского дискурса.

Сама художница относится к феминизму противоречиво:

Часто художники, получая образование, дальше не знают, что с ним делать, ведь очень трудно найти себя, определиться. Искать нужно все время: все время учиться, увлекаться. А есть люди, которые сразу хотят участвовать, сразу хотят что-то значить, а для этого нужно тщательно исследовать среду, понимать, что в ней уже сделано. И, на мой взгляд, феминизм часто является прикрытием для вторичных и некачественных работ, так как на феминистской платформе многие места еще не заняты. В сегодняшнем феминизме есть какая-то хитрость, когда через примыкание к какому-то движению или подражанию модной тенденции художник пытается выстроить карьеру, хотя, надо сказать, что это пытаются делать не только женщины[95].

Феминистское искусство связано в понимании Нины Котел с двумя кажущимися сегодня аксиологически противоположными аспектами: активизмом и конъюнктурой. Однако для художников старшего поколения активистские стратегии имеют негативные ассоциации с добровольно-принудительным коммунистическим активизмом, который и порождал конъюнктуру в советском обществе. Важно заметить, что критика феминизма Ниной Котел осуществляется на уровне взаимодействия: художница не считает, что феминизм не совместим с советской культурой и историей, а критикует его уже с позиции человека, знакомого и взаимодействующего с современным феминистским дискурсом.

Феминизм. Телесность

В СССР первой художницей, начавшей работать с западным феминистским контекстом и пытавшейся перенести его, необходимым образом трансформировав, на советскую и постсоветскую почву, была Анна Альчук. «В 1986 году Анна познакомилась и подружилась с писателями и художниками круга московского концептуализма – Андреем Монастырским, Павлом Пепперштейном, Владимиром Сорокиным, Дмитрием Приговым и другими. Это было сообщество единомышленников. Из чудовищного в литературном и художественном отношении советского опыта концептуалисты вынесли важный урок: никакого «открытого чувства», никакого пафоса, связанного с выражением, никакой лирики. Выражение допускалось лишь в пародийной или иронической форме, с обязательным сохранением дистанции. Обязательной в работах художников этой школы была рефлексия над социальной функцией языка, оригинальный вариант деконструкции тоталитарной идеологии»[96]. Знакомство с западным феминистским дискурсом, по словам мужа Анны Альчук, философа Михаила Рыклина, произвело на поэтессу настолько сильное впечатление, что на несколько лет в середине 1990‐x годов Альчук почти прекратила поэтическую деятельность и сосредоточилась на визуальном искусстве, организации женских выставок и художественно-феминистской критике.

Одна из первых художественных серий Анны Альчук (совместная работа с фотографом и участником «Коллективных действий» Георгием Кизевальтером) – фотоперформанс «Двойная игра» (1995). В ходе перформанса мужчина и женщина (Анна Альчук и Алексей Гараджа) фотографировались в одинаковой одежде и интерьерах, одних и тех же позах, идентичных мизансценах. Серия из 16 пар снимков представляла образцы предельной женственности и предельной мужественности и раскрывала, по мнению Альчук, «насколько понятие пола искусственно и социально, и эстетически». Работу над этой серией можно сравнить прежде всего с фотографиями Синди Шерман, в которых женщина являлась главным и единственным героем и автором снимков с целью устранения из них мужского взгляда. В серии Альчук, которая неоднократно упоминала об особенном (отличном от западного) пути русского феминизма, мужской взгляд не устранялся, мужчина-фотограф и женщина-автор и модель составляли новый символический ряд[97]. В серии «Двойная игра» формирование стереотипов мужественности и женственности предстало «общим делом», в котором наравне участвуют как мужчины, так и женщины. Художница во многих критических текстах упоминала о том, что работа над «Двойной игрой» продемонстрировала глубину ее собственных стереотипных представлений о мужественности и женственности:

В таких случаях немало узнаешь о собственном бессознательном, о том насколько глубоко оно обусловлено гендерными стереотипами и предрассудками. Я определяла мизансцены, обстановку, костюмы, в которых действовали наши персонажи. Только когда проект был готов, стало очевидно, что для меня естественным казалось представить женскую часть как исключительно пассивную, а мужскую как активную[98].

Необходимо подчеркнуть, что Альчук – одна из первых художниц, прямо использующих понятие «гендера», она работала в рамках гендерного и феминистского дискурса. Второе, не менее важное качество «Двойной игры» заключается в том, что художница не только представила визуальный образ, но и критически подошла к его расшифровке, тем более критически, что описала собственные ошибки, промахи и проанализировала собственную подверженность стереотипам, не стыдясь быть в этом обвиненной. Таким образом, творчество Анны Альчук концептуализировало и воплощало в 1990‐x годах новую для постсоветского пространства практику «женского письма» – как письма о письме, искусстве, как методике самоанализа для женщины-художницы.

Ирония

В социальном поле советского неофициального искусства «женское» вплоть до конца 1980‐x годов являлось исключенным из поля репрезентации по отношению к преобладающему дискурсу, оттого многие женские работы вынуждены были камуфлироваться иронией. Художница Мария Чуйкова говорит о своем главном проекте:

Вера Хлебникова, например, вязала – это сознательный ход, так как же как моя готовка. Я осмысляю этот процесс иронически, поскольку он предписан женскому полу. Внутри «Медгерменевтики» я тоже готовила, хотя и не выделяла особенно собственную линию. Все считали нас абсолютно сумасшедшими русскими, которые мало того что делают дикие инсталляции, так они еще устраивают странные ужины. Все это считалось артистическим проявлением группы[99].

Ирония, разумеется, использовалась в женских работах не только с целью замаскировать собственную уязвимость, но и как личный взгляд автора на вещи. Однако если обратиться к множеству женских работ начала 1990-х, общим местом в них будет постоянное использование иронии, пародии, травестии.

Западные художницы-феминистки, безусловно, не менее часто обращались к иронии. Например, сюжет «женщина на кухне» использовался в работе Марты Рослер «Семиотика кухни» (1975) – видео, во время которого художница перечисляла кухонную утварь в алфавитном порядке. «Семиотика кухни», по мнению Давида Риффа,

пародирует кулинарное шоу. Контекст этого жанра – американские предместья, мир несчастных «степфордских жен», доведенных до валиума и самоубийства в гараже строгим гендерным разделением труда, при котором муж и жена должны соответствовать идеалам «кормильца семьи» и «хозяйки дома». Одна из стереотипных американских «образцовых матерей» – Джулия Чайлд (Julia Child), домохозяйка-гурман, которая вела кулинарное шоу вплоть до самой своей смерти в 2004 году[100].

В работе Рослер, несмотря на ироничность посыла и «приземленность», «прозаичность» орудий, в воинственных жестах домохозяйки чувствовалась явная агрессия, недовольство, назревший конфликт. Однако по мнению Давида Риффа, разрешение конфликта посредством искусства возможно только с помощью юмора и иронии. Чуть дальше в той же статье Рифф дает негативную оценку феминистской агрессивности и серьезности в искусстве:

К сожалению, феминистское искусство по большей части страшно серьезно и не обладает свойственным Рослер нью-йоркско-еврейским чувством юмора, хотя и оно тоже – составляющая игры, нового кулинарного[101].

Таким образом из обзора Риффа следует, что существует «правильное и неправильное феминистское искусство», «хорошее и плохое». Это умозаключение удивительно рифмуется с другой работой Рослер «Жизненная статистика гражданина, полученная простым путем» (1977), где мужчины в белых халатах тщательно измеряют тело художницы (вес, рост, размер тех или иных частей) и соотносят это с идеалом, объясняя ей правильность/соответствие норме или неправильность, неидеальность некоторых параметров.

Однако разница между иронией в работах Рослер и Чуйковой очевидна: если для Чуйковой ирония является прямой, то есть домохозяйка представляется как сниженный, смешной, нелепый и безопасный (неострый) вариант художницы, то для Рослер ирония обратна: домохозяйка – это скрытая социальная угроза обществу, художница осознает ее и предупреждает об этом зрителя, не воспринимающего ситуацию всерьез, не замечающего повсеместности этой социальной проблемы.

Объединение в рамках дискурса

Большинство постсоветских художниц придерживались одиночных стратегий творчества, только в середине 1990‐x годов в женском искусстве складываются различные временные и постоянные групповые объединения. Группа «Фабрика найденных одежд» была создана в программных рамках феминистского гендерного проекта в Петербурге в 1995 году Натальей Першиной-Якиманской и Ольгой Егоровой. Первый перформанс группы – «Памяти бедной Лизы» (1995) можно назвать скорее антифеминистским, так как апеллировал он к образу романтической героини, отчаявшейся от любви. Однако прямое и обращение к историческому женскому опыту, и воплощение замысла на практике вписывает его в рамки феминистского искусства. В дальнейших работах ФНО постепенно исследовали женскую микроисторию.

Предметы одежды, оказавшиеся в их «Утопическом магазине» имели трагические или тривиальные судьбы, раскрывающие тему женского опыта и сопричастности художниц к нему: тему близости в противовес отчуждению. Художницы не только работали в традиционных «женских техниках», но и указывали (и продолжают указывать) имена исполнительниц вышивок и аппликаций в атрибуциях как важный элемент произведения. Этим простым и характерным для постмодернистского искусства приемом группа как бы преодолевает историческую несправедливость «анонимного рукоделия». Ведь под рукоделием, по Нохлин, подразумевалась любительская, несерьезная, ремесленная и дилетантская творческая деятельность. Рукоделие, хотя и отнимало множество свободного времени у женщины, требовало не только сноровки и таланта, но и долгого и кропотливого обучения, не считалось заслуживающей внимания, по-настоящему творческой работой.

Важность личного опыта, личной истории перерабатывается в интересе группы к истории женского искусства. В 2001 году ФНО провели перформанс-инсталляцию «107 страхов. Посвящение Луиз Буржуа» во время открытия большой ретроспективной выставки художницы в Эрмитаже. Здесь также важно упомянуть, что и сама Буржуа много работала с рукоделием и текстилем в контексте темы семейной идентичности. Художница часто использовала в своих инсталляциях шпалеры и вышивки, реставрацией которых занималась фирма ее родителей и лично ее мать. Кроме того, многие ее скульптуры выполнены из текстиля, по сути, – набивные куклы, в серии инсталляций «Клетки» (Cells) 1990‐x годов неоднократно использовались готовые женские платья предыдущих эпох, белье и предметы обихода. Свою мать, которой была посвящена масса работ, Буржуа представляла в образе огромной паучихи «Maman» (2000), бесконечно ткущей паутину, вышивательницей шпалер, бережно и заботливо защищающей свои яйца и дом.

Женское искусство представляется художницами ФНО отнюдь не монолитным, но во многом связанным общим опытом, отсюда их желание выстроить некую историческую шкалу, которую до сего момента не выстраивали другие художницы. Работа на границе перформанса и инсталляции состояла из платьев, на которых были вышиты внутренние органы (как иллюстрация выражения «внутренний мир»): как оммаж скрытому, подсознательному и хтоническому внутреннему миру Буржуа, соединенному с внешним миром женской одежды, демонстрируемой на дефиле.

Перформанс был выстроен как дефиле, однако участники этого дефиле были не обычные модели: молодые девушки, пожилые женщины, беременные, инвалиды, звезды петербургской сцены, поэты, трансвеститы и матросы. Они несли внутренние органы, сделанные в виде реальной еды, приготовленной поварами Эрмитажа[102].

Одежда, текстиль, таким образом, являлся для художниц ФНО одним из связующих звеньев между женщинами разных эпох: сохраняющая тепло тела, историю его обладательниц и их время, буквально отражающая их внутренний мир. Замену «холста на платье» в творчестве ФНО также можно прочитать как феминистский синоним творчества без творчества: самой первой и примитивной формой самовыражения считается самовыражение через одежду. В современной культуре бытует стереотип о том, что это исключительно «женское качество». Снятие с искусства производства, ношения и украшения одежды доэстетического, бытового штампа примитивного, ремесленного, вторичного, слишком простого или слишком «женского» творчества много лет занимает группу «Фабрика найденных одежд».

Подводя итог, скажу, что расширение границ неофициального художественного круга на рубеже 1980–1990‐x годов повлекло за собой образование новых социальных общностей с различными интересами и стратегиями их репрезентации. Однако феминистский дискурс как одна из репрезентационных стратегий одновременно становился и демаркационной линией: многие художницы соглашаясь на участие в феминистских выставках, опасались быть однобоко представленными в «узком гендерном ключе»[103]. Под однобокостью в данном случае подразумевалось прочтение их работ не только как феминистских, но и как «женских» вообще. Сегодня часть опрошенных мною художниц отмечает, что участие в женских выставках было для них приятным времяпрепровождением в компании интересных людей, а вовсе не феминистским объединением. Оттого многие коннотации, считываемые в работах тех лет, являются гендерными лишь в определенном контексте: сегодня мы знаем, что работа выставлялась на женской выставке, была сделана специально для нее и так далее, и если работу поместить в иные условия, она вполне может считываться совершенно иначе.

ГЛАВА 2

Мужское? История изучения

Изучение маскулинности началось в конце 1980‐x на волне неоконсервативных поворотов в культурных исследованиях, однако довольно быстро стало одним из приоритетных направлений в исследованиях гендера. Понятие маскулинности, по аналогии с феминностью, было выработано как понятие, обозначающее «социально сконструированные ожидания, касающиеся поведения, представлений, переживаний, стиля социального взаимодействия, соответствующего мужчинам, представленные в определенной культуре и субкультуре в определенное время»[104]. Позже, в рамках расширения и уточнения понятийного аппарата, исследователи пришли к выводу, что маскулинностей существует множество и все они социально сконструированы:

Дальнейшие исследования мужчин связаны с признанием того, что маскулинности социально конструируются, производятся и воспроизводятся; они рассматриваются как изменчивые во времени и пространстве, в разных обществах, ситуациях и стадиях жизненного курса[105].

В то же время частные проявления маскулинности стремятся к общему знаменателю – так называемой гегемонной маскулинности:

Гегемонная маскулинность – конфигурация гендерных практик, приписываемых мужчинам, обладающим наивысшим социальным престижем; социальный механизм, с помощью которого определенные категории мужчин занимают позицию власти и благополучия. Основная характеристика гегемонии – консенсус в отношении господства[106].

Тем не менее альтернативные способы реализации маскулинности, направленные на антисоответствие (соответствие со знаком минус) гегемонной модели остаются не только возможными, но иногда и более престижными в различных социальных структурах (культура денди, молодежные субкультуры вроде эмо или квир).

Альтернативные антигегемонные гендерные стратегии чаще свойственны встроенным в социальную иерархию (социально благополучным) индивидам, представляющим альтернативную культуру (антикультуру). Для мужчин с низкой социальной значимостью (занимающих нижние ступени социальной иерархии) гегемонная маскулинность чаще всего является практически единственным образцом для подражания, однако соответствие ей является трудно выполнимым. В таких ситуациях образуется гибридная модель поддержания образа гегемонной маскулинности, компенсирующая реальное отсутствие необходимых личностных (психологических и физиологических) характеристик.

В условиях, когда альтернативные стратегии антигегемонной маскулинности практически уголовно наказуемы, а сама гегемонная маскулинность недоступна большинству, компенсационная «остаточная» маскулинность является наиболее распространенной моделью поведения мужчин. Именно она проявляет себя в деструктивном поведении мужчин по отношению к самим себе (алкоголизм) и своей семье (домашнее насилие). Повсеместное распространение компенсационной модели в СССР брежневской эпохи привело к обсуждению «кризиса маскулинности» в советской прессе 1970-х.

Кризис маскулинности в СССР

Термин «кризис маскулинности», характеризующий проблему перелома гендерного порядка в значительной части городского и сельского населения эпохи застоя, был введен в 2000‐x годах исследователями – А. Темкиной, Е. Здравомысловой, И. Тартаковской, С. Ушакиным, И. Коном. На протяжении 1960–1980‐x годов советскими учеными чаще применялись такие понятия, как «депопуляция», «демографический кризис», проблематизировалась «социальная гигиена мужчин», «безотцовщина», «сокращение разрыва между продолжительностью жизни женщин и мужчин», «повышенная смертность мужчин» и так далее, то есть анализировались следствия кризиса, а не его причины. В 1969 году в Литературной газете вышла статья Б. Урланиса «Берегите мужчин», впервые поставившая в широкой прессе проблему виктимизации советских мужчин. Социолог и демограф Урланис назвал три главные причины кризисного состояния мужской идентичности: алкоголизм, курение, высокий травматизм на производстве. В статье, вышедшей десять лет спустя и называвшейся «И снова берегите мужчин», к вышеперечисленным трем пунктам Урланис прибавил также ожирение (неправильное питание). В борьбе с алкоголизмом и курением был активно использован и плакат, как самое распространенное в СССР средство наглядной агитации. С конца шестидесятых тиражи этих плакатов стабильно растут, к концу 1970‐x в плакатном нарративе закрепляется публичное признание того факта, что алкоголизм и преступность – взаимосвязанные социальные явления[107]. Только в 1980‐x впервые появляются плакаты, посвященные профилактике алкоголизма и курения среди подростков.

Статья Урланиса заканчивалась призывом к советским женщинам «беречь своих мужчин», таким образом предлагая взять на себя еще одну дополнительную нагрузку по обеспечению дополнительной заботы – поиск альтернативных форм семейного или индивидуального досуга, охранительное поведение по отношению к мужчине, освобождение его от хозяйственных дел. Необходимо учесть тот факт, что в позднем СССР бытовую работу по дому при одинаковой продолжительности рабочей недели обоих супругов вели преимущественно женщины[108]. Таким образом, в этой статье и дальнейших попытках социальных трансформаций мужской идентичности транслировался не столько новый способ решения социальных проблем, сколько патриархатный паттерн: усиление отчуждения мужчины от хозяйственно-бытовой деятельности и закрепление гендерного контракта «работающая мать».

В городском советском обществе женщина обеспечивала большинство процессов, связанных с бесперебойной жизнедеятельностью семьи – покупки, приготовление пищи, уход за детьми и стариками, распределение семейного бюджета, организация досуга, уборка и систематизация быта. Сравнительно меньшая реализация мужчин в семейной жизни была опосредована двумя факторами. Во-первых, достижения в семейной сфере (быть хорошим отцом, хозяином, помогать жене выполнять домашнюю работу) в рамках гегемонной маскулинности являлись менее престижными, чем успехи в профессиональной среде. Во-вторых, тотальное вовлечение женщины во все сферы бытовой организации жизни семьи практически не оставляло мужчине места в этой сфере. Псевдопрестиж положения работающей матери закреплялся прессой:

Идеологический язык опосредованно сделал женщину ответственной не только за повседневные практики организации домашней жизни, но и за соразмерность этой жизни высоким общественным идеалам. <…> И, наконец, язык акцентировал женское, а не мужское место в городской жизни <…> и в практиках модернизации[109].

В современной науке «кризис маскулинности» в СССР описывается как явление структурное и многоплановое, обусловленное кризисом привычного гендерного порядка последней трети XX века. В качестве социальной первопричины кризиса чаще всего называются ограниченные возможности самореализации советского человека и неэффективность советских социальных лифтов. Однако не менее важным являлось то, что в течение ХХ века во всем мире значительно трансформировались социальные роли мужчин и женщин, иногда тяжело отражаясь на психологическом состоянии индивидов, вызывая фрустрацию. И мужчины, и женщины оказались в ситуации, в которой каждый должен был выбрать наиболее подходящие индивидуальные и групповые типы взаимодействий полов, одновременно пересматривая собственное положение в социуме, учась соотносить собственные гендерные стратегии с меняющейся реальностью, а не с усвоенным, но отжившим образцом.

Типы маскулинных сценариев в СССР

Исследователи советской повседневности и советского гендера, такие как Наталья Пушкарева, Наталья Лебина, Игорь Кон, Сергей Ушакин, Анна Темкина и Елена Здравомыслова, группируют системы образов, транслируемых государственной пропагандой, в так называемые «каноны маскулинности»:

Неоднозначность канонов маскулинности и их несоответствие как официальным советским, так и традиционным русским стандартам уже в конце 1960‐x годов вызывает у людей ощущение некоего кризиса, который ученые пытались осмыслить в социально-медицинских или социально-психологических терминах[110].

Для того чтобы понять, о каких «стандартах» идет речь, следует описать несколько наиболее распространенных в СССР эпохи застоя типов маскулинных гендерных контрактов. Термин «гендерный контракт» используется для обозначения доминирующих в обществе типов гендерных практик и репрезентаций.

«Герой» – представитель гегемонного типа маскулинности[111]. В идеальном сценарии «герой» – это несколько ретроспективный идеологизированный образ, связанный с образом отца, старого солдата. Характерные черты этого сценария – это служение родине, сочетание отношений субординации и эгалитарного товарищества, догматизм и консервативность, часто описываемые как верность принципам, героизм и готовность пожертвовать собой, защищая государство-отечество от внешнего врага. Также характерной чертой этого типа, в силу постоянной реализации героической программы, является пренебрежение погружением в воспитание детей и семейную жизнь. Мифологизированный «Герой» обязательно в качестве «главы семьи» появляется только тогда, когда от него требуется соблюдение социального ритуала (свадьбы, похороны, дни рождения членов семьи, вступление детей в партию, конфликтные ситуации). Семья является для этого типа дистанцированным объектом защиты.

Разумеется, в повседневной жизни не многие мужчины могли соответствовать данному культурному стереотипу, оттого в качестве психологической компенсации большинством мужчин использовалась стратегия «маскулинности соучастников»[112], широко распространенная в том числе в западном мире:

Большинство мужчин ориентируется на гегемонные образцы, но не могут их реализовывать. Повседневные практики предполагают постоянный компромисс с женщинами, а не прямую доминацию и выражение власти[113].

Компенсационная маскулинность соучастников была шире распространена в дружески-корпоративных «гомосоциальных сообществах, внутренняя солидарность которых способствует подкреплению и воспроизводству чувства „нормальности“»[114], таких, например, как мужские сообщества соседей по гаражному кооперативу, люберецких качалок, или профессионально-дружеских сообществ лиц «мужских профессий» – милиционеры, военные, заводские рабочие и даже художники.

Второй тип советской маскулинности, развивающийся в том числе по типу компенсационной – это «мужик», иерархически он стоит ниже «героя» и не претендует на роль идеологического лидера, но статистически это самый распространенный тип. Тип «мужика» чуть менее идеологизирован, чем тип советского героя. Подтверждение этому можно найти в позднесоветском кинематографе, где «мужик» наделяется индивидуальными чертами – такими как небезупречная биография – например, у героя В. Шукшина в фильме «Калина красная».

Компенсационную стратегию этого маскулинного сценария можно называть обывательской:

Главным (и единственным) оставшимся критерием мужественности (этой сценарной группы. – О. А.) служит отличие от женщин: эта «остаточная» маскулинность определяется скорее через отрицание, чем наличие сущностно необходимых черт: мужчина – это не женщина[115].

С точки зрения социологии, практики реализации мужского гендера в СССР были сильно депривированы этакратическим государственным строем, в котором одним из немногих реальных способов реализации собственной маскулинности (за вычетом вышеназванных) была контркультура. Исследователи А. Темкина, Е. Здравомыслова и Ж. Чернова выделяют также третий тип маскулинности, называемый романтиком (у Темкиной и Здравомысловой – физиком[116]). Тяготением к романтическому типу маскулинности выделяется прежде всего советская интеллигенция, туда же можно отнести поколение шестидесятников-нонконформистов.

Романтический сценарий является альтернативным гегемонной маскулинности, поскольку базируется в советской ситуации «не на прямом оппонировании официальному дискурсу, а на латентном сопротивлении»[117]. Под латентным сопротивлением подразумевается дистанцирование от города, как символа публичности, неучастие в праздновании официальных советских праздников, отрицание официальной культуры и попытка создания альтернативной – именно на этом выросла советская неподцензурная культура.

Одновременно романтический тип маскулинности является гегемонным в группе людей, живущих за рамками официальной культуры. Как и в официальной культуре, у гегемонной маскулинности романтика существует компенсационная стратегия – пересмешника. Она проявляется в избегающем и пассивном поведении мужчин в сфере социального взаимодействия с официальной культурой, инфантильными, игровыми стратегиями поведения в сообществе «своих» и ироническим отношением к гегемонной маскулинности романтика.

Проблематизация маскулинности в МКШ

Именно в этот компенсационный романтический сценарий мне кажется логичным поместить сообщество неофициальных московских художников поколения 1970–1980‐x годов. Большинство из них на постоянной основе или в форме частичной занятости сотрудничали в качестве рядовых иллюстраторов (без серьезных карьерных притязаний) в различных издательствах или в иных гуманитарных сферах: работали переводчиками, музейными сотрудниками, библиотекарями.

Столкновения с государственной властью часто оказывались для них «травматичными»: в 1978 году было возбуждено уголовное дело против карикатуриста Вячеслава Сысоева, обвиненного в производстве и распространении порнографии. В мае 1984 года участников группы «Мухоморы» Свена Гундлаха, Констатина Звездочетова, Владимира и Сергея Мироненко, признанных ранее негодными к военной службе, отправили служить в армию. В 1985‐м после перформанса «Золотой воскресник» Анатолий Жигалов был принудительно помещен в психиатрическую лечебницу. В мемуарах художника Никиты Алексеева зафиксирована и практика обысков на квартирах художников и вызовов их в КГБ[118]. Однако художественные практики круга МКШ уже не считались самими художниками нонконформистскими (в отличие, например, от выступлений художников-шестидесятников), оттого описанные выше прецеденты были относительно мягкими мерами по принудительной нормализации.

С 1985 года круг МКШ начинает выпускать «Сборники МАНИ», являвшиеся главным художественным самиздатом эпохи вплоть до 1990‐x годов. Один из сборников под названием «Комнаты» (1987) представлял собой тематический журнал, посвященный творчеству и условиям жизни современных советских художников. В выпуске рассматривались работы Ильи Кабакова, Ирины Наховой, публиковались фотографии Сабины Хэнсген, а также серия фоторабот Георгия Кизевальтера «15 комнат», подробно обсуждались проблемы взаимосвязи искусства и быта.

Название «Комнаты» обусловлено не только и не столько разбором одноименных инсталляций художников, сколько попыткой очертить внутренний мир каждого из них через описание и фотографию его личного пространства. В этом названии можно прочесть также и дополнительный культурный смысл, остающийся за скобками для многих, – разговор идет именно о комнатах (не квартирах, не домах, не мастерских), что, безусловно, говорит сегодняшнему читателю о весьма скромных условиях жизни большинства неофициальных художников.

Методом свободных ассоциаций хочется косвенно связать «комнатную проблематику» МКШ с философским эссе Вирджинии Вульф «Своя комната» (1928). В нем писательница поднимает важную проблему начала ХХ века: невозможность широкого круга женщин индустриального мира заниматься творчеством в силу бытовой неустроенности жилищ, в которых у женщины отсутствует личное пространство для интеллектуальной и творческой работы (кухня и спальня не являются таковыми):

Если женщина собралась стать писательницей, ей необходимы деньги и своя комната[119].

В сборнике «Комнаты» эту же проблему, но 70 лет спустя, обсуждают мужчины-художники:

В других же случаях комната в виде кабинета, например, так называемого «кабинета отца», знаменитая архетипическая ситуация, это куда нельзя входить детям, где происходит сакральное действие – таинство отцовской работы – или он, что еще более таинственно, беседует с пришедшим гостем. Туда нельзя входить, мешать и так далее. То есть вся квартира выступает как не сакральное пространство, кухня там, ну вот когда читаешь Пастернака и вдруг видишь, что кабинет отца есть сакральное. В нашем же понимании, где кухня плавно переходит в спальню и рабочий стол, который сам представляет собой кухонное сооружение, проблема выступает еще более любопытно, поскольку мы не имеем сакрального помещения с четкой границей, а мы имеем сакральную точку[120].

Наличие собственного личного пространства характеризуется художниками как высшая ценность, которой многие из них лишены, отсюда практики его использования характеризуются как сакральные (будь то чтение, рисование, производство текста или просто отдых). Это говорит о смещенных ориентирах личных границ советского человека, а также о попытке концептуалистов определить границы собственной личности в мире через очерчивание личного пространства. Подчеркну, что личное пространство в гегемонном романтическом сценарии, некоторые черты которого разделяют художники круга, является обязательным условием свободного творчества.

Отсюда же, на мой взгляд, выходят практики метафизического присвоения общественных мест или символов в работах А. Монастырского, таких как «ВДНХ – столица мира» (1986), «Каширское шоссе» (1986) и других, в которых происходит перекраивание «советского сакрального» в «личное сакральное».

Возвращаясь к комнатам, отмечу, что собственная мастерская при этом не всегда была вожделенной сверхзадачей для большинства художников, так как процесс ее получения также был сопряжен с непременным и неприятным взаимодействием с официальной культурой и МОСХом. Илья Кабаков, одна из центральных фигур сообщества МКШ в 1970-е, в своих текстах подробно описывает счастливую случайность в получении большой мастерской в центре города. Случайность эта была тем более радостна, что практически избавила художника от взаимодействия с МОСХовским начальством. В большинстве случаев сам Кабаков придерживается избегающей социальной стратегии:

И поэтому наша позиция и в эстетическом, и в экзистенциальном, и в бытовом отношении – это позиция Колобка… Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел и так далее. Мы стараемся уйти от чего только можно[121].

Эта особенность поведения неофициального лидера определенным образом влияет на весь художественный круг. К концу 1970‐x – началу 1980‐x мотивы романтической борьбы, отстаивания возможности собственного публичного существования (Оскар Рабин и «Бульдозерная выставка», выставки в Измайлове и «Пчеловодстве», создание горкома графиков) вслед за сменой художественных поколений сменяются более прозаичными мотивами – интересом к незаметности, банальности, признанием параллельности культур как данности, замыкания в собственном кругу, внутренней эмиграцией и выстраиванием внутриинституциональных иерархий.

В это же время формируется так называемая стратегия персонажности[122] – в ней многие художники МКШ видят способ избегнуть принятия проблем собственной идентичности. Делегируя собственные проблемы персонажу, художник оказывается обладателем привилегии «социальной беспроблемности», параллельности, которую в эстетике московской концептуальной школы часто именуют «колобковостью»[123]. «Персонажи», таким образом, легитимизируют применение эстетической парадигмы к социальной жизни, отсылая даже не к довоенному авангарду, а скорее к элитистской культуре дендизма, где внутренний бунт камуфлировался идеологией исключительного (элитного) потребления[124], эстетизма, утонченности, знаточества, высокомерия, колониалистской позицией по отношению к другим, диким и необразованным. Воплощением этой линии стала стратегия «Ливингстоны в Африке»[125], подробно описанная в Словаре терминов Московской концептуальной школы.

Культивирование собственной социальной слабости, банальности, конформности, сознательное избегание реализации типичных «маскулинных сценариев», перенесение конфликта с действительностью из социальной сферы в глубокие метафизические области в совокупности можно назвать признаками кризиса маскулинной идентичности, объединяющего круг неофициальных художников с советским социумом. На этом объединении могла бы быть построена коммуникация художника и зрителя, но внимание художников было сосредоточено на фактах и событиях внутри художественного круга – даже во вступительном диалоге к сборнику «Комнаты» Иосиф Бакштейн и Андрей Монастырский беседуют о проблемах двойственности восприятия концептуального искусства, основанной на его высокой бытовой контекстуальности.

В статье И. Кабакова «Комната» об инсталляции «Человек, который улетел в космос из своей комнаты» 1985 года часто встречается мотив побега, расширения пространства за счет разрушения его естественных границ, что, безусловно, коррелирует с перестроечными процессами в СССР, а также говорит о тяжести и невыносимой, вплоть до банализации агрессии, приземленности человеческого быта:

Я сам часто ловил себя на какой-то странной зависти, которую я испытывал к людям, занимающим, судя по их облику, самое низкое место в социальной иерархии – дворники, опустившиеся персонажи, сумасшедшие и т. п. Моя зависть к ним, по-видимому, вызывается ощущением их полной освобожденности от давления социального столба[126].

Реализация маскулинности в рамках круга МКШ выразилась в выстраивании системы псевдошуточных внутренних иерархий (что практически полностью совпадает с процессами, происходившими во «внешней», официальной культуре):

Бегство от семейного долга в компанию друзей стало стратегией утверждения компенсирующей маскулинности. Квазипубличная сфера дружеского мужского общения – стала ареной утверждения истинной маскулинности, где осуществлялись попытки воплотить хотя бы частично нормативные модели[127].

Ярким примером институционализации иерархической структуры МКШ может послужить шуточный «табель о рангах», составленный А. Монастырским:

Маршал Кабаков И. И. – переводится на Краснопрудную, 8.

Кличка – «Топор».

Задание: тайный советник в пределах московской области с указаниями.

Генерал армии Пригов Д. А. – переводится на Пятницкую, 37.

Кличка – «Самара».

Задание: средний укоренитель лесопарковой зоны в ментальном пространстве окружения лжи[128].

По мнению критика Екатерины Деготь, эта «иерархия» отражала влиятельность и творческий вклад каждого, а в целом призвана была оформить этот неофициальный круг в своего рода институцию, напоминающую рыцарский орден или масонскую ложу[129].

Во многом похожая ситуация возникла на Западе в круге художников объединения «ФЛЮКСУС»:

Требуя коллективистской групповой идентичности и устранения художника как культовой фигуры, Мачюнас, однако, сохранял ревнивый контроль над группой под стать авторитаризму таких авангардных движений, как Дада и сюрреализм (в духе ортодоксального фанатизма Тристана Тцары и Андре Бретона), или диктаторскому контролю Г. Дебора над Ситуационистским интернационалом[130].

Вопрос реализации мужской идентичности в концептуальном кругу так и не был поставлен. Концептуалисты в силу стратегии «колобковости» по сей день избегают высказываний на тему «Что значит быть мужчиной?», очевидно, этот вопрос вообще исключается из поля зрения концептуального круга, при этом в поле МКШ на уровне действий происходит отбор по большей части мужчин – поддерживающий и без того высокую гомосоциальность собственного сообщества. Более того, можно сказать, что в нарративах МКШ формируется особый социологический сценарий, исключающий телесность вообще – тип «художник», в противовес гегемонным или альтернативным гендерным сценариям советского общества, блестяще описанным в исследованиях А. Темкиной и Е. Здравомысловой.

В подтверждение этой гипотезы можно привести слова И. Кабакова:

Тип личности, строго определяющий себя как «художника» и выстраивающий свою жизнь, свою работу как отношение серьезного и углубленного художника-профессионала, «высокого ремесленника», к жизни, к миру, другим людям, признающим в нем эти свойства[131].

Приведенные выше примеры маскулинных гендерных сценариев и их синтеза, компенсаций и вариаций в повседневной жизни выражают не только локальные советские социальные тенденции, но и во многом отражают общеевропейскую динамику переломной последней трети ХХ века. В них также выделяют несколько линий: которые можно условно разделить на консервативные и профеминистские. Конечно же, в реальности сценариев было гораздо больше – сюда можно отнести и обывательские, и компенсационные, и квир, и национальные маскулинности. Кроме того, с культурологической позиции, здесь можно говорить об отражении в различных маскулинных сценариях значимых для постмодернистской философии категорий «контроля», «власти», «иерархии» и «подчинения», «нормализации», «исключения» и возможных путей их переосмысления.

Телесность

Самой яркой работой советских художников с концептом телесности можно считать акцию группы «Гнездо» – «Оплодотворение земли». Акция состоялась летом 1976 года и заключалась в том, что члены группы – Виктор Скерсис, Михаил Рошаль и Геннадий Донской – имитировали совокупление с землей.

Пародирующая архаические ритуалы плодородия, работа акцентировала внимание именно на мужском[132] участии в ритуальной практике:

Обнажение выводит человека за рамки социального порядка, стирает социальные различия; оно возвращает и мужчину, и женщину в природное, естественное состояние («в чем мать родила»), выводя за рамки культурного и человеческого. Признак нагой – одетый соотносится с оппозициями природа – культура, человек – не-человек. <…> В обрядах сельскохозяйственной магии тело воспринимается скорее как природный объект, чем как нечто специфически человеческое и тем более индивидуальное. Отдельные части тела (зад у женщины и penis у мужчины) как бы автономны от целого и важны главным образом своим размером[133].

Пародия заключалась, помимо прочего, в том, что художники проводили ритуал летом (а не весной) на уже цветущей и плодородной земле – на снимке можно разглядеть пышную зелень. Таким образом, действие художников оказывалось полностью лишенным смысла, и можно предположить, что производилось именно с целью подчеркнуть абсурдность собственных действий.

На фотографии акции авторства Валентина Серова зафиксированы трое обнаженных молодых людей, лежащих ничком на земле, сфотографированных с такого расстояния, что разглядеть на снимке что-либо оскорбительное практически невозможно. Эта работа стала одним из первых перформансов в СССР с участием обнаженного тела, схожих работ насчитывается не более трех: «Зоо – homo sapiens» (1977) Риммы и Валерия Герловиных, «Ласки и поцелуи делают людей уродливыми» (1982–1983) группы «СЗ», «Полотеры»[134] (1984) группы «Тотарт». В дальнейшем, в постсоветском искусстве, работа с обнаженным мужским телом прочно вошла в арсенал художников перформанса – Олега Кулика, Александра Бренера, Владимира Сальникова, Олега Мавроматти и других, однако до перестройки перформансы, связанные с публичным обнажением, были большой редкостью.

Например, художники Римма и Валерий Герловины в ответ на вопрос «Были ли приглашены зрители на вашу акцию „Зоо – homo sapiens“ или она предполагалась как фотоперформанс?» отвечают: «За этот перформанс в то время можно было сесть на несколько лет; это Вам не путешествие за город, поэтому мы приглашали только тех зрителей, кому можно было доверять. Их было около 10 человек»[135].

Распространение снимков с обнаженными людьми могло квалифицироваться по статье 228 Уголовного кодекса РСФСР 1960 года как «изготовление или сбыт порнографических предметов». Поскольку единственным доступным методом распространения неофициального искусства в 1970–1980‐е был самиздат (и его аналог – квартирные выставки), то на «опасные» акции художники приглашали только проверенных зрителей, ближайших знакомых.

Необходимо напомнить также, что весной того же 1976 года состоялись и первые акции группы «Коллективные действия» – «Появление» и «Либлих». Таким образом, жанр регулярных выездов художников за город можно рассматривать как освобождение художников от города как пространства тотальной власти, художники группы «Гнездо» освобождаются не только от власти города, но и от власти одежды как одного из синонимов культуры. Обнаженное тело – тело природное, свободное, дионисийское, ритуальное и пограничное. Однако важно, что обнаженные тела художников лишены сексуальности, обнаженность здесь не синонимична раздетости, как например в акции «Ласки и поцелуи делают людей уродливыми» (1982–1983) Захарова и Скерсиса. Акция напоминает скорее перверсивный, травестийный вариант советской системы «разнарядки»: максимально абсурдные действия, с комическим энтузиазмом выполняемые группой людей по абсурдному же приказу сверху.

Чтобы более точно определить цели и контекст «Оплодотворения земли», имеет смысл обратиться к дальнейшим работам группы, например, акции «Минута всемирного недышания в защиту окружающей среды» (1978), во время которой все трое участников группы провели минуту с зажатым носом. Работу группы «Гнездо» можно считывать в ключе первой волны сатирической институциональной критики советского неофициального искусства.

Во многом схожими методами действовали в то же время в Великобритании группа «Тонкий стиль. Первая в мире группа сторонников позы» и на территории Америки – канадская группа «Общая идея». Выбирая в качестве объекта сатиры искусство и художественный мир, художники этих объединений устраивали юмористические развлекательные акции, пародирующие процессы, происходящие в современном западном искусстве с его арт-рынком. Роузли Голдберг упоминает, что по словам участников группы «Общая идея», «в их намерения входило быть богатыми, эффектными и при этом художниками». Группа начала выпускать самиздат журнал под названием «File», являвшийся точной копией американского глянцевого издания «Life», и изображавший художников голливудскими звездами. Пародируя локальное арт-сообщество, группа провела перформанс «Постановка зрительских приемов» (1978), во время которого «публика по сигналу авторов должна была „соблюдать формальности“: хлопать, смеяться, издавать радостные возгласы»[136].

В советском неофициальном искусстве, несмотря на почти полное отсутствие локального рынка, тем не менее начали складываться собственные институции и формироваться иерархии, что, очевидно, и послужило стимулом для создания работ с институционально-критическим потенциалом. Таким образом, мужская телесность в акции «Оплодотворение земли» почти не коррелировала с сексуальностью, вытесняла сексуальные коннотации с помощью абсурда, гротеска и считывалась зрителями не в контекстах зарождающихся канонов боди-арта, а как проявление институциональной критики.

Сексуальность

Тема сексуальности в дискурсе МКШ, по словам одного из художников, Георгия Кизевальтера,

навсегда была закрыта, ее не существовало. В 1970‐е мы ее сублимировали, все были друзьями, важна была дружба и работа, но при этом все непрерывно женились и расходились, и это воспринималось совершенно естественно. У нас <…> была полная тишина и высокие материи – многие увлекались дзен-буддизмом и прочими аскетическими учениями[137].

Кизевальтер в начале 1980‐x одним из первых начал работать с обнаженной женской и мужской моделью. В работе «Фрагментарный автопортрет» (1983) художник использовал технику коллажа и соединил на одной плоскости не только фотографии мужчины и женщины, составив из них андрогина, но и дополнил изображение текстом исповедального содержания: «Господи, неужели ты не узнаешь меня? Да ведь это же я! Разгильдяй[138] и свинья». Мужской обнаженной моделью для работы послужил сам художник, то есть автопортрет является таковым в буквальном смысле, однако вся левая половина тела портретируемого принадлежит женщине:

Меня интересовала тогда тема мужчины и женщины, их взаимопонимания, общения, разницы мировоззрений, психологии отношений. Я не сказал бы, что в тот момент эта тема была для меня гендерной, но разница между полами меня определенно интересовала[139].

Обращение к теме андрогина в автопортрете Кизевальтера отсылало зрителя не к античным диалогам Платона и божественной природе человека, но скорее к глубоко осознаваемому каждым современным мужчиной присутствию в любом индивиде маскулинных и феминных черт, качеств и реакций одновременно. Принятие женских черт в себе становилось интересной работой по собиранию пазла для альтер эго автора. В портрете это принятие визуально выражается в полном равенстве обоих тел в пространстве работы, зритель даже не сразу может заметить разницу между мужским и женским туловищем, так как очертания получившейся фигуры вполне симметричны, устойчивы, это не монструозный разваливающийся Франкенштейн, а полноценный, уверенно стоящий на ногах человек (разве что с немного непропорциональной головой). Пазловая, кубистская организация полотна позволяет зрителю принять активное участие в игре по угадыванию фрагментов тел – мужское или женское?

Эротическое напряжение во «Фрагментарном автопортрете» также почти не считывается, наоборот, исповедальная надпись придает обнаженному телу пассивность и максимальную открытость, уязвимость в предстоянии тем высшим силам, к которым обращается герой, как писал Бродский в «Разговоре с небожителем»: «Смотри ж, как, наг и сир, жлоблюсь о Господе…»

Этот автопортрет можно сравнить с перформансами Вито Аккончи «Превращения» (1971) и «Посев» (1972), в которых художник представлял мужскую идентичность как уязвимую, болезненную, слабую. В «Превращениях» Аккончи пытался спрятать от фотографа мужские половые признаки, скрыть свой пол: сжигал волосы на теле, оттягивал грудь и прятал член между ног. В этой работе считывались ощущаемые западными художниками конца 1960‐x – начала 1970‐x внутренние противоречия, конфликтность новых и старых маскулинных сценариев, давно искавшие выхода. Еще одна работа Аккончи называлась «Проект для пирса 17» (1971) и заключалась в том, что в течение месяца художник один час в день проводил на одном из пирсов Нью-Йорка, и в случае коммуникации со случайными прохожими или специально пришедшими зрителями он раскрывал им свои страшные тайны, «которые, если придать их огласке, погубили бы меня»[140]. Совпавший со второй волной феминизма и, возможно, отчасти спровоцированный ею, перформанс Аккончи во многом выражал идеи новой мужской идентичности через открытость и уязвимость.

Для Кизевальтера, однако, одной из излюбленных тем стали именно работы с обнаженной женской моделью. В 1984 году художник создает концептуальный альбом «N.N.». Альбом состоит из фотографий и текста, имитирующего дневник старшеклассницы. В дневнике описаны первая романтическая любовь, экзамены, проблемы с родителями.

Сам Георгий Кизевальтер в своем интервью упоминает реакцию художницы и феминистки Анны Альчук на эту серию:

Потом началась серия, после просмотра которой, кажется, Анна Альчук сказала в «Роднике», что я чуть ли не главный феминистский художник, потому что я вдруг стал исследовать женскую тему, психологию женщины[141].

Хочется проанализировать работу «N.N.» с точки зрения феминистской методологии «мужского взгляда»[142], для этого необходимо обратить внимание на следующие аспекты: каким образом направляется (конструируется) взгляд зрителя на объект изображения; каков ответ изображенного объекта на взгляд зрителя (смотрит ли объект наружу и каким взглядом); куда направлен взгляд камеры или взгляд режиссера или фотографа. Последовательный ответ на поставленные вопросы, возможно, прояснит некоторую разницу между тем, что называли «феминистским» постсоветские художники начала 1990‐x годов и сегодняшним пониманием феминистского подхода к искусству.

Взгляд зрителя этой серии прежде всего опосредован временем создания работы: в 1984 году в СССР этот альбом могли увидеть только избранные, чаще из сообщества художников, так как в это время продолжал действовать закон о порнографии. Следовательно, просмотр альбома происходил при закрытых дверях. Что видит зритель: полностью обнаженную женщину в откровенных открытых позах, которые можно считать сексуально провокативными. Женщина стоит, сидит или лежит на полу или кровати в окружении шкур животных: она держит сигарету или использует иные элементы антуража. Их можно назвать фетишистскими – образ курящей обнаженной женщины, лежащей на полу, покрытом шкурой, в открытой позе однозначно сексуализирован уже на уровне замысла автора. Единственную фотографию, на которой женщина одета – обложку альбома, где она кутается в мужскую куртку с русским платком, можно считать образом патерналистской (властной и сексуализированной) заботы. Каким взглядом отвечает женщина? На двух из четырех фотографий взгляд направлен в сторону, модель будто повторяет знакомые, уже виденные эротические образы из фотографий, картин или кинофильмов, немного неловко застывая в откровенных позах и нарочито «позируя в роли». Эта неловкость считывается как проявление личных эмоций модели: скованности, смущения, стеснения. Очень похожие эмоции можно проследить на некоторых снимках Николая Бахарева, сделанных фотографом в частных квартирах с обнаженными моделями-заказчиками.

На двух снимках Кизевальтера модель смотрит на зрителя: на одном из них она стоит в профиль, но голова повернута вбок и взгляд обращен прямо на зрителя, лишен смущения или неловкости, однако лишен и естественной непринужденности, модель будто с переменным успехом выполняет просьбы фотографа, ее лицо напряжено. На последнем снимке модель одета: на ней мужская куртка с капюшоном, полностью закрывающая тело, и платок, однако руками женщина придерживает куртку, будто она наброшена на голое тело, взгляд модели направлен прямо на зрителя, на ее лице открытая улыбка. Это единственный снимок, на котором модель улыбается, что можно интерпретировать как выражение искренних эмоций самой девушки.

Каким образом автор-фотограф смотрит на модель? Здесь следует учесть не только визуальную информацию, считываемую на самих снимках, но и то, в каком контексте фотографии показываются зрителю. Фотограф показывает нам сексуально активную, провоцирующую женщину наедине со своим телом, однако на периферии зритель ощущает, что женщина находится как бы в ожидании мужчины. Личных качеств модели (внутреннего мира), кроме некоторого смущения от позирования, зритель не видит, женщина здесь только объект мужского эротизирующего взгляда.

Формат концептуального альбома с историей, в контексте которого зритель видит снимки, имитирует записи из дневника школьницы выпускных классов, романтической особы, мечтающей о большой любви в духе русской классической литературы. Это, разумеется, создает контраст между образом модели на снимках и образом, сконструированным автором в тексте. Кизевальтер не только снимает модель, но и пишет текст, имитирующий дневник от лица самой школьницы, в котором наделяет изображаемую выдуманной историей. В отрывках из дневника героиня предстает наивной, мечтательной девушкой, в которой начинают просыпаться еще не осознанные сексуальные желания:

Дурачок Димка ходит как заведенный по комнате и объясняет мне физику. «Тела с разноименными зарядами притягиваются»… Тела притягиваются… Почему он перестал к нам ходить? Ужасно хочу его увидеть… Итак, сила действия равна силе противодействия. Что же, нужно было ждать пока он в меня влюбится? Как же, я для него «малышка-глупышка»! Ну и пусть. А я все равно буду любить его![143]

Однако эта имитация подросткового дневникового текста выглядит «шитой белыми нитками» – в ней ясно считываются образы фантазирования взрослого мужчины о юной девушке: нарочитая наивность, открытость, беззащитность, неумелое кокетство:

…Апреля… Чего мне хочется? Отчего у меня так тяжело на душе, томно? Отчего я с завистью гляжу на пролетающих птиц? Кажется, полетела бы с ними, полетела – куда не знаю, только далеко-далеко отсюда. Однако у меня здесь мать, отец, семья. Разве я не люблю их? Нет, я не люблю их так, как бы хотелось любить. Мне страшно признаться в этом, но это правда. Кого же я буду любить, если я к своим холодна? Видно, отец прав: он упрекает меня, что я люблю одних собак да кошек. Надо об этом подумать. А кажется, я бы умела любить! Ах, как это, наверное, прекрасно – любить и быть любимой![144]

Открытость эта сочетается с внутренним бунтом подростка против мира семьи – близких взрослых, уличения их во лжи и лицемерии, поиске своего пути, любимого человека, который заботится, как родители, но в отличие от них не требует послушания и не лжет. Поиск этот часто сопряжен, по мнению автора, с познанием комплекса «запретных удовольствий»:

Все родственники только и делают, что собеседуют о моем будущем. «Девочке нужно идти на филфак». «Нет, ее место в юридическом!» Плевать мне на все ваши места! Мама тоже привязалась: «Доченька, что с тобой, что с тобой! Мне не нравится твое отношение к N.N. и его будущей жене – это такие милые люди!» – и так далее и тому подобное. Хотелось ей крикнуть: «Что ты меня за ребенка держишь! Что ты сама себе лжешь! Ты же все видишь, но даже посоветовать мне ничего не можешь, никак не хочешь помочь!» Потом плакала как дура. Курила на кухне – в первый раз[145].

Таким образом, налицо классический эротический нарратив, объективирующий женщину, представляющий ее как объект мужского взгляда, мужской манипуляции и мужского фантазирования-конструирования. Тот факт, что текст написан от лица девушки, не делает его феминистским, более того, лишает реальную женщину (например, модель снимков) возможности высказывания, подменяя его мужской эротической фантазией. Традиционная иерархия субъектно-объектных отношений мужчины и женщины не подвергается ни сомнению, ни пересмотру в этой серии. Женщина в проекте «N.N.» представлена в роли бессловесной модели, вдохновляющего, возбуждающего тела, мужчина – в роли автора, творца, диктующего модели постановку поз, выстраивающего мизансцены, создающего и рассказывающего ее историю[146].

В этой работе Кизевальтера гендерные роли остаются незыблемо традиционными, таким образом, я не согласилась бы с мнением А. Альчук по поводу феминистского содержания этой серии. Тем не менее, на вопрос, может ли мужская работа, раскрывающая тему мужской сексуальности, быть феминистской, можно с уверенностью ответить положительно. Первая работа Георгия Кизевальтера – «Фрагментарный автопортрет» – является феминистской по сути. Она ставит перед зрителем вопросы существования базовой иерархии, размышляет на тему символического равенства маскулинных и феминных черт в человеке, отражает глубокую самоиронию автора по отношению к собственному телу, его достоинствам и недостаткам, а также демонстрирует уязвимость публично обнаженного тела. Вторая проанализированная работа – серия «N.N.», наоборот, отражает традиционные для культуры патриархальные стереотипы о мужчине-творце и женщине-модели, взгляде-власти и объективации женского тела. Выходит, что как следование гендерным стереотипам, так и их избегание в искусстве художников мужчин не было сознательным явлением, а осуществлялось интуитивно или случайно. Наиболее яркими проявлениями профеминистского взгляда можно считать работы автопортретного или дневникового жанра. В работах концептуальной направленности большинство художников так или иначе транслируют паттерны гегемонной маскулинности.

Илья Кабаков. Ускользание от хаоса жизни

В инсталляции Ильи Кабакова «Коммунальная кухня» (1984) и тексте к ней «Ольга Георгиевна, у вас кипит» представлен мир коммунальной квартиры, состоящий из обрывков монологов, разговоров, высказываний, в большинстве своем «озвученных» женскими голосами.

Коммуналка представляется автору женским миром, кухня и коридор – публичными пространствами для общения, форумами и одновременно полями боевых действий. Этот женский мир состоит из постоянного нарратива, он не прекращается ни на секунду, а гудит и не смолкает целый день. Сам же нарратив полностью состоит из быта: поставить на плиту, помыть, почистить, приготовить, выбросить, вынести, съесть, убрать, подежурить, подвинуть, вступить в конфликт, угрожать, обижать, грубить, обзывать, плакать, успокаивать, мечтать, делиться, вспоминать, помогать, присмотреть, купить, постоять в очереди, занести долг, постирать, повесить, посушить и снова по кругу.

Мужчины существуют за скобками этого мира – они напиваются и дебоширят, терпят своих «непутевых» жен или же сами непутево ведут хозяйство, редкие, хорошие и успешные, дают кому-то взятки, устраивая таким образом жизнь семьи. Большинство милых детей, о которых заботились всем двором, вырастает в чудовищ, неуважительно относящихся к матери, грубят, пьют, курят и водят девушек. Мужчины не включены в ежедневное существование коммуналки, они практически не участвуют в нарративе, зритель почти не видит их прямой речи, женщины же медленно плетут ежедневное повествование, которое и есть сама жизнь.

Жизнь в коммуналке, по Кабакову, это постоянный парадокс – вечное балансирование между приватным и публичным, резкие переходы от злости и агрессии к состраданию и сочувствию, однако все эти вещи, на мой взгляд, кажутся художнику мелкими и бессмысленными, не заслуживающими внимания, надоедливым постоянным фоном, от которого хочется скрыться, убежать, улететь в космос из своей комнаты. Весь женский нарратив, по Кабакову, абсолютно бессмыслен – как белый шум. Идея белого шума подчеркивается в том числе самим способом экспонирования предметов инсталляции – в мастерской художника многие из «вещей» были подвешены на веревках, натянутых под потолком, и имели характерные белые этикетки, описывающие ситуации их нахождения.

Однако несмотря на это, Кабаков выстраивает своеобразную драматургию женских персонажей: они различаются по возрасту, уровню образования, функциям и так далее. На верхнем уровне в иерархии зла[147] – женщины старшего поколения, так называемые бабушки (матери матерей), они олицетворяют самое консервативное крыло общества. Именно их голоса различимы в тексте лучше всего:

…Вот она его кормила, кормила и вот выкормила такого гада… Ишь, накрасилась, расфуфырилась… Куда это ты пошла, тетеря?.. Ох, как с тобой муж живет – не знаю… Когда же убирать, когда надо только успевать задом вертеть, сверху намажется, а внизу одна грязь, рядом стоять противно… Ты еще девчонка, и будешь меня еще учить тут…[148]

Среди них выделяются образованные, они обращаются к соседям на «вы»:

Александра Львовна, вы слышали новость, мне только что ее сказали – нас, говорят, скоро будут выселять… Знаете, Ольга Ивановна, давайте лучше не будем об этом говорить, а то начинаешь мечтать, а потом еще тяжелее будет после этого… Вы знаете, я молчу, но ведь и терпению есть конец!.. Да не принимайте так близко к сердцу, плюньте вы…[149]

Матери:

Оля, я не разрешаю в кино ходить сегодня, слышишь меня?.. Игорек, я же тебя просила, не играй здесь… Ну смотри у меня, чтобы через полчаса была дома, отец придет, и нам уходить надо будет, чтоб тебя не ждали… Сейчас согреется вода и начнем купать… Стой, наконец, не вертись, дай застегнуть, что ты вертишься?.. Ничего, ничего, заживет, что ты расплакался, мальчик называется…[150]

В художественных текстах Кабакова всегда присутствует дистанция по отношению к действующим персонажам: он – не они (в отличие от Кизевальтера, пытающегося имитировать прямую речь). Женские персонажи в «Ольга Георгиевна, у вас кипит» – очень кинематографичны, узнаваемы, стереотипны. По этому ощущению узнаваемости хочется сравнить их с персонажами серии Синди Шерман «Кадры из неизвестных фильмов» (1972). Несмотря на разницу между визуальным образом и нарративным, налицо сходство в конструировании женского образа вообще: женщина-функция (мать, бабушка), женщина-в-ожидании-мужчины, женщина-взаимодействие с другими женщинами, женщина-пустая речь, женщина-хаос, женщина-хтонь. Женщины в кабаковском тексте, как и в серии «N.N.» Кизевальтера, не наделены собственным внутренним миром, весь их мир – наружный, проявляющийся в публичном взаимодействии, в бесконечном нарративе и пустых действиях.

Примечательно, что в сравнительно более поздний текст «Голоса за дверью», во многом пересекающийся (сюжетно и даже цитатно) с «Ольга Георгиевна, у вас кипит», автор вводит главного героя – мужчину архивариуса Владимира Дмитриевича Баранова, который систематизирует хаос женского мира. Этот персонаж собирает материальные, вещественные доказательства бытия в природе этих коммунальных женщин: ковшики, часики, крышки от чайников, ложки, ножи, брошки, браслеты от сломанных часов.

В отличие от дистанцированного в первом тексте автора, наблюдающего за белым шумом женского нарратива будто из космоса, персонаж второго текста находится внутри ситуации и дает собственные оценки событиям, предметам, героям, проявляет сочувствие или неприязнь к упоминаемым персонажам:

Нашел вчера под плитой. Эта брошка – Нины Яковлевой из маленькое комнаты возле прихожей. Ее подарила ей на день рождения Алевтина Брыкина. Она всем делает подарки – очень она хорошая, добрая женщина; 14/VI.65… Аня Строева очень талантливая девочка. Недавно она склеила целый дом из бумаги, и кресла, и столы, все сама… Эту елку нарисовала Лена Левина и подарила на Новый год тете Кате. Правильно, потому что она самая лучшая, самая спокойная во всей квартире; 5/1.64… Когда умерла Агнесса Ивановна, то все жильцы, как дикие, вошли в ее комнату и все, что там было, перетащили к себе – все, что было ценного и дорогого. А то, что не взяли, дети еще долго таскали и играли друг с другом; 17/II.63 г… Утром страшно раскричалась Пономарева: «Кто это сделал!». Стала бегать и кричать на кухне. Подняла крышку и вынула эту дрянь из своего молока, когда оно закипело. А это опять Сторожова сделала, когда не было никого кругом; 18/VII. Грузенкова и Булавина из угловой комнаты – страшные враги и стараются пакостить друг другу как могут. Вечером, когда Булавина поставила греть кастрюлю с водой на плиту, чтобы помыть посуду, то Валентина выключила газ нарочно, чтобы та не смогла нагреть воду, а Матрошина была и сказала все это Булавиной, и та бросила эту открывалку в суп Вали Грузенковой, и ее муж стал пробовать ложкой и нашел на дне. 14 февраля 1965 г.[151]

Сам Кабаков пишет:

Вне сомнения, в коммунальной квартире царит матриархат. Мужчины чувствуют себя чужими и почти не заходят на кухню, да и в коридор выглядывают нечасто. Все контакты осуществляют женщины, и атмосфера зависит в первую очередь от них. Иногда это чудесный мир взаимовыручки – одолжений, угощений, доверительных бесед и советов. Иногда это зловещий мир непрекращающихся ссор, обид, многолетней вражды и мести, куда на правах «тяжелого оружия» привлекаются и мужчины[152].

Царящий в коммуналке «матриархат» для самого Кабакова не более чем задняя, далекая часть человеческой жизни, с которой ему лично и его лирическому герою не хочется соприкасаться, более того, из нее хочется выскользнуть. В автобиографическом повествовании Кабаков рассказывает о чрезмерной личной тяге к рефлексии, к «бытию-над», к упорядочиванию действительности, к ускользанию от прямого взаимодействия:

Первое правило было – чтобы вообще не участвовать в этой жизни. Прожить жизнь так, чтобы вообще как бы не жить, хитрым способом уклониться от всего, что предлагает жизнь, причем во всех отношениях: и социальном, и психологическом, и семейном. То есть быть принципиальным уклонистом. Единственное, что меня терзало, – я не мог себе позволить подобное с моей мамой[153].

Таким образом, Кабаков отделяет от этой «задней жизни» не только своего персонажа, но и самого себя:

Это проявилось и тогда, когда я женился и сразу заявил, что этот кусок жизни – мой, это неприкасаемое, а остальное будет второстепенным. Женитьба сразу же выступала в роли ненужного тягостного человеческого обязательства. То есть для меня человеческое существование выглядит как некоторая принудиловка, включая всю душевную сферу[154].

В большинстве автобиографических текстов Илья Кабаков рассуждает об искусстве, художественной жизни и формировании собственного внутреннего мира. В этих повествованиях никак особенно не выделяется роль женщин в жизни эпохи. Их культурное влияние, таким образом, сложно оценить. Однако на основании того, что ключевыми фигурами автобиографического повествования Кабакова являются мужчины (Булатов, Чуйков, Соостер, Рабин, Янкилевский, Шварцман, Штейнберг и другие), можно сделать предположение, что женщины в культуре 1960‐x вытеснялись в иную – бытовую плоскость, которая мало интересовала круг творческой интеллигенции:

Никаких бытовых, житейских интересов не было ни у кого, дела, встречи, разговоры касались лишь художественных или поэтических проблем. Но одновременно у каждого это был и «прекрасный» возраст, и во всех мастерских и квартирах гудели кутежи и буйные сходки с танцами, вином, песнями и чтением стихов <…>[155].

Уровень рефлексии Кабакова весьма глубок, он, разумеется, далек от советской модели гегемонной маскулинности, однако в аспекте взаимоотношений полов, взаимодействия с другим – женским миром, Кабаков выступает преемником советского гендерного контракта: женщина не рассматривается как равный соучастник культуры и жизни, как друг и соратник, в этих ролях выступают мужчины, женщина же – обязательный фон существования, обеспечения тыла, существо без особенной внутренней жизни, в отличие от мужчины.

Но остается физическое существование – еда, одежда, территория, дом, профессия. К каждому из этих элементов в отдельности, возможно, уже в детстве, во время жизни в общежитии, отношение было глубоко паразитическим. Кто-то меня будет кормить, кто-то меня будет одевать, кто-то мне предоставит жилье[156], —

пишет Кабаков, имея в виду собственное нежелание приспосабливаться к бытовой, повседневной стороне жизни. Хаотичность, приземленность и хтонь женского мира выносится художником Кабаковым на периферию, вытесняется из фокуса внимания, исключается из поля взаимодействия. Его внимание сосредотачивается на повседневной мифологизации мужчины-творца, художника нового поколения, активном познании и освоении пространства и времени, глубоком внимании и интересе к искусству, культуре, философии.

Андрей Монастырский. Символическая экспансия

Сразу оговорюсь, что тема реализации мужского гендера в ее сегодняшнем понимании, разумеется, не поднималась ни в визуальном, ни в нарративном творчестве художников, однако косвенные сведения позволяют реконструировать некоторые аспекты интересующей меня темы.

Андрей Монастырский, как уже упоминалось выше, может считаться неофициальным лидером московского концептуального круга на протяжении первой половины 1980-х, можно даже назвать его лидером нового – молодого поколения концептуалистов (младоконцептуалистов по аналогии с младосимволистами). Между автобиографическими текстами Ильи Кабакова и Андрея Монастырского немало общего, прежде всего художественный круг, во многом общий для них обоих, однако хочется отметить важные для моей работы различия.

В текстах Кабакова телесная и сексуальная жизнь не упоминается в принципе, он, как человек старшего поколения, безоговорочно принимающий авторитет печатного слова, рассуждает о высоких материях: об искусстве, философии, художественной жизни, не упоминая при этом быт, повседневность и собственные (не персонажные) открытия в этой области. Сам Кабаков в интервью говорит о том, что был воспитан в особой «советской системе шедевров», то есть с раннего детства усваивал иерархии в искусстве через знакомство с лучшими (с точки зрения советских преподавателей) культурными достижениями цивилизации. Это модернистское воспитание значительно повлияло на его мировосприятие в целом.

Рассматриваемые в работе дневники представителей поколения художников конца 1960-х, Вадима Сидура и его жены Юлии Нельской, или опубликованные отрывки из переписки Лидии Мастерковой, также очень похожи по типу мышления на записи и публикации Ильи Кабакова. Однако необходимо обратить внимание на слова Эрика Булатова, характеризующие мировоззренческую разницу между поколениями 1960‐x и 1970-х:

Настоящий художник должен говорить на другом языке и вовсе не о нашей реальности, которую надлежит просто не замечать, игнорировать, как болезненную, временную опухоль, и нужно сквозь нее видеть что-то вечное… И так далее, в том же ключе. И вот к концу 1960‐x— началу 1970‐x созревает насущная потребность: рассказать об этом времени, в котором мы живем; сказать что-то, не стесняясь себя и своего «плохого, неправильного» языка. На этом неуклюжем языке я все же могу сказать что-то важное, рассказать о себе, своем советском времени, своей жизни, какая она есть[157].

Таким образом, Илья Кабаков занимал промежуточное положение между двумя поколениями неофициальных художников: оставаясь в модернистской парадигме мышления (1960‐х), Кабаков выходил к постмодернизму через художественную практику (1970-х).

Монастырский, как представитель и лидер нового поколения (1980-х), относится к печатному слову совершенно по-иному: он включает в описание повседневного существования не только художественную жизнь, но и жизнь тела, в том числе некоторые маргинальные практики – такие как медикаментозное лечение, попытки бросить курить, эффект от приема препаратов от шизофрении, секс, половое влечение, бытовые семейные ссоры. Сама фиксация этих фактов говорит о более широком и менее иерархическом восприятии жизни, отсутствии «кабаковского страха»[158], желании фиксировать жизнь «без купюр», или по крайней мере с меньшей степенью самоцензурирования (чем у представителей предыдущего поколения) с естественностью, характерной для постмодернистской парадигмы мышления.

Автобиографическая повесть Монастырского «Каширское шоссе» рассказывает от первого лица о том, как ее автор методично сходил с ума. Хочется отметить, что эзотерические теории, приверженцем которых был в 1970–1980‐е Андрей Монастырский, разумеется, отразились и на символике его работ. Наиболее показательными для моего исследования являются тексты дневникового («Дневник 1981–1984») и мемуарного жанра («Каширское шоссе»), наравне с концептуальными (также автобиографическими) произведениями, как «ВДНХ – столица мира» (1986). Во всех этих текстах присутствует, как уже упоминалось ранее, похожий сквозной мотив – символическое присвоение и экспансия сакральных городских (и не только) пространств. Если в «ВДНХ – столица мира» автор пытается присвоить, одомашнить и объяснить (что тоже можно считать родом символического присвоения) концепцию парка ВДНХ с точки зрения эзотерических учений индуизма и дао, то в «Каширском шоссе» и дневнике – присваивает себе не только землю, но и, в некотором смысле, небеса: там Монастырский описывает, как прогрессировало его шизофреническое расстройство на почве погружения в православное вероучение. В повести через контуры повседневной жизни явственно проступают очертания небесных явлений: серафимов, херувимов, страстей и престолов, небесных чертогов, символов и прочей «небесной жизни».

Таким образом, можно сказать, что Андрей Монастырский, осознанно или нет, практиковал методы психогеографии, которая исследует специфику влияний и эффектов городской среды (улиц, проспектов, бульваров, дворов, тупиков, площадей, памятников, дорог, архитектурных сооружений) на чувства, настроения и поведение индивидов и социальных групп, обитающих в этой среде. Задача психогеографа – «заменить» старые улицы города новыми. Дрейфуя по городу, надо переписать его, как устаревшую книгу. Надо освободить город от жесткой сетки значений, навязанной ему привычкой, общественным мнением или властью. Надо сконструировать новые здания, улицы, подворотни. Одним словом, речь идет об однозначной практике присвоения через переживание того, что отчуждено урбанистической культурой. Необходимо вскрыть в привычном городе новое измерение, точнее, сделать его соразмерным себе. Это не стоит понимать в смысле человекоразмерности в глобальном масштабе, можно говорить лишь о ситуациях, каждый раз заново актуализирующих переживание собственной живости, причастности и уместности[159].

Интересно, что в фотосерии Георгия Кизевальтера «15 комнат» центральным местом обитаемого мира Андрея Монастырского выступает тахта в его комнате:

Главный объект в комнате, несомненно, тахта: это центр вселенной М. Здесь М. провел большую и лучшую часть своей жизни. Здесь Моня видел мистические сны, зачинал детей, принимал из космоса идеи акций, отдыхал после обеда, выдумывал комментарии, усаживал гостей, читал философскую литературу, мечтал, плевал в потолок, смотрел телевизор, пожинал плоды славы, слушал радио, писал письма любимым, сходил с ума, пил чай, расчесывал зудящий анус, читал свои стихи, совращал юных девушек, играл с дочерью, блевал, медитировал, беседовал по телефону,<…> и делал массу других дел[160].

Очевидно, что художественный проект Кизевальтера в некоторой степени отражал представления своих героев о свойствах публичного/частного пространства. И тем разительней контраст между маленькой комнатой с тахтой на улице Цандера и тем необъятным полем освоенной, присвоенной, психогеографически «помеченной» Монастырским символической территории. Стоит заметить также, что по линии психогеографии также можно провести линию разделения между лидерами поколений Кабаковым и Монастырским. Кабаков в этой линии – человек-футляр, большинство его работ ограничено в пространстве – закрытые папки альбомов с персонажами, мечтающими вырваться; ограниченные музейными стенами инсталляции; картины, которые невозможно вынести из мастерской, потому, что писались они для показа внутри нее и не предполагали выхода в открытый мир через обычную дверь. Сюда же можно отнести и портрет Кабакова кисти Игоря Макаревича (1987), написанный на внутренней стороне дверцы шкафа; во всем этом – мотив изоляции, закрывания от внешней жизни, как ненастоящей, карикатурной, концентрации на внутреннем мире художника и его мастерской.

Монастырский, по сравнению с Кабаковым, – новый человек, пребывая в пространстве, даже более ограниченном и физически меньшем, чем Кабаков, он считывает это как возможность и легитимное право присваивать то, от чего отказалось предыдущее поколение – когда-то идеологизированное, а в 1970 – начале 1980‐x разваливающееся на части символическое пространство города и пригорода: стареющие и ветшающие памятники великой советской идее, общественный транспорт, храмы, стройки, железнодорожные станции, туристические маршруты прошлых поколений покорителей подмосковной тайги. Во всех этих пространствах Монастырский действует в рамках методологии психогеографии: отвергнутые прежними художниками места и пространства он собирает и переосмысляет, романтизируя их, однако не в антикапиталистическом ключе (как представители французской школы), а в ключе драматизации или шизоизации.

Однако методы Монастырского, в отличие от идей ситуационизма, нельзя назвать свободными от иерархии. В своем дневнике Монастырский упоминает массу женщин: художниц, коллекционерок, деятелей культуры, коллег по музею, жен друзей, старую интеллигенцию, участниц художественной жизни Москвы того времени, то есть в дневниковых текстах художника женщины являются неотъемлемой частью естественной среды существования. Для сравнения, в автобиографических текстах Ильи Кабакова упоминаний женщин практически нет, будто в его поколении культура и искусство делается мужчинами и как бы для мужчин (художник для художника). Тем не менее размышляя о символически-женском в свойственной ему шизоэзотерической манере, Монастырский приходит к выводу, что женское начало приводит к упадку:

Царство женского начала. Демография. Женщин теперь намного больше мужчин. Поэтому некоторый «янский» упадок: много символизма, мифотворчества не очень высокого пошиба. Вместо Лао-цзы (становление) – Чжуан-цзы (развлечение). Эпоха, напоминающая текучую гниль наших 80‐x прошлого века[161].

То есть в китайскую модель инь-ян, в оригинальном мистическом учении не подразумевавшую иерархии, Монастырский, как представитель маскулинной культуры вносит привычные черты, такие как приоритет мужского над женским, пускай и эзотерический, символический и несерьезный. Этот же вид игры во власть был закреплен и в «Иерархии аэромонаха Сергия», про который сегодня художник говорит:

Это чистая психопатологическая как бы рефлексия, даже искусственно психопатологическая игра с любой иерархией, издевательство над самим принципом иерархии[162].

Поколение Монастырского (конца 1970‐x – начала 1980-х) формировалось уже не в полном отрыве от большого художественного мира, а, ориентируясь в нем хотя бы частично, искало идентификации в том числе через отрицание прежних романтических художественных стратегий (например, героизма и романтизма лианозовцев-шестидесятников). Новое мировоззрение проявило себя и в том, что в формирующемся художественном сообществе молодой художник начал не только искать собственную нишу и место в существующей иерархии, но и выстраивать собственную, неожиданно наследуя паттернам гегемонной маскулинности.

Никита Алексеев. Новая волна институциональной критики

Последний художник, о котором мне хотелось бы рассказать в этой главе, – соорганизатор группы «Коллективные действия», Никита Алексеев. В 1983 году Алексеев покинул группу из-за внутренних противоречий, в том числе с Андреем Монастырским:

Сами «КД», как мне казалось, стали превращаться в мини-секту или в «кабаре для интеллектуальной элиты», как я обозвал группу в своей статье «КД. Жизнь после смерти», которую написал несколько позже, в начале 80-х. Меня начало раздражать, что на акции приглашаются одни и те же люди, их реакция заведомо известна, что постоянно происходит въедливое комментирование и ре-комментирование устроенного, казавшегося мне унылой и патологической бухгалтерией. Еще более меня пугало, что Андрей погружался в религиозное мракобесие, диким, как мне казалось, образом сочетавшееся с его занятием современным искусством. Я видел, что он сходит с ума[163].

В своем интервью он также говорит о том, что внутри МКШ

действительно была довольно жесткая негласная иерархия. Например, я неоднократно слышал, как одни и те же люди ругали Илью Кабакова в кулуарной обстановке, но когда речь заходила о публичном, групповом и коллегиальном, их интонация тут же менялась[164].

В том же 1983 году Алексеев организовал в собственной квартире первую независимую художественную галерею «Апт-арт», собиравшую групповые выставки молодого поколения концептуализма – группы «Мухоморы», «СЗ», «Тотарт», Юрия Альберта, Вадима Захарова и других. Сегодня этот период отечественного искусства принято называть советским нью-вейвом, имея в виду его синхронность с новой волной западного искусства. Эта волна отличалась от предыдущей меньшей ориентацией на социальность, бытовую контекстуальность и связанное с ней «серьезное» искусство, и наоборот, большим тяготением к искусству на грани шоу – веселому, яркому, пародийному, более юмористическому, чем сатирическому.

Художественную практику Никиты Алексеева мне хотелось бы прежде всего рассмотреть, как практику кураторско-организаторскую. За три года существования галереи «Апт-арт» Алексеев как куратор провел ряд важных выставок, повлиявших, на мой взгляд, на сегодняшнюю систему арт-институций:

Эзотерическая и элитарная практика КД с выездами за город и приглашением ограниченного количества заранее проверенных зрителей оказывалась недостаточной[165].

Одной из первых таких выставок была «Победы над солнцем» (1983).

Устроенная через несколько дней после того, как советские сбили возле Сахалина корейский Боинг и погубили почти триста душ. <…> Был ли это с нашей стороны кукиш в кармане? Да. Высказаться прямо страшно, садиться не хотелось, а сказать, что мы чувствуем, – надо. Кажется, публика поняла, о чем речь[166].

Уязвимая, непрямая, но живая эмоциональная реакция художников «Апт-арта» на некоторые социально-политические события противопоставлялась холодной, рассудочной, оторванной от советского мира программе МКШ и КД в частности.

Выставки «Апт-арта» нельзя в полном смысле сегодня назвать выставками, скорее это гибридная форма между выставкой-акцией и шоу. То же можно сказать и о кураторской деятельности Алексеева: не авторский проект, а совместный импровизационный труд большого количества соавторов. Однако важным для моей работы является отделение и сепарация Алексеева и «Апт-арта» от доминирующей художественной сцены и сама попытка выстраивания альтернативной институции с более паритетными и равными отношениями.

Эта сепарация, на мой взгляд, важна именно тем, что демонстрирует альтернативные основному потоку стратегии индивидуального поведения, являющиеся самоцельными и приоритетными для человека, осуществляющего критику институции. Так как институциональная критика, нацеленная на изменение институции изнутри системы, оказывается несостоятельной, нерелевантной, небеспристрастной и не достигает собственных целей.

Работы художников-мужчин на тему бытия мужчиной можно пересчитать по пальцам, более того, как было показано, в концептуальном искусстве преобладала рассудочная, дистанцированная и отчужденная рефлексивная линия, поэтому концептуальные работы художников редко можно рассматривать как образцы выраженной личностной позиции. Однако в автобиографическом нарративе и автопортретном жанре эта тема проступает куда четче.

По вышеописанным примерам можно заключить, что для советского художника, как во многом и для советского мужчины, женщина оставалась неравным «Другим». По консервативной привычке или в силу неосознанной гомосоциальности женский мир был миром других: других разговоров, других действий, другой тематики творчества, часто связанным в сознании мужчин с бытовой, семейной и материнской жизнью. Необходимо заметить, что и сами женщины, как можно увидеть из первой главы, зачастую тяготели к похожей картине мира.

В то же время гендерные стратегии большинства неофициальных художников были далеки от паттернов гегемонной маскулинности, что говорит о большей индивидуации принятых в сообществе гендерных кодов. Тем не менее отношение к эмансипации внутри сообщества было ироническим (как в «бесклассовом» обществе), оттого гендерные иерархии не подлежали и не подвергались осмыслению.

ГЛАВА 3

Творческие пары. Гендерная проблематика в советском неофициальном искусстве. Диалогичность

Термин «творческие пары» подразумевает под собой творческие союзы, состоящие из супругов или партнеров разного пола, связанных брачными отношениями. В 2000 году в московском Манеже при поддержке галереи М. Гельмана состоялась выставка, названная «Динамические пары», представлявшая произведения искусства, созданные в подобном соавторстве, а одноименная книга о выставке во многом помогла определиться с кругом героев этой главы.

В неофициальном советском искусстве тенденция коллективного творчества складывается в 1970–1980‐x в противовес искусству 1960‐x годов, ориентированному на строгую творческую индивидуальность, даже в рамках общей школы. Так, по словам участника Лианозовской группы, художника Льва Кропивницкого, стилистическое единство группы определялось скорее извне, чем изнутри:

Разумеется, каждый говорит о своем. И на своем языке. Принадлежность к группе ничуть не влияет на их самостоятельность. Скорее подчеркивает ее. Впрочем, сами художники и не считают себя членами группы[167].

В 1970‐x – начале 1980‐x эта ситуация трансформировалась: молодые художники объединялись в соавторские союзы, группы и пары, уже упомянутые в первой главе: Комар и Меламид, Римма и Валерий Герловины, Франциско Инфанте и Нонна Горюнова, группы «Гнездо», «Коллективные действия», «Мухомор», «СЗ» или «Тотарт», Игорь Макаревич и Елена Елагина, в работах которых произведения не имели индивидуального авторства. Следует заметить, что большинство из названных художников параллельно с участием в группе работали индивидуально. Как указывает Е. Бобринская,

несколько схематизируя, можно сказать, что для 1960‐x годов ведущей тенденцией была ориентация на героический индивидуализм, на подчеркнутый персонализм, а для 1970‐x главным становится диалогичность, постоянная потребность в другом[168].

О складывании подобных тенденций рассказывает в своем интервью Хансу Ульриху Обристу и художественный критик-феминистка Люси Липпард, повествуя об американском искусстве того же периода: «Мне всегда казалось интересным составить карту, кто где живет, работает и выставляется, кто с кем дружит и кто с кем спит, потому что наше сообщество было для меня чрезвычайно важно»[169]. Можно сказать, что основной причиной предпочтения советскими неофициальными художниками коллективного метода работы следует считать именно необходимость коммуникации, потребность в «другом», что, безусловно, является практически синхронным (по времени) отражением общемировых художественных тенденций эпохи.

В одноименной книге «Динамические пары» критик Екатерина Деготь связывает этот феномен с преодолением понимания произведений искусства как совокупности исключительно материальных предметов и переноса внимания художников поколения 1970–1980‐x на отношения субъектов искусства, художественную среду. Но следует отметить и другой (возможно, более важный) мотив: неофициальные художники объединялись в группы при почти полном отсутствии внешнего зрителя, а значит, взгляд соавтора становился в некотором роде симуляцией зрительского взгляда.

В данной главе мне хотелось бы рассмотреть творческие пары не только в их совместных произведениях, но и в процессе совместной творческой работы, так как в нем отражены способы и стратегии социального, культурного и творческого позиционирования пар в локальном (позднесоветском) и общеевропейском художественном контексте.

Репрезентация женщин-художниц в дискурсе МКШ

Важно учесть, что говорить напрямую о репрезентации гендерных проблем в советском неофициальном искусстве невозможно, так как в 1970–1980‐x годах эти категории не имели дискурсивного выражения в СССР. Мужчины, являвшиеся лидерами социальной группы «неофициальные художники», не осознавали себя как социальную группу «мужчины», и, соответственно, художественных произведений на тему осознания собственной маскулинности практически не существовало, так же, как и попыток анализа социальной природы гендерных стереотипов. Поэтому более уместным методом исследования мужского творчества можно считать конверсационный анализ[170], так как проявление тех или иных гендерных идентичностей и стереотипов явственно просматривается в корпусе текстов, опубликованных кругом МКШ, а также в специальных интервью[171]. В анализе текстов особенно важно обратить внимание на феномен репрезентации «мужского» и «женского» в парном творчестве: каким образом отражено в воспоминаниях художников участие женщин-соавторов (и отражено ли) в искусстве и художественной жизни, существует ли в парах разделение на мужские и женские роли в процессе совместной творческой работы, с помощью каких выразительных средств описывается женское и мужское творчество, в какие социальные или художественные контексты эти работы помещены.

В качестве примера типичной репрезентации этих отношений в медиа-дискурсе обратимся к сборнику интервью «Динамические пары», приуроченному к одноименной выставке, где художники высказываются на тему работы в соавторстве, часто с женщинами-художницами, на протяжении 1970–1980‐x годов. В своем интервью критику Федору Ромеру художник Вадим Захаров категорически заявляет, что для него «невозможно соавторство с женщиной»[172], так как оно не может быть «полноценным в силу разного мироощущения полов»[173]. Когда же речь заходит о факте соавторства Захарова с художницей Надеждой Столповской, он поясняет, что она «между прочим – жена моего друга Юры Альберта…» То есть художник утверждает социальный статус Надежды Столповской прежде всего как замужней женщины, а не пытается раскрыть собственные побуждения и причины работы со Столповской как художницей с индивидуальным творческим стилем, тогда как, говоря о работе с мужчинами-соавторами (Виктор Скерсис, Игорь Лутц, Иван Чуйков), Захаров придерживается другой схемы. Во многих интервью данного сборника прослеживается склонность других художников-мужчин не замечать разницы диспозиций в искусстве мужчин и женщин или видеть в отсутствии паритета в отношениях полов не статистическую закономерность, а личные пристрастия.

Сегодняшнему исследователю сложно не заметить того, что даже полноценное соавторство со своими женами или партнершами мужчины-художники часто склонны рассматривать как одну из форм семейных отношений и упоминать о ней лишь в специальных интервью, не указывая фамилию соавтора-жены в атрибуциях большинства работ, как поступает Олег Кулик в интервью о своем соавторстве с женой Людмилой Бредихиной. Франциско Инфанте, рассказывая о многолетнем плодотворном соавторстве с супругой Нонной Горюновой, дает все[174] интервью в одиночку, повествуя о совместной работе за двоих.

В личном интервью Никита Алексеев упоминает о совместной работе с женой Марией Константиновой:

Позывов серьезно работать вместе у нас не было. Но, скажем, Маша куда лучше, чем я, рисует, она вообще настоящий вундеркинд, была отличницей в МСХШ и так далее. И, когда я делал иллюстрации к «Антигоне» Софокла, она помогала мне рисовать «ручки-ножки» у персонажей, так как у нее это гораздо лучше получалось. Иногда для заработка какие-то еще картинки рисовали вместе[175].

Но сам художник не считал это серьезной помощью и тем более соавторством.

Художница Вера Митурич-Хлебникова также вспоминает о похожем опыте художественной «взаимопомощи» своему мужу Андрею Монастырскому:

А в работах «Коллективных действий» и деятельности Андрея Монастырского я принимала некоторое участие. Например, я совершенно точно помню, что красный цвет полотна в «Лозунге-1977» был придуман мной. Андрей размышлял – писать ли синим на белом или как-то по-другому, а ведь это очень существенно, в красном это работает гораздо сильнее, странный для случайного прохожего контраст между привычным для лозунгов сочетанием красного фона и белого текста и содержанием написанного. Какие-то другие вещи он может уже и не помнить, но тем не менее, многое рождались именно в наших разговорах. Это было похоже на игру в теннис или пинг-понг, постоянная подача и ответ на нее, хотя это все же была игра Андрея, в которую я с ним с удовольствием играла[176].

Как мы знаем сегодня, Вера Митурич-Хлебникова не упоминается в качестве соавтора этой работы.

Приведенные примеры раскрывают механизмы выпускания, забывания или обесценивания женской фигуры соавтора, которые часто можно встретить в концептуалистском и постконцептуальном медиа-дискурсе. Они демонстрируют не только частные ситуации межличностных отношений, но и более общую социальную проблему: исключение женщин-соавторов из поля формирования дискурса.

Также можно обратиться к официальному печатному органу Московской концептуальной школы и использовать в качестве источника важный документ эпохи – сборники МАНИ[177], созданные на этапе фиксации дискурса МКШ и представляющие тексты художников круга и их произведения (репродукции). В этих сборниках бросается в глаза, прежде всего, представленность исключительно мужчин в роли экспертов-теоретиков, критиков и выразителей идей МКШ – например, абсолютно все сборники начинаются с диалога двух мужчин (в трех из пяти выпусков это Андрей Монастырский и Иосиф Бакштейн)[178].

В сборнике МАНИ под названием «Комнаты», посвященном в буквальном смысле «художественной жизни», то есть условиям проживания московского концептуального круга, большой раздел (С. 253–278) посвящен описанию инсталляций художницы Ирины Наховой «Комнаты» (1983), созданных в период с 1983 по 1987 годы. При изучении текстов и фотографий бросается в глаза колоссальная асимметрия: прямой речи художницы уделяется менее 1/20 части из общего количества материалов и текстов, посвященных ее инсталляциям.

Разумеется, необходимо принять во внимание тот факт, что отсутствие в сборниках МАНИ[179] текстов женщин-художниц может означать их персональное нежелание высказываться и отсутствие интереса к этой области художественной жизни, однако для современного исследователя, владеющего методологией и инструментами социального анализа, статистические показатели гендерной асимметрии в неофициальном искусстве ничуть не менее важны, чем ситуативные отклонения от статистики. Более того, ситуативные отклонения, данные о которых собраны в интервью с художниками, также содержат определенную статистику: например, все опрошенные мной женщины-художницы[180] утверждают, что им не было интересно заниматься текстовой деятельностью в 1980‐x годах. Очевидно, этот феномен был порожден определенными социальными причинами – например, некоторые опрошенные мною мужчины и женщины заявляют в своих интервью о том, что в традиционной советской семье женщина была «на вторых ролях»: сознательно или подсознательно, но это сказывалось и на внесемейной (профессиональной) деятельности.

В том же сборнике «Комнаты» в серии интервью, взятых Иосифом Бакштейном у зрителей инсталляции «Комната № 2», художник Иван Чуйков в качестве отзыва о посещении инсталляции говорит:

Мне эта работа, ну, я уже говорил, понравилась своей идеей, самой концепцией, т. е. «изображенный свет», прежде всего мне нравится, как целеустремленно, чисто без всяких побочных ответвлений, вышиваний и украшений, что свойственно женскому менталитету… Это напрочь отсутствует – все-таки мужской подход, напрямую, жестко, структурно, это мне очень нравится[181].

Это высказывание косвенно обнажает существование в среде МКШ гласного или негласного, бытового стереотипа об особенностях «мужской» и «женской» художественной работы. Сегодня очевидно, что с одной стороны, мужчины-художники в это время не задумываются об исторической подоплеке[182] формирования женских техник (в число которых сегодня входит вышивка, шитье, вязание, мелкая пластика, иногда графика, подробно описанные в первой главе), с другой, маркирование этих техник в качестве «женских» происходит на бытовом, доэстетическом уровне, а потому и использование их в искусстве неосознанно оценивается как вторичное по отношению к «мужским» или «большим».

В этом же контексте уместно будет упомянуть и специфические «женские сюжеты», также сформированные в определенных исторических условиях. В своем эссе «Почему не было великих художниц?» (1972) Линда Нохлин пишет о запрете посещения художницами анатомических классов в академиях вплоть до конца XIX века. В ХХ веке обращение к камерным жанрам в западном искусстве зачастую становилось политическим заявлением, потому что эти жанры располагались в неофициальном искусстве на нижней ступени иерархии, следовательно, их необходимо было политически реактуализировать.

Более того, несмотря на расширение и переосмысление советскими неофициальными художниками подходов к художественному материалу[183], работ в вышеперечисленных «специфически женских» техниках мы не увидим не только у художников, но и у художниц вплоть до конца 1980-х[184], когда Мария Константинова одновременно с Ларисой Звездочетовой обратились к работе с текстилем. Из этого можно сделать вывод об устоявшейся иерархии жанров и техник в неофициальном искусстве и, следовательно, о том, что только со стиранием границ официального и неофициального на пороге перестройки и событий вокруг аукциона «Сотбис» 1988 г. эта иерархия постепенно начала преодолеваться.

Таким образом, именно в низкой чувствительности самих женщин-художниц к фактам исключения женщин из публичного поля и маркированием в этом поле женского как вторичного (в том числе и в случаях, когда это делали сами художницы) заключается одна из главных особенностей репрезентации гендерной проблематики в советском неофициальном искусстве 1970–1980‐x годов. Даже некоторые авторы академических исследований по умолчанию воспроизводят эту оптику. Например, Екатерина Деготь в разделе своей диссертации[185], посвященном советскому неофициальному искусству, упоминает лишь четыре женских имени из более чем двадцати[186] – Лидию Мастеркову, Римму Герловину, Елену Елагину и Ирину Нахову.

Подводя итог, замечу, что и во многих современных текстах, представляющих круг МКШ, прослеживается тенденция к «косвенной репрезентации» женщин-художниц, не через их собственную прямую речь, а через речь их супругов-соавторов или мужчин-критиков-архивариусов. Этот факт для сегодняшнего исследователя выглядит либо как случайное проявление консервативной инерции недомыслия, либо как сознательный выбор политики репрезентации дискурса. Политику репрезентации сегодня актуально рассматривать через оптику Мишеля Фуко, то есть анализировать то, каким образом организация знания связана с властными отношениями в обществе, как она конструирует идентичности, регулирует социальное и индивидуальное поведение:

Власть … не «привилегия», приобретенная или сохраняемая господствующим классом, а совокупное воздействие его стратегических позиций – воздействие, которое обнаруживается и иногда расширяется благодаря положению тех, над кем господствуют[187].

Исходя из концепции Фуко, власть напрямую связана с обладанием знанием, обладанием словом, речью: советский дискурс об искусстве формировался мужчинами, соответственно, именно мужчины находились на вершине художественной иерархии как в официальном, так и в неофициальном искусстве. Женщины же, не имея в то время дискурсивных инструментов, не рассматривали эту асимметрию как статистическую или дискриминационную, более того, многие не согласны с такой трактовкой и в настоящее время. Такой вывод я могу сделать исходя из многочисленных интервью, в которых вопросы женского исключения интерпретировались самими художницами не как намеренная дискриминация, а скорее как повседневная данность и иногда даже как личный выбор (например, когда речь заходила о фиксации дискурса и участии женщин в написании дискурсивных текстов). Можно сказать, что благодаря асимметричной расстановке сил в искусстве и художественной среде, не считываемой самими действующими лицами, в советском и постсоветском искусстве широко распространился стереотип об отсутствии гендерного начала в творчестве, а также закрепилась подмена общечеловеческих ценностей мужскими или патриархатными. Таким образом, в качестве области репрезентации гендерной проблематики следует рассматривать все опубликованные художественные произведения творческих пар из круга МКШ, а также тексты, в которых прямым или косвенным способом будут упоминаться те или иные аспекты социального взаимодействия, включая гендерное.

Гендерный дискурс в СССР

Гендерный дискурс в СССР вплоть до 1990‐x был связан исключительно с семейной сферой и развивался, таким образом, в русле исследований демографии, социологии или медицины. В этом заключается его важнейшее отличие от западного дискурса, где женщины отстаивали индивидуальное право на собственное тело (репродуктивные права, контрацептивы, сексуальная свобода) и трудовые (в том числе творческие) отношения, свободные от дискриминации.

В 1960‐x годах в СССР начали открываться первые (после развенчания культа личности) социологические лаборатории. Но даже в этой экспериментально новой области науки социологические исследования оставались довольно консервативными и все работы, так или иначе затрагивающие темы гендера, строились на изучении семьи. В книге Е. П. Ильина «Пол и гендер», вышедшей в 2010 году и аккумулирующей большинство мировых исследований в гендерном поле, отмечается статистическое подтверждение этого факта. В разделах, посвященных вопросам психофизиологических особенностей полового созревания «Половая идентификация, или Как становятся мужчинами и женщинами» и семейной реализации гендера[188] «Мужчины и женщины в семье», ссылки на советские исследования (до 1990 года) встречаются практически на каждой странице (С. 1283–1423)[189]. В той же книге, в главах, посвященных формированию мужских и женских социальных ролей и связанных с ними стереотипов («Половые и гендерные стереотипы», «Психологический (гендерный) пол» и др.), ссылок на советские исследования практически нет, кроме нескольких ссылок на более поздние публикации И. С. Кона и В. Г. Кагана.

Если обратиться к первым послереволюционным годам, то мы увидим, что ранняя советская гендерная политика, наоборот, производила политику дефамилизации на государственном уровне: были узаконены гражданские браки, упрощена процедура развода и легализованы аборты. Реализуемая государственная программа разрушения «старой» патриархальной семьи касалась, в том числе, материнства и сексуальной жизни граждан: «Женщина является трудовой единицей, брак становится личным делом, но материнство конструируется как гражданская обязанность женщины»[190]. Знаменитая программа «За новый быт» была призвана освободить женщину от ежедневных бытовых забот и «кухонного рабства» с помощью организации «социалистического быта» – сетей детских дошкольных учреждений (ясли, сады), сетей общественного питания и бытового обслуживания граждан. Сегодня необходимо признать, что, во-первых, новые советские гендерные нормы были более актуальны в городах: крестьянство, а также широкий социальный пласт «лишенцев» старшего поколения эти установки принимали с большим трудом. Во-вторых, целенаправленное разрушение патриархальной семьи преследовало своей целью не социальную атомизацию индивида, а скорее замену старого вида семьи новым, что явственно просматривается в исторической перспективе через трансформацию самой социально-гендерной политики.

Большинство сегодняшних отечественных исследователей рассматривает советскую гендерную политику как последовательное установление «этакратического»[191] гендерного порядка, при котором нормы гендерного взаимодействия определялись государством, то есть были распоряжением сверху. Несмотря на очевидную противоречивость государственных программ в сфере семейной политики (от революционного женского вопроса и дефамилизации в 1918–1936 – к сталинскому развороту в сторону «новых старых семейных ценностей»), как уже было сказано выше, власти достигли как минимум двух важных новшеств: во-первых, семья из патриархальной[192] (закрытой, с неограниченной властью мужа-отца) превратилась в этакратическую[193] (проницаемую для власти сверху); во-вторых, в качестве основной и наиболее распространенной социальной модели семьи установилась так называемая «двухкарьерная семья», где оба родителя заняты в сфере оплачиваемого труда. В эпоху «развитого социализма», называемую сегодня «периодом застоя», двухкарьерная семья была самой распространенной в СССР[194].

Семейственность как нормализация

Логичным способом организации художественной группы в ситуации советского неофициального искусства видится именно семейная группа. Любопытным совпадением в этом отношении является высказывание критика Андрея Ерофеева, характеризующего неофициальное искусство как «семейственное»:

Продукция «неофициального искусства» напоминает гигантский семейный архив, в котором среди хлама, бумажного мусора <…> попадаются замечательные произведения. <…> Речь… должна идти о принципиально ином, в сравнении с Западом, характере творческой работы. В кружковой, семейной среде он меньше всего напоминал отлаженное товарное производство, мануфактуру <…>. Скорее, он оказался сродни домашнему музицированию[195].

Однако описанная Ерофеевым «семейственность» среды неофициального искусства почти не подразумевала семейственности в выборе сюжетов и тем работ. В интервью художник Никита Алексеев комментирует преобладание семейно-бытовой тематики именно в левом МОСХе, а не в среде МКШ. Напротив, семейные стратегии МКШ больше соответствовали описаниям «семейственности» по Нохлин: художницы вступали в брак с художниками часто более высокого социального статуса, и это помогало их продвижению в карьере, что роднит их с сообществом представителей «официального искусства». Карьера мужа в таких семьях чаще становилась приоритетной для семьи по сравнению с карьерой жены. Кроме того, быть «несемейным» (одиноким, холостым) для мужчины не считалось личной неудачей, в то время как для женщины замужество входило в обязательный жизненный план. Данный способ организации жизни считался обыденным и нормальным. Более того, на мой взгляд, вышеперечисленные признаки семейственности формировали определенный модус «нормализации». Наличие семьи, соответствующей вышеперечисленным признакам, становилось своеобразным маркером «социальной нормальности», семейственность была основным гендерным порядком этого сообщества. Конечно, существующая система (порядок) порождали не только последователей, но и противников, выстраивавших новые альтернативы индивидуального и парного позиционирования по отношению к сообществу.

Тематика, которую можно охарактеризовать как гендерно чувствительную, в этот период, действительно, чаще встречается в работах художниц левого МОСХа или так называемого «разрешенного» искусства – Татьяны Назаренко, Натальи Нестеровой, Ольги Булгаковой, многие работы которых посвящены темам материнства, повседневности, сексуальности, личных трагедий, замужества, семейной жизни, идентичности, творческой реализации. Интересно с этой точки зрения рассмотреть творчество художницы Ольги Булгаковой, жены художника Александра Ситникова, которая в своем двойном автопортрете 1980‐x годов обращает внимание зрителя на асимметрию в жизни творческой пары:

Здесь художник-муж и художница-жена, держащая теперь дочь на коленях, физически более не связаны. Хотя они сидят вместе, они смотрят в разных направлениях, более того, если Булгакова прижимает к себе ребенка, то Ситников держит палитру и кисти, на заднем плане – мольберт с чистым холстом. Это супружеское разделение труда и чистый холст предполагают, что материнские и супружеские обязанности Булгаковой мешают ее работе как живописцу, в то же время ее супруг для этой работы свободен[196].

Имеет смысл уточнить, что и Ольга Булгакова, и ее муж Александр Ситников принадлежали к кругу официального советского искусства, оба имели профессиональное художественное образование, оба были членами Союза художников СССР (Булгакова с 1976 года, Ситников с 1975-го), оба принимали участие в крупных всесоюзных выставках, однако никогда не работали в соавторстве. Эта информация призвана не столько подчеркнуть разделение позднесоветского художественного пространства на «официальное» и «неофициальное», сколько обозначить некоторые общие для этих двух направлений векторы, касающиеся чувственного, ненарративного осмысления гендерных ролей в контексте искусства и художественной жизни.

Быт и сфера личных взаимоотношений, по мнению исследовательницы Элизабет Хемби, являются ключевыми темами и для художницы Татьяны Назаренко:

В рамках данной тематики художница нередко обращается к мотивам коллективной памяти и истории, проявляя, тем самым, стремление наделить современные жанровые сцены символической значимостью, выходящей за пределы повседневности[197].

В качестве еще одного примера двойного женского автопортрета можно рассмотреть работу Татьяны Назаренко «Прощание» (1981). На ней художница изображает себя в момент расставания с возлюбленным. Зеленые кущи на заднем фоне символизируют покинутый рай, обнаженные герои еще больше усиливают звучание коннотаций райского сюжета. Однако позы героев свидетельствуют о разобщенности, пара покидает райский сад порознь. Мужчина спит или отдыхает, отвернувшись от партнерши и скрестив руки за головой. Женщина протягивает к нему руку, пытаясь если не задержать, то прикоснуться в знак прощания. Однако мужчина не отзывается на ее жест. Женский взгляд опущен и печален, направлен на спящего героя, губы и скулы ее напряжены в попытке сдержать слезы. Фигура мужчины написана в более теплых и спокойных тонах – охристом, песочном, однако ее динамизм подчеркнут большей угловатостью, резкостью. В женской фигуре использованы контрастные сочетания синего, серого, белого, но тело, выписанное довольно физиологично (перед нами тело женщины и матери), обладает мягкими, плавными контурами. Несмотря на трагический сюжет, автопортрет можно назвать скорее лирическим, похожим на давнее воспоминание.

Мужчина и женщина в «Прощании», несмотря на отсутствие каких-либо социальных маркеров в виде одежды или иного реального окружения, воспроизводят в сюжете советский кинематографический стереотип о «сильной женщине»: которая, даже прощаясь навсегда, не плачет, сохраняя одновременно мягкость и достоинство. Это сочетание мягкости и достоинства можно охарактеризовать как конвенционально приемлемое социальное поведение женщины. Однако задерживающий жест обнажает радикальный трюизм – все достоинства «сильной женщины» могут быть нивелированы только тем, что она одинока (не замужем), оттого даже «сильная женщина» больше всего боится остаться одна. Похожие штампы воспроизводят популярные советские мелодрамы той же эпохи – «Служебный роман» (1977) или «Москва слезам не верит» (1979).

Для камерных работ Назаренко характерно отражение мира в немного упрощенном виде: эмоции и их передача художницей как будто пропущены через фильтр телевизионного экрана, пропитаны кинематографической сюжетной мелодраматичностью, и оттого, наверное, так близки и понятны зрителю. Однако по мнению Хемби:

Автопортрет лишь подчеркивает, усиливает смелый стиль; глубоко личная тема указывает на содержание в картине политического заявления. Таким образом, табуированные в советском искусстве визуальные элементы сводятся воедино: нагота и автопортрет воссоединены в личную тему[198].

Сложно не согласиться с точкой зрения Хемби, так как нагота в эту эпоху была не столько табуирована, сколько глубоко вытеснена в приватную закрытую сферу (с показом «только для своих» или «работой в стол») не только в официальном, но и в неофициальном советском искусстве.

Не менее любопытен и другой автопортрет Назаренко – «Циркачка» (1984). В этой станковой работе, выполненной в типичной для Назаренко технике масляной живописи, художница изображает себя полуобнаженной гимнасткой, движущейся по невидимой проволоке над толпой советских сановников. Улыбка на сосредоточенном лице героини и напряженные линии балансирующего на фоне темного неба тела, решенного в холодной серой гамме, контрастируют с розовыми, блестящими, ничего не выражающими и обращенными в никуда лицами чиновников и сообщают зрителю о социальных и метафизических сложностях бытия женщины-художницы. Чрезвычайная, считываемая сегодня почти дидактически, прямота картины, очевидно, рассчитана на массового зрителя, на отклик среди женской аудитории. Однако эта аллегорическая работа интересна не только с сюжетной точки зрения: сегодняшний исследователь может рассматривать ее в том числе как социальный документ эпохи.

Основная линия противостояния в картине – это одинокая, почти обнаженная женщина, возвышающаяся благодаря творческому дару над толпой власть имущих. Искусствоведу, разумеется, следует связать этот сюжет с романтической традицией противостояния героя и толпы, культурологу – с демонстративным одиночеством героини[199], а социологу – обратить внимание на то, что толпа состоит из одетых в костюмы 9 мужчин и 2 женщин. Очевидно, что художница неосознанно подчеркивает реальную асимметрию в распределении власти и рассматривает саму власть как мужскую прерогативу. Таким образом, стратегия агрессивного одиночества и сексуальной провокативности (обнажение) в рамках индивидуального сопротивления является для Назаренко способом выхода из нормализующего семейного модуса. Еще более любопытно случайное созвучие «Циркачки» с темой сексуальной объективации, широко обсуждаемой в это время в западном искусствоведческом дискурсе в качестве основы патриархатного общества.

В работе «Способы видения» Джона Берджера описывается проблема формирования политики взгляда, напрямую связанная с объективацией:

Мужчины действуют, а женщины выглядят. Мужчины смотрят на женщин. Женщины смотрят на то, как на них смотрят. Это в большинстве случаев определяет не только отношение мужчин к женщинам, но также и отношение женщин к самим себе. Наблюдатель внутри женщины – мужчина, а наблюдаемый – женщина. Таким образом, она превращает себя в объект, а объект видения – в зрелище[200].

Вышедшая годом позже работа Лоры Малви «Нарративный кинематограф и визуальное удовольствие» популяризировала феминистскую психоаналитическую методологию и ввела понятие «сексуальной объективации» в широкий оборот. Малви одной из первых занялась исследованием современной массовой культуры – анализируя политику формирования образа женщины в кино под мужским (режиссерским) взглядом. Выводы, сделанные Малви, легли в основу массы дальнейших исследований[201] культуры, в которых анализируется роль женщины как пассивного объекта эротизированного наблюдения и мужчины как активного, познающего, владеющего субъекта. Возвращаясь к работам Татьяны Назаренко, можно увидеть некоторое противоречие между активной женщиной-художницей, создающей политически острые автопортретные работы, и сексуализированным женским объектом, о котором говорит Малви. В «Циркачке» гендерные отношения, считываемые только в бытовом поле, переводятся художницей в политически очерченное пространство искусства, то есть Назаренко по-своему пытается «выразить невыразимое», проиллюстрировать этот сложный комплекс отношений, не имеющих названий и дискурса в современном ей СССР.

Однако в действительности противоречие не столь велико, так как и сама Назаренко рассматривает себя и свои работы поистине «мужским взглядом»: изображения женщины (автопортреты) в них сохраняют определенную конвенциональность – женщина молода, привлекательна, здорова и энергична, она не изображается в истерических маргинальных состояниях, сохраняет самообладание и присутствие духа и так далее, иначе говоря – транслирует мужскую парадигму восприятия женского поведения.

Важно заметить, что для художниц неофициального круга (Римма Герловина, Ирина Нахова, Наталья Абалакова, Елена Елагина, Вера Митурич-Хлебникова, Мария Константинова, Мария Чуйкова и др.) работы, обращенные к социальным репрезентациям семьи, женскому опыту или повседневности советских женщин, были нехарактерны, как, впрочем, и для официального советского искусства, имевшего традицию разделения на публичную и приватную сферы не только на сюжетном уровне, но и в личных отношениях внутри среды. Переосмысления или анализа существовавшего гендерного порядка, той самой «семейственности» в художественной среде, не наблюдалось вплоть до 1990‐x годов ни в быту (об этом свидетельствуют мемуары и интервью художников, фиксирующие, в том числе, повседневную жизнь), ни в искусстве.

Исследовательница Оксана Саркисян считает, что первым признаком гендерно ориентированного искусства в советском и постсоветском пространстве стала «актуализация чувственного как альтернативы советской андрогинности»[202]. Сюда Саркисян включает ряд художественных экспериментов не только художниц, но и художников с категориями «сексуальности». С мнением Саркисян по поводу «тотальной советской андрогинности» вполне можно поспорить, так как это представление в свете новых исследований[203] выглядит недостаточно исчерпывающим, но обращение к индивидуальной сексуальности, на мой взгляд, действительно можно считать сознательным противопоставлением стратегии нормализующей «семейственности», протестом против существующего гендерного порядка.

Символизация гендера. Римма и Валерий Герловины

Одной из первых женских работ, актуализирующих тему сексуальности в концептуальном искусстве, можно назвать работу Риммы Герловиной – скульптурную композицию «Групповой секс» (1975). Художница изготовила модули скульптуры из характерных для ее творчества объектов – кубиков, способных соединяться в различном порядке с помощью двух видов соединительных элементов. Составные модули были помечены буквами «М» (кубики с выступающими пазами) и «Ж» (кубики с отверстиями).

Сама Герловина позиционировала этот объект как интерактивный, однако в перечислении интерактивных возможностей скульптуры, носящей довольно конкретное название, художница упоминала лишь предметы, максимально отвлеченные от сексуальных коннотаций и в дальнейшем тема сексуальности не нашла отражения в ее творчестве:

Из этих кубиков можно построить различные формы: башню, зигзаг, сплошную стенку и другие композиции – все зависит от фантазии манипулятора[204].

Таким образом, несмотря на название «Групповой секс», эта скульптура была скорее игровой, чем телесной, тела обозначались абсолютно одинаковыми модулями – кубиками белого цвета, гендерные признаки задавались исключительно соединительными элементами и советскими номенклатурными обозначениями «М» и «Ж»[205].

То есть отличия между мужчиной и женщиной для Риммы Герловиной выглядели сугубо языковыми, а значит, могли быть преодолены выработкой универсального «общего» парного языка. Вытеснение признаков телесности можно объяснить прежде всего влиянием философии и методологии структурализма[206], популярной в эту эпоху, в среде советской интеллигенции. В рамках структурализма исследуемые литературные персонажи-актанты являлись также сугубо структурными неперсонализированными единицами:

Ничего не изменится, если на место Х мы поставим «Марью», а на место Y – «Ивана» и т. п. Собственно, именно это и происходит в реальных повествованиях, где актантам обычно, хотя не всегда, соответствуют отдельные, обычно человеческие существа[207].

Похожую тему взаимозаменяемости / взаимонеизменности субъектов обыгрывает и совместная работа Риммы и Валерия – перформанс «Зима – лето» (1976–1977). Сами художники говорили об этой взаимонеизменности как о базовой категории бытия:

Одним из способов противодействия нивелирующим стандартам жизни является воспитание чувств, безразличие или хотя бы нейтральное отношение к разрушительным импульсам извне. Этот весьма изнурительный процесс алхимики определяли, как «opus contra naturam», т. е. «действие вопреки привычкам человеческой натуры»[208].

«Зима – лето», похожая по формату на упоминавшийся нами выше двойной автопортрет, была снята при помощи фотографа Виктора Новацкого. На двух снимках были изображены Римма и Валерий в одном и том же зимнем и летнем пейзаже. Главной особенностью диптиха являлось то, что одежда героев в обоих пейзажах была одинаковой: Римма позировала в теплом зимнем пальто, берете и сапогах (полностью закрыта), Валерий – в мужской майке без рукавов и джинсах (открыт). Этот перформанс обращался не только к философской проблеме восприятия внешнего мира и осознания в нем себя, но также в игровой форме иронизировал над распространенными в обществе стереотипами восприятия мужчин и женщин как существ диаметрально противоположных, контрастных, как лето и зима.

В более позднем двойном автопортрете «Am I me?» (1991) Герловины еще более глубоко погрузились в тему сходств и различий между мужчиной и женщиной:

Если представить, что каждый из нас является зеркалом друг другу, то, наверное, самое яркое взаимоотражение присутствует в союзе «М» и «Ж». Работая вместе и по отдельности, мы одновременно оставались друг другом. Именно это и отражено в работе «Am I Me?», что означает «являюсь ли я мною?» Мужское и женское начало как противоположности, вместе взятые, образуют некую третью величину[209].

В этой работе мы видим головные изображения художников. Их лица обращены друг к другу и почти соприкасаются, дистанция между ними минимальна, интимна, будто это остановленное за секунду до поцелуя движение навстречу. Любопытно, что, несмотря на эту близость, в этом автопортрете нельзя считать такие чувства, как нежность или страсть, можно сказать скорее, что на нем был запечатлен момент интеллектуально-духовной игры «друг в друга». Вневременность, вечность этого «бытия друг с другом» подчеркивалась также отсутствием одежды и расфокусированными взглядами: глаза героев были опущены и направлены как бы в никуда или, точнее, в вечность, а не на зрителя или друг на друга. Это подчеркивало внеземную, надчеловеческую природу отношений мужчины и женщины в интерпретации Герловиных. Общий ракурс портрета – немного сверху, также акцентировал взгляд на пару из космоса и вечности.

Восприятие собственной пары как вневременного, вечного и абсолютно духовного союза часто подчеркивалось художниками через обращение к образу андрогина, который и являлся, по их мнению, самой вечностью, ведь только динамика мужского и женского способна производить постоянное обновление, неостановимое движение:

Речь идет об известном испокон веков возвратно-поступательном процессе духовного «саморождения», практикующемся в разных религиях и близлежащих к ним философских системах. Этот же андрогинный ингредиент является необходимым в коагуляции философского камня[210].

В ранней работе, фотоперформансе «Ноги» (1977), фотографии объединяли тела Валерия и Риммы, как бы производя из них единый организм, что являлось отсылкой к образу древнего андрогина из греческой мифологии, приведенной в диалогах Платона. Тема андрогина, объединенного, среднего рода звучала в работах Герловиных неоднократно: в дальнейшем она возникала в многочисленных работах «Ромул и Рем» (1989), «Карта» (1992), «Двойник» (1996) и других. Часто в качестве синонима андрогина Герловины обращаются к символу яйца[211], как начала мира. Важно, что Герловины выбрали символ начала не в виде рождающей матери, а в виде безличного символа среднего (между мужским и женским) рода: яйцо – оно. Даже бытовой процесс приготовления яичницы Герловины интерпретируют как игру демиурга: от космогонии к эсхатологии через человеческий мир как промежуточную стадию:

Круглое и «лысое», яйцо – это эмбрион философского камня, не мужского и не женского свойства, а обоих вместе. В нем представлено «действо» двух составляющих одного и того же организма: и желток, и белок, и солярный импульс эмбриона, и лунная глубина плаценты[212].

Тема взаимодействия мужского и женского начал раскрывалась в творчестве Герловиных не только в связи с сюжетом их объединения в образе андрогина. Во многих работах художники наоборот апеллируют к женским и мужским каноническим персонажам, таким как Адам и Ева, как в перформансе «Костюмы» (1977), в котором художники гуляли в лесу в платьях Адама и Евы. Логическим предшественником «Костюмов» можно назвать перформанс «Зоо – homo sapiens» (1977), ставший первым перформансом в СССР, в котором разнополые участники были полностью обнажены. Никита Алексеев в своих мемуарах «Ряды памяти» вспоминает:

Затем они стали работать вместе, сделали совершенно выдающуюся для московского искусства середины 70‐x работу «Зоопарк» – сфотографировались голыми в клетке[213].

На сегодняшний день мне удалось выяснить, что работа не предполагала прочтения ее исключительно как фотоперформанса: на акцию были приглашены зрители из числа московской художественной интеллигенции. Не хотелось бы обращаться к многочисленным культурно-философским контекстам этой работы, так как для моего исследования она интересна прежде всего преодолением табу на обнаженное тело в неофициальном искусстве.

Из истории отечественного искусства известно, что опыт публичного обнажения, пусть даже перед небольшой зрительской аудиторией, состоящей из друзей художников, оставался в Советском Союзе мало распространенным, если не сказать табуированным. Нарушить это табу позволила себе единожды группа «Гнездо» в акции «Оплодотворение земли» (1976). Однако обнажение молодых мужчин произошло при практическом отсутствии зрителей и было зафиксировано с наиболее «целомудренного» ракурса фотографом Валентином Серовым. Более того, анализ этой работы в предыдущей главе показывает, что она выражала проблематику не столько телесности, сколько институциональной критики.

Если в классическом искусстве проявления гендера можно считывать через изменения в изображении женщины не только в портрете, сюжетной картине, но и в эротическом и бытовом жанре, то в советском неофициальном искусстве таких работ практически не существовало[214]. Напомню, что это кажущееся почти пуританским (по сравнению с западным искусством того времени) советское отношение к телу было связано не только с особенными культурными факторами, но и с существованием в СССР уголовной статьи за «распространение и производство порнографии»[215].

Валерий Герловин в 1970‐x создает объекты из детского металлического конструктора: наиболее интересными по отношению к теме мне кажутся работы «Сперматозоид» (1974) и «Мадонна с младенцем» (1977). Название работы «Мадонна с младенцем» апеллирует к западным христианским истокам образа Богоматери. Мадонна Герловина изображена в красном одеянии, сидящей с младенцем на руках, а ее обнаженная грудь отсылает к классическим образам Леонардо да Винчи или Питера Пауля Рубенса. Однако иконография этого образа не совсем ясна, так как прием изображения открытой груди Мадонны сюжетно связан с иллюстрацией процесса кормления, как наиболее интимного события между матерью и ребенком, оттого ребенок в этих сценах изображается развернутым к матери. В работе Герловина ребенок сидит на коленях матери, но фронтально развернут к зрителю, оттого в сюжете прослеживается иконографическая связь скорее с Мадонной из Меленского диптиха Жана Фуке, в котором считывается демонстративная героизация материнства. Изображение обнаженной груди у Герловина подчеркивает эту героизацию женщины, преодолевшей человеческое, физиологически-болезненное начало материнства. Этот троп затем часто повторяется в работах обоих супругов. Красный цвет в произведениях Герловиных выступает как женский, часто он ассоциируется с женской болью и женской физиологией, в дальнейших более поздних работах многократно используется в виде красных роз или красного граната. Женское участие в процессе воспроизводства жизненных циклов у Герловиных связано с болью и страданием:

Фигура «Леонардовского человека», несущая мужскую характеристику, напоминает форму креста, а «Лист» как атрибут природы с ее «вечно временным» цветением, опадающей и возрождающейся листвой, отражает женский элемент – это «natura naturata» и ее «хождение по мукам»[216].

Таким образом, физиологические сюжеты обнажения, секса, родов и рождения представлены в искусстве Риммы и Валерия Герловиных в их символических интерпретациях – «Райского сада», «Рождества», «Мадонны» или «Изгнания из Рая». Философские концепции, отраженные в творчестве Герловиных, иногда непоследовательны или чрезмерно эклектичны: даже в рамках одной серии художники могут работать с концептуалистской словесной игрой, христианской символикой, древнегреческой мифологией, суфийской традицией, алхимией, кабалистической магией чисел, квадратом Пифагора, порой причудливо соединяя эти составляющие в неожиданные метафоры. Однако неизменным в их творчестве и московского и американского периода является постоянный интерес к женско-мужской дуальности как метафоре постоянного баланса и вневременного диалога, символе самой жизни. Соответственно, можно сказать, что изначально гендерные проблемы, такие как брак, материнство, секс, внутрисемейные отношения, подаются парой Герловиных через интерпретацию их в символических сюжетах, таким образом приобретая характер не социальных, а общефилософских и даже духовно-эзотерических.

Проблематизация «Другого». ТОТАРТ

Другая московская творческая пара, группа «Тотарт», образованная в 1978 году супругами Натальей Абалаковой и Анатолием Жигаловым, обратилась к проблеме мужского и женского уже в первом своем совместном перформансе «Погребение цветка», состоявшемся 16 февраля 1980 года в квартире художников на Каширском шоссе. В этой работе Абалакова и Жигалов, до этого работавшие индивидуально, впервые начали позиционировать себя как пару – творческий союз, группу, созданную мужчиной и женщиной, которые находятся в супружеских отношениях.

В отличие от художников группы «Движение» или пары Р. и В. Герловиных, Абалакова и Жигалов не использовали специально изготовленных костюмов для перформанса, ограничиваясь бытовым «подбором» собственных повседневных вещей. Таким образом, одежда (ее наличие) появлялась здесь как важный социальный маркер: обозначала нежелание выходить за пределы повседневного внешнего вида, являлась знаком отсутствия дополнительных репрезентативных структур, указанием на предпочтение эгалитарной прямой речи и действия от первого лица, элементом зарождавшейся институциональной критики. В этом Абалакова и Жигалов отчетливо отделяли себя от художественной ситуации, требовавшей от автора отстранять собственное высказывание через агентов и посредников в виде иронических персонажей или символических сюжетов, к которым прибегали многие художники концептуального круга. Единственным маркером, который оставался заметным внешнему взгляду, была проведенная в костюмах художников явная разница между женской и мужской одеждой (противопоставление открытого и закрытого платья, противопоставление темного и декорированного), подчеркивавшая ситуацию парного сотрудничества.

Ключевым образом перформанса «Погребение цветка» являлась символическая деструкция культового объекта. Его разрушение помогало отстраниться от привычной культурной нормы, отменить старый порядок вещей, обновить традицию, прокладывая совместный путь к новому будущему.

Эта акция – своего рода ритуальное убийство при вступлении на магический путь, – порывающее со всеми заповедями прошлой жизни. Возможно, необходимый для экзистенции момент отчаяния[217],

говорят сами художники. По их замыслу «пародирование ритуала и мифа» подготавливает «возможность оставшимся в темноте раскручивать время в обратном направлении и на новом витке созидать новое время и новый „очищенный“ миф»[218].

Искусствовед Мария Каткова в своей диссертации, посвященной перформансу, подчеркивает, что

обращение к генетической памяти, различные опыты реконструкции художественных и ритуальных практик прошлого в ХХ веке стали не только характерной чертой европейской культуры в целом, но и принципиальной позицией многих авторов перформанса[219].

Среди наиболее ярких примеров архаических мотивов в искусстве перформанса можно назвать отсылки к теме «палеолитических Венер» в «антропометриях» Ива Кляйна[220], интерес к шаманизму у Йозефа Бойса, символически интерпретирующие тему древних жертвоприношений перформансы-ритуалы Германа Нитча и феминистские перформансы Кэроли Шниман – «Глаз-тело» или «Внутренний свиток»[221].

Задаваясь вопросом о причине возрождения интереса художников конца ХХ века к ритуальным практикам традиционных культур[222], могу предположить, что этот интерес связан с ощущением переходного момента, неустойчивости положения отдельного человека в ней, желанием найти некие устойчивые опоры, незыблемые первоосновы искусства в переходный исторический период.

На мой взгляд, символический акцент на образе «цветка» в контексте темы супружеской пары можно косвенно связать с ритуалом дефлорации[223]. Тем более что цветок, как символ женской сексуальности, встречался в этот период и у многих западных художниц: Джуди Чикаго в графической серии «Rejection Quintet» (1974) изображала женские половые органы в виде цветов и воспроизводила следующий текст: «Каково чувствовать себя отвергнутой? Кажется, как будто твой цветок разорвали». Французская художница Джина Пейн в 1973 году провела «Сентиментальную акцию». Художница, одетая в белое (цвет невесты, невинности в европейской традиции), держала в руках букет белых роз. Отрезая от них шипы, художница вонзала их в собственные руки, кровь окрашивала белый букет в красный цвет. Очевидно, что работа Пейн также была символически связана с дефлорацией и свадебным ритуалом как болезненным, травматичным и аутоагрессивным опытом.

Пародийное воспроизведение архаических, близких к свадебным, ритуальных практик группой «Тотарт», на мой взгляд, было попыткой выделить тему «другого супружества» из общей семейственной художественной практики МКШ. Однако само содержание этой «другости» в «Погребении цветка», на мой взгляд, выявлено не было, акция получилась чрезвычайно эклектичной и во многом случайной. На протяжении 1980‐x группа провела ряд перформансов, куда более ярко раскрывших эту тему.

В фотоперформансах «Явление беременной Натальи народу» (1980) и «Наше лучшее произведение» (1981) Наталья Абалакова и Анатолий Жигалов фиксировали собственное внимание на вопросе взаимодействия женщины с собственным телом и способах выскользания ее из постоянной ситуации сексуальной объективации. Нехарактерным, «другим» форматом поведения для московской сцены можно назвать активное, внимательное, чувственное участие отца – Анатолия Жигалова в процессе воспитания ребенка (кстати – дочери).

Перформанс «Полотеры» (1984) продолжал серию работ группы «Тотарт», связанных с проблематикой Другого. В этом перформансе художники «Тотарта» ввели в обыденное действие уборки дополнительное измерение – дверь с глазком, через которую зрители наблюдали за происходящим, как зрители спектакля, отделенные от актеров на сцене занавесом. Дополнительный зазор отстранения был необходим «Тотарту» для достижения главной художественной цели перформанса – перенесения внимания с действий художников на фантазирование зрителя о действиях художников.

В перформансе художники задают дополнительное измерение с помощью переноса зоны наблюдения – зритель наблюдает за перформансом из-за закрытой двери, через глазок. Глазок создает одновременно эффект оптической дистанции, отдаляя зрителя визуально (объекты через линзу кажутся более далекими), и драматургически отстраняет действие, предоставляя зрителю возможность смотреть на художников, будто на телевизионных героев, через закругленное стекло – экран. При этом образ включенного телевизора в комнате художников играет роль, сходную с ролью «занавеса» в лубочной картинке[224].

Зритель наблюдал за обычным бытовым действием, каким является натирка паркета – простые монотонные движения, лишенные каких-либо сексуальных коннотаций, однако в его сознании неизбежно возникало ощущение себя вуайеристом, наблюдавшим за чужой интимной жизнью. Так постепенно и эмпирически раскрывался механизм сексуальной объективации – через зрителя, подглядывающего за происходящим. Намеренно созданные в «Полотерах» условия для наглядной работы механизма объективации Другого делали «наблюдающего» главным героем перформанса. Именно зрительский объективирующий взгляд, обладающий властью, лишал художников субъектности (под субъектностью можно подразумевать широкий спектр понятий – от самосознания до самоидентификации).

Кроме прочего, в этой работе, помимо лежащего на поверхности «эротически-вуайеристского» подтекста, мы видим аллюзию на отношения человека и власти в тоталитарном государстве. Травматический опыт нахождения под колпаком постоянного наблюдения был описан многими советскими художниками, поэтами, писателями в мемуарной или художественной литературе (подобная метафора наблюдения и контроля через дверь встречается, например, у Иосифа Бродского: «Дверь в пещеру гражданина не нуждается в „сезаме“»[225]). Частная жизнь, в том числе и жизнь сексуальная, здесь предстает синонимом преступления, вины, неизбежно наказуемой в случае «проверки сверху».

Таким образом, в зрителе, эротизирующем собственные наблюдения через дверной глазок, «Тотарт» видит в том числе государство, власть. Включенный в комнате художников телевизор также являлся важным художественным образом – органом внутренней государственной пропаганды, оруэлловской метафорой «государства внутри каждого дома». В то время как внешний наблюдатель стоит за дверью, снаружи, телевизор работает тоньше, распространяя властный дискурс изнутри каждого дома.

Перформанс «Русская рулетка» (1985) можно считать первым двойным автопортретом художников «Тотарта». Тема саморефлексии была значительной в их творчестве и встречалась во многих других работах, однако именно «Русская рулетка» стала первым и, на мой взгляд, самым важным «парадным» или «большим» двойным автопортретом. Ранее признаки парного автопортрета можно было проследить в работах «Окно» (1983) и «Окно 2» (1984). В более поздних перформансах «Тотарта» также встречались похожие мотивы, например, в перформансе-инсталляции «Четыре колонны бдительности» 2001 года или в фотопроекте «Родина-Отечество» 2002-го.

Перформанс «Русская рулетка» был проведен в 1985 году, в год пятилетия совместной художественной деятельности Натальи Абалаковой и Анатолия Жигалова. Этот факт можно считать одной из характерных черт автопортретного творчества: создание автопортрета зачастую бывало связанно с некой круглой датой, вехой, фиксировавшей важные этапы жизни художника. Также важной чертой, относившей этот перформанс к жанру автопортрета, являлось использование художниками зеркала – не в качестве вспомогательного технического средства, но в качестве самостоятельного образа, введенного в визуальную ткань работы.

Образ зеркала в автопортретном жанре также давно стал символом саморефлексии художника. В «Русской рулетке» зеркало также сопровождало рефлексию художников, в буквальном смысле «отражая» их самих. Основной мотив перформанса – зрение, всматривание, взгляд, отраженный взгляд, взгляд в глаза самому себе – как синоним полной честности художника как перед собой, так и перед другим, проявленным в лице супруга. Очевидно, что название перформанса также было связано с темой «самоубийственной честности» как опасной и рискованной игры.

Рефлексия в данном случае выступала как явление не только личностного, человеческого порядка, но и как разговор о времени. Всматривание в себя до полного исчезновения обеспечивалось тем, что в зеркале, кроме своего отражения, художники видели свои спины и затылки с другой стороны комнаты. Всматриваясь в себя – видишь себя с другой стороны, со стороны Другого.

Это миф о «первозеркале» как единственном способе визуального познания себя. Нарцисс принял себя за другого, не зная, что такое отражение, и тем более не зная, что он должен отождествить отражение с самим собой и запомнить/выучить его. А для того, чтобы верифицировать свое отражение, надо убедиться, что зеркало верно отражает другого. Таким образом визуальное познание самого себя возможно только через посредника[226].

В видео, проецируемом на противоположную стену, происходила любопытная инверсия – художники менялись местами. Абалакова сидела справа (в перформансе слева), Жигалов слева (в перформансе справа), однако соединение в обратную картину происходило при взгляде через зеркало – через отражение художники вновь оказывались на своих местах, то есть каждый снова обретал себя через обмен телом с другим. Это можно рассматривать как символический жест полного принятия Другого, полного обмена телами, душами, жизнями, смертью, как в брачной клятве (в славянских брачных ритуалах существует ритуал «гляденья» молодоженов в одно зеркало), данной перед лицом небытия, неизбежной смерти.

Зеркало и множественность отражений и изображений также вносило в перформанс игровой характер картины в картине, противопоставления реального и вымышленного, загадки и шарады.

«Открыто-закрытая система» – тот термин, который часто позиционировали как одну из особенностей собственной работы сами Абалакова и Жигалов[227]. Хотелось бы пояснить его: двое художников в перформансе совершали некие действия на глазах у зрителей. С точки зрения самих художников, зритель ощущал их замкнутость друг на друге, как пары и двоичной системы, ощущал себя чужим и Другим по отношению к ним. С другой стороны, система была разомкнута настолько, насколько зритель самостоятельно мог захотеть принять в этом действии реальное участие и разомкнуть систему собой. Такая ситуация являлась регулярным провоцирующим моментом перформансов «Тотарта».

Белую одежду художников в «Русской рулетке» можно трактовать как парадный наряд. Белый цвет здесь считывался и как символ советской праздничной униформы (белый верх, черный низ) и как саван (умирать во всем новом, чистом, парадном[228]), обезличивавший, буквально лишавший лица того, кто в него завернут, и как дополнительный цветовой акцент в очередной дихотомической паре (мужчина-женщина, человек-отражение, изображение-изображение изображения, черное-белое), дополненный полутьмой в комнате, для создания двухцветной, ритмичной структуры.

Ритмичность работы начиналась с зеркала и продолжалась во многих деталях: дважды два изображения (в зеркале и в кино), два человека, удвоенных в изображениях, ритмичный, повторяющийся местами текст, звучавший в записи, семижды семь – семиминутное изображение переснималось с проекции семь раз до полного исчезновения. Многократное повторение видео прокладывало путь к полному разрушению образа, подобно тому, как это происходило в стихотворении «Тьмать» поэта Андрея Вознесенского (1977). Ритмичное повторение завершалось только тогда, когда изображение на кинопленке исчезло, полностью стерлось, стало шумом и темнотой. Художники наблюдали собственное исчезновение, как символическую смерть, разрушение образа, произведенное его постоянной репродукцией, когда неоднократная пересъемка одного и того же кадра уничтожила сам кадр. Этот анализ изображения отсылал зрителя к эссе В. Беньямина «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости», подталкивая к более масштабному размышлению о границах тиражности и уникальности искусства.

Равнозначность личностей в паре и равенство перед символической смертью мужчины и женщины («перед смертью все равны») подчеркивалась в перформансе внутренним ритмом произведения и художественными деталями: одинаковой одеждой, равным положением по отношению к зеркалу и зрителю, текстом, читавшимся двумя голосами поровну. Однако темы интимного единения здесь не было, тела перформеров не были связаны между собой и не прикасались друг к другу, объединяла их лишь поверхность зеркала – общее отражение, общая рефлексия.

Обращение к автопортретному жанру, сюжетам родов, ритуалов, быта, семейной жизни в творчестве группы «Тотарт» позволяет сравнить их с теми же сюжетами у Герловиных. Если Герловины рассматривали разницу между мужчиной и женщиной в философском ключе: как отличия, обеспечивающие мировую гармонию, которые, однако, могли быть преодолены с помощью развития собственного духа, то «Тотарт» работал не с духом, а с интеллектом: объединяющим звеном между мужчиной и женщиной в их работах являлась общая рефлексия, способная объединить даже Других. Закрытое иерархичное сообщество МКШ середины 1980‐x тяготило художников, и тема Другого, как призыв к открытости новому, часто звучала в их работах. Что касается физиологических и социальных вопросов гендерного взаимодействия, то у Герловиных они воплощались в поиске вневременных и внеконтекстуальных «символических сюжетов» классического искусства. «Тотарт» олицетворял собой следующую ступень – критику и деконструкцию самих «символических сюжетов» и их современных социальных контекстов, в русле современных философских направлений – структурализма и постструктурализма. Однако необходимо сказать, что критическая позиция «Тотарта» не отменяла самих «символических сюжетов» или мифов, а лишь пыталась деконструировать их с помощью искусства, что можно трактовать как борьбу с языком в рамках самого языка[229].

Новые старые патриархальные устои. Елена Елагина и Игорь Макаревич

Последняя творческая пара, о которой хотелось бы поговорить, сформировавшаяся, так же как и «Тотарт», на рубеже 1970–1980‐x гг., – Игорь Макаревич и Елена Елагина – начали работать вместе только в 1990 году, однако в их творчестве можно проследить некоторые общие векторы интересов художников предыдущего поколения.

В уже упомянутом сборнике «Динамические пары» было опубликовано интервью Елагиной и Макаревича критику Милене Орловой, в котором супруги заявляли два разных взгляда на соавторство. Если Макаревич говорил о работе в паре как о «попытке освобождения от модернистского комплекса, тяготеющего над русской культурой, и эффективном способе отчуждения от собственного творчества, попытке постмодернистской игры в „другого“», то для Елагиной, напротив, «совместная работа была шагом для определения собственной художественной индивидуальности». По замечанию Орловой, оба художника «считают, что основа их творческого дуэта – патриархальность их семейной модели, не предполагающая соперничества и позволяющая им выступать и вместе, и самостоятельно»[230].

На сегодняшний день Игорь Макаревич и Елена Елагина, отвечая на вопрос о том, что именно подразумевалось в интервью под «патриархальностью их семейной модели», говорят скорее о том, что их семейные отношения «являются традиционными по своей сути, и в их паре не осуществлялось попыток переосмысления этой формы»[231].

При этом хотелось бы сделать акцент на том, что Елена Елагина в интервью Орловой неоднократно подчеркивала собственное нежелание говорить от первого лица, попутно вспоминая идеи проектов, которые она, детально разработав, предпочитала дарить для воплощения коллегам или мужу. Этот факт можно связать с общим настроением художниц круга МКШ, предпочитавших творчество попыткам критической работы. Однако в данном случае речь идет о том, что часто в сообществе художница боялась, опасалась или стеснялась демонстрировать даже результаты собственного творчества.

Героем-персонажем одного из ее персональных проектов – «Лаборатория великого делания» – была внезапно заговорившая в публичном поле женщина.

Ольга Борисовна Лепешинская, главная героиня инсталляции «Лаборатория великого делания», кабинетный ученый-экспериментатор, стала публичной персоной в зрелом возрасте, благодаря поддержке коммунистических лидеров и лично Сталина во время очередного этапа становления советской империи и нападок на «буржуазную девку генетику». Несмотря на непроверенность и недоказанность основной гипотезы Лепешинской, «Теории живого вещества», всеобщая поддержка советских СМИ и намеренное замалчивание протестов академического сообщества сделали Лепешинскую, с одной стороны, почетным академиком, с другой – невольным наивным участником очередных мужских игр в большой политике.

Второй персонаж Елагиной, Елена Михайловна Новикова-Вашенцева, пожилая жительница деревни, которая после семейной ссоры с побоями (муж рассек ей голову бревном) стала писательницей. Некоторую популярность в СССР книге Вашенцевой «Маринкина жизнь» принесло патетическое предисловие Максима Горького. Наивное жизнетворчество Новиковой-Вашенцевой вошло в общую мифологию Елагиной и Макаревича как иронический образ женщины-бревна, праматери Буратино[232]. В инсталляции «Рассказ писательницы» (1994) портрет Новиковой-Вашенцевой украшал красный угол инсталляции, посвященной рождению «Буратино». К образу «праматери» Елагина и Макаревич обращались также в инсталляциях «Игра в крокет» (1995) и «Девушки и смерть» (1993). В «Игре в крокет» художники иронически апеллировали к неоднозначным образам русских теософок, таких как Елена Рерих или Елена Блаватская, выстроив вокруг этих персонажей еще один новый миф: о якобы основанном в конце XIX века культе «женщин-светляков», «лечивших рукоположением» и ожидавших «второго пришествия».

Таким образом, персонажи, разработанные Елагиной, во-первых, были женщинами, во-вторых, публично заговорившими, в-третьих, не воспринимаемыми всерьез собственным сообществом, а оттого трагикомическими. Игорь Макаревич, тем временем, более десяти лет разрабатывал «большую историю» персонажа мужского пола – Николая Ивановича Борисова.

Можно сказать, что в стратегии персонажности многие художники МКШ видели способ избегнуть принятия проблем собственной идентичности. Делегируя собственные проблемы персонажу, художник оказывается обладателем привилегии иронической «социальной беспроблемности», параллельности, которую в эстетике московской концептуальной школы часто именуют «колобковостью».

Через «колобковое» стремление к ускользанию и незаметности, к тихому бескровному побегу в эстетике художников концептуального круга проявлялась реализация внутреннего конфликта. Именно в побеге, ускользании от однозначных суждений и характеристик, иронии и игре концептуалисты, на мой взгляд, видели собственную стратегию жизни и метафизического сопротивления. В концептуальной эстетике это проявлялось в попытке ускользания от границ жанра, их смешении, постоянных сменах материалов и техник, а также введении в творчество новых и новых персонажей.

Также можно сказать, что обращение концептуалистов к персонажу было наиболее характерно для работ «сниженного жанра», например, когда профессиональный живописец работал с графикой (иллюстрацией) или объектом, монументалист обращался к фотографии или живописи, а архитектор к концептуальному стихосложению. Очевидная параллель между всеми этими паттернами заключалась в необходимости иронического отстранения художника от «сниженных жанров» и построении большого мифа, оправдывавшего обращение к ним. Но в некоторых случаях персонажность, возможно, позволяет художнику говорить и о собственной социальной уязвимости в иносказательной форме.

В 1990 году Елена Елагина приняла участие в первой женской феминистской выставке «Работница», в рамках которой художница представила персональные произведения. Однако по словам художницы, феминистский контекст выставки был для нее чуждым, а участие в ней рассматривалось исключительно как дружеское:

Я воспринимала ее как женскую выставку, а не феминистскую, и участие в ней, соответственно, – как участие в женской выставке[233].

В экспозиции «Работницы» Елагина выставила инсталляцию «Сосудистое» 1990 года из своей индивидуальной серии «Работы среднего рода».

Серия «Работы среднего рода» состоит из множества инсталляционных объектов, в которых Елагина конструировала мир из различных предметов и явлений, объединенных термином среднего рода: женское, детское, сосудистое, дегтярное, прекрасное, чистое, высшее, адское, наружное, внутреннее.

Сама художница говорит об этой работе как об игре.

Это понятия, некоторые из них конкретные, но становятся абстрактными, а некоторые – наоборот, из абстрактных становятся конкретными. Например, «Высшее», «Адское», «Дегтярное». В этой инсталляции была труба, источавшая запах дегтя, что именно значит «дегтярное» было непонятно, а речь шла, разумеется, о мыле, мне очень нравится такая игра[234].

Однако большинство предметов, задействованных в этой серии Елагиной, принадлежали к женскому – домашнему миру: кастрюли, стиральные доски, лекарства, детское мыло, чистая плитка. Это напоминало, с одной стороны, игру в абстрактные категории, такие как «прекрасное», «возвышенное», «безобразное», с другой – узкий и ограниченный круг женских обязанностей, домашнего мира, где поистине «прекрасное» – это новый набор кастрюль[235].

Работа «Сердца четырех» (1990) – балансирующий между шеей деревянного «мужа-человека» и тонким деревцем гамак, висевший ровно над стеклянной сферой, которая обязательно рухнула бы, если бы кто-то попытался прилечь отдохнуть. В 1997 году Елена Елагина создала работу «Гендерное», в которой иронизировала над модным в то время феминистско-гендерным дискурсом. Кружева в этом коллаже-инсталляции обрамляли графический портрет самой высокой женщины в мире из «Книги рекордов Гиннеса», скомпилированной с фотографией вырезанной дольки кокоса, довольно однозначно отсылавшей зрителя к истинно «женскому». Работа 2012 года с названием «Женское» вообще вытеснила «женское» в сугубо медицинскую сферу и представляла собой многократно увеличенную обложку медицинского препарата «из комплекса масел и лекарственных растений». Очевидно, что это повторное обращение к «женскому» сюжету призвано было зафиксировать трансформацию собственного самоощущения в рамках одной и той же жизненной роли. Можно считывать эти работы и как иронические высказывания о женском старении.

Средний род названий работ серии как бы вытеснял из них женщину и в свою очередь отсылал к безличным формам, упоминаемым сегодня многими исследователями как элемент специфического советского языка: «Не завезли», «Не готово», «Не положено» и другие, как аллегории переноса ответственности на абстрактное государство. Именно советское государство объединяло мужское и женское в единое коллективное тело, не имевшее индивидуальных гендерных признаков. Однако за обобщающей безличной терминологией на протяжении всей серии Елагина выстроила тонкую драматургию женского «бытования» в пространстве.

Совместное творчество Елагиной и Макаревича, таким образом, можно рассматривать как третью стратегию творческих пар в неофициальном искусстве – стратегию патриархальной творческой семьи. Гендерная проблематика проявлялась здесь в традиционном патриархальном самопозиционировании супругов относительно сообщества и друг друга: сознательном отсутствии и социально-критических и гендерных работ, разработке индивидуальных, а не парных творческих стратегий и нежелании объединяться в «творческую группу», негативном отношении к феминизму и феминистскому искусству, отсутствии гендерного анализа собственной среды.

В сборнике эссе Маргариты Тупицыной «Критическое оптическое» был помещен текст «После перестройки: кухарки или женщины, управляющие государством», названный в честь одноименной выставки, в котором критик рассматривала гендерную асимметрию в постперестроечном художественном круге. Тупицына ввела термин «патриархальное подсознательное», означающий усвоенное и унаследованное от официальной культуры патриархальное сознание, которым обладало большинство неофициальных художников. В этом эссе Тупицына анализировала состояние художественной среды Москвы и Петербурга 1992 года с точки зрения феминистской критики. Разобрав произведения художников конца 1980‐x – начала 1990-х, она, исследовав их социальные контексты, пришла к выводу, что не только мужчины не осознавали собственной доминации в среде, но и женщины не считывали эти отношения как ненормальные, неравные.

В похожих терминах можно описать и социальное положение женщины в советской семье: несмотря на двойную нагрузку «работающей матери», женщины (в большинстве своем) не считывали ее как проявление неравенства или дискриминации, в первую очередь потому, что эти проблемы не осознавались как статистические, а казались тогда скорее проблемами личного характера или личными же ошибками в организации жизни семьи.

Заключение

Положение женщины в ХХ веке менялось стремительно, и это естественным образом влияло на самосознание обоих полов. Ранее такие процессы, как рождение и воспитание потомства, считались естественно женскими, однако изобретение и широкое распространение контрацептивное развернуло проблематику от общей женской обязанности в сторону индивидуального выбора, попутно расширив спектр возможностей участия отца в воспитании детей и значительно уточнив такое понятие, как отцовство. Традиционные методы разрешения семейных конфликтов перестали удовлетворять потребности нового общества, и сам круг вопросов серьезно расширился. Новые консервативные повороты после Второй мировой войны, когда женщины, полностью заменившие мужчин в тылу и на производстве, вынуждены были вернуться к обязанностям домохозяек, провоцировали новые волны феминизма в разных странах. Феминистское движение распространялось на многие сферы культуры, в том числе на искусство.

В позднем СССР ситуация, по сравнению с западной, была еще более парадоксальной. Западные женщины долгое время действительно находились на периферии культурного поля и им приходилось отвоевывать собственное место в культуре и социуме. В СССР же половина рабочих мест была занята женщинами, в позднем СССР женщины по уровню образования сильно опережали мужчин, они полностью обеспечивали быт собственных семей и занимались всеми семейными организационными вопросами. Одновременно с этим женские социальные роли в обществе поднимались на щит, однако вместо реального обсуждения проблем, инициированного изнутри самими женщинами, женская тема зачастую мифологизировалась и аллегоризировалась до образов «счастливого материнства» и «счастливой работницы». Реальные ежедневные проблемы миллионов женщин, такие как двойная нагрузка[236], отсутствие в широком доступе контрацептивов, средств гигиены, а также программ женского здоровья, консервативные представления старших поколений о месте и роли женщины в семье, отсутствие значимых женских фигур в большой политике, жилищные и материальные ограничения игнорировались на верхнем уровне. Решались они чаще всего при помощи знаменитой методики «блата» и иных техник социальной коммуникации.

Символически женский мир был значительно ниже мужского, что, безусловно, проецировалось не только на семейные отношения, но и на государство в целом, начиная с гендерной монополии в составе политбюро.

Эпоха оттепели в СССР характеризовалась широкой либерализацией нравов общества. Перед обществом была поставлена важная задача пересмотра роли личности в истории и шире – понятия власти вообще. На Западе в эту же эпоху происходили во многом синхронные и похожие гуманитарные сдвиги: проблематизация понятия власти, иерархии, подчинения, доминирования, сексуальности, объективации. Однако в западном мире либеральный сдвиг проходил последовательно и в итоге либерализация коснулась и женского вопроса, оформив тем самым не только реальное законодательное и символическое равенство, но и выработав новые – гендерные подходы к анализу всей социальной среды.

В СССР же «оттепель» была инициативой сверху, и по той же инициативе партии была приостановлена, когда это показалось необходимым. Последовательного усвоения либеральных ценностей не случилось. Женский вопрос (который декларативно был объявлен решенным) так и не получил новых пересмотров.

Игнорирование неоформленной гендерной проблематики ставило общество в тупик: женщины, выполняя большую часть организационной работы в семье, оставались при этом в тени когда-то «достигнутого равноправия». Выйти из этого положения можно было только с помощью горизонтального феминистского дискурса, построенного на реальных запросах и проблемах современных женщин.

Советская интеллигенция и творческая элита последней трети ХХ века, впитав массу оттепельных либеральных ценностей как естественных, самостоятельно не смогла дойти до решения современного женского вопроса. На мой взгляд, эта нерешенность не осознавалась, но ощущалась представителями обоих полов. Женщины чувствовали несправедливость несоразмерного распределения бытовых ролей в семье, тяжесть одинокого или асимметричного родительства, карьерные ограничения (работа неполный день).

Мужчины, как мне кажется, тоже ощущали недовольство ситуацией: так как, не имея легальной власти, женщины прибегали к техникам власти «подпольной» – манипуляциям и эмоциональному давлению. Сами советские мужчины, в свою очередь, имели ограниченное количество путей для социальной реализации, особенно в эпоху застоя. Очевидно, что взаимные претензии полов были поводом для глубокой фрустрации.

Работая в профессиональном сообществе наравне с мужчинами, советские художницы имели несколько искаженное представление о западной феминистской повестке и инструментах гендерного анализа. Сегодня, отвечая на первый вопрос интервью об осознании неравного положения женщин в сообществе московского концептуального круга, почти все художницы дают одинаковый ответ: да, вероятно, мы и сами не осознавали того, что отношения в нашем кругу не были равными. Однако очевидно, что базис творчества этих художниц проистекал не из этой конкретной конфликтности.

Работы художниц концептуального круга часто демонстрируют ситуацию передачи собственного опыта новым поколениям – проективную линию, и свидетельствуют о попытке преемственности у старших, значимых в семейной традиции или «большой истории» персонажей – ретроспективной линии. Это, на мой взгляд, является важной характеристикой советской интеллигентской культуры, во многом трагично переживавшей события Октябрьской революции, сталинских репрессий и Второй мировой войны. Можно связать эту ретроспективность с попыткой соединить разорванную память поколений, встроить себя в семейную историю и вместе с тем историю страны. Примером этого подхода могут служить работы Лидии Мастерковой (текстиль), группы «Фабрика найденных одежд» (одежда), работы Нины Котел (портреты вещей и матерей), Татьяны Назаренко (портреты бабушки и сына), Елены Елагиной (истории женских персонажей).

Кроме того, в их работах с легкостью прочитывается и неординарная рецепция собственного пола: как символа или концептуальной логической загадки – в работах Риммы Герловиной, собственной телесности, как физиологической и символической одновременно, – у Натальи Абалаковой или копилки гендерных стереотипов, как у Анны Альчук.

Кроме того, выдающейся особенностью можно также считать декларативную «антисексуальность» советского женского искусства[237]. Особенно это качество актуализируется при сравнении отечественных работ с западными, так как в западном искусстве сексуальная провокативность, откровенность, обнаженность стали первейшими «отвоеванными» женским искусством у «мужского» привилегиями. На советской сцене женская сексуальность часто оставалась непроявленной или скрытой, косвенной, в силу многих причин.

Одной из первых в их ряду можно назвать наличие в советском законодательстве статьи о распространении и изготовлении порнографии. Эта статья вселяла страх во многих художников, большинство из них упоминает о ней в личных интервью, ведь, как известно, она могла использоваться по политическим причинам к неугодным власти провинившимся «деятелям» в качестве государственной репрессивной меры. Таким образом, практически любое изображение обнаженного тела в случае серьезного конфликта с государственной системой могло быть использовано против художника, а тем более – художницы. Оттого образ обнаженного тела подвергался не только внешней государственной, но и внутренней – самоцензуре.

Легального эротического дискурса (аналогично журналу Playboy) в СССР не было, сексуальность и интерес к обнаженному телу обсуждались исключительно в частном порядке и были частью взрослой приватной культуры. Более того, следует вспомнить и о том, что несколько поколений советских людей росли в условиях коммунальных квартир, с ограниченными возможностями частного пространства. Это можно назвать ситуацией непрерывной объективации, распространявшейся во многом поровну между мужчинами и женщинами. Подобное положение вещей способствовало деформации реальных представлений о собственном теле (приличном, дозволенном, нормальном) и трансформировало тело частное, персональное в тело социальное, что описывалось в терминах «всегда на виду». Телесная скромность, навязываемая консервативными старшими поколениями, почти не подвергалась философскому анализу и пересмотру вплоть до 1990‐x годов.

Оттого даже обнаженные автопортреты Татьяны Назаренко считываются сегодняшним зрителем отнюдь не в сексуализированной парадигме. Это нарративные, сюжетные, в некотором роде даже исповедальные работы, однако обнаженное тело в них не является ни субъектом, ни объектом желания. Обнажение на этих автопортретах – откровение не о желании, а об одиночестве, страдании, оставленности, растерянности.

Таким образом, можно сказать, что расхождение демонстративно отрицательного отношения к феминизму и наличие неосознанной, но при этом вполне прозападно-феминистской проблематики работ можно назвать одной из главных особенностей советского женского искусства.

Собственно, важное различие между советским и западным искусством можно провести именно по линии отношения ко второй волне феминизма, которую на западе практически невозможно было игнорировать. Если западные художники 1970–1980‐x так или иначе идентифицировали себя с про- или антифеминистским движением и имели возможность участвовать или отторгать социально-психологические преобразования общества, связанные с эмансипацией женщин, то советские художники такой возможности не имели и не рассматривали таковую даже теоретически. Сегодня в своих интервью они говорят о том, что даже такие образцы феминистского искусства, как акции Вали Экспорт или Линды Бенглис, не воспринимались ими как собственно феминистские, а рассматривались и обсуждались исключительно в парадигмах нового перформанса и боди-арта.

В искусстве концептуального круга преобладала рассудочная, дистанцированная и отчужденная рефлексивная линия, поэтому концептуальные работы мужчин-художников в редких случаях можно рассматривать как образцы выраженной личностной позиции. Часто личность художника отчуждалась от работы посредством персонажей. Поэтому анализ собственно концептуальных работ редко дает нам представления о гендерном дисплее мужчины-художника. Однако в автобиографическом нарративе и автопортретном жанре можно различить разные интерпретации гендерной линии, например, проблематизацию собственной маскулинности.

Можно сказать, что работы в автопортретном жанре более откровенно выявляли конфликтность собственной идентичности. Георгий Кизевальтер, например, в своих автопортретах расширяет поле возможностей маскулинности индивидуальной, частной, собственной. Таким образом, можно сказать, что то, что сегодня считывается в этих работах как гендерный контекст, можно рассматривать как ситуативные и случайные находки, не вкладываемые самим автором в замысел художественного произведения.

В творчестве и мемуарах Ильи Кабакова гендерный дискурс считывается с большим трудом. Однако в многочисленных текстах художника создается драматургия противопоставления мужского мира «кастальской идиллии» (художников-творцов, разума, искусства, философии) миру женскому: подземному, хтоническому, хаотическому, кухонно-бытовому. Мужчина-творец выбирает стратегию, избегающую пересечений с этой хтонью, дистанцированную стратегию описателя и систематизатора, но не соучастника, подчеркивая тем самым традиционное распределение гендерных ролей в советском социуме.

Знаменательно, что в своих личных интервью многие художники (Нина Котел, Франциско Инфанте, Ирина Нахова, Никита Алексеев, Елена Елагина, Игорь Макаревич, Вера Митурич-Хлебникова и др.) отмечают преобладание «общечеловеческих» тем, как в творчестве, так и в художественной и бытовой жизни. Андрей Монастырский, например, на вопрос: «То есть в вашей голове, в момент обдумывания мысли „кто я есть“ возникает слово „человек“, без половой принадлежности»? отвечает: «Абсолютно, именно так». Похожие тенденции антрополог Алексей Юрчак отмечает в среде петербургской интеллигенции:

Как объяснял один музыкант, «нас интересуют общечеловеческие проблемы, не зависящие от той или иной системы или от того или иного времени. Они как существовали тысячу лет назад, так и продолжают существовать сегодня. Это отношения между людьми, связь между человеком и природой и так далее»[238].

На мой взгляд, довольно отчетливо выявляется прямое воспроизводство «неофициальной культурой» наиболее распространенных гендерных стереотипов: выстраивание внутренних иерархий внутри закрытого сообщества, где ведущие роли занимают мужчины. Ведущими темами в этом сообществе, по аналогии с «главенствующим жанром» в официальной культуре, – становятся темы с размытым определением «общечеловеческие». Однако сегодняшнему зрителю сложно согласиться с тем, что тематика, которая больше всего занимала сообщество МКШ в 1970–1980‐е годы, может называться «общечеловеческой» – слишком высока была ее контекстуальность, погруженность в бытование сообщества, в длинные, требующие знакомства с частным контекстом, междусобойные коммуникации. Таким образом, помимо воли авторов, стереотип об «общечеловеческом» сегодня видится как доминирование и активное продвижение идеологии, навязываемой лидерами сообщества остальным его участникам.

Однако именно интервью я считаю главной ценностью этой книги. Практически одинаковые вопросы для разных людей дают богатый материал для размышления и, как и полагается в таком жанре, вместо окончательного решительного ответа перед нами встают новые и новые вопросы. В этих интервью мы с моими собеседниками не погрузились обратно в эпоху, но отразили современный взгляд на нее, в котором как в капле воды вырисовывается путь каждого из исследованных авторов и их персонажей. Эти интервью охватывают довольно широкий круг акторов разных поколений концептуального круга.

Хочу также подчеркнуть, что намеренно не использую в заключении формулировку МКШ (Московская концептуальная школа). Для этого у меня есть несколько причин: во-первых, в строгом искусствоведческом смысле школой это сообщество не являлось, вопреки воле некоторых акторов дискурса это название закрепить и превратить в статусную принадлежность. Во-вторых, определение круга, на мой взгляд, расширяет поле действующих лиц и, как ни странно, вопреки логике очерчивания кругом границы, эту границу размыкает и размывает. Это намеренный исследовательский ход, обусловленный самой методологией работы – подробное рассмотрение позволяет не прибегать к институциональным и институционализирующим аббревиатурам и формулировкам, а вводить собственные, более соответствующие предмету изучения. Так вот, мне хотелось, чтобы московский концептуализм остался в истории искусства и культуры явлением открытым, с многими причастными лицами, а не масонской ложей с несколькими яркими акторами-лидерами. Своей работой, если возможно, я бы хотела внести вклад в микроисторию московского неофициального искусства.

Особенно любопытна в этом ракурсе авторская стратегия лидера группы «Коллективные действия» Андрея Монастырского. Монастырский был одним из первых последователей маргинальных и психоделических практик: от психогеографии до шизоанализа. Кроме того, параллельно с развитием собственного творчества он производит намеренное последовательное развитие дискурса, это творчество объясняющего, комментирующего, фиксирующего. В истории нового искусства Монастырским создается собственная система иерархий. Символическое присвоение пространств в художественных экспериментах Монастырского можно связать не только с актуальными тенденциями западного искусства и внутренней эмиграцией советской интеллигенции, но и с характерной для гегемонной маскулинности практикой культурной экспансии и иерархизации.

Во время подготовки этой книги сам художник после вычитки интервью исправил файл со стандартизирующим названием «Андрей Монастырский_интервью» на следующее: «О феминизме в МКШ. Интервью с Андреем Монастырским». В этом заурядном, казалось бы, событии можно разглядеть несколько важных постулатов московского концептуализма 1970-х. Переименование здесь – не только художественный жест, но и жест архивариуса, дорожащего собственным архивом, жест политический. Через подчеркивание собственной принадлежности к некоей Школе, определение, словарь и основные правила которой были разработаны самим же художником, он не только институционализирует и «повышает цитируемость» собственного термина, но и закрепляет отношения власти между автором произведения и способами его интерпретации в строго определенном векторе.

В своих интервью женщины-художницы концептуального круга, наоборот, старались подчеркивать собственное нахождение около, почти что незначительность и принадлежность к кругу скорее с точки зрения общих интересов и личных дружеских отношений, нежели собственную вписанность в институцию, закрепленную за аббревиатурой МКШ. На мой взгляд, в этом приоритете дружбы над институцией, поиске собственного голоса за пределами очерченных дискурсом «систем уместностей», в обращении к новым формам (как Ирина Нахова в «Комнатах» или Вера Митурич-Хлебникова в работе с коллажем из собственных семейных архивов), а также в обращении к малым «незначительным» жанрам, таким как вышивка у Ларисы Резун-Звездочетовой или Марии Константиновой, готовка у Марии Чуйковой или графические портреты обыденных вещей, как у Нины Котел, в недекларируемой и как будто самими художницами не осознаваемой как «статусная» принадлежностью к сообществу и заключается главный освободительный потенциал искусства позднесоветских художниц.

Не найдя в мужском и женском искусстве явственных признаков выраженной гендерной позиции, могу сказать, что гендерная проблематика в советском неофициальном искусстве наиболее ярко проявилась именно в рамках семейного творчества. Следует еще раз повториться: после паузы, вызванной запретом художественных объединений в 1932‐м, ситуация группового или парного творчества стала вновь актуальной именно в 1970‐е годы. Семьи художников-шестидесятников, таких как Евгений Кропивницкий и Ольга Потапова, Оскар Рабин и Валентина Кропивницкая, Генрих Сапгир и Римма Заневская-Сапгир, Владимир Немухин и Лидия Мастеркова, не были объединены общим (соавторским) творчеством. Очевидно, в этом можно проследить влияние еще довоенной модернистской или авангардистской парадигмы, рассматривающей творчество как радикально индивидуальный процесс (вспомним пары русского авангарда, работающие сугубо персонально: Наталья Гончарова и Михаил Ларионов, Варвара Степанова и Александр Родченко, Ольга Розанова и Алексей Крученых, Надежда Удальцова и Александр Древин, Михаил Матюшин и Елена Гуро).

Отсюда можно сделать вывод о том, что если для концептуальных художников и существовали какие-то поколенческие ориентиры, то обращены они были в две стороны: один вектор – в сторону художников МОСХа, и именно по отношению к ним выстраивалась личная самоидентификация «от противного»; второй вектор можно назвать «положительным», и он был обращен к известным узкому кругу советской интеллигенции западным художникам.

Рассмотренные в исследовании творческие семейные пары демонстрируют не только разный подход к творчеству в рамках одной «парной» парадигмы, но и являют собой яркие социальные примеры – их можно назвать типичными или типизированными. Все три семьи имеют типичный для советского союза двухкарьерный тип организации. Все три пары можно назвать живущими в зоне «вненаходимости»[239], однако подходы этих пар к не только к семейному искусству, но и к «семейственности» как категории гендерного порядка, несмотря на объединение общим концептуальным кругом, можно считать очень разными.

Римма и Валерий Герловины были первой московской творческой супружеской парой, начавшей работать в соавторстве. В период жизни в Москве они активно влияли не только на художественный круг московского неофициального искусства, но и на становление советского концептуального искусства вообще. Однако сознательно выбранный парой творческий эскапизм, проявившийся в выборе сюжетов и тем, связанных с гендерным символизмом, был прерван ранней эмиграцией. В дальнейшем разработки Герловиных в области парного женско-мужского творчества не нашли последователей среди художников и не оказали серьезного влияния на то, что позже стало называться «московским романтическим концептуализмом». Очевидно, это можно связать с тем, что гендерная тема не была актуальной для неофициального искусства в силу массы социальных, политических и бытовых причин и, во многом, оценивалась как западное заимствование, а не сформированная изнутри среды проблематика.

Наталья Абалакова и Анатолий Жигалов, создавшие группу «Тотарт», чтобы, по словам самих художников, «утвердить принципиально иные основания группового творчества» – принципы эгалитаризма не только в семье, но и в творчестве, наследовали европейской арт-сцене 1970-х, в особенности паре Марины Абрамович и Улая. Критическое отношение Абалаковой и Жигалова к самой институции неофициального советского искусства, а не только к проблемам взаимодействия женщины и мужчины в «пространстве вечности», критика иерархий, авторитетов привели к попыткам выработать художественный язык, сочетающий в себе особую парную образность и критический потенциал. Перформансы группы представляют сегодня интерес для зрителя и исследователя не только с точки зрения гендера, но в первую очередь как направление концептуального искусства, последовательно развивающее критику институции. Можно сказать, что в этом же направлении в 1980‐е работали и такие художники, как группа «Мухомор», Юрий Альберт, Вадим Захаров, инспекция «Медицинская герменевтика».

Елена Елагина и Игорь Макаревич могут представлять третий и особенный тип, сформировавшийся уже на границе распада неофициального круга во время перестройки. В их творчестве образ «праматери» действительно занимает особое место, но этот образ лишен социально-критического потенциала, напротив, он иронически деконструирует мир советского мифа: мир, которого не существовало, но который оказывал огромное влияние на всю советскую реальность. Некоторое социальные и гендерные коннотации творчества Елагиной и Макаревича, считываемые мною сегодня, не принципиальны для самих авторов, их куда больше занимает развитие самой сути современного искусства, поиск его истоков, работа с его историей и сплетение с их собственной мифологической системой.

Однако, как мы видим, проблематизации и презентации реального повседневного гендерного конфликта своей эпохи, отмеченного многими социологами, не осуществила ни одна из перечисленных пар. Можно сказать, что именно в этой непроговариваемости, пограничности и неопределимости советского гендерного порядка заключалась его главная особенность.

Приложение

Интервью с Иосифом Бакштейном

Олеся Авраменко: Иосиф, насколько я знаю, в 1985 году вы защитили диссертацию в Институте социологии. Пожалуйста, расскажите: о чем вы писали, чем вы занимались?

Иосиф Бакштейн: Я был социологом, занимался проблемами городской инфраструктуры.

ОА: Существовало ли в 1985 году в советской социологии такое понятие, как гендер, осмыслялся ли этот круг проблем?

ИБ: Я не могу сказать точно, но в социологических кругах тогда была довольно либеральная атмосфера, поэтому были коллеги, которые интересовались этими вопросами.

ОА: В своей книге «Коммунальный постмодернизм» Виктор Тупицын опубликовал статью «Если бы я был женщиной». Там он анализирует положение женщин-художниц круга МКШ и нового постсоветского пространства и утверждает, что не только мужчины не осознавали того, что дискриминировали женщин, но и сами женщины не считывали эти отношения как дискриминацию. Так ли это, на ваш взгляд?

ИБ: Да, я с этим полностью согласен. Потому что государственная советская идеология была довольно либеральна по отношению к женщинам, и женщина в идеологии занимала важное место, хотя в практическом смысле это было совершенно мужское общество, в котором все решалось с позиции силы.

В МКШ были более либеральные отношения, хотя центральными фигурами в нем по-прежнему оставались мужчины. Единственная, кто выделялся, была моя бывшая жена Ирина Нахова, и еще была Елена Елагина. В основном же он состоял из мужчин, это Илья Кабаков, Эрик Булатов, Андрей Монастырский и другие.

ОА: Вы были активным собеседником Андрея Монастырского в сборниках МАНИ и вообще активным автором сборников. Расскажите о вашем участии – в то время оно воспринималось как архивная или художественная деятельность?

ИБ: На мой взгляд, у каждого из нас была собственная задача в рамках работы над этим сборником, поэтому Монастырский имеет полное право считать это собственным художественным проектом, наверное, для него так и было. Меня лично интересовала познавательная, научная составляющая и в том числе для того, чтобы лучше понимать как устроен художественный мир, то есть моя позиция была скорее исследовательской.

ОА: Осознавали ли вы, что в МАНИ от лица экспертов- теоретиков выступают всегда одни и те же персонажи: Сергей Ануфриев, вы, Юрий Лейдерман, Илья Кабаков, Андрей Монастырский, иногда Владимир Сорокин?

ИБ: Это не обсуждалось под таким углом, феминизм еще не получил тогда достаточного развития в художественной среде, поэтому это не осознавалось.

ОА: Я не могу найти никаких следов Елены Модель, которая указана как соавтор в вашем диалоге с Андреем Монастырским, она вообще реальный человек?

ИБ: Нет, это вымышленный персонаж.

ОА: Замечали ли вы, что в папках МАНИ нет текстов женщин-художниц. Исключение – Ирина Нахова (с авторским текстом к инсталляции «Комнаты»), Сабина Хэнсген (только фотографии), Мария Чуйкова как упоминание в рассказе Сергея Ануфриева, Людмила Скрипкина как имя в атрибуции работы и Наталья Абалакова как единственный соавтор текста. В большом блоке, посвященном инсталляциям «Комнаты» Ирины Наховой, авторскому тексту художницы отдано около 4 страниц, я прошу прощения за социологический метод под названием «подсчет страниц», но далее в течение 40 страниц следуют ваши интервью со зрителями-мужчинами и эссе «Проблемы интенсивного художественного пространства». Почему не было диалога с самой Ириной Наховой?

ИБ: Она была очень яркой фигурой, занимавшей и без того одно из центральных мест, и тогда мы были мужем и женой, поэтому решили, что так будет проще.

ОА: То есть сосредоточиться только на художественной части, избежав дискурсивной?

ИБ: Да.

ОА: Неучастие женщин в дискурсе МКШ для меня на сегодняшний день осознается как статистика, то есть в среде МКШ было много прекрасных художниц, и женщины наравне с мужчинами участвовали в художественной деятельности, но не в дискурсивной. Как вам кажется, это ситуативность или статистика?

ИБ: Думаю, это ситуативность.

ОА: То есть это объяснялось просто отсутствием у женщин теоретических амбиций и у каждой были собственные на это причины?

ИБ: Да, именно. И Ирина Нахова, и Наталья Абалакова были в нашей среде очень влиятельными и важными фигурами, разумеется, с ними считались и их очень уважали.

ОА: Была ли у вас в 1980‐е информация о современном западном искусстве?

ИБ: Была, но очень фрагментарная. У нас, например, было довольно исключительное обстоятельство в виде знакомых иностранцев, поэтому, благодаря им, нам часто доставались книги и журналы. Однако это было почти шпионской деятельностью, они не могли звонить нам даже из своих гостиничных номеров, поэтому бегали по городу в поисках телефонов-автоматов и договаривались с нами о встречах. Эти связи нельзя было афишировать.

ОА: Скажите, мелькали ли в ваших обсуждениях западного искусства феминистские работы – Вали Экспорт, Марины Абрамович, Джуди Чикаго?

ИБ: Эти работы обсуждались, но без акцента на феминистском аспекте. Это не было первостепенно значимым.

ОА: В таком случае, обсуждались ли похожие возможности советских женщин?

ИБ: Нет. Официальная советская идеология и так была очень сильно ориентирована на женщин, даже депутаты верховного совета были женщинами…

ОА: Мы снова говорим о государственной политике, а некоторые художники в своих мемуарах подчеркивают, что государственная эмансипация внутри подпольной культуры отвергалась как скомпрометированная государством.

ИБ: Я бы так не сказал. Просто по факту ключевые позиции все равно принадлежали мужчинам, женщин было очень мало, Ирина Нахова и Наталья Абалакова.

ОА: Мне кажется, что женщин было все же больше, чем только Ирина Нахова и Наталья Абалакова, ведь были Мария Константинова, Надежда Столповская, Вера Митурич-Хлебникова, Симона Сохранская, Мария Чуйкова, Ольга Зиангирова, то есть список был гораздо шире, но зафиксировались в дискурсе только небольшое количество фигур, в отличие от мужчин…

Например, Никита Алексеев, видит определенное разделение труда в том, что мужчины занимались теорией, а женщины практикой искусства.

ИБ: Мне кажется, это его частная точка зрения. В искусстве было много разнонаправленных векторов, не было никакого предопределения, распределения, все было достаточно демократично.

ОА: Существовали ли в 1980‐x женские техники – вышивание, шитье, вязание?

ИБ: Нет, в 1980‐е этого не было. Я могу вспомнить только, что работы Ирины Наховой тогда произвели на меня колоссальное впечатление.

Нас познакомил Леонид Бажанов, который жил с ней в одном доме, он на втором, а Ира на четвертом. Тогда еще не было телефонов, и мы просто поднялись к ней в гости, и меня поразила ее живопись, эти картины были очень сильными и выполненными в совершенно уникальной стилистике – и не фигуративной и не абстрактной, я до сих пор их помню. Они показались мне очень женскими, и для того времени это было очень эффектно.

ОА: Скажите, пожалуйста, а были ли женщины среди зрителей «Комнаты № 2» и почему с ними нет интервью?

ИБ: К сожалению, я не помню, может быть, они и были, но вообще женщин в нашем кругу было не так много, часто это были жены художников, а самостоятельных фигур было очень мало, поэтому, наверное, не было возможности брать у них интервью.

ОА: О соавторстве – сегодня я посмотрела список ваших выставок и нашла много работ с сокураторами, то есть среди кураторов числились вы и, например, Елена Елагина или Гия Абрамишвили.

ИБ: Это было не совсем соавторство, а скорее просто дружеские отношения. Мы все дружили, очень хорошо знали и понимали друг друга, поэтому было удобно иногда делать что-то вместе.

ОА: Я хотела спросить о выставке «Баня», она, на мой взгляд, очень выбивается из ряда остальных выставок, в том числе потому, что она проходила полностью на мужской территории.

ИБ: Не совсем, женщины могли входить, но с улицы, поэтому получился такой эффект, что мужчины были голыми, а женщины в пальто.

ОА: Я видела фотографии мужчин скорее в тогах. Было ли это сознательным закреплением мужской доминации?

ИБ: Нет, совершенно не было. Просто случайно удалось договориться именно о выставке в мужском отделении, вполне могло быть и в женском. А потом через два или три дня после открытия «Бани» в Москву приехал Жан Юбер Мартен, и Андрей Ерофеев пригласил его посмотреть выставку. Поскольку это был обычный рабочий день бани, то они оба прошли прямо в пальто в зал с бассейном, где висели картины. Жан Юбер Мартен запомнил эту выставку на всю жизнь и недавно даже уточнял у меня ее детали для своих мемуаров, так как во Франции это было бы невозможно.

ОА: То есть выставка продержалась в бане какое-то продолжительное время?

ИБ: Да, она висела там неделю.

ОА: Осознавался ли в 1980‐е мужской гендер самими мужчинами?

ИБ: Нет, ничего такого не было, в нашем кругу все было гораздо более демократично, чем в остальном советском обществе. Может быть, на нас влияло общение с иностранцами, может быть, что-то иное. Хотя на всех всегда влияло и то, что в советской семье женщина была на вторых ролях, и сознательно или подсознательно, но это сказывалось.

ОА: То есть обычный государственный паттерн все-таки переносился в бытовую жизнь неофициального круга?

ИБ: Да, так или иначе.

ОА: О вашей выставке «Посещение» многие художники вспоминают с большим воодушевлением, в том числе о том, что некоторые мужчины выставлялись там под женскими псевдонимами, например, Константин Звездочетов. Почему мужчины выставлялись под женскими именами?

ИБ: Да, она, кажется, проходила в зале на Каширке, и это был их авторский ход, никакого подтекста, на мой взгляд, в этом не было.

ОА: Есть ли, на ваш взгляд, разница между женским и мужским искусством? Проводите ли вы ее для себя?

ИБ: Нет, хотя моя жена – феминистка и издает единственный в мире феминистический журнал «N Paradoxa». Я скорее разделяю искусство на интересное и неинтересное.

ОА: Есть ли разница между женским и феминистским искусством?

ИБ: Нет, искусство может быть интересно в художественном отношении, там могут быть актуальные идеи или актуальный художественный контекст или оно может быть неинтересно.

ОА: Знали ли вы в 1980‐x о круге ленинградского феминизма – альманах «Женщина и Россия» и журнал «Мария»?

ИБ: Да, знали.

ОА: Обсуждалось ли это в вашем кругу?

ИБ: Да, мы это обсуждали, поскольку мы не могли выезжать за границу, то Ленинград был для нас основным туристическим маршрутом, мы часто там бывали, и то, что там происходило, было очень значимо и обсуждаемо.

ОА: Влияло ли это на ваш образ мыслей?

ИБ: Активно нет, но обсуждения были.

Интервью с Ириной Наховой

Олеся Авраменко: В своей книге «Коммунальный постмодернизм» Виктор Тупицын опубликовал статью «Если бы я был женщиной». Там он анализирует положение женщин-художниц круга МКШ и нового постсоветского пространства и утверждает, что мужчины не осознавали того, что дискриминировали женщин. Так ли это, по вашему мнению?

Ирина Нахова: Я думаю, что это похоже на правду. Поскольку в СССР, а потом и в России, никогда не было феминистического дискурса и мужчины были вольны вести себя так, как вели, а само общество всегда было патриархальным. Поэтому я согласна с Тупицыным, думаю, что это действительно не приходило им в голову.

ОА: Осознавали ли вы, что в сборниках МАНИ от лица экспертов-теоретиков выступают всегда одни и те же персонажи: Сергей Ануфриев, Иосиф Бакштейн, Юрий Лейдерман, Илья Кабаков, Андрей Монастырский, Владимир Сорокин? Однако в личном разговоре Андрей Монастырский объяснил мне, что сборники не выполняли роль архива, а являлись его личным художественным проектом.

ИН: Я тоже считала, что сборники МАНИ это документация, для меня новость, что Андрей считает это собственным художественным проектом.

ОА: И для меня это было новостью, но это многое объясняет: сам Андрей говорит, что его интересовала именно текстовая линия концептуализма, и оттого там весьма ограниченный набор персоналий.

ИН: Поскольку для меня это по-прежнему непривычно, то я считаю, что вам следует поговорить с людьми, которые публиковались в сборниках.

ОА: Замечали ли вы, что в сборниках МАНИ нет текстов женщин-художниц? Исключение – ваш авторский текст к инсталляции «Комнаты». Но в данном случае я воспользовалась самым простым социологическим методом и просто подсчитала количество страниц вашей прямой речи – их оказалось две, по полстраницы на каждую комнату, а далее в течение более чем 30 страниц Иосиф Бакштейн обсуждает ваши инсталляции с мужчинами-художниками.

ИН: Собственного экземпляра сборника у меня нет, но насколько я помню, обсуждалась только вторая «Комната», и это была инициатива Иосифа Бакштейна, он записывал впечатления зрителей инсталляции на диктофон и позже транскрибировал это в текстовые интервью. Обсуждения других «Комнат» не было. Почему это пришло ему в голову и каковы были его амбиции по этому поводу – мне неизвестно, но об этом можно спросить его самого. Тем не менее, это важная документация того, что происходило. А выбор мужского круга, это выбор лично Иосифа, их мнения, очевидно, были для него ценны и интересны, а тот факт, что все они мужчины, я могу объяснить лишь тем, что это было действительно очень патриархатное общество, и осталось таким до сих пор.

ОА: Осознавался ли вами текст как вершина концептуального искусства и одновременно как средство фиксации дискурса? Я поясню, речь о том, что художественное произведение ценно не только само по себе, но в том числе его ценность повышается в зависимости от количества написанного или сказанного о нем.

ИН: Разговорный жанр действительно доминировал в кругу МКШ, но я не участвовала в этом, поскольку себя я никогда не причисляла к этому кругу и старалась стоять вне этих рамок. Андрей Монастырский и лица, к нему примыкающие, хотя началось это все с Ильи Кабакова в 1970-х, часто собирались и обсуждали художественные события. В 1970–1980‐x на эти встречи приглашались философы или литературоведы, которые читали лекции. В нашем художественном мире всегда доминировала великая русская литература, и дискурс был по преимуществу вербальный. Вербальное осмысление происходящего в то время было наиболее легким и точным способом рефлексии. Я не могу сказать, что я этим интересовалась, иногда я писала что-либо исключительно для себя, но в производстве текстов я не принимала участия.

ОА: Вы почти ответили и на мой следующий вопрос, потому что мне всегда было интересно, почему женщины не писали текстов. Особенно учитывая, что текст был наиболее распространенной формой закрепления себя в дискурсе и в иерархии.

ИН: Я думаю, что этот интерес был бессознательным. Мне кажется, что если бы вы спросили об этом Андрея Монастырского или кого-то другого из этого круга в конце 1970‐x и в 1980‐е годы, не думаю, что они могли бы четко сформулировать, почему они это делают. Я не думаю, что мгновенный ответ был бы «Этим я ввожу себя в дискурс», скорее речь шла о документации происходящего.

ОА: Или некая внутренняя потребность осмысления…

ИН: Скорее все же документация, ведь не было специального усилия для того, что закрепить себя в чем-то. Хотя сейчас я думаю, что те же действия производятся абсолютно осознанно.

ОА: Более того, Андрей Монастырский это подтверждает.

ИН: Кстати, Наталья Абалакова всегда писала тексты.

ОА: Да, это единственная женщина из круга МКШ, которая не только писала, но и публиковалась в соавторстве с Анатолием Жигаловым. Был ли у вас какой-то интерес к соавторству, например, с Андреем Монастырским? Была ли в этом внутренняя потребность.

ИН: Нет, такой потребности никогда не было.

ОА: Насколько я понимаю, представления о современном искусстве в 1970–1980‐е годы в Москве были у многих разные. Никита Алексеев, например, говорит, что он знал о современном западном искусстве, но почти ничего о русском авангарде. Андрей Монастырский говорит о том, что он был в курсе событий на Западе и все время следил за развитием западного искусства, чтобы не повторять уже сделанное. Что касается вас, видели ли вы какие-то феминистские произведения? Вали Экспорт, Джину Пейн, Джуди Чикаго и других?

ИН: В нашем сообществе вообще очень мало людей имело доступ к западным журналам. Я не могу сказать, что меня это не интересовало, но у меня практически не было доступа. И из того, что я помню, в 1970‐е годы этого доступа не было ни у Монастырского, ни у Алексеева. Может быть, он возник позже, может быть, они скрывали эти журналы от остальных, но имен художниц, которые вы назвали, просто не существовало для нас в то время. Можно говорить лишь о Йозефе Бойсе, Марселе Дюшане. Для меня все кончалось этими именами в силу отсутствия доступа. Через журналы, которые продавались в магазине «Дружба» на улице Горького, вроде «Vytvarne umeni» или других чешских или польских журналов по дизайну, случайно прорывались какие-то имена, статьи или картинки из современного западного искусства. Это единственное, что на моей памяти проскакивало через железный занавес.

ОА: В таком случае вопрос «Обсуждалось ли в вашем кругу феминистское искусство?», очевидно, не очень актуален?

ИН: Абсолютно неактуален.

ОА: А слышали ли вы в целом о западном феминизме, например, по радиостанции «Голос Америки»?

ИН: Я этого не помню, ни в 1970-е, ни в 1980-е. Этого дискурса не существовало прежде всего в связи с тем, что для нас тогда был важен дискурс защиты прав человека вообще. Все мы ощущали себя под гнетом в этой чудовищной, перемалывающей человека машине, поэтому мы безусловно следили за диссидентским движением, в котором не было разделения на женщин и мужчин.

ОА: Существовало ли в 1970–1980‐x разделение на мужские и женские техники в искусстве? То есть считалось ли вышивание, вязание, шитье – специфически женской техникой, а скульптура, живопись или поэзия – мужской?

ИН: Я думаю, что в 1970–1980‐е годы его не было. Это разделение пришло гораздо позже, в 1990‐е годы, когда стало известно о западном феминистском искусстве, тогда и мужчины стали заниматься вышиванием, как частью феминистического дискурса.

ОА: А были ли какие-то специфические женские сюжеты? Например, в работах славистов, посвященных творчеству Татьяны Назаренко, был выделен ряд сюжетов, считающихся специфически женскими – портреты детей, родных, трагические автопортреты после личных драм. Можно ли что-то похожее или ассоциативно похожее выделить в круге неофициального искусства?

ИН: Я этого не замечала, честно говоря.

ОА: То есть даже тема сексуальности не поднималась?

ИН: У художников и художниц, с которыми я была знакома, таких вещей не было. Возможно, это действительно актуально для левого МОСХа. Но, на мой взгляд, такие сюжеты вообще чрезмерно иллюстративны. Искусство у нас оказывалось, таким образом, либо вербальным, либо иллюстративным, между этим ничего как будто и не было. Хотя тема материнства, конечно, всегда поощрялась в официальном искусстве.

ОА: В таком случае вопрос про бытовую сферу. Существовало ли гендерное разделение в бытовом плане – когда в одной компании женщины группировались отдельно от мужчин и в этих микрокомпаниях были разные темы для обсуждения?

ИН: Такого, на мой взгляд, не было ни в 1970-х, ни в 1980-х. Но я могу вам сказать, что вообще художниц было очень мало, потому что условия были чудовищными: невозможно было выставляться, невозможно было этим зарабатывать, особенно если вы не были каким-то образом защищены, например, со стороны родителей, либо могли себе позволить вести двойную жизнь. Я, например, была в очень привилегированной позиции, потому что зарабатывала деньги книжными иллюстрациями, как, кстати говоря, многие из московских нонконформистов: Олег Васильев, Эрик Булатов, Илья Кабаков, Виктор Пивоваров. Тогда детская иллюстрация была единственной художественной работой, которая не марала тебя связями с государством и при этом давала возможность очень хорошо зарабатывать. Для меня это был очень хороший заработок, мы могли сделать одну книжку в год за 1–2 месяца и остальное время заниматься своими делами, своим искусством. Женщины часто не были должным образом социально защищены, к тому же занимались и работой, и детьми, и домом, поэтому жить, не выставляясь и не зарабатывая, для них было невозможно. Можно было быть разве что членом МОСХа и делать сюжеты на тему «Мать и дитя» либо выбирать: работа или семья. Поэтому женщин в неофициальном искусстве было очень мало. К сожалению, это была естественная ситуация.

ОА: А как вам кажется, есть ли между вами и вашими коллегами – московскими художницами Марией Константиновой, Натальей Абалаковой, Еленой Елагиной, Сабиной Хэнгсен, Марией Чуйковой – какие-то сходства? Или отличий больше?

ИН: Отличий, безусловно, больше. Все, кого вы перечислили, – это яркие индивидуальности, и ничего общего в том, что каждая из этих художниц делает, на мой взгляд, нет.

ОА: Вопрос про русский авангард. Знали ли вы о нем в 1970–1980-е?

ИН: Про авангард все-таки знала. Потому что это было более доступно в специальной литературе и мы видели некоторые работы. Даже в Третьяковской галерее порой прорывались какие-то вещи.

ОА: Знали ли вы в 1970–1980‐x о ленинградском феминизме?

ИН: Я знала имя Татьяны Горичевой, безусловно. Альманах, который они издавали, мне не попадался, но ситуация была нам отчасти известна, хотя рассматривалась нами не как подавление феминистского, а как подавление диссидентского движения.

ОА: В книге «The Irony Tower» Эндрю Соломона есть любопытное гендерное наблюдение, выразителем которого является Константин Звездочетов. Он говорит о том, что советская гендерная политика трансформировала женщину: из существа домашнего и приватного (до революции) в общественно-политическую сферу (женотделы, брачное законодательство, защита материнства, квотирование). В конце брежневской эпохи эта трансформация дала компенсацию в виде женской попытки выскользнуть из обязательной общественной жизни и участия в политике с помощью молчания (отказа от написания текстов), незаметности? Как вы думаете, это так?

ИН: Это частная точка зрения. Безусловно, наверняка были индивидуумы, которые сознательно или бессознательно следовали такой схеме, но общей тенденцией это назвать нельзя. Мужчины, воспитанные советской патриархальной риторикой, исключали женщин из борьбы за политические права и свободы. Для интеллигентной женщины, наоборот, участие в политической или диссидентской деятельности было важным, ведь в диссидентской среде было много женщин. Мне кажется, что это вполне сексистское высказывание Кости Звездочетова и тенденция некоторой части мужского населения.

ОА: Расскажите, пожалуйста, о выставке «Работница» 1989 года, в которой принимали участие вы, Елена Елагина, Анна Альчук, Мария Константинова и Елена Шаховская.

ИН: Это была самая первая феминистская выставка в СССР, которая изначально формулировалась как феминистская. Она стала возможной только тогда, когда феминистский дискурс стал доступен. Это было уже после перестройки, после того, как железный занавес стал приподниматься, и после того, как обмен идеями, мыслями стал более доступен. Я к тому времени уже несколько раз съездила за границу, в 1988 году мы работали вместе с художниками в Западном Берлине, в Советском Союзе этот дискурс тоже постепенно начал осознаваться как важный и необходимый, поскольку до перестройки он просто отсутствовал.

ОА: Скажите, пожалуйста, а ваши единомышленницы – например, Елена Елагина, Мария Константинова, Анна Альчук – разделяли феминистскую позицию?

ИН: У Лены Елагиной лучше спросить отдельно, так как мы с ней можем по-разному воспринимать феминизм, а Маша Константинова, Лена Шаховская и Аня Альчук – безусловно разделяли феминистские убеждения.

ОА: Есть ли, на ваш взгляд, разница между мужским и женским искусством?

ИН: Я могу сказать, что иногда вы можете это видеть, иногда это не считываемо, в некоторых работах это чувствуется, а в некоторых нет. Но, главное, я не очень понимаю сам смысл этого разделения.

Если человек находит какие-то отклики в том, что он видит перед собой, – это хорошая работа. Либо это абсолютно плоское искусство, как иллюстративный сюжет «Мать и дитя», рассчитанный на пропаганду и массового зрителя, а в любой иллюстрации есть пропагандистская составляющая. Если же этого нет, если это искусство, которое открыто для интерпретации, и оно позволяет людям находить себя в других пространствах, мысленных, физических или иных, для меня это суть искусства – нахождение новых мысленных, сенсорных пространств, в которых вы никогда не были.

ОА: А что такое феминизм для вас сегодня?

ИН: Для меня это борьба за права женщин, как это было необходимо в начале прошлого века, так это необходимо и сейчас. При этом это важная часть общей борьбы за права человека, особенно это актуально для России.

ОА: Есть ли у вас примеры яркого феминистского искусства?

ИН: Я читала лекцию в «Гараже» во время выставки Луиз Буржуа, и мне кажется, что ее искусство, безусловно, феминистическое. Джуди Чикаго и ее «Званый ужин». Несмотря на общую иллюстративность, эта работа подняла огромный пласт проблем искусства.

ОА: Правильно ли я понимаю, что разница между женским и феминистским искусством проходит для вас именно по социальной линии?

ИН: Думаю, что да.

Интервью с Верой Митурич-Хлебниковой

Олеся Авраменко: Относите ли вы себя к кругу МКШ?

Вера Митурич-Хлебникова: Скорее, не отношу. Если сказать, что отношу, то с оговоркой, поскольку формально я в нем действительно присутствовала, но профессионального рабочего и художественного взаимодействия с этим кругом было немного. Хотя это, конечно, обусловлено моими личными обстоятельствами.

ОА: Это важный вопрос, так как я очень часто слышу ваше имя в интервью других художников и мне хотелось прояснить Вашу позицию.

ВМ-Х: Для меня это, прежде всего, дружеский круг и круг общения. И тогда общение в том числе состояло и в обсуждении каких-то художественных проблем, но решались они каждым персонально и самостоятельно. В работах «Коллективных действий» и деятельности Андрея Монастырского я принимала некоторое участие. Например, я совершенно точно помню, что красный цвет полотна в «Лозунге-1977» был придуман мной. Андрей размышлял – писать ли синим на белом, или как-то по-другому, а ведь это очень существенно, в красном это работает гораздо сильнее, странный для случайного прохожего контраст между привычным для лозунгов сочетанием красного фона и белого текста и содержанием написанного.

Какие-то другие вещи он может уже и не помнить, но тем не менее, многое рождалось именно в наших разговорах. Это было похоже на игру в теннис или пинг-понг, постоянная подача и ответ на нее, хотя это все же была игра Андрея, в которую я с ним с удовольствием играла.

Зарплата Андрея в Литературном музее была гораздо меньше того, что нужно было нам троим. И поэтому иногда получалось, что зарабатывать на семью было моей обязанностью, а с маленьким ребенком это было довольно трудно. Поэтому этот момент, когда я буду заниматься своим художеством, тем, что интересно лично мне, я долго откладывала, практически до первой выставки «Работница» (1990), нашей дочери тогда было 13 лет. Это был мой первый шаг в публичность, хотя до этого я и участвовала в каких-то выставках, вроде XVI Молодежной и прочих, были рисунки, которые закупал Союз Художников СССР, было рисование. Мой дед – Петр Митурич, отец – Май Митурич, двоюродный брат – Сергей Митурич (внук Петра Васильевича от первой жены), его жена Людмила Митурич, потом позднее, их сын Савва Митурич – все художники. На инициалы никто особенно не смотрел, и тогда я решила подписываться «Хлебникова». Но здесь снова вышла путаница, так как меня назвали в честь бабушки, художницы Веры Хлебниковой.

С этими прямыми сравнениями мне было очень тяжело, мне это не нравилось, мне нужно было бы изобретать что-то свое, чтобы отодвинуться от влияния семьи, оставаясь при этом в ее рамках. И к всей компании, именующейся концептуальным кругом, которая до сих пор остается дружеской для меня, я была в качестве примкнувшего, так как разорвать семейную ситуацию и начать с нуля на нашем товарищеском поприще было бы для меня совершенно невозможно. Может быть, это ответ одновременно и на другие вопросы, но в этом окружении моя позиция где-то с краю.

ОА: В своей книге «Коммунальный постмодернизм» Виктор Тупицын публикует статью «Если бы я был женщиной». Там он анализирует положение женщин-художниц круга МКШ и нового постсоветского пространства и утверждает, что не только мужчины не осознавали того, что дискриминировали женщин, но и женщины не осознавали эти отношения как дискриминационные. Так ли это, по вашему мнению?

ВМ-Х: Наверное, если бы этого не было, хотя подспудно, то не было бы и выставки «Работница», не было бы попыток через какие-то феминистические или гендерные идеи объединиться и действовать сообща. Потому что тогда творческие пары были только семейными и не было женских объединений.

На бытовом уровне это тоже считывалось, потому что женщина не была вровень с мужчиной. Если что-то делалось вместе, то женщина считалась скорее помощницей, а не равноценным партнером, соавтором. Наверное, это тоже не повсеместное правило и есть исключения.

Мне кажется, что такой проблемы, например, совершенно нет у группы «Миш-Маш», состоящей из моей дочери Маши Сумниной и зятя Михаила Лейкина, потому что они придумывают и воплощают совместные идеи, иногда Машины, иногда Мишины. Может быть, это отчасти благодаря феминизму, может быть, само общество стало каким-то более разумным и современным, а тогда оно было более архаическим.

Я жила домашней жизнью, когда на твоем попечении не только ребенок, но и зарабатывание денег, и домашнее хозяйство, и совмещать все это было очень непросто, потому что быт тогда был гораздо более примитивным и сложным, он отнимал огромное количество сил и времени.

У остальных моих подруг были похожие ситуации. Мужчины не задумывались о том, что женщинам нужна бытовая и хозяйственная помощь, поэтому, даже не действуя никак против устремлений своей жены, а просто оставляя ее без помощи, они не давали ей свободно вздохнуть, освободить голову, ведь для творчества нужны не только руки и время, но и внутренняя свобода.

ОА: Вы упомянули ведение быта, заботу о ребенке и работу в иллюстрации. В современной социологии такое совмещение обязанностей называется гендерным контрактом «работающая мать». Как любой советский человек, женщина работает, и, несмотря на советскую гендерную политику, совмещает работу и быт. Осознавалось ли это как несправедливость?

ВМ-Х: Да, с одной стороны, осознавалось, но с другой стороны, в моем случае, это был личный выбор. Андрей пообещал мне еще в самом начале, что будет трудно и тяжело. И, если я это приняла, то остальное было уже частью этих обязательств. И этот контракт я подписала сама с собой, а не только с ним. Я думаю, что могла бы устроить все по-другому, разделить обязанности и так далее.

Мужчины, на мой взгляд, часто так действуют, инстинктивно охраняя себя от мучительного быта. А у меня тогда были силы, чтобы соответствовать его требованиям. Андрей научил меня очень многому, наверное, всему, что лежало за пределами семейного знания, поскольку он настоящий «self-made-man», он делился со мной всем тем, до чего дошел и додумался сам, и это было очень ценно. У него были совершенно другие горизонты, он открыл их мне, и я очень благодарна ему за это. За то количество имен, которые я до него не знала и не узнала бы, если бы не он. Поэтому все трудности этот выбор включал изначально. Мне не хотелось бы считаться какой-то жертвой, хотя отчасти я действительно была жертвой самого семейного уклада.

ОА: Жертвой статистики, о которой я говорила…

ВМ-Х: Да. Думаю, что у всех нас статистически было действительно именно так: муж не гуляет с ребенком, не готовит и не убирает, и вся бытовая жизнь – исключительно женское занятие. Сейчас я вообще не представляю, как я с этим справлялась, с моими сегодняшними силами я и недели бы в таком темпе и ритме не выдержала. Моя дочь никогда в жизни не пробовала ничего из бесплатной советской молочной кухни, потому что кухня была от нас в пяти остановках троллейбуса. Туда нужно было приезжать с 6 до 10 утра. Андрей уходил на работу, а я не могла оставить спящего ребенка одного. Но мне даже в голову не могло прийти потребовать от мужа этой помощи, потому что это было абсолютно за гранью этого привычного семейного уклада.

ОА: Замечали ли вы, что в сборниках МАНИ нет текстов женщин-художниц? Исключение – Ирина Нахова (авторский текст к инсталляции «Комнаты»), Сабина Хэнсген (фотографии, без текста), Мария Чуйкова как упоминание в рассказе Сергея Ануфриева, Людмила Скрипкина как имя в атрибуции работы и Наталья Абалакова как единственный соавтор текста. Ощущался ли в это время текст как инструмент фиксации дискурса?

ВМ-Х: Мне кажется, что в качестве фиксации выступала скорее фотография, все, на мой взгляд, тогда заботились больше о том, чтобы работы были отсняты, нежели о том, чтобы они были описаны. Если говорить об Ирине Наховой, то она тогда была самым ярким представителем визуального искусства, именно того, что создано для глаз, и тексты для нее были вторичны. Разумеется, она могла прекрасно сформулировать что угодно, но живопись всегда оставалась для нее первичной, и остается таковой по сей день.

Может быть, сегодня эти межличностные отношения, которые тогда были очень важны, получили новые коннотации, но ведь начиналось все с другого: были какие-то личные связи, а потом они продолжились в художественной плоскости. Думаю, текста Иры Наховой не было именно потому, что Ира работает в визуальном, Андрей в словесности, а Иосиф Бакштейн как критик, и в этом было своеобразное разделение труда. Наверное, они не считали необходимой ее прямую речь. Сегодняшняя история искусств тонет в тысячах оттенков взаимоотношений и личных связей.

ОА: Никита Алексеев сегодня говорит о том, что, на его взгляд, это было похоже на разделение труда – мужчины пишут тексты, женщины работают как художники.

ВМ-Х: Но ведь и Андрей Монастырский не художник, он поэт. Он пришел к концептуализму со стороны слова, его всегда занимал феномен превращения слова в действие. Анна Альчук тоже начинала со слова, а гендерный дискурс в ее работах актуализировался чуть позже. На многих выставках она была объединяющим, организующим звеном, за что ей пришлось поплатиться на выставке «Осторожно, религия». Поэтому я бы говорила не о разделении труда, а о том, кто с какого края приходил в это искусство. Ведь поэтический опыт очень пригождается для того, чтобы говорить о том, что мы видим.

ОА: Вы сами не писали текстов в 1980-е?

ВМ-Х: Нет, в 1980‐е я не писала. Но в 1990‐x я написала книгу «Доро», которая даже вошла в шорт-лист премии Андрея Белого. Спустя год после выхода книжки состоялась конференция, посвященная Велимиру Хлебникову «Новые веяния в языке», и в части докладов была упоминаема и моя книжка. Но сказать, что я ее написала, впрочем, нельзя – почти весь текст книги – это коллаж из найденных бумаг.

ОА: Вышивка на обложке это ваша работа?

ВМ-Х: Да, это моя обложка. И если рассматривать искусство в гендерном ключе, то эта книга по-настоящему женская.

ОА: То есть в 1990‐е вы наконец смогли заниматься тем, чем хотели?

ВМ-Х: Да, в это время мне стало удаваться заниматься тем, что мне хочется делать в художестве, оставаясь в рамках семейной стези, при этом расширить эти рамки, получить свободу. Делать выставки, делать искусство, при этом не делать рисунков и не писать живопись, чтобы не быть сравниваемой с семьей.

Это успокаивало отца, поскольку я делала иллюстрации к детским книгам и даже получала за них какие-то премии и дипломы, это одновременно было и заработком, и продолжением семейной традиции. Но все это уже случилось в 1990‐е годы, уже после того, как я с дочерью окончательно ушла от Андрея. Многие события были им описаны в «Каширском шоссе», хотя там много вымысла, надеюсь, что это неосознанно. Андрей обещал при переиздании поправить: какие-то мои действия были переадресованы Коле Паниткову или другим, оттого выходило, что я во всем этом почти не участвовала, хотя, разумеется, эти события почти полностью легли на мои плечи. И это расставание было очень большой травмой и очень-очень трудным моментом, но все-таки я приняла это решение. И отчасти оно даже высвободило какие-то силы. Я помню, что тогда мы уже готовились к выставке «Работница», у нас были настоящие женские совещания, посвященные будущей выставке. И эти встречи были огромным удовольствием, здесь были не только обсуждения и дружба, но даже настоящий поход в ресторан женской компанией, чего прежде мы никогда в жизни не делали. Сейчас это звучит как обыденность, тогда же для всех нас это было что-то неимоверное. А однажды для обсуждения той же выставки мы собрались у Иры Наховой, и я постоянно перезванивалась по телефону с дочерью, потому что она впервые в жизни осталась ночевать без меня – одна, ей тогда было около 13 лет. Только важное обстоятельство, начало женской выставочной деятельности, способствовало такому отважному для меня поступку – оставить дочь ложиться спать одну. Если же подводить итог, то мне кажется, что моя история не репрезентативна, она очень субъективна и впервые формулируется сейчас, а общая канва, вполне возможно, была в то время неоднородной.

ОА: Все, о чем вы говорите, – очень важные вещи. Это именно то, что никогда не описывалось ранее, – жизнь, во многом состоящая из повседневности и полностью выпавшая из мировой истории как незначительная и не стоящая внимания, но ведь все это часть большой мировой истории.

ВМ-Х: Повседневность тонет в рутине и даже не становится воспоминаниями, а остается маревом, в котором женщина плавает. А то, что я говорю, это, возможно, и не то, о чем следует помнить и говорить, а что-то очень индивидуальное и специфическое. Мои работы есть в Вашингтонском музее женщин, и это своеобразный оазис, но сейчас я даже не знаю, честь там оказаться или нет, так как гендерные объединения на таком высоком и мощном уровне превращаются уже во что-то отдельное. Начинаешь невольно думать о более широком контексте, соотносится ли все это с мировым искусством – общечеловеческое это искусство или все же сугубо женское.

ОА: Был ли у вас интерес к соавторству? Вы частично уже ответили на этот вопрос, рассказав про «Лозунг–1977», но пытались ли вы еще с кем-либо работать вместе?

ВМ-Х: В 1980‐е ни с кем, кроме Андрея, я не могла работать, но интерес конечно был, и особенно мне нравилось, как быстро растет произведение в процессе диалога. Если вы не просто коллеги, а семья, то очень сложно разделить соавторство и бытовую помощь. Опыт соавторства я реализовала гораздо позже. Мы с моим другом Александром Райхштейном много работали вместе. Когда-то мы оба учились в Полиграфе, но там разминулись, – он поступил, когда я уже заканчивала. А в середине 1990‐x вместе сделали огромное количество проектов – выставки, инсталляции, книжные иллюстрации и так далее. Это были интерактивные проекты для детей. Они делались в основном в Финляндии, хотя один раз мы делали проект в Исландии, это была выставка для девочек, ее по случайному совпадению из здешних видела Наталья Каменецкая. И когда мы работали вместе с Сашей, я часто вспоминала нашу совместную работу с Андреем, потому что это был тот же пинг-понг или теннис, когда обмен идеями происходит очень быстро в диалоге. Кажется, что деления на мужское и женское нет в процессе придумывания, а в осуществлении мы некоторые обязанности гендерно разделяли. Но этот опыт был гораздо позже, это был период, когда я преподавала в институте, делала книжки, учила детей и вечерами готовила их к поступлению в институт, была полна энергии и желания делать что-то свое. С женщинами у меня не было такого рода сотрудничества.

ОА: Были ли у вас в 1980‐е соприкосновения с западным феминистским искусством? Видели ли вы работы таких художниц, как Джина Пейн, Вали Экспорт, Джуди Чикаго, Кэроли Шниман? Обсуждалось ли это внутри круга?

ВМ-Х: Нет. Доступ к журналам был далеко не у всех. Они редко прорывались, и ни слова «феминизм», ни слова «гендер» не было в нашем словаре. Вали Экспорт я увидела в 2000‐x годах, в Австрии. А женская живопись, без специального осмысления того, что она женская, как-то возникала, но не благодаря журналам и в основном даже не современная, а классическая. Тогда на волне феминизма кто-то даже начал делать карьеру, но это было исключительно конъюнктурным. К тому же, источник этого был явно западным, феминизм в России не зародился внутри среды. В том числе Фонд Сороса очень помог в распространении этой идеологии на постсоветском пространстве. Думаю, что отчасти мое предвзятое отношение к феминизму лишено какой-либо идеологической окраски, это скорее сопротивление индивидуалиста. Что касается выставки «Работница», то она состояла из моих близких подруг, хотя у нее был определенный феминистическо-гендерный посыл, но куда более важным было то, что все мы собрались вместе. Как только в каких-то движениях начинается официальность, а начинается она быстро, то я сразу от этого отлетаю в сторону.

ОА: В сегодняшнем дискурсе изучения женского искусства выделяется круг женских техник. Существовали ли в ваше время в Москве специфические женские сюжеты, темы, техники? Как к ним относились?

ВМ-Х: Николай Козлов и Мария Константинова иногда работали с шитьем. Маша брала на себя вышивальную сторону, она искусная рукодельница. Мои же вышитые скульптуры и даже «Так называемый роман», который, по сути, тоже является женским рукоделием, были позже – в 1990–2000-е.

ОА: Как вам кажется, можно ли выделить какие-то общие черты между разными художницами вашего круга – вами, Ириной Наховой, Натальей Абалаковой, Еленой Елагиной, Марией Константиновой, Надеждой Столповской, Сабиной Хэнсген, Марией Чуйковой?

ВМ-Х: Это немного сложно сравнивать, почти как «чем похожи котенок, козленок и бельчонок». Да, все они маленькие, все они пушистые и милые и на детской лужайке зоопарка пасутся вместе. Каждой из нас произведения другой понятны, близки, нравятся, но что в этой симпатии от женского, что от дружеского, сложно сказать. Я думаю, что и друг другу мы не были бы симпатичны, если бы нам не нравилось художество друг друга, и наоборот. В моей же личной работе начала 1990‐x (я говорю сейчас не про книжную иллюстрацию) очень много женского, но не потому, что я сознательно стремилась к этому. Взять, например, этот «Так называемый роман». «Доро» – это остатки слова «Дорогой» и преамбула такова: я – Вера Хлебникова, получила в издательстве диск, на котором было чье-то письмо. Совершенно понятно, что это чужое письмо написано женщиной, она обращалась к человеку, с которым не виделась 20 лет. Это письмо было про нее саму, там часто встречалось слово «я». В письмо она включила также чужие тексты, потому что знала, что ее адресату это будет очень интересно. Потом она что-то нажала в тогдашнем «Ворде» и все письмо разрушилось, превратилось в квадратики, когда весь текст исчезает (что со мной лично случалось не раз и даже послужило техническим основанием для этого текста). И поскольку все письмо целиком невозможно было переписать, особенно те части, которые касались ее жизни, поэтому она набрала заново только чужие отрывки текстов, а все остальное так и оставила разрушенным.

Структура романа была такой, и она была нужна именно для того, чтобы эти реальные совершенно изумительные тексты-цитаты поместить в некоторую рамку, потому что без нее набор причудливых прекрасных документов, хранящихся в моем архиве, не стал бы в повествованием, он так и остался бы мусором. Одним из первых читателей книги была писательница Людмила Петрушевская, и всю эту историю, которую я реально написала, а потом разрушила, она считала между строк. Изначально книга была рукописной и имела 5 экземпляров. Клеточки же, на которые распадается текст, были полем для рисования, как образцы для рукоделия более чем столетней давности, которые есть у меня в архиве. Эти клеточки я заполняла картинками, в рукописной книге они были очень красивые и цветные.

На выставке «Искусство женского рода» в Третьяковской галерее эта рукописная книга должна была быть выставлена в виде коллажа из отдельных листов, составленных в длинную линию, чтобы все это можно было и прочитать, и посмотреть. Но в Третьяковке не нашлось экспозиционного пространства и способа их выставить, поэтому моя работа вошла только в каталог, а в залах так и не появилась. Собирание коллажей – очень кропотливая работа, сродни рукоделию. Коллажи, с которых я начинала, были собраны в конце 1980‐x из разных страничек журналов или других изданий, где мне нравился типографический ритм или цвет страниц. Позже, когда в мои руки пришел архив от питерских родственников, я стала работать с этими бумагами. Мне всегда очень нравился процесс сбора коллажа, когда случайные обрывки бумаг собираются в дивные ритмические совпадения, когда линия на одной картинке внезапно совпадает с другой. Рисование – это совершенно другой процесс, там работают другие импульсы. Я думаю, что это тоже очень женское восприятие – получать удовольствие от процесса, как во время вышивания или какой-то иной трудоемкой, но монотонной работы, когда работаешь долго, внимательно и с напряжением. Это рабочее наслаждение, возможно, чаще присутствует там, где есть женский элемент.

ОА: Не кажется ли вам, что советская гендерная политика трансформировала женщину: из существа домашнего и приватного (до революции) в общественно-политическую сферу (женотделы, брачное законодательство, защита материнства, квотирование). В конце брежневской эпохи эта трансформация дала компенсацию в виде женской попытки выскользнуть из обязательной общественной жизни и участия в политике с помощью молчания (отказа от написания текстов), незаметности или наоборот, безудержного консьюмеризма? Такую точку зрения проговаривает Константин Звездочетов в книге Эндрю Соломона «The Irony tower».

ВМ-Х: Думаю, что это личное мнение Константина Звездочетова. В 1980‐е я не могла купить себе одежду, шила и вязала сама. Тогда же не было не только денег, но и возможности что-то купить, и все ходили в вещах, которые шили или вязали сами. Это было очень заметно на МОСХовских однодневных выставках и вечерах, куда приходили прекрасные старушки в экстравагантных нарядах, связанных самостоятельно, всякий раз в одних и тех же, можно было запоминать их по одежде. Это к тому, что никакой светской жизни тогда не было, соответственно и никакого консьюмеризма.

ОА: Есть ли на ваш взгляд разница между мужским и женским искусством?

ВМ-Х: Я думаю да, потому, что в основе этой линии моя личная ситуация. Я все время думаю о бабушке, о которой я уже много лет собираю книжку. Эта книга тоже собрана по типу коллажа, она состоит из бабушкиных писем, воспоминаний. Ее собственное осознание себя художником произошло очень рано, самые первые ее работы датируются двенадцатилетним возрастом, и это изумительные акварели. При этом, сохранилось очень мало работ, потому что ее жизнь сложилась очень тяжело. И эта миссия не была ею полностью осуществлена, ее женская доля была такой. Может быть, этот Вашингтонский музей женщин существует именно для таких, как она, – прекрасный художник, который прошел бы незамеченным, если бы не получил такой специфической отдельной рамки, если бы не был помещен в какую-то нишу, чтобы существовать в искусстве. Бабушка просто не могла реализоваться, можно перечислять причины – почему – а можно и не перечислять, их легко можно понять, представить. Поэтому, когда мне нравятся какие-то женские работы, я сразу думаю: «а как им удалось, за счет чего они смогли сделать эти работы, сделать имя?», как, например, Мэри Кассат или чудесная финская художница Хелена Шерфбек. В блестящих карьерах мне всегда видятся какие-то трагедии, муки, нерожденные дети, иногда даже не зная судьбы художницы, я пытаюсь вообразить себе именно трагическую судьбу. Пожалуй, этого нет только у одной из моих любимых художниц – финки Ойте Хейсканен, совершенно фантастической женщины с удивительным образом жизни – она признанный художник, при этом совершенно открыта для экспериментов. Как китайцы, которые меняют имя, когда начинают работать в другом стиле. Это тот редкий случай, когда женская трагедия мне не мерещится сквозь ее творчество, хотя часто я вижу в работах других эту цену, которая была уплачена за возможность быть женщиной-художником.

ОА: Есть ли разница между женским и феминистским искусством?

ВМ-Х: Думаю, что разница есть. Феминистское искусство более социальное, в нем должна быть значимость для всего феминистического движения, иначе оно просто женское. Не всякое женское искусство феминистическое, но, наверное, почти всякое феминистическое искусство женское. Но у него все же должен быть какой-то специфический адресат, чтобы это было считано, и посыл его тоже должен быть каким-то социальным, иначе смысла нет.

Интервью с Ниной Котел

Олеся Авраменко: Ваша персона мне интересна, прежде всего, тем, что вы активно участвовали в художественной жизни и при это не были членом МКШ…

Нина Котел: Мы с ними тесно соприкасались.

ОА: При этом можете ли вы назвать себя представителем МОСХа?

НК: Я член МОСХа, но не его представитель. Сейчас, по крайней мере, в МОСХовской жизни я совсем не участвую. Когда закончилась советская власть, мы все перестали участвовать в МОСХовской жизни, потому что при СССР какие-то вещи были очень важны – это и творческие группы, и однодневные вечера, все это организовывал МОСХ, и мы принимали в этом участие. Все участвовали в однодневных вечерах, наша подсекция книжной графики, в которой состояли все, от Ильи Глазунова до Ильи Кабакова, часто была их организатором. Вообще книжная графика была тогда своеобразным убежищем: над нами, кроме редактора издательства, практически никого не было, мы могли делать то, что нам нравилось. Поэтому представителем МОСХа я себя не считаю. Хотя мы с Володей (Владимир Сальников, муж Нины Котел – прим. ред.) участвовали в выставках книжной иллюстрации в нулевые годы, когда в МСХ (сейчас такое название) возродились эти выставки. Конечно же, я была членом молодежной секции, так как до того, как я поступила в МОСХ, я была членом молодежного объединения МСХ, а до этого – Киевского СХ. Переехав в Москву, я перевелась в МОСХ, но это происходило с большим трудом, принимать меня не хотели, были и скандалы, и крики, одним из обвинений в мой адрес было страшное слово «концептуалист», хотя концептуалистом я никогда не была и таковой себя не считала. Но тогда меня защищали важные для меня люди, например, Игорь Макаревич. Он не только защищал меня, но и рекомендовал в Союз художников. Кроме Игоря были Илларион Голицын, Михаил Аникст, очень известный книжный дизайнер того времени. Но, конечно же, все мы были больны современным искусством: ходили на все выставки, на последние деньги покупали каталоги по современному искусству, искали по всей Москве антикварные книги. Владимир Сальников, мой муж, будучи преподавателем Полиграфического института, скупал каталоги и носил их сумками в Полиграф, чтобы показывать своим студентам. В Полиграфе даже в то время чувствовалось влияние Владимира Фаворского, они шли от неоклассики, и там были свои ценности, их было довольно сложно переубедить, но Володя очень активно пытался, и из всего его курса 2 или 3 человека стали-таки современными художниками. Володя ушел оттуда в 1982 году, перед этим придумав проект – он хотел водить своих студентов в мастерские к современным художникам, и для этого он составил список от Кабакова до Глазунова. К сожалению, сходить они успели только к Дмитрию Борисовичу Лиону. Тогда он был очень известным неформальным художником и говорил нам: «Приходите ко мне днем, пока обывателей нет дома», под обывателями он подразумевал семью – жену и дочь. Также Володя пригласил для проведения лекции Франциско Инфанте, Франциско показывал студентам свои слайды, и тогда многие ребята заразились слайд-программами. Это были Богдан Момонов, Татьяна Добер и Александр Алексеев, у них в то время уже была своя группа. Но руководитель кафедры Владимир Андреевич Васнецов очень испугался этой программы и настаивал на том, что «Сальников тянет в институт модернизм». Я давно советовала Володе уйти и начать заниматься тем, что ему нравится, тем более, что преподавание себя изжило. Дважды его не отпускали и на заявление об уходе реагировали отказом, но на третий раз он все-таки уволился. Он сразу почувствовал облегчение, и даже писал об этом в автобиографии, стал заниматься только современным искусством, но зарабатывали мы по-прежнему иллюстрацией. Еще мы дружили с ребятами из ВНИИТЭ, Научно-исследовательского института технической эстетики, это была очень интересная организация: там работал Селим Хан-Магомедов, читал свои первые доклады Борис Гройс, было потрясающе сильное место.

ОА: Был ли у вас доступ к образцам западного искусства? Неужели даже в Полиграфе не было какого-то приличного архива или закрытой библиотеки для преподавателей?

НК: Все это было во ВНИИТЭ. Там тогда работали такие замечательные люди, как Елена Всеволодовна Черневич. Она пришла преподавать в Полиграфический после конфликта с руководством ВНИИТЭ. Тогда из ВНИИТЭ ушла целая группа научных сотрудников, и она в том числе. Елена Всеволодовна приносила оттуда литературу, и сам Володя часто ходил в их библиотеку, так как всегда был невероятно любознательным. У него была очень широкая эрудиция, он тренировал ее всегда: он говорил и писал, что к современному искусству он пришел в 12 лет, когда его папа купил журнал «Америка». Тогда он с родителями (его отец был военным) жил в Оренбурге, но родным городом считал только Москву. Сюда он приехал в 1966 году поступать в институт, разумеется, поступил и остался здесь навсегда. До этого они жили в Хабаровске, в Китае, в Ростове-на-Дону, в Тбилиси, в Свердловске, в Оренбурге. Журнал же «Америка» тогда захватил его невероятно. Параллельно он прочел «Деревушку» Уильяма Фолкнера, а также увидел в Ленинграде коллекцию Щукина и Морозова. С этого момента он начал интересоваться только современным искусством.

ОА: А вы?

НК: Я начала интересоваться в институте, то есть примерно с 18 лет. В детстве я тоже у кого-то из друзей отца видела журнал «Америка». Но мой интерес не был достаточно сильным. Я училась на отделении графики, и у нас были разные задания на комбинаторику, плакаты и так далее, для подготовки к которым я ходила в библиотеку изучать разные журналы. Я помню венгерские, чешские, польские журналы – там я впервые встретила современное искусство. До института же я любила Врубеля, Серова, хотя я до сих пор их люблю. В то время в Москве был культ Энди Уорхола. Елена Черневич и ее муж Игорь Березовский его обожали, у них была куча каталогов, буклетов, публикаций. Потом, конечно, мы изучали все музеи мира, до того, как смогли их посетить. Мы знали, что есть в коллекции Музея Гуггенхайма, в коллекции МОМА, Музее Уитни и так далее. Разумеется, нам нравились и европейские музеи, но в основном все наши взоры были устремлены в Америку. Все, кто приезжал откуда-нибудь и привозил книги, обязательно передавал издания из рук в руки, и все они изучались, рассматривались и бесконечно обсуждались. Это, конечно, было очень своеобразным знанием, ведь живьем мы ничего не видели, но мы готовились к этой встрече.

ОА: Производили ли какое-то впечатление яркие феминистские работы? В то время, наверное, что-то уже попадало в западные журналы? Джуди Чикаго, Вали Экспорт, Марина Абрамович?

НК: В Москве есть Библиотека иностранной литературы, оттуда шли все новости в мир искусства. Даже при советской власти многое можно было найти, если не в Иностранке, то во ВНИИТЭ. А Джуди Чикаго я увидела в первый раз в 1992 году, но тоже в Иностранной библиотеке. Но в 2010 году, когда мы с Володей были в Америке и посетили Бруклинский музей, мы были просто потрясены тем, что инсталляция «Званый ужин» сохранена, отреставрирована и под нее выстроен целый отдельный зал. И вообще Бруклинский музей очень интересен, хотя мало кто из живущих в Нью-Йорке его знает, так как нью-йоркцы живут только на Манхэттэне. Надо сказать, что вообще я не сторонник разделять мужское и женское искусство, хотя я участвую во всех женских выставках, но соглашаюсь я, потому что часто это интересные выставки, и в них участвуют достойные художники.

ОА: То есть на мужское и женское вы искусство не делите, а распределяете по принципу хорошее-плохое, интересное-неинтересное?

НК: Знаете, недавно мне предложили сделать выставку в Кро- кин галерее по той причине, что у них мало женщин-художниц. Так вот я обычно заявляю, что я не художница, а художник, как Анна Ахматова, которая говорила, что она поэт.

ОА: А как вам кажется вообще, есть в вашем творчестве что-то женское?

НК: Не знаю даже…

ОА: То есть вы не думали об этом специально?

НК: Не хотела, наверное. Я всегда считала, что я свободный человек, я художник, и я делаю то, что хочу. Это было моим главным кредо, и в жизни я люблю только искусство, кроме близких людей, конечно.

ОА: Я хотела спросить в том числе о том, ощущалось ли как-то по-иному восприятие себя как женщины в 1980-е?

НК: В МОСХе ко мне относились довольно прохладно, даже Май Петрович Митурич меня прижимал, но не как женщину или еврейку, а как соперника, это я понимала. Меня, кроме работы, больше ничего никогда и не интересовало, и это самоощущение не менялось ни в 1970-е, ни в 1980-е, ни сейчас. А что касается угнетения женщин, то я никогда ничего подобного не наблюдала. Одна американская профессорша, приезжавшая в Россию в 1990-х, тоже расспрашивала меня об угнетении и приходила на выставку «Женское искусство» в Третьяковской галерее, там была выставлена моя работа «Моя мама тоже хотела быть сильной».

ОА: Ничего себе! Так это ваша работа, я хорошо помню ее по каталогам и только сейчас узнала, что она ваша! А расскажите о ней, пожалуйста.

НК: В этой работе задействованы фотографии моей мамы, она рано умерла, и я всегда хотела сделать работу, посвященную ей. Особенно мне нравилась эта фотография. В 2000 году Наталья Каменецкая и Надежда Юрасовская предложили сделать работу специально для этой выставки. Я в таких случаях всегда соглашаюсь, хотя и не всегда знаю, что это будет, но мне интересно. И я стала думать, что нужно что-то сделать с маминой фотографией. Это было так легко, и даже странно, что в этой работе все будто само шло в руки, я поняла, что мне надо собрать фотографии мам и бабушек участниц выставки. Я все лето металась по городу, обзванивала всех художниц, собирала эти снимки и насобирала около 10 фотографий для того, чтобы их переснять. У меня была фотография бабушки Елизаветы Морозовой, она была чемпионкой и тренером Олимпийской сборной по стрельбе, потом на брусьях – мама Натальи Назаровой в 1929 году. Сама Наташа по первой профессии художник, а сейчас занимается документальным кино. Кстати, она сняла фильм о Фриде Кало. Теперь снимает фильм о нас с Володей. Была фотография мамы Володиной студентки Маши Лебедевой на мотоцикле в 60‐е годы, была мама Анны Альчук, которая выходила из проруби, мама Нины Зарецкой (директора «TV-Галереи») на лыжах, мама Марины Думанян – нашей соседки – в гимнастической ласточке. Все фотографии были очень важными, и я сразу поняла, как взаимодействовать с ними дальше: нужно было сделать объемную, почти архитектурную вещь. Однажды, в начале 1990-х, наша ближайшая подруга Кара Мискарян подарила мне кассету с упражнениями Синди Кроуфорд, тогда это было очень модно. И я действительно занималась гимнастикой под чутким руководством этой кассеты, и именно тогда у меня все сложилось в единое произведение: я попросила Володю снять меня в процессе моих гимнастических упражнений. После я соединила фотографии и видео в единую инсталляцию: она состояла из двух боксов с фотографиями и коридора между ними, напротив была проекция с видео, а между нами были два монитора с Синди Кроуфорд, между ними коврик и две огромные гантели. Идея родилась такая: в начале ХХ века женщины хотели быть равны мужчинам и для этого старались заниматься физкультурой и спортом, они хотели быть сильными наравне с мужчинами, именно это отражается в названии инсталляции «Моя мама тоже хотела быть сильной». А сейчас женщины занимаются гимнастикой, фитнесом и шейпингом для того, чтобы быть товаром для мужчин. Вот такая очень простая идея, но, как говорил Иосиф Маркович Бакштейн, в искусстве надо говорить просто, будто объясняешь что-то ребенку. Но эту работу я искренне люблю и считаю очень удачной, ее я повторяла на выставке «Zen d’art» в ММСИ, и она была подарена в коллекцию ГЦСИ.

ОА: Еще я хотела спросить – есть ли в этой работе обращение к женской идентичности, то есть к женским корням в собственной семье, важно ли для вас это? Очень часто в критике считается, что вязание, вышивание является попыткой обращения к женской линии рода.

НК: Я всегда говорю, и это чистая правда – я не шью, не вышиваю, не готовлю, и единственное, что я умею – это рисовать и писать. Меня даже никогда этому не учили. То есть папа, конечно, показал мне, как готовить простейшие блюда: жарить картошку или включить плиту, но не более того. К тому же, я никогда не относилась к этому как к искусству, в отличие от Володи. Он обожал готовить, а я была только в качестве подмастерья-поваренка, могла что-то чистить, резать, но готовил он всегда сам. Например, ему подарили мультиварку за три месяца до смерти, и он все время ее использовал. Как только его не стало, я ни разу ее даже не включила. Я покупаю один простой набор продуктов, ем геркулес, салат и могу сварить овощной суп, больше мне ничего и не нужно.

Моя мама умела шить, она была учителем географии, и меня с детства дрессировали по этому предмету, оттого я очень люблю карты и всегда и всюду их покупаю, и до сих пор помню все полуострова Европы наизусть, потому что в детстве учила их как скороговорку. Мои родители были образованными в первом поколении, но я не хотела быть как они, мне хотелось стать художником. Конечно, я их люблю и любила, но мне очень не хотелось повторять их судьбу. Я даже не научилась готовить то, что готовили они, конечно же, они чудесно фаршировали рыбу, но, во-первых, я ее не ела, во-вторых, я никогда не могла вообще постичь этот процесс, что что-то нужно вынимать, перемалывать. Я с 10 лет была профессиональным художником и больше меня ничего не интересовало.

ОА: Как вам кажется, было ли в 1970–1980‐x разделение на женские и мужские техники? Сегодня в феминистской критике существует устойчивое представление о том, что существуют женские техники, к ним причисляют вышивание, вязание, шитье, мелкую пластику, иногда графику…

НК: Это странно, ведь так много мужчин-иллюстраторов. Или граверов, это же вовсе не женское дело. Володина студентка Инна Энтина преподавала гравюру по дереву в студии при Пушкинском музее. Она была довольно крупной, боюсь, что женщина более изящного сложения с такой работой просто не справилась бы.

ОА: Формирование так называемых женских техник в искусстве связывают прежде всего с отсутствием доступа первых художниц XIX века к материалам большого искусства: маслу, мастерской, анатомическим классам и так далее…

НК: Доступ всегда есть. Женщины вообще часто говорят о том, что что-то помешало им стать художником. Мне кажется, что есть художники и не художники, и дело совершенно не в доступе. Оправданий в искусстве не может быть. Просто женщины часто тяготеют к прикладному – к макраме, плетению. Володя говорил, что женщины любят тактильное, потому как это связано с кожей и ребенком. Он теоретизировал на эту тему и делал очень интересные выводы. В мужчине же он видел охотничий пейзажный взгляд до горизонта. Но, например, в прикладном отделении Союза художников было много женщин, хотя были и мужчины, конечно. В этом отделении производились гобелены, расписывались ткани, что-то плели, делали керамику. Однажды мы ездили в творческую командировку в Дзинтари, в Дом творчества СХ СССР. Там тогда были группы книжной иллюстрации и скульптуры малых форм из множества стран – из ГДР, Румынии и даже из Никарагуа и Кубы. Также там были печи для керамики и многие оставляли свои изделия на память. Уже под конец, почти на третьем месяце нашего там пребывания, туда приехала группа женщин-прикладниц: они, конечно, поразили всех своей затейливой, в «прикладном стиле», одеждой, со стороны это выглядело очень комично. Или, например, у нас есть знакомый художник Вячеслав Бигеджанов, он жил тогда, когда мы с ним общались в Ленинграде. И ухаживая за питерскими девушками, с которыми мы были в творческих группах, удивлялся стилю их одежды. Прославился он в 1980‐е годы огромными гобеленами, которые по его эскизам плела жена.

ОА: Вот это и есть разделение на женское и мужское…

НК: Но, наверное, она не считала себя художником, ведь это разные вещи – исполнитель или художник.

ОА: По мнению Никиты Алексеева, существовало некоторое разделение труда – женщины работали художниками, а мужчины писали тексты. При этом иногда, в работе в соавторстве, женское имя вымывается.

НК: Мне кажется, за этим просто нужно внимательно следить и тогда никто тебя не «вымоет».

ОА: То есть, по-вашему, это вопрос исключительно жесткого подхода и личных амбиций?

НК: Конечно. Наши совместные работы всегда были подписаны двумя именами, хотя их совсем немного, но мое имя всегда шло первым. В 2014 году в ГЦСИ у нас был вечер, на котором мы рассказывали именно о совместных работах. Идею этого вечера придумала наш любимый куратор Ирина Горлова. Но вечер, по нашему мнению, был не слишком удачным, флэш-карта, на которую Володя сохранил наши проекты, не открылась, и в итоге мы показывали переснятые с экрана работы. Володя придумал название этому вечеру, которое мне очень понравилось – «Неслиянные и нераздельные». Это было очень точно. Когда меня спрашивают, почему я не пишу сама, я думаю не о том, что мне не хватит силы, таланта или интеллекта, а о том, что Володя писал так здорово, что мне казалось, что соревноваться с ним в этом было бы невозможно. Он настолько быстро и легко формулировал любые вещи, и в нашем союзе почти сразу оформилось такое разделение: он пишет, я рассказываю или представляю в лицах. Первая наша совместная работа была в 1993 году. Она была посвящена Йозефу Бойсу.

ОА: Почему именно Бойсу?

НК: Виктор Мизиано начал выпускать свой «Художественный журнал» в 1993 году, и тогда же он придумал рубрику «современные художники пишут письма любимым художникам». И Володя решил написать письмо Бойсу, в конце передал ему привет от меня. Письмо было написано летом, а в сентябре мы уезжали в Америку на целый месяц, и вернулись только в октябре. Тогда же фотограф Михаил Михальчук, брат Анны Альчук и наш большой приятель в то время, позвал нас в свой проект в качестве героев. Тогда еще существовал общественный центр современного искусства на Якиманке, и Миша делал там программу – «Многопортрет», в котором снимал творческие пары – нас с Вовой, Елену Елагину с Игорем Макаревичем, Людмилу и Сергея Митуричей и многих других. Для этой серии он предложил нам с Вовой сделать что-нибудь необычное, и мы согласились. Примерно в это же время вышел Художественный журнал с Володиным письмом, и мы как-то заодно решили сделать нечто, посвященное Бойсу. Инсталляция состояла из санок, игрушечного зайчика, валенок, а вместо сала соседка принесла нам пельменей. И мы с Володей, одетые в костюмы по мотивам работ Бойса, читали вслух то самое письмо.

ОА: А вы любите Бойса?

НК: Конечно, и даже в 1980‐е годы мы его знали и любили. Однажды Володя написал про Люду Митурич для каталога групповой выставки, что она работает почти как Бойс (он имел в виду его концепцию, что каждый человек – художник и что искусством может быть даже чистка картошки). А Люда тогда спросила: «С кем это ты меня сравнил, Володя?»

ОА: Это очень интересно.

НК: И главная его работа – «Спасение пространств», в ней есть восточное искусство, так как в свое время и у концептуалистов это было очень модно, а Володя его любил в силу жизни в Китае и у него была и «Дхамапада», и «Книга перемен», он много читал и цитировал восточных философов. Его однокурсники часто вспоминали, что он приходил на занятия писать обнаженную натуру с ковриком, который он доставал из портфеля, садился в позу лотоса, брал китайскую кисть и начинал работать. Серия «Спасение пространств» заключалась в последовательных перформансах, где Володя выступал как телепроповедник. Человек, приходящий на выставку, садился на стул и задавал вопросы телевизионному проповеднику, а тот через телевизор отвечал на них как бы в прямом эфире. Технически это было одновременно просто и потрясающе. Это была Володина реакция на то, что вместе с советской властью закончился и атеизм, конечно, многие художники были православными, но это была некоторая фронда в 1970-е. А в девяностых народ был растерян, к нам приезжали секты – «Аум сенрикё» и прочие, и от их количества голова шла кругом. Кроме телепроповедей он написал труд «Учение о спасении пространств», чтобы спасать искусством. Он записал несколько лекций на разные темы, и они проигрывались на мониторах. Кроме того, он написал выдержки из «Учения о спасении пространств», что-то вроде «Я вам дам Новое небо и Новую землю», «Любите себя», «Смотрите своими глазами» и так далее. Вообще галерея была превращена в комнату храма, там были лекции, вопросы, и этот цикл повторялся несколько раз. Володя проводил в галерее семинар на тему «Как справиться с личными проблемами», на него, конечно, приходили люди с улицы, к искусству не имеющие никакого отношения. Однажды даже появился какой-то фанат, который ходил на все лекции и просил наш адрес и телефон. И вообще эта работа очень важная для 1990‐x годов. Также есть очень важный текст, опубликованный Володей в Художественном журнале, в котором он анализирует 90-е.

ОА: Я хотела напоследок спросить вас о феминизме. Мне очень интересно, как сегодня он воспринимается людьми гораздо более старшими, чем я. Как вы к нему относитесь?

НК: Положительно. Ведь женщины добиваются чего-то для своего сообщества, это замечательно. Я, правда, не считаю себя феминисткой, хотя Володя, например, говорил иногда, что он – феминист, потому что он всегда был за права женщин и даже теоретизировал на эту тему. Я участвовала в выставках, организованных Натальей Каменецкой. Для меня лично участие в них было не феминистским, не женским, а именно художническим. И даже моя работа «Моя мама тоже хотела быть сильной» была сделана специально для этой выставки, хотя для меня это все же было участие в кругу интересных и приятных мне художников.

ОА: Разделяете ли вы женское и феминистское искусство?

НК: В этом мне видится много лукавства и подмены, так как часто женщины занимаются самолюбованием, а искусство иногда ему сродни, но не знаю, стоит ли считать это специфически женским занятием. Есть теоретики, такие как Алла Митрофанова, – они действительно серьезно занимаются вопросом, изучают его и так далее. А слово «женское» мне вообще не нравится, в этом есть что-то унизительное…

ОА: Почему?

НК: Потому что женщина сама себя ставит на это место. Ведь часто художники, получая образование, дальше не знают, что с ним делать, очень трудно найти себя, определиться. Искать нужно все время: все время учиться, увлекаться. А есть люди, которые сразу хотят участвовать, сразу хотят что-то значить, а для этого нужно тщательно исследовать среду, понимать, что в ней уже сделано. И, на мой взгляд, феминизм часто является прикрытием для вторичных и некачественных работ, так как на феминистской платформе многие места еще не заняты. В сегодняшнем феминизме есть какая-то хитрость, когда через примыкание к какому-то движению или подражанию модной тенденции художник пытается выстроить карьеру, хотя, надо сказать, что это пытаются делать не только женщины. Володя однажды на выставке молодых художников сказал: «Как много молодых людей научились имитировать современное искусство». Так же, я думаю, и с женским. Многие женские выставки мне очень нравятся и симпатичны, но множество работ на них по-прежнему имитирует искусство, к сожалению, думаю, часто то же самое происходит и с теоретиками, и с устроителями.

ОА: Назовите своих самых любимых женщин-художниц.

НК: Из наших я очень люблю Ирину Нахову, из западных – Луиз Буржуа, Ники де Сен-Фалль, Джорджию О’Киф.

Интервью с Никитой Алексеевым

Олеся Авраменко: Виктор Тупицын в книге «Коммунальный постмодернизм» публикует статью «Если бы я был женщиной». В ней он говорит о том, что у художниц не было прямой речи в документах, фиксирующих дискурс, но при этом ни сами художницы, ни мужчины-художники этого не осознавали. Думали ли вы об этом?

Никита Алексеев: С 1987 по 1993 год я жил во Франции, поэтому говорить я могу скорее про 1970-е, чем про 1980-е. Очень интересно, что синхронно с МКШ существовал пресловутый левый МОСХ, где женщин было много: Наталья Нестерова, Татьяна Назаренко, Ольга Булгакова и так далее. И я, кажется, понимаю почему: я ни в коем случае не хочу сказать, что «место женщины на кухне», но их работы – это, в основном, портреты друзей, в них есть нечто мягко-комфортное, эскапистское, побег из советской действительности. Концептуальный же круг был достаточно жесткой средой, и искусство тоже жестким. Хотя и кажется, что все сидели на одних и тех же советских кухнях, но проблематика была совершенно иная. Что касается сексизма, то его абсолютно не было, ведь в Советском Союзе была совершенно карикатурная ситуация: с одной стороны, полное равноправие мужчин и женщин, доходящее до того, что женщины укладывали асфальт, с другой, женщинам, если они были не Веры Мухины (женщины-танки), было гораздо сложнее пробиться, потому что общество было мужское. На мой взгляд, в нашем кругу такого не было, в отличие от МОСХа. Я пытался понять, почему женщин было мало, но так и не нашел ответа на этот вопрос. Может быть, потому, что в тогдашнем концептуализме проблематика была более суровая, и она не подходила женщинам, но все равно я не до конца понимаю почему.

В нашем кругу роль женщин в то время была огромной: скажем, Виктория Мочалова, жена Ильи Кабакова, – я не уверен, что Кабаков вообще состоялся бы, если бы рядом не было Вики. Я не хотел бы петь дифирамбы, она моя очень близкая подруга, но также она очень энергичный человек, умный и успешный ученый; в отличие от Ильи, она говорила на нескольких языках, к тому же была очень светской, умела принять гостей, объяснить, перевести и так далее. При этом она часто оставалась в тени. В отличие от Эмилии, Вика ни в коей мере не претендовала на соавторство, но в жизни она, безусловно, была настоящим соавтором.

ОА: Книга «The Irony Tower» Эндрю Соломона приоткрывает бытовую жизнь художников и их жен, в частности, круга Фурманного переулка в Москве. В одной из глав идет речь о Ларисе Звездочетовой, там сказано, что помимо того, что она работала художницей, она еще и готовила и кормила множество местных художников.

НА: Лариса вообще любит готовить, она очень гостеприимная, несмотря на экстравагантность.

ОА: Звездочетов в этой книге говорил об эмансипированности советских женщин…

НА: То, что говорит Костя, нужно делить, как минимум, на два, так как в зависимости от обстоятельств, он может говорить совершенно разные вещи. Это был достаточно богемный круг, в отличие от советской номенклатуры, и даже с точки зрения сексуальной морали все было очень свободно. Были, конечно, крепкие супружеские пары, но все же это было довольно специфическое сообщество, в котором все постоянно женились-разводились и так далее.

ОА: Звездочетов говорил о том, что эмансипированные по праву рождения женщины захотели побыть женщинами «настоящими» (речь о женщинах художнического круга 1980-х). Эмансипация ассоциировалась у них со шпалоукладчицами, поэтому они предпочитали более консьюмеристскую позицию: хорошая одежда, светские вечера.

НА: Этого я не наблюдал. Все женщины, безусловно, любили хорошо одеваться, тем более что они вовсе не были «крутыми феминистками».

ОА: Когда перелистываешь сборники МАНИ, бросается в глаза, что основными трансляторами дискурса были Андрей Монастырский, Иосиф Бакштейн и Илья Кабаков. И с одной стороны, это важный документ эпохи, с другой, ближе к 1990‐м эти сборники превращаются в своеобразный теоретический междусобойчик. Мне интересно, осознавалось ли это изнутри круга?

НА: Да, именно поэтому я из него вышел: я просто стал в нем задыхаться. Мной это осознавалось, но, наверное, я не совсем типичный: не люблю ходить строем или жить кланом. Со временем все превратилось в подобие секты, с собственным языком и ритуалами, которые на фантастическом уровне оформились в «Иерархии Аэромонаха Сергия».

ОА: Как оформление иерархий ощущалось внутри?

НА: Я могу говорить только про себя, потому что, если люди соглашались в этом участвовать довольно долго, значит их это утраивало. Мне же в какой-то момент все это стало просто невыносимо, и я выбыл, с некоторой потерей для своей карьеры, но об этом я не жалею.

ОА: Это меня тоже интересовало: люди, выбывшие из МКШ, потеряли в карьере? Так?

НА: Да, там действительно была довольно жесткая негласная иерархия. Например, я неоднократно слышал, как одни и те же люди ругали Илью Кабакова в кулуарной обстановке, но когда речь заходила о публичном, групповом и коллегиальном, их интонация тут же менялась.

ОА: Почему вы не писали теоретических текстов в 1980-е?

НА: Прежде всего, я не считаю себя профессиональным теоретиком. У меня было несколько статей, но, может быть, они не опубликованы именно потому, что не укладывались в этот канон. Некоторые статьи ходили по рукам в самиздате начала 1980-х. Тогда же была статья о том, что «Коллективные действия» стали похожи на группу «The Rolling Stones», которые существуют после своей смерти. Особенно это заметно сейчас: этим летом было сорокалетие, и собрались все старички, хорошо, что живы все.

ОА: Когда пробегаешь взглядом сборники МАНИ, замечаешь, что там всего 5 женских имен: Ирина Нахова, Наталья Абалакова, Людмила Скрипкина, Сабина Хэнсген и Мария Чуйкова (упоминается в тексте Сергея Ануфриева). Я представляю себе круг женщин гораздо шире, чем список опубликованных в сборниках МАНИ или книге «Московский Концептуализм» Екатерины Деготь имен. Так?

НА: Мария Константинова, на мой взгляд, очень талантливый и сильный художник. И в то время у нее были все шансы, чтобы если не прославиться, то занять очень достойное место: это и идеальная, на мой взгляд, выделанность работ, и сексуальная провокативность. К тому же, в ее работах иронически осмысливалась женская тематика: сшитые стеганые игрушки и так далее. Но Маша была абсолютно неспособна к активному самопродвижению и поэтому всегда оставалась в тени, так же как Вера Митурич-Хлебникова. Еще должна быть Надежда Столповская – жена Юрия Альберта, но сейчас, по-моему, она уже перестала работать, потому что ушла полностью в семью и в православие.

ОА: Осознавалось ли изнутри круга, что женщины не формируют дискурс: они либо молчат (не пишут текстов), либо появляются на фотографиях или атрибуциях. В сборниках МАНИ нет ни одного женского диалога или диалога с женщиной.

НА: Только Ирина Нахова, она невероятно пробивная. Ира просто никогда ничего сама не писала. Насколько я помню, она никогда и не пыталась писать даже не столько теоретические, сколько дискурсивные тексты.

ОА: Наталья Абалакова уже в 2000‐е пишет о том, что женщины в МКШ существовали в качестве авторов и соавторов работ, но их не пускали в качестве соавторов дискурса.

НА: Я с ней не согласен, может быть, я ошибаюсь, поскольку я тоже мужчина и мог этого не замечать, но я совершенно не помню, чтобы женщин не пускали туда целенаправленно или говорили «замолчи». Это было похоже на разделение труда, но, повторюсь, я не могу объяснить, почему это произошло.

ОА: У меня есть вопрос о Римме и Валерии Герловиных. В «Этих странных семидесятых» Георгия Кизевальтера вы пишете: «Единственно, что радует (и это на самом деле очень хорошо), что наши работы не производят впечатления, например, английского свитера, сделанного по лицензии в Гонконге, как, к примеру, у Герлов»[240].

НА: Сейчас я готов отказаться от этих слов, потому что Герловины воспринимались нами часто несправедливо: как имитаторы западного искусства. Теперь я считаю, что они делали важные вещи для нашего времени. Но они действительно, по сравнению с прочими, были прямо ориентированы на Запад.

ОА: Были ли они привилегированными? В воспоминаниях одного из художников я прочла, что у них были высокопоставленные номенклатурные родители.

НА: Я, к сожалению, не помню, кто были их родители, но Римма, кажется, была филологом-балканистом или специалистом по восточно-славянским языкам. Валера закончил ВГИК, кажется, и работал в цирке. Важно не забывать, что большинство наших (московских) художников, в отличие от питерских (которые работали истопниками или сторожами), были достаточно устроенными, работали в издательствах: и Илья Кабаков, и Эрик Булатов, и Олег Васильев, и Владимир Янкилевский, и Виктор Пивоваров, и я тоже. Мастерская же у Валеры Герловина была в Столешниковом переулке, но совершенно обычная, без роскоши, и даже, кажется, без туалета.

ОА: В воспоминаниях художников о Герловиных я прочла, что у них была очень богатая библиотека по искусству, может быть, это прозападничество оттуда?

НА: Нет, это не так, какие-то книжки у них, разумеется, были, но роскошная библиотека – это преувеличение. Книжки тогда вообще добывались по каким-то каналам и показывались друг другу, ведь мало кто знал иностранные языки. Иван Чуйков, например, знал, поэтому он устраивал чтения и переводил для нас какие-то статьи. А что касается особенной социальной успешности Герловиных, то, на мой взгляд, это не так. Они были очень домашними людьми, но не буржуазными, а как положено. При этом нужно заметить, что Валера бросил свою работу в цирке и, как только появилась первая же возможность, они уехали.

ОА: Мне нигде не удалось найти воспоминаний об их акции «Зоо. Homo sapiens» 1977 года, в которой они первыми на советской сцене обнажились. Были ли в вашем кругу очевидцы этой акции?

НА: Я на этой акции не был. Помню, что там был какой-то фотограф с фамилией на «-ский», но по-моему, он уже умер. Это конечно обсуждалось, ведь акция была сильная.

ОА: А в каком ключе обсуждалось? С одной стороны, это было публичное обнажение, что нехарактерно для советской сцены, с другой, в фотодокументации это зафиксировано максимально благопристойно и отвлеченно.

НА: По тем временам это все было на грани уголовщины, потому как запросто могли какую-нибудь порнографию пришить. У меня была история с Апт-артом и выставкой «СЗ». На фотографиях метрового размера Вадим Захаров и Виктор Скерсис стояли голые в античных пластических позах, и на причинных местах у них были их кренделя (логотипы) с надписью «СЗ».

Когда ГБ пришли ко мне с обыском, эти фотографии висели на стене, и их конфисковали. Я ожидал, что будут раскручивать либо порнографию, либо, что еще хуже, гомосексуализм. Но потом они, видимо, решили оставить меня в покое, тем более, я уже собирался уезжать.

Акция Герловиных, таким образом, запросто могла быть квалифицирована как порнография.

ОА: А как художники это обсуждали? Была ли эта работа интересной?

НА: Она безусловно произвела впечатление, но о ней мы тоже говорили, что Герловины «совсем как в Америке». Никакого ханжества или осуждения, разумеется, не было, во всяком случае, я этого не помню.

ОА: Когда вы читали зарубежные журналы, попадались ли вам работы западных феминистски ориентированных художниц, Джины Пейн, Вали Экспорт, Марины Абрамович, обсуждалось ли это в вашем кругу?

НА: Для нас это, конечно, был не первостепенный вопрос. Мы думали об этом, но… Помню, например, Линду Бенглис – достаточно скандальная дама… Или Ульрике Розенбах – старушка, с которой я познакомился года три назад, но тоже феминистского пошиба, а сейчас она делает абсолютно тихие и милые работы.

ОА: Что сейчас для вас женское искусство?

НА: Можете считать меня «Male Chauvinist Pig», если угодно, но я считаю, что нет женского искусства или мужского искусства, русского искусства или еврейского искусства, искусство может быть только хорошее или плохое. Если и есть в нем какие-то гендерные черты, то это, видимо, заложено биологией, только и всего.

Меня больше интересует такой вопрос: почему еще в XIX веке было очень мало женщин-художниц, их можно было буквально по пальцам пересчитать, а потом произошел взрыв «амазонок авангарда», просто блестящих художников или художниц, но произошел он именно в России.

ОА: Читали ли вы эссе Линды Нохлин «Почему не было великих женщин-художниц»? Оно вышло еще в 1971 году, и там Нохлин отвечает на ваш вопрос о XIX веке. Она анализирует главенство исторического жанра (в котором обязательно должна была быть человеческая фигура, например, «Клятва Горациев») и то, что женщин не пускали в анатомические классы эту обнаженную натуру писать, соответственно, путь к признанию и диплому академий был для них закрыт.

НА: Про XIX век мне понятно, но почему именно в России, а не в Европе произошел этот взрыв неясно. Ведь в Европе сложно вспомнить художниц начала века, кроме, разве что, Сони Делонэ и Софьи Таубер-Арп, но их заметно меньше, чем мужчин, в России же практически паритет.

ОА: Я тоже об это думаю и мне казалось, что в этом заслуга дореволюционного женского движения. Ведь почти все наши художницы, Наталья Гончарова, Любовь Попова, Варвара Степанова, Надежда Удальцова, были городскими женщинами одного поколения (около 1888 года рождения). И эмансипация городской женщины происходила на их глазах.

НА: Да.

ОА: У меня есть вопрос про женские техники. В обсуждении инсталляции «Комнаты» Ирины Наховой в сборнике МАНИ. Иван Чуйков, комментируя работу, произносит слово «баба»…

НА: Это слово, наверное, вырвано из контекста, потому что большего джентльмена, чем Иван, в этой компании я не знаю. Из старшего поколения я люблю его больше всех, и как художника и как человека, потому что он прирожденный джентльмен. Поэтому, если он Иру назвал бабой…

ОА: Нет, в данном случае это слово комплиментарно по отношению к ней: «У Иры мужской стиль, баба по-другому будет делать, без всяких там вышиваний и украшений». «Вышивания и украшения» он называет женскими техниками. Могу ли я сделать вывод о том, что на бытовом уровне существовало разделение техник на женские и мужские?

НА: В советском искусстве таких бой-баб, которые были бы секретарями Союза художников или лауреатами, как Вера Мухина или Татьяна Яблонская, было немного. В основном, женщины занимались чем-то прикладным – мелкая пластика, керамика. Например, жена Вани Чуйкова, Галя, тоже занималась керамикой.

ОА: Существовало ли на бытовом уровне разделение на мужскую и женскую технику?

НА: На мой взгляд, женщины меньше склонны задумываться о карьере. Карьера советского художника 1960–1970‐x – это исполнение государственных заказов, не обязательно, конечно, Ленина рисовать, но что-то официальное. Женское искусство, если посмотреть на работы того же периода, гораздо более камерное, с человеческим лицом. Эти пейзажи, натюрморты или портреты не идеологизированы, или, выражаясь по-другому, не структурированы, так как женщины не рвались на главные посты.

ОА: Существовало ли в ваше время гендерное разделение внутри компаний? Например, в ситуации квартирной выставки: собирается много людей, и женщины и мужчины образуют собственные группы, женщины занимаются обсуждением хозяйственных дел, а мужчины – искусства?

НА: По-моему, это происходило естественным образом. И вовсе не потому, что «место женщины на кухне». Кроме того, раньше мужчины совсем не умели готовить и совершенно об этом не заботились. Бывало и так, что, когда Андрей Монастырский с Ирой Наховой жили вместе, он часто ходил голодный, так как Ира, как и Андрей, ненавидит все, что связано с бытом.

ОА: Я хотела спросить вас еще о женщинах из вашего круга: например, о Марии Константиновой. Я почти не видела ее работ, кроме одного сшитого объекта, и даже предполагала, что она может быть не концептуальным художником, а академическим.

НА: Она закончила Суриковский институт, мы знакомы с ней еще с МСХШ, то есть практически с самого детства. Несмотря на то, что она училась на театральном факультете Суриковки, в театре она никогда не работала, а потом делала книжки. Мы поженились в 1974 году, и в круг МКШ вошли с ней вместе. Но, повторяю, Маша никогда не была амбициозной, несмотря на то что она очень сильный художник. У нее есть знаменитая стеганая работа: красная звезда, на которой лежит черная стеганая свастика. А кроме этого, у нее совершенно изумительные эротические орнаментальные картинки на холсте, и графика, и живопись. Просто беда, что она в последнее время мало работает.

ОА: А когда вы жили вместе и оба уже были художниками или, как минимум, ощущали себя таковыми, не возникало ли у вас позывов к соавторству? Были ли работы, которые вы делали вместе?

НА: Позывов серьезно работать вместе у нас не было. Но, скажем, Маша куда лучше, чем я, рисует, она вообще настоящий вундеркинд, была отличницей в МСХШ и так далее. И, когда я делал иллюстрации к «Антигоне» Софокла, она помогала мне рисовать «ручки-ножки» у персонажей, так как у нее это гораздо лучше получалось. Иногда для заработка еще какие-то картинки рисовали вместе.

ОА: Но это не было работами на уровне соавторства, а скорее рассматривалось как бытовая взаимопомощь?

НА: Да, просто заработок.

ОА: А можно вопрос о Вере Хлебниковой-Митурич? Она тоже работает с концептуальным искусством?

НА: Я вообще не очень понимаю, что такое концептуализм и может ли московский концептуализм претендовать на это. Но у Веры были ретроспективные работы со старыми предметами. Вещи очень архивно-ностальгического свойства. Для нее важна история семьи, она потомок Хлебникова. Но вообще она книжный художник и долго преподавала в Полиграфе.

ОА: Участвовала или она в ваших выставках?

НА: По-моему, нет.

ОА: А Константинова?

НА: Маша участвовала в коллективных выставках в 1980‐е годы, во время КЛАВА (Клуба авангардистов), ее работы там бывали.

ОА: Вопрос о шестидесятниках. Пересекались ли вы с ними, учились ли у них, ориентировались ли на них? Видели ли работы Лидии Мастерковой, Ольги Потаповой и других?

НА: Мой опыт в этом смысле несколько уникален, потому что Дмитрий Краснопевцев для меня был просто «дядя Дима», он был очень близким другом моей матери. И на меня он уже в раннем детстве произвел совершенно колоссальное впечатление, не как художник (потому что тогда я еще ничего не понимал), а как человек. И его пресловутая комната, настоящий театр для себя, где все это было расставлено, развешено, разложено. Я еще ребенком попал в Лианозовские бараки, мне было около семи лет, и, естественно, я мало что запомнил. А потом мы пересекались с шестидесятниками в 1970‐е годы, но это были уже два совершенно разных круга. Я участвовал в 1970‐е годы в квартирных и других выставках, которые организовывал Оскар Рабин…

ОА: И Владимир Немухин, наверное?

НА: Владимир Немухин, Александр Глезер и так далее. С Немухиным я даже немного общался, потому что он очень симпатичный человек. Я довольно хорошо знал Леонида Талочкина, одну из ключевых фигур этого круга. Он проводил у меня иногда целые дни, потому что работал лифтером в доме, в котором я жил. Лене было скучно находиться постоянно в этой каморке, поэтому он приходил ко мне, и мы рассказывали друг другу бесконечные байки. Мастеркову я, конечно, тоже знал, потом мы с ней пересекались уже в Париже. Но все равно это были два разных круга, которые пересекались иногда, но не более того.

ОА: То есть не было объединяющего фона идеологического антисоветского художественного движения, у которого есть некая внутренняя преемственность?

НА: Я не чувствую никакой преемственности от шестидесятников, но Краснопевцев на меня лично повлиял очень сильно. Конечно, все тогда общались, Монастырский пересекался с Игорем Холиным, я дружил с Генрихом Сапгиром, несмотря на разницу в возрасте, был знаком с Всеволодом Некрасовым. На мой взгляд, Некрасов, Холин и Сапгир вообще гораздо ближе к тому, что называют концептуализмом. Виктор Пивоваров близко дружил с Холиным, а Некрасов был ближайшим другом Эрика Булатова.

ОА: Вы что-нибудь знали о русском авангарде? Ведь, насколько я понимаю, выставок не было, и все хранилось в запасниках?

НА: Это было дико смешно. Когда я попал на Запад, я изумился тому, как хорошо западные коллеги знали русский авангард, а они, в свою очередь, удивлялись тому, как мало я об этом знаю. Все мои сегодняшние знания я, по большей части, получил уже в Европе. Может быть, это парадоксально, но мы намного больше знали про западное современное искусство. Знание это, правда, было не релевантное, искаженное, потому что приходило оно обрывками.

А русский авангард своими глазами никто почти до перестроечных времен не видел. Только какие-то счастливые единицы, которым удавалось пройти в запасники Третьяковской галереи и там что-то увидеть. Учились мы, в основном, по книжкам типа «Кризис безобразия» Михаила Лившица.

Краснопевцев, например, рассказывал мне о том, что, когда он учился в Суриковском институте в начале 1950‐x годов, они в сортире, спрятавшись от всех со своим товарищем, показывали друг другу крохотные черно-белые репродукции не то Малевича, не то Бурлюка из дореволюционного журнала. То есть у нас в 1970‐е информация, хоть и обрывочная, но была, а у них просто ничего, по сути.

ОА: У Ильи Кабакова тоже встречаются подобные воспоминания, только об МСХШ. Но вот что мне интересно, вспомнив о Кабакове, я думаю о возрастном расслоении в вашем круге, которое чувствуется даже на уровне текстов. Например, когда я читала вашу книгу «Ряды памяти», у меня было ощущение, что я говорю практически если не со сверстником, то с человеком моего дискурса. При чтении Кабакова ощущается, наоборот, разговор с великим прошлым, уже покрытым позолотой .

НА: Я думаю, тут дело не в возрасте, а в интенциях. Кабакову нужно было попасть в будущее, а сделать это можно было только крепко обосновавшись в прошлом. Для Монастырского тоже очень важно бесконечное архивирование, реархивирование, интерпретирование и реинтерпретирование прошлого, но это просто черта характера и установка. Мне, например, это несвойственно, я скорее бестолковый, никакой опоры нигде не ищу.

…У меня есть только одно добавление по поводу женских материалов. Я понял, что меня использование специфических материалов часто раздражает и кажется мне очень конъюнктурным. Сегодня очень много девушек-художниц, которые обязательно что-нибудь ткут, вяжут и так далее.

ОА: Вам это не нравится эстетически или на уровне выбора материала вами ощущается конъюнктурность и из-за этого работа страдает?

НА: Мне кажется, это не очень хорошо говорит о таланте и иногда об уме этих самых девушек, потому что можно и что-нибудь поумней придумать.

ОА: На мой взгляд, это отсылки к тому самому женскому искусству, которое формировалось в комнате, без доступа к настоящим материалам.

НА: Но сколько же можно это обсасывать?

ОА: Мне кажется, что это попытка внутренней идентификации, поиск опор в прошлом.

НА: Простите меня, я знаю, что отнюдь не все женщины занимаются вязанием и вышиванием в жизни, а сейчас их вообще меньшинство. Художник Дмитрий Цветков, например, шьет и вышивает, у него замечательные вышитые шинели. На Биеннале, которую делал Жан-Юбер Мартен в Бахметьевском гараже, у Цветкова была работа, где чучела волков и каких-то зверей были одеты в расшитые шинели, мундиры. Помню, у Маши Константиновой был совершенно очаровательный кот. Она всегда очень хорошо шила, и она смастерила ему мундирчик Преображенского полка петровских времен: белые штанишки и треуголку. Потом нарядила несчастного кота и сделала его парадный портрет в этом мундире в духе парадной живописи XVIII века. Вот здесь, мне кажется, эта женская техника вполне адекватна.

ОА: То есть когда женская техника не серьезная и прямая, а с явной долей иронии и веселья. Это для вас важно в искусстве?

НА: Конечно, для меня это безусловно важно. Я не считаю, что искусство должно быть развлекательным, этого я не люблю, но и чрезмерно серьезное я тоже не переношу.

ОА: Например, кого?

НА: Булатов очень серьезный. Хотя у него есть сильные вещи и вообще он великолепный художник, но просто не в моем духе. Либо какие-то бесконечные социально озадаченные работы по поводу притеснений палестинских женщин. Придешь на любую Биеннале в Венеции ли, Стамбуле, там обязательно минимум пять работ будет на эту тему.

ОА: А каких-нибудь политических художников вы любите? Ханса Хааке, например? Он очень серьезный.

НА: А вот и нет.

ОА: То есть его работы, по-вашему, ироничные?

НА: Конечно. Я не могу сказать, что он мой любимый художник, но он сильный.

ОА: А Луиз Буржуа, она ведь тоже очень серьезная.

НА: Да, у нее серьезность уже какая-то патологическая. Для меня единственный критерий, он, разумеется, исключительно внутренний (я не могу даже сказать, как я его вырабатываю), но я уверен, что искусство можно разделить только на хорошее и плохое. Причем, хорошего искусства во все времена и во всех культурах гораздо меньше, чем плохого.

ОА: Это очень интересно, потому что так говорят все. У Анны Альчук в середине 2000‐x был опрос для женщин-художниц, философов и писательниц на тему феминизма и женского искусства, и даже большинство опрашиваемых женщин отвечали похожим образом, говоря о том, что искусство бывает только хорошим и плохим, а не женским и мужским.

НА: Наталья Каменецкая (не знаю, работает ли она сейчас) в 1990‐е каждый год устраивала женские гендерные выставки, и на мой взгляд, это было чудовищно тоскливо. Нельзя только потому, что это женская работа, показывать скучные и неинтересные вещи. В качестве анекдота: в 1989 году я приехал в Москву и встретил своего старого приятеля, художника из Одессы Леонида Войцехова. Он тогда присоседился к каким-то богатым евреям из Америки, которые спонсировали в Третьяковке огромную выставку «Диаспора», куда по еврейскому признаку собирали художников, в том числе Валентина Серова. И Ленчик пытался меня к этому привлечь и расспрашивал как у меня по этой части, а я ему говорю: «Ну у меня бабушка». А он: «А с какой стороны?», я: «К несчастью, с отцовской».

ОА: То есть это в целом для вас похожие категории: «женское искусство», «еврейское искусство»?

НА: Когда это плохое искусство – да. Мне все равно, была ли мама Валентина Серова еврейкой или нет. Это очень хороший художник, даже по сравнению с европейскими художниками того времени. Его придворные портреты, например, очень издевательские, я не знаю как заказчики это терпели, но эти портреты, даже несмотря на ехидность, в советское время не выставлялись, все было в запасниках, кроме «Девочки с персиками».

Интервью с Еленой Елагиной и Игорем Макаревичем

Олеся Авраменко: В своей книге «Коммунальный постмодернизм» Виктор Тупицын публикует статью «Если бы я был женщиной». Там он анализирует положение женщин-художниц круга МКШ и нового постсоветского пространства и утверждает, что не только мужчины не осознавали того, что дискриминировали женщин, но и сами женщины не осознавали эти отношения как дискриминацию. Так ли это, по вашему мнению?

Елена Елагина: Я думаю, что это действительно не осознавалось, да?

Игорь Макаревич: Да, не осознавалось совершенно.

ЕЕ: Мы не ощущали дискриминации.

ИМ: Вообще понятие феминизма было абсолютно чужим здесь. И так как мы прожили сознательную жизнь при советской власти, окруженные идеологией, мы невольно воспринимали это как требование среды. Феминизм казался нам совершенно чуждым явлением, а фаллократическая доминанта уже была задана.

ОА: А самими мужчинами эта фаллократическая доминанта ощущалась?

ИМ: Нет, это было естественным, данностью, только спустя какое-то время под влиянием западных течений мы в какой-то степени начали это анализировать. Нужно сказать, что русское общество действительно патриархально изначально, но советская идеология была на стороне женщины и было сделано очень много.

ЕЕ: В 1920–1930‐е особенно.

ИМ: По сравнению с западным образом жизни, здесь существовали привилегии для женщин. Но почти все это не осознавалось нами, вся государственная идеология воспринималась нами враждебно, позже стало ясно, что после революции был сделан ряд существенных шагов к уравнению прав.

ОА: Осознавали ли вы, что в сборниках МАНИ от лица экспертов-теоретиков выступают всегда одни и те же персонажи: Сергей Ануфриев, Иосиф Бакштейн, Юрий Лейдерман, Илья Кабаков, Андрей Монастырский, Владимир Сорокин? Скажите, когда шел сбор материалов к этому проекту, он был вам интересен?

ЕЕ: Да, конечно, он был нам интересен.

ИМ: Мы представляли из себя общее коммунальное тело, мы до известной степени соответствовали идеям, которые там отражены.

ЕЕ: Это был очень тесный круг общения, мы постоянно беседовали, обсуждали что-то.

ОА: Я воспринимала эти сборники как часть архива МКШ, а из личного разговора с Андреем Монастырским я узнала, что это был его персональный художественный проект, именно поэтому у меня был вопрос, почему в качестве авторов архива мы видим 6 человек, а это далеко не все представители круга.

ЕЕ: Ну, потому что Андрей ко всем своим проектам, в том числе литературным, относился как к художественным, у него такое осознание происходящего. А насчет активных участников сборников, можно просто подумать, что это пишущие люди.

ОА: Я немного переформулирую вопрос. Ощущалась ли работа над сборниками как работа над архивом или художественным проектом?

ЕЕ: Архив становится архивом только после. Первичен в этом процесс, и для Андрея он всегда художественный.

ОА: Замечали ли вы, что в сборниках МАНИ нет текстов женщин-художниц? Исключения – Ирина Нахова (авторский текст к инсталляции «Комнаты»), Сабина Хэнсген (фотографии без текста), Мария Чуйкова (как упоминание в тексте Ануфриева), Людмила Скрипкина (как имя в атрибуции работы) и Наталья Абалакова (как единственный соавтор текста). Замечалось ли в 1970–1980‐е годы отсутствие женской прямой речи в дискурсе?

ЕЕ: Вряд ли ощущалось, да?

ИМ: Нет, не ощущалось.

ЕЕ: Абалакова много пишет и Нахова тоже.

ОА: Например, Никита Алексеев приводит в своим интервью аналогию с разделением труда: мужчины – теоретики, женщины – художники, которые не участвуют в текстовой деятельности.

ЕЕ: Но некоторые все же участвуют…

ИМ: Вообще можно согласиться с Никитой.

ОА: Я буквально сегодня закончила читать «Дневник Борисова» и мне кажется, что это литература очень высокого уровня, просто потрясающая. И я хотела спросить вас, Игорь, когда этот проект начался? Когда вы начали писать?

ИМ: Этот проект достаточно длительный. Я начал его в 1996 году, написав небольшой поэтический текст, просто как пояснение к фотографиям для своей выставки в галерее «XL», он получился очень легко и можно сказать, что удачно. Он занимал не более полстраницы. Постепенно мне захотелось продолжить эту историю. Я решил использовать свою юношескую писанину, которая на расстоянии казалась мне более или менее интересной, но, когда я стал разбирать ее и пробовать пристроить к проекту, оказалось, что это совершенно невозможно. Поэтому в 1998 году мне пришлось написать эти дневники, точнее отрывки дневников. Тексты, фотографии, коллажи и объекты – все это получило общее название «HOMO LIGNUM» (Человек деревянный) и послужило материалом для проведения многочисленных выставок. Этот проект жив до сих пор, и в 2014 году меня пригласили в Петербург, в галерею «NAVICULA ARTIS», сделать очередную выставку. Тогда я написал последнюю часть дневника, которая имеет название «История шкафа».

ОА: А в 1970–1980‐е вы писали тексты?

ИМ: Нет, только в 1960-е.

ОА: Та самая поэтическая юность?

ИМ: Да.

ОА: Елена, а вы?

ЕЕ: Я тоже писала в 1960-е, в начале 1970-х, у меня были и текстовые работы, но полудетские. А потом нет, текст скорее стал вписываться в работы.

ОА: На мой взгляд, именно в 1980‐x начала происходить фиксация дискурса, то есть текст и нарратив стал играть самостоятельную и самодовлеющую роль, порой даже более важную, чем художественные работы. Осознавался ли вами текст в качестве средства фиксации дискурса?

ЕЕ: Да, это в том числе было частью программы «Коллективных действий», там текст играл очень важную роль, описание акций, рассказы участников – все это было важной составляющей частью нашей деятельности.

ОА: Но свои тексты вам не было интересно производить?

ЕЕ: Нет.

ИМ: Я согласен.

ОА: А когда вам пришла идея работать вместе в качестве соавторов?

ЕЕ: Это, пожалуй, на «Рыбной выставке» произошло, да?

ИМ: Какое-то время мы зарабатывали деньги в монументальном искусстве, и творческое общение и совместная работа между нами всегда происходили. И в 1990 году нам пришла в голову идея сделать совместный теоретический проект «Закрытая рыбная выставка», и с этого времени мы периодически делаем совместные проекты.

ОА: Вам не приходило в голову придумать название собственной группе? Была ведь такая тенденция.

ЕЕ: Нет, у нас такой идеи не возникало.

ИМ: Нет.

ОА: То есть в вашем совместном творчестве вы все равно остаетесь индивидуальностями?

ЕЕ: Да, группой мы никогда не были…

ИМ: Это даже вызывает некоторое раздражение. Нам вполне достаточно было быть в составе «Коллективных действий». Поэтому собственной группы из двух человек нам никогда не хотелось образовывать.

ОА: То есть вас можно назвать максимум творческим дуэтом или творческой парой?

ИМ: Да, ведь прелесть в том, что иногда мы работаем совместно, а иногда индивидуально, поэтому образование группы могло бы быть сковывающим фактором.

ЕЕ: У нас никогда не было такого желания.

ОА: В сборнике «Динамические пары» в интервью Милене Орловой вы говорите о том, что в вашем союзе присутствует патриархальность. При этом по интервью мне так совершенно не показалось, вы не могли бы пояснить, что подразумевали под «патриархальностью»?

ИМ: Сейчас я уже и не помню…

ЕЕ: И я тоже не помню.

ИМ: Тогда, наверное, подразумевали, что наш союз является традиционным, без попыток внести инновации в отношения между мужчиной и женщиной.

ОА: То есть речь не идет о всеми любимом патриархальном штампе «муж – художник, жена – муза»?

ЕЕ: О, нет!

ИМ: Нет, конечно. Мы говорили именно о традиционности отношений, именно это подразумевалось под патриархальностью: союз, освященный многовековой традицией…

ЕЕ: Ну, в традиции как раз «муж – художник, жена – муза»…

ИМ: Нет, ведь отношения между нами складывались без попыток новаций в этой области.

ЕЕ: Наверное, да.

ОА: Мне хотелось бы спросить вас о ваших представлениях в 1970—1980‐е о современном вам западном искусстве. Что вы видели? Чем интересовались?

ЕЕ: Эрнсту Неизвестному приносили массу книг, поэтому я была хорошо знакома с модернизмом и современным искусством.

ИМ: Мой ответ может показаться избитым, но мое знакомство с современным западным искусством произошло благодаря ряду выставок, прошедших в СССР в эпоху моей юности: это американская выставка в Сокольниках, например. Она произвела на меня огромное впечатление, благодаря ей у меня возникло множество вопросов. А вот книг тогда было довольно мало…

ЕЕ: Книг не было вообще, был только Лившиц.

ОА: Да, об обучении по Лившицу вспоминают многие мои респонденты.

ЕЕ: Я в 1960‐е знакомилась с современным искусством именно по этим книгам, что-то вроде «Искусства в оковах» А. К. Лебедева.

ИМ: Тогда не было практически никаких монографий. Если говорить о школьных годах, было в ходу выражение «голубая книга», это книга репродукций о голубом периоде Пикассо, она приравнивалась практически к антисоветской литературе, конечно, думаю, что серьезные репрессии за чтение книги о Пикассо вряд ли могли последовать, но знакомство с этим миром было почти опасным. Даже в кругу моих родителей (я из семьи архитекторов) не было серьезной литературы о модернизме, даже русский авангард был совершенно забыт в это время.

ЕЕ: У нас еще был Музей западного искусства в Москве, и какие-то репродукции и альбомы с ними у нас в семье были.

ИМ: Это у кого – у тебя дома?

ЕЕ: Да, у меня дома.

ИМ: А у меня не было. В Пушкинском музее были какие-то импрессионисты, но ведь считалось, что это не очень хорошие вещи.

ЕЕ: Да, почти все было в запасниках.

ИМ: Событием было даже то, что на Тверской улице, прежде улице Горького, был магазин «Демократическая книга», во второй половине 1950‐x годов там поступила в продажу книга «Импрессионизм», это был бум, за ней стояли страшные очереди, это было неслыханно.

ЕЕ: А потом был еще выпуск «Постимпрессионизм»…

ИМ: А каталог Американской выставки я хранил как Библию…

ОА: Многие художники отмечают в мемуарах важность Американской выставки и даже говорят о ней как о некоем водоразделе, точке невозврата: после нее якобы многие уничтожили свои юношеские работы. А что касается 1970–1980-х, Андрей Монастырский, например, говорит о том, что был глубоко осведомлен о современном искусстве, благодаря журналам «Studio international» или «Art in America».

ЕЕ: Да, в 1970‐x мы тоже следили за этими журналами через Библиотеку иностранной литературы.

ИМ: Тогда доступ уже появился.

ОА: Обращали ли вы внимание на произведения феминистского искусства? Вали Экспорт, Джина Пейн, Марина Абрамович, Джуди Чикаго? Обсуждались ли подобные работы?

ЕЕ: В 1970‐е годы нет, тогда нам это было абсолютно недоступно. Это не обсуждалось в том числе потому, что для нас всего этого практически не существовало.

ОА: Существовало ли в это время разделение на женские и мужские техники? На сегодняшний день в феминистской теории в ряд таких техник выделяют вышивание, шитье, вязание, мелкую пластику, графику, словом, все то, что формировалось без доступа к «большому материалу», анатомическим классам и так далее.

ЕЕ: А почему это считается женским творчеством? Ведь у нас в советское время в художественных институтах учились и мужчины, и женщины и в анатомичку ходили все и разделений не было.

ОА: Да, разумеется недопущение женщин в анатомические классы – это явление XIX века, просто на сегодняшний день считается, что женские техники наследуют этому времени, и обращение к ним – это некоторое обращение к собственным корням, к собственной идентичности. В ваше время кто-либо пользовался этими техниками?

ИМ: Лариса Резун-Зведочетова использовала в своих работах аппликацию и шитье…

ОА: Это уже самый конец 1980-х…

ЕЕ: Думаю, что в 1970–1980‐е этого вообще не было, наоборот, женщины старались заниматься монументальным искусством.

ОА: Существовали ли специфические женские сюжеты? Например, по мнению Никиты Алексеева, у художниц левого МОСХа, работавших параллельно и одновременно с МКШ, таких как Татьяна Назаренко, Ольга Булгакова, Наталья Нестерова, был специфический набор женских сюжетов.

ЕЕ: О Назаренко действительно можно так сказать. У нее почти феминистический взгляд. У нее была работа, где героиня идет по проволоке, а снизу на нее смотрит толпа мужчин. Что касается нашего круга, то у нас этого, пожалуй, не было.

ОА: Вопрос бытовой. Существовали ли в вашей компании случайные гендерные разделения, когда собравшаяся большая компания группируется по признаку пола – женщины с женщинами, а мужчины с мужчинами, и обсуждаются в этих кругах тоже специфические гендерно обусловленные темы?

ЕЕ: У нас такого не было.

ИМ: Абсолютно.

ОА: Как вам кажется, можно ли выделить какие-то общности между разными художницами вашего круга – вами, Ириной Наховой, Натальей Абалаковой, Марией Константиновой, Верой Хлебниковой, Надеждой Столповской, Сабиной Хэнсген?

ЕЕ: Нет, я думаю, что мы совершенно разные.

ОА: Знали ли вы об «амазонках русского авангарда» (Наталья Гончарова, Любовь Попова, Ольга Розанова, Надежда Удальцова, Варвара Степанова)? Какое впечатление они на вас производили?

ЕЕ: Вы спрашиваете о каких годах? 1970–1980-х? Или более ранних?

ИМ: Потому что это две очень разные ситуации, если 1950‐е – это полностью выжженная пустыня, знание было вытравлено кризисом 1930‐x годов, то в 1970‐е началось его возрождение. Есть даже такой исторический анекдот о дочери Малевича. Она была в Польше, и так как в семье они свыклись с мыслью, что отец был неудачником, повергшим семью в большую беду, членам семьи приходилось долго скрывать, чем занимался отец. В поезде в Польшу она увидела человека, читавшего журнал, на обложке которого была фотография Казимира Малевича, и она, оробев, с недоумением, осторожно спросила незнакомца о том, кто изображен на обложке, так как в ее сознании не было даже мысли о том, что такое может случиться. В это время Малевич был чуть ли не криминальной фигурой, от которой необходимо было держаться как можно дальше. Незнакомец ответил ей, что это великий художник, она была поражена.

ОА: Знали ли вы о ленинградском феминистском круге альманаха «Женщина и Россия»? Доходил ли он до Москвы? Обсуждался ли? Влиял ли на мировосприятие?

ЕЕ: Нет. С петербургскими художниками мы стали общаться гораздо позже, скорее в 1990‐е годы.

ОА: В книге Эндрю Соломона зафиксирована точка зрения Константина Звездочетова по поводу советской гендерной политики. Он говорит о том, что идеология трансформировала женщину: из существа домашнего и приватного (до революции) в общественно-политическую сферу (женотделы, брачное законодательство, защита материнства, квотирование). В конце брежневской эпохи эта трансформация дала компенсацию в виде женской попытки выскользнуть из обязательной общественной жизни и участия в политике с помощью молчания (отказа от написания текстов), незаметности или ухода в консьюмеризм?

ЕЕ: А о каких женщинах речь? Обо всех вообще?

ОА: Мне кажется, что он говорит о женщинах из художественного круга.

ИМ: Мне кажется, это несколько экстравагантное суждение, и оно не соответствует истине…

ЕЕ: И в диссидентском движении были женщины…

ИМ: Это конечно имело место в определенной степени, но дело в том, что советские люди были доведены до такой бедности, и на фоне общего оскудения и женщины могли заниматься ужасной физической работой, это не было сознательной политикой, а скорее сопутствующим идеологии тоталитарного строя фактором, частностью.

ОА: В книге Георгия Кизевальтера «Эти странные семидесятые» вы говорите о том, что в советское время весь государственный дискурс воспринимался вами в штыки как тотальная пропаганда и вранье, а позже, проанализировав, вы поняли, что многое вполне соответствовало действительности. Продолжалось ли в 1980‐е годы это восприятие официальной прессы, телевидения, кинематографа как параллельной реальности, не имеющей отношения к действительности?

ЕЕ: Абсолютно, да.

ИМ: Государство полностью скомпрометировало объективное значение этой информации, она выглядела только как ложь и пропаганда.

ОА: Не выстраивались ли в пику этому какие-то внутренние оппозиции в виде альтернативных форм поведения и так далее?

ЕЕ: «Коллективные действия» отчасти и были этими альтернативными формами деятельности, наверное и соц-арт тоже можно назвать альтернативной формой поведения.

ИМ: До известной степени такое начало присутствовало, мы как минимум симпатизировали альтернативным государственной идеологии формам. Но активной деятельности не производили.

ОА: Есть ли для вас разница между мужским и женским искусством?

ЕЕ: Хороший вопрос. Для меня разницы абсолютно нет.

ИМ: Для меня все-таки есть. Поскольку мы привыкли к такому положению вещей, когда женщина не наделена в той же степени способностями, как мужчина, то всякое проявление женского творчества воспринималось как выдающиеся качества. Я всегда восторгался Джорджией О’Киф, и на мой взгляд, это женское искусство, мужчина не смог бы так. Если говорить об уровне, то это сверхуровень и выдающееся усилие. Вера Мухина тоже, на мой взгляд, суперженщина. Это действительно вдвойне интересно, когда женщина может с помощью творчества победить стереотип о собственной слабости и выделиться, и это получается гораздо ярче, чем у мужчин.

ОА: Есть ли у вас любимые женщины-художницы?

ИМ: Я, получается, уже ответил на этот вопрос…

ЕЕ: А Луиз Буржуа тебе не нравится?

ИМ: Луиз Буржуа это уже немного другая эпоха. Конечно, это одна из моих любимых художниц или художников. Женственность в ее работах тоже присутствует, и это увлекательно и вдвойне интересно.

ЕЕ: Мне тоже очень нравится Луиз Буржуа, не могу сказать, что Марина Абрамович моя любимая художница, но она определенно выдающаяся…

ОА: Разделяете ли вы женское и феминистское искусство?

ИМ: Есть, но у меня это вызывает негативное отношение…

ЕЕ: Но ведь это у нас негативное, а с западной точки зрения это нормально.

ИМ: Я считаю, что феминистическое движение в искусстве есть просто маскировка творческой ущербности, бездарности. Это привлечение внешних сил, которое выдает лишнюю творческую субсидию…

Я говорю вообще про феминистическое искусство. Оно меня раздражает, мне кажется, оно отличается более низким качеством…

ЕЕ: Ну а Марина Абрамович это, по-твоему, феминистическое искусство?

ИМ: Нет, для меня нет. Это искусство, которое не нуждается в дополнительных подпорках…

ЕЕ: Но все-таки женское?

ИМ: Марина Абрамович – выдающийся художник.

ОА: Вы могли бы назвать конкретный негативный пример феминистского искусства?

ИМ: Ничего конкретного, просто субсидированное феминизмом искусство мне не нравится.

ОА: Елена, а у вас?

ЕЕ: У меня нет такого негативного отношения, но и большого интереса я к этому не испытываю.

ОА: Что такое феминизм, с вашей точки зрения?

ЕЕ: Не могу ответить на этот вопрос совершенно.

ИМ: Мы в этом дискурсе находимся еще на очень низком уровне осмысления, не осознаем это как рефлексивную модель, она не существует для нас как реальность.

ЕЕ: Когда мы делаем женские выставки, например, собираются единомышленники, но этими единомышленниками могли бы быть и мужчины, больше за этим ничего не стоит.

ОА: В таком случае я хочу спросить про выставку «Работница» 1990 года. На сегодняшний день она позиционируется, в том числе Ириной Наховой, как феминистская, и опубликована в феминистском каталоге. Как вы к этому относитесь?

ЕЕ: Интересно, что они имеют в виду?

ОА: Мне тоже очень интересно. Ирина Нахова, например, как одна из участниц, заявляет, что это первая феминистская выставка в СССР. А как вы воспринимали тогда участие в этой выставке?

ЕЕ: Я воспринимала ее как женскую выставку, а не феминистскую, и участие в ней, соответственно, как участие в женской выставке.

ОА: А почему раньше вы не объединялись в женские выставки?

ЕЕ: Это было западным веянием, скорее всего.

ОА: У вас лично не было внутренней потребности собраться именно с единомышленницами-женщинами?

ЕЕ: У меня – нет. Разумеется, мы все были приятельницами и это объединяло, в какой-то степени, но скорее больше по женской, нежели феминистской линии. Я вообще не считаю, что в этой выставке была заявлена особая феминистская идея. Мне кажется, разве что Ирина Нахова и Анна Альчук могли в то время назвать себя феминистками, а остальные, на мой взгляд, нет.

ОА: У меня есть каталог выставки «Zen d’art», в котором собран большой архив феминистских выставок. И мне всегда было интересно, почему художницы, которые не разделяют феминистский дискурс, не протестуют против публикации в феминистском каталоге?

ЕЕ: А зачем протестовать? Нет смысла.

ОА: То есть вы за свободное прочтение и интерпретацию?

ЕЕ: Да, конечно, читать искусство можно как угодно. Для этого в том числе и существуют теоретики, Анна Альчук, например, много об этом писала. Может быть, они что-то находят, но важно, что сами мы этого не осознаем.

ОА: А вы принимали участие в женских выставках 1990-х? Под руководством Олеси Туркиной и Виктора Мазина или Натальи Каменецкой, например?

ЕЕ: С Олесей мы много работали, но не в женских, а в групповых выставках, а с Натальей Каменецкой – постоянно, у нас было длительное сотрудничество. Я участвовала почти во всех женских выставках, которые она собирала.

ОА: При этом не солидаризируясь с феминизмом?

ЕЕ: Скорее нейтрально к нему относясь…

ОА: То есть для вас важно было прежде всего единомыслие?

ЕЕ: Да. Хотя, может быть, в этом и есть что-то феминистическое.

ОА: И это были ваши персональные, а не совместные работы?

ЕЕ: Конечно.

ОА: Я хотела вас спросить про «работы среднего рода», мне они очень нравятся, но я не нашла к ним никаких авторских ремарок …

ЕЕ: Это понятия, некоторые из них конкретные, но становятся абстрактными, а некоторые – наоборот, из абстрактных становятся конкретными. Например, «Высшее», «Адское», «Дегтярное». В этой инсталляции была труба, источавшая запах дегтя, что именно значит «дегтярное» было непонятно, а речь шла, разумеется, о мыле, мне очень нравится такая игра.

ОА: Средний род как будто бы вытесняет род женский или мужской…

ЕЕ: Он ведь есть не во всех языках, только в русском и в немецком. Может быть, кстати, вытесняет, а может быть, наоборот, обобщает? Это интересное явление.

Интервью с Франциско Инфанте

Олеся Авраменко: Я не нашла в ваших книгах или интервью периодизации вашего совместного с Нонной Горюновой творчества, поэтому первый вопрос об этом.

Франциско Инфанте: С периодизацией, наверное, будет трудно, так как мы муж и жена, и семейная жизнь была тесно сплетена с творческой. Со временем я понял простую вещь, что делить приоритеты внутри семьи – дело неблагодарное, потому что я видел, как часто люди работают вместе, но когда начинают определять приоритет, их сотрудничество разваливается. Нам с Нонной делить нечего – мы родные люди. Когда человек работает, конечно, он должен максимально стараться. Мы работаем не за компенсацию, а просто для себя и из себя, поэтому это как будто и не работа вместе, а само собой разумеющееся действие. И если человек, даже в разные свои периоды спадов и подъемов, выкладывается абсолютно, то не надо больше ничего требовать, а расчет на какую-то абстрактную гениальность здесь неуместен, так как мы говорим не о спорте и не о первенстве в Олимпийских играх. Профессионализм в том, чтобы максимально выложиться, а не победить. В нашей семье мы исходим из опыта и ощущения того, из чего вообще соткана жизнь, в том числе совместная, поэтому, в дальнейшем, когда я буду говорить о нашей работе, я буду говорить «мы». Так у нас строятся взаимоотношения и прожили мы вместе уже 54 года, не без сложностей, конечно, но в жизни именно так и бывает. Все-таки основная женская функция – это, конечно, рождение детей, продолжение рода, я считаю, при этом она может заниматься чем-то серьезным: и искусством, и наукой, и чем угодно, но дети это главное, поэтому мне кажется Нонну удовлетворяет то, что у нас двое детей, семь внуков и довольно большая семья. Все это мы вплетаем в ткань нашей профессиональной деятельности. Мы и с детьми работаем вместе, они всегда участвуют, искусство для них привычная форма. Поэтому нашу жизнь можно назвать таким синтезом работы и семьи. Вот в 1920‐е годы были амазонки авангарда…

ОА: Знали ли вы о них в годы советской власти, так как все их работы практически находились в запасниках, и в большинстве своем о них знали только те люди, которые довольно серьезно интересовались искусством?

ФИ: Я не выделял их в особую категорию, потому что знал, что они работают в содружестве с любимыми людьми, с мужчинами-друзьями, мужчинами-мужьями, тем не менее какие-то признаки своего в их искусстве явно прослеживаются. Но какие-то импульсы они, мне кажется, могли получать и от своих мужей. Хотя Ларионов и Гончарова – оба очень самодостаточные. По искусству, мне кажется, она даже больше мужчина, чем он. В ее работах все более мощно, а он по сравнению с ней более нежный. Но всякое бывает. Нельзя сделать однозначный вывод. А если и заниматься этим вопросом, то лучше видеть их общность, а не заострять грани различий. Такой взгляд на реальность того, что происходило, мне кажется более правильным.

ОА: Видели ли вы сами работы авангардистов в 1960–1970‐х?

ФИ: В начале 1960‐x трудно было вообще что-то увидеть, тогда время было лютое. Но я вам должен сказать, что в 1960‐x я и Малевича не знал. Малевича я впервые увидел на открытке, их привозили чешские искусствоведы – Душан Конечны, Иржи Падрта и Мирослав Ламач. Они приезжали сюда специально, чтобы проникать в запасники или архивы и почерпнуть сведения о Малевиче и других представителях авангарда. Падрта и Ламач вообще занимались только Малевичем. Когда я впервые увидел этого художника, меня не так поразило, что это абстракция, а поразил белый фон.

ОА: А вы не помните, что это была за работа?

ФИ: Я не помню названия, но помню, что это были именно супрематические композиции, и позже я видел их в Музее Стеделейк в Амстердаме. Меня тогда поразил мажор этих композиций. Я вообще за искусством вижу функцию поднятия человека в вертикальное положение, и эти работы прямо физически тебя поднимали, расправляли плечи, освобождали голову. Это огромная радость и глубина постижения той действительности, которую мы обычным образом не видим. В художественной школе нас учили по очень хорошей системе Чистякова. Она определяла изображение предметного мира, мы могли нарисовать все. Но меня почему-то стала волновать идея бесконечности мира. Я не знаю, откуда она взялась в моем сознании, видимо, это какая-то предрасположенность к метафизике вообще. Но тогда я не знал и слова «метафизика», но очень отчетливо видел, что мир бесконечен. Как художник я должен был отразить это в своих метафорах, но ни знания, ни культуры у меня для этого не было. Но тут мне повезло. В Москве на улице Степана Разина была библиотека иностранных языков, и в школе под предлогом лучшего изучения истории искусства можно было получить справку, дающую доступ в эту библиотеку. И я стал туда ходить. Там я увидел французские, польские и другие журналы, по тем временам просто роскошные. Листая их, я наткнулся на абстракции, тогда я ничего не понял, конечно, но определенный контекст сложился: там за границей какие-то странные люди печатают в журналах что-то непонятное. И это дало мне некоторую уверенность в том, что то, что я делаю, тоже может соотноситься с чем-то. Я не думал, правда, что это искусство, так как искусством мне представлялись реалистические полотна, но я стал рисовать геометрические формы. Они были и бесконечно убывающими, и бесконечно расширяющимися.

ОА: Что именно из западного искусства на вас произвело большее впечатление? Не были ли вы на Американской выставке или выставке в Сокольниках?

ФИ: Это был 1957 год, я тогда уже учился в МСХШ, но был еще совсем ребенком, поэтому почти ничего не понял и не запомнил. Но я видел какие-то абстракции и попробовал «Кока-колу», то есть выполнил все, зачем советские люди ходили на эти выставки и простаивали часами в очередях. Тогда еще этого ощущения бесконечности мира не было, оно накрыло меня с головой значительно позже. Но, если возвращаться к моему посещению библиотеки, то в узнавании западного контекста я тогда получил значительную поддержку для себя. Культуры не было, знаний не было, информации тоже. Возможно, это была какая-то струна, которая подчинила себе все мое сознание, это было чрезвычайно важно, было необходимо это делать, я понял, что если не начну работать над этим, то это будет предательством по отношению к тому, что возникло во мне само, а это недопустимо. Это сопряжено с психологическими сложностями – любой импульс должен быть воплощен.

ОА: Вы имеете в виду что-то схожее с визионерством? Как у Блейка? То есть, когда одержимость идеей доходит до того, что она воплощается перед глазами и проступает сквозь реальность?

ФИ: Может быть так. Во мне тогда было невероятное количество энергии, она пульсировала, и мне нужен был клапан для того, чтобы излишек вышел, как в паровозе. Потом я встретил старшего товарища, Льва Нусберга, который занимался геометрическим искусством, он делал геометрические сетки, мне это очень понравилось, мы с ним сошлись и стали работать вместе. Еще к нам присоединились ребята из моего класса, которые тоже на это реагировали. Нусберг был очень харизматичной фигурой, он много говорил, любил какие-то крылатые запоминающиеся фразы типа «Кто успел, тот и съел» или «Цель оправдывает средства».

ОА: Авторитарный лидер?

ФИ: Да, он был именно таким, тогда я этого не понимал. Но поначалу мы занимались искусством, это определенно. А позже у него появились фюрерские замашки, некоторый вождизм. Со временем он решил создать группу, и в 1964 году образовал группу «Движение». По инерции некоторые из содружества, о котором я говорил, перешли в «Движение». Но, надо сказать, что не все. Римма Заневская, например, не перешла, также не вошел Кривчиков, Дорохов, Калинкина и многие другие.

ОА: А сегодня я нахожу Заневскую в составе группы, это зафиксировано в некоторых источниках…

ФИ: В группе «Движение» Заневская не участвовала. Она была очень талантливым человеком и делала прекрасные работы, но была тогда гораздо старше нас, ее творчество в отношении оптического искусства было куда более артикулированным, чем наше. Она делала наиболее сложные и интересные вещи в рамках нашего направления. От Заневской мы иногда получали важные книжки: Бердяева, Шестова, Леонтьева. Все это мы читали, хотя, полагаю, понимали мы в них очень мало, так как совершенно не имели опыта чтения такого рода книг. Все, что мы читали до этого, – была художественная литература школьного характера.

ОА: А можно уточнить – состояла ли Нонна в «Движении»?

ФИ: Нет, в «Движении» она никогда не была, как и Римма Заневская. Нусберг, когда набирал новых ребят, совершенно не имеющих отношения к искусству, которые шли туда только за тем, чтобы подражать лично ему, говорил, что группа «Движение» создавалась в 1962 году, и это уже тогда была фальсификация – в 1962 году мы еще состояли в содружестве. Вообще он абсолютно искренне верил в то, что он второй Малевич, ну или Наполеон, страстно желал быть вождем. Странное восприятие жизни, которое было всегда обусловлено опорой на авторитеты. Он считал, что «Движение» это новый «Уновис». Это все-таки к творчеству не имело отношения, так как было априорно зависимо от тех исторических персонажей, которые уже существовали. Но ведь человек приходит в мир не похожим ни на кого. И эту линию, если он хочет заниматься творчеством, необходимо развивать, а это очень тяжело. Апелляция к тем авторитетам, которые были до него, была, во-первых, фальшива в принципе (сейчас наполеоны, ленины, малевичи должны находиться понятно где), во-вторых, зачем художнику какая-то внешняя организация, если он и так занят своим искусством и искусство это – дело его жизни? Да что об этом и говорить. Нусберг, без сомнения, был очень странным типом.

ОА: Он мне немного напоминает сейчас Элия Белютина. Его тоже часто называют строгим авторитарным лидером, который многое домыслил задним числом.

ФИ: Достаточно посмотреть на работы. Хотя, к чести Белютина надо сказать, что его работы намного лучше, чем работы его учеников и учениц. Он не мой герой. Я знал о нем, но лично знаком не был. Его абстракция представлялась мне совершенно неартикулированной и как бы несвободной. Я не видел там ни формы, ни смысла. Вроде бы и абстракция, но, по сути, самодеятельность, которая ни к чему не привела. Разве есть какое-то продолжение того, что Белютин тогда постулировал? Нет и не может быть, потому что в самом зерне этого творчества был дефект, было что-то не то. Хотя себя он тоже прославлял довольно знатно и умел организовать быт, создать и организовать известность. Но результата, на мой взгляд, нет. Мне кажется, что персона художника должна порождать некие смыслы и адекватно их выражать. Я люблю язык искусства, когда он артикулированный, свободный.

ОА: А пересекались ли вы в 1960‐е на каких-либо общих выставках с Белютиным или белютинцами?

ФИ: С Белютиным – нет. В каких-то контекстах я видел несколько работ, но не помню, что именно. Мне запомнился какой-то одинаковый красно-оранжевый, теплый колорит всех работ, что, наверное, говорило о женской теплоте.

ОА: Вы упомянули о «теплом колорите» как признаке женской работы… А можно я спрошу вас про женские техники? Сегодня в этот круг попадают такие техники, как вышивание, шитье, графика или керамика. Это связано с отсутствием доступа к большим материалам и тем, что в XIX веке женщин не пускали в анатомические классы…

ФИ: Я думаю, что женщины того времени, о котором вы говорите, были очень сильно связаны социальными правилами, нормами, самой постоянной социальной жизнью, мужчина же во всем доминировал.

ОА: И это чувствовалось?

ФИ: Тогда да, а сейчас наоборот. Сейчас женщины такое выдают, что диву даешься. Если бы человек XIX века увидел сегодняшнее женское искусство… Социальный статус женщин сильно изменился, и вообще сейчас период большой переоценки всего, поэтому сегодня разделять женское и мужское искусство я бы не стал. Но это феномен культуры, а я всегда ставлю феномен искусства на первое место, а культура для меня – это уже то, что следует за искусством и занимается охранением того, что в искусстве было создано. Культура имеет больше охранительных функций, а культурологи сегодня часто, на мой взгляд, бегут впереди паровоза искусства. Мне в этом видится нарушение каких-то априорных законов, которые свойственны человеческой жизни вообще. В этом заложена императивность, которую нарушать не следует. Последствия этих нарушений деформируют вообще то, что называется жизнью, и сама жизнь становится чем-то искусственным и перестает соответствовать самой себе. Заметны устремления нарушить даже самые банальные моральные законы и этику, чтобы с этой помощью стать звездой-на-час. Само искусство страдает от этого, а не развивается. Оно как бы становится своеобразной «книгой рекордов Гиннеса». Все-таки законы искусства говорят о том, что рождается оно только из персонального сознания. Искусство и метафора – это синонимы, а художник это тот, кто создает метафору. И способность артикулировать язык искусства – это главная работа художника, именно этим необходимо заниматься. Сегодня же многие высказываются совершенно в другом поле, наспех разработав какие-то невнятные вещи, показывая гениталии или нарушая этику. Или используют хлеб в качестве инсталляции, для меня это тоже нарушение этики. В России вообще этика и эстетика всегда были тесно сплетены. А если этика нарушалась, например, в случае с Лермонтовым или Пушкиным, то люди рано уходили из жизни. Лермонтов в общем-то поплатился за свое высокомерие, а ведь был гениально одаренным человеком…

ОА: Как вам кажется, авангардисты не занимались этим же? Проверкой этики на прочность и часто переворачиванием?

ФИ: Нет, в них я этого не вижу. Из авангарда я, конечно, сразу представляю себе Малевича, так как он всегда был моим кумиром. Я видел созвучность своих переживаний его метафоре «белого ничто» и в его работе не вижу ничего такого, что нарушало бы этику. Он, бесспорно, был комиссаром, стоял в своем сознании высоко в космосе, на какой-то подставке, даже не летал, а именно стоял, было что-то, что связывало его с Землей, он не крутился, как космонавт, а имел основания здесь, но видел себя «земшарцем». Тут важно даже не это. То, что он писал в своих текстах, обладает удивительной способностью интуиции, у него, мне кажется, была феноменальная интуиция, но некая рассудочность в искусстве доводила его до каких-то странных соображений, например, сжигать прежнее искусство или сбрасывать кого-то с корабля современности. Но ведь у Рубенса столько прекрасного, зачем же это сжигать? Малевичевский пафос был таких масштабов, но, к чести его нужно сказать, что и с самим собой он предполагал такое же действие в будущем. Жизнь же не развивается только в авангардной составляющей, а он думал, что теперь вечно будет авангард… Вообще Малевич был очень герметичной фигурой. Хотя его последние работы – архитектоны, сложные и избыточные, вопреки его же принципу экономии, были уже абсолютно пустыми, в них не было веса, смысла, была только чистая форма. Поздние фигуративные работы – попытка декоративности, которая выглядит как сдача позиций. Это означает, что вечно двигаться вперед, по восходящей,невозможно. Знаете, как у нас коммунизм строили – по вечной восходящей, а ведь так никогда не получается. Конечно, в Малевиче можно видеть прообраз этого коммунистического прекрасного, хотя он был больше комиссаром, чем коммунистом. Сталин распознал в нем соперника и утвердил собственную позицию – ведь авангардистом должен быть только один человек – он сам. Как ни парадоксально, это позволило нам теперешним сострадать самим авангардистам, скинутым с того же корабля современности. Но само время было интересно этими коллизиями, страстными клубками чувств, впечатлений, концепций. Ткань человеческого присутствия создавалась романтиками. Это время ушло, и сегодня человеку нужно находить новые опоры в настоящем, а не в будущем и не в прошлом. Малевич был скорее футуристом, он думал о будущем, а оказалось, что в качестве художника он лучше справляется с тем, что называется бытие, а он претендовал на то, чтобы с ним справиться. В «Черном квадрате» я вижу как раз феноменальную метафору того, что будущее неразличимо. Малевич как будто говорит – смотрите в будущее вместе со мной, но не увидите там ничего, кроме темноты. Сколько ни упирайся, сколько ни вглядывайся, ничего не увидишь, потому что черное это по определению то, что скрыто. Не обязательно мрачное, но именно закрытое. И Малевич увидел это как художник. Это не мажорно и не минорно, это реально. Потому что с того времени, как «Черный квадрат» появился, у человечества долгое время будет стоять экран черного квадрата между нами и будущим. Если мы хотим смотреть в будущее и различать там что-то, обязательно будет появляться этот черный экран, и мы упремся в него вновь. В этом его интуитивная человеческая гениальность, которая смогла реализоваться только с помощью искусства. Так как только искусство может сообщать действительно важные сущностные проблемы для человека. Культура же, которая описывает их вербально, – способна к этому в меньшей степени, потому что она всегда ретроспективна. Она может судить только о том, что уже свершилось, случилось. Без непредсказуемого и непредрешимого момента, никто же не знал, что будет супрематизм, культура не могла это предсказать. Я эту разницу между искусством и культурой очень хорошо вижу. Малевич не был художником будущего, он был художником настоящего, просто мы все здорово отставали от настоящего и все мы живем, благодаря культуре в прошлом, в том порядке, который культура создала. А настоящее увидеть тяжело, для этого нужны сильные анализаторы. Если удастся создать метафоры, то именно благодаря им культура сможет двигаться дальше. Но будущее нам видеть не дано.

ОА: У вас очень четкая позиция. Она, очевидно, вырабатывалась много лет. Анализируя вашу речь, я могу предположить, что вы противопоставляете речь внутренней выработке этих концепций с помощью метафоры. Можно ли сказать, что искусство – это первичная живая речь, а запись – это вторичность и культура? И ведете ли вы какие-то записи того, что формулируете в процессе жизни?

ФИ: Я не веду записей. Во-первых, я ленив. Во-вторых, мои соображения находятся в постоянном движении, и записав что-то однажды, я быстро изменю позицию, перечитав, мне покажется нужным что-то вечно корректировать. Я когда-то пробовал, но я вижу несовершенство того, что я написал, и я это уничтожаю, потому что это не соответствует той правде, которая сейчас для меня является правдой. В конце концов запись проецирует собственную работу мысли на то, чтобы понравиться каким-то людям, находящимся во внешнем положении по отношению к себе. Меня же интересует внутренний процесс, для меня важен именно он. Мне важно не показаться красивым кому-то, а обрести тот смысл, ради которого я все это и делаю. А вот чтобы показаться красивым или некрасивым, существует такая форма, как искусство, и именно там создавая метафоры, я смогу это сделать. Если метафора удалась, для меня это великое благо, а дневниковость собственного проживания для меня очень утомительна. Я знаю людей, которые пишут дневники, но когда я читаю дневник, я вижу, что это форма доноса, а поскольку я жил в советское время и к доносам отношусь очень отрицательно, то меня это искренне коробит. Я недавно читал дневник Михаила Гробмана, у него была такая силовая линия описания всего. Буквально каждый день записывал, как амбарную книгу. Объединенное в книгу это выглядит как донос. Нусберг похожие вещи делал, и даже довел свой «дневник» до абсолютного доноса и абсолютной фальши, ибо старается в нем понравиться «госпоже истории», какой он себе ее представляет. И потом я знаю, какие люди слабые существа, как они хотят показаться другому или неким будущим людям очень значительными и важными, но эта «бочка» дегтя всегда будет присутствовать. И по контексту она будет считываться. Зачем же себя так позиционировать. Особенно интересно сравнивать дневники с реальными художественными работами, чаще всего это оказываются диаметрально противоположные вещи, почти китчевого характера. Самообнажение мне кажется нескромным. Кто я такой, чтобы всем демонстрировать, как я развивался. Почему это имеет сегодня такое первостепенное значение? Для культурологов это может быть полезно, наверное, а я художник и высказываюсь через метафору, а уж по ней можно судить, кто я такой.

ОА: Категория «другого» одна из базовых для философии ХХ века. Этот другой, глазами которого мы на себя смотрим, необходимая вещь для осознания себя. И отсюда вопрос – а рассматриваете ли вы Нонну как постоянного другого? Ведете ли с ней постоянный диалог?

ФИ: Вы поставили очень правильный акцент. Да. Так как вообще мнение посторонних меня не очень интересует, а ее мнение очень важно для меня, потому что мы с ней вместе работаем. Тут дело такое, что действительно из себя не видно кто ты и что ты, для того чтобы себя увидеть, нужно выйти во внешнюю по отношению к себе позицию, внешний взгляд – это прерогатива окружающих тебя людей. Но, конечно, не все из этих людей имеют значение в собственных глазах, а ее мнение мне невероятно важно, так как мы не только соавторы, но и семья. Такая конструкция для меня правильна. А что касается восприятия мнения посторонних людей, то оно может восприниматься только если обладает аргументацией. А себя можно отрефлексировать только взглядом со стороны, есть 3 или 4 человека, мнение которых для меня важно, и Нонна – такой человек.

ОА: Нонна занимается графикой, верно? Является ли ваше искусство плодом этого диалога, или скорее оно идет изнутри одного из вас, а потом уже в процессе диалога корректируется?

ФИ: У нас скорее молчаливый диалог. Каких-то многословных обсуждений у нас не бывает, чаще всего все понятно уже по взгляду или жесту. Два человека, которые живут вместе так долго, как мы, чаще всего просто чувствуют друг друга. Я принимаю только абсолютную способность самоприсутствия в том или ином деле и неважно гениально или нет, но я вижу, что человек отдает всего себя и сам стараюсь делать так же. На максимальном излете своих возможностей. А заявлять о собственной гениальности я не считаю правильным, так как выходит, что гениев в России на один квадратный метр очень много, что нарушает привычный взгляд на жизнь. Но может быть кому-то это дает какую-то энергию для работы. Хотя, нельзя не согласиться с древними, которые говорили: «ты сам о себе свидетельствуешь, значит свидетельство твое не верно».

ОА: Для вас в целом важна категория «гениальности»? Поскольку в ХХ веке и само понятие гениальности было переосмыслено. Но вы часто обращаетесь к этой классической категории…

ФИ: У меня терминология такая. В 1960–1970‐е годы культ гениальности был доминирующим в среде художников, к которой я относился. Это был небольшой круг, но в силу того, что они занимались неофициальным искусством, они уже по одному этому признаку считали себя гениями. Немного детская и примитивная идентификация, в которую некоторые уверовали и до сих пор так считают. Но это не тот предмет, о котором вообще стоит говорить, хотя иногда отстаивание этих странных позиций вызывает некоторую брезгливость. В частности, Нусберг был именно из этой категории.

ОА: Не так давно из опубликованного в журнале «Искусствознание» круглого стола, посвященного выставке в России коллекции семьи Бар-Гера, в котором и вы тоже участвовали, я узнала о том, что Нусберг, помимо всего прочего, еще и фальсифицировал работы членов группы, уже будучи в эмиграции? Это так?

ФИ: Да, сейчас у него большая тяжба на много миллионов долларов за изготовление фальшаков.

ОА: А можно я еще спрошу вас о художественном круге 1960–1970-х, потому что мне кажется, что вы с Нонной всегда держались особняком, не присоединяясь ни к каким коалициям, то есть не состояли в «Знание сила», ни в Сретенском бульваре, ни в кругу Шифферса и так далее. Участвовали ли вы в каких-то общих просветительских мероприятиях вроде сред у Чачко?

ФИ: Да, в средах у Чачко я участвовал. Тогда это организовывал Борис Гройс, и все было очень интересно. Разговоры шли о культуре, так как Гройс вообще энциклопедических знаний человек, философски ангажированный, закончил он, кажется, отделение математической логики. Его способность проговаривания смыслов для меня, например, была очень привлекательна, потому что он говорил очень стройно и интересно, таких людей тогда было не много. Среды у Чачко я очень любил посещать, так как это был важный канал информации, вещи, которые там обсуждались нигде больше услышать или прочесть было невозможно. Хотя тогда я не очень поддавался анализу того, что слышал, наверное, слишком многое принимая за чистую монету. На эти среды часто ходил Всеволод Некрасов, принадлежавший еще к Лианозовскому содружеству, прекрасный поэт и филологически ангажированный человек. У него был куда более критический взгляд, к тому же совершенно уместный. Для меня же это было замечательным временем, длившимся около 2 лет, за это время я узнал очень много нового и важного. Железобетонное устройство режима советской власти спровоцировало наше неофициальное искусство изнутри. Ведь даже название «Сретенский бульвар» дал чешский искусствовед Индржих Халупецкий, а самих художников я всех прекрасно помню, Илья Кабаков еще в 1964 году писал под Сезанна. А остальные занимались сюрреализмом, и это их желание вырваться за пределы нашей жуткой повседневности выходило наружу именно через сюрреализм. И Юло Соостер, и Соболев, и Борис Жутовский – все интересовались сюрреализмом. И Нусберг начинал с этого (им же теперь и заканчивает), затем проповедовал принцип симметрии – заявлял, что мир абсолютно симметричен. А для меня мир был бесконечен, и это больше соответствовало метафизике симметричности, чем поголовному тогда, в начале 60‐x, сюрреализму, поэтому мы с Нусбергом и объединились. Потом уже стала приходить информация: в 1964 году Душан Конечный привез информацию о кинетическом искусстве, и мы стали заниматься кинетизмом. До этого у нас бывал Алексей Борисович Певзнер, младший брат Наума Габо, он в свое время не уехал из СССР и преподавал в 1960‐x в Институте цветных металлов. А его братья Наум Габо и Антуан Певзнер присылали ему каталоги из Франции, и из них мы тоже о многом узнали, так как даже импрессионизма в СССР нигде не было. Алексей Борисович очень любил Габо и считал его лучшим художником, а брат ему присылал, кроме прочего, и каталоги современного западного искусства. У Габо для своих работ мы позаимствовали вантовые натяжения. Интересно, что я использовал их в своих конструкциях в качестве вспомогательной вещи, а у Нусберга они выполняли основную художественно-эстетическую функцию. А я считал, что конструкцию нельзя делать из эстетических соображений, потому что мне всегда казалось, что искусство из эстетики не рождается. Я до сих пор так считаю, по крайней мере, в моем сознании структурное представление об искусстве таково. Вполне возможно, что после посещения музея можно сделать что-то свое. Но скорее всего впечатления можно получать из всего на свете, при этом нужно иметь собственный напор. Только тогда начинаешь различать в жизни события, соотносящиеся с твоим стремлением, или не соотносящиеся, которые ты можешь пропустить. А жизнь, как волнами, наполнена всем, если я интересуюсь бесконечностью, то у меня вырастают какие-то уловители того, что к этой бесконечности имеет отношение, и я могу не пропустить то, что проистекает из этой самой бесконечности. А у многих локаторы были настроены на сюрреализм, и оттого мы были совершенно разным увлечены и поэтому мало с кем готовы были объединяться. Но сама действительность все-таки располагала к тому, чтобы объединяться хотя бы по тому принципу, что все мы занимаемся свободным искусством, это сближало и заставляло встречаться, беседовать. Экзистенциальный признак существования отверженных, конечно, объединял. После развала СССР эти связи ослабли и даже почти прекратились.

ОА: Я хотела спросить про лингвистику в искусстве, о которой вы часто говорите в других интервью. В 1980‐е вы перестали общаться с неофициальным кругом?

ФИ: В 1980‐е мы все же посещали какие-то общие мероприятия, в том числе «Поездки за город», я смотрел с любопытством на то, что делали художники, иногда мне очень нравилось, иногда вызывало недоумение, но сейчас это уже не так важно. Дело в том, что «Коллективные действия» вообще были очень склонны к чтению, лингвистике, поэзии. Я вздрагивал оттого, что лингвисты стали делать визуальное искусство, а нарратив, на мой взгляд, снижает возможности визуального, потому что дублирует и толкует, а в этом нет необходимости. Ведь 80% информации все равно проходит через глаза, визуальность самодостаточна. Есть, на мой взгляд, в этом простая, но сермяжная проблема мужества, а не героизма. Если нет у человека мужества пройти непредрешимым путем куда-то для того, чтобы создать визуальную метафору, он начинает хитрить, идти в обход, что-то говорить, писать, рассуждать. Слова часто компенсируют невозможность сделать метафору. А я на выставках читать не люблю. Меня в свое время раздражала эта некомфортность ситуации чтения на выставках. Причем это чтиво всегда претендовало на более глубокое объяснение того, что человек мог изобразить, и это противоречие меня бесило. И все художники, которые начинали говорить, – Эрик Булатов, Олег Васильев, позже к ним присоединился Кабаков, развили эту лингвистическую сторону совсем в другое русло, уводящее уже от проблем самой визуальности.

ОА: Скажите, пожалуйста, участвовала ли Нонна во всем этом образовательном проекте вместе с вами?

ФИ: Иногда мы ходили туда вместе, иногда порознь, ведь надо учитывать то обстоятельство, что у нас были дети. Нонне надо было с ними заниматься, помощи нам было ждать неоткуда. Часто мы возили с собой детей. Сами мы делали акции на природе, в которых дети всегда участвовали. И вообще жизнь была наполненной абсолютно, то есть понимаете, не было свободного времени для развлечений другого типа, например, театра. Даже в театр мы ходили, только если кто-то знакомый что-то делал для постановки и приглашал нас.

ОА: А вы были членом МОСХа или Горкома графиков?

ФИ: Сначала не был, но меня два раза пытались посадить за тунеядство. Приходили из домоуправления и ставили мне срок в пять дней или неделю, за которые я должен был устроиться на работу, иначе меня бы арестовали. Я был вынужден устраиваться в какие-то странные места, например, однажды я устроился художником на Завод фруктовых вод! И там я сразу стал энергично переделывать их интерьеры, но потом ко мне подошел секретарь парторганизации и сказал: «Слушай, ты не нравишься нашему директору, что ты тут делаешь вообще? Нам это не нужно! Нам нужны плакаты с передовиками, так что иди пиши по собственному желанию». Еще через полгода снова пришли из домоуправления, и снова пришлось что-то придумывать. Потом я понял, что нужно устроиться внештатным художником в издательство «Мир». Там я работал и оформлял научно-фантастические книжки. Но рано или поздно меня обвинили в том, что я иллюстрирую западную фантастику слишком формалистично. Сначала у меня была обложка целиком, потом оставили полосочку для оформления, потом сократили еще сильней, до какого-то кружочка. И во всем этом, как ни странно, участвовал художник Юрий Соболев, так как он был там каким-то начальником. Он удивительно любил играть в начальника, и этот мой «кружочек» был именно его заслугой. Тогда я страшно разозлился. При этом он был прекрасным интеллектуалом и любил разговоры о высоком.

ОА: То есть в издательстве вы тоже почти не работали?

ФИ: Нет, там я все-таки работал. Я делал одну книжку или журнал в месяц и получал около 30 рублей, этих денег хватало ровно на то, чтобы каждый день покупать себе бутылку кефира и батон хлеба. Но, разумеется, я ходил в гости, ел в разных местах, в том числе у родителей или у родителей Нонны…

ОА: Нонна не работала?

ФИ: Нонна тогда училась в Строгановском институте, а потом работала во МХАТе, расписывала в театре декорации. Я тоже когда-то учился в Строгановке, но не доучился и ушел с третьего курса. Был смешной случай: когда я уходил, тогдашний ректор Строгановки попытался меня удержать, предложил как-то облегчить экзамены или еще что-то. Но я был совершенно наивен и начал рассказывать ему о своей проблеме бесконечности. Это сейчас я понимаю, что с директорами о бесконечности не разговаривают, а тогда это казалось мне естественным.

ОА: Разделяете ли вы искусство на женское и мужское, кажется ли вам вообще уместным это разделение?

ФИ: Как мне кажется, я могу отличить женскую работу от мужской. Но теперь все труднее и труднее это делать, так как женщины сейчас работают очень круто и очень люто, очень радикально, иногда даже в радикальности превосходя мужчин. Однажды в Японии я пересекся с Мариной Абрамович на триеннале, она тогда показалась мне очень капризной, требовательной и даже тиранической. А на ее московской выставке, когда я увидел ее работы, я никогда бы не подумал, что их автор женщина. Ирина Нахова и то, что она делает с отрезанными головами, меня тоже поразило, я никогда бы не подумал, что женщина на такое способна. Но Ира Нахова, при всей своей женственности, оказывается, интересуется актуальным. Мне довольно трудно сказать по поводу, например, Любови Поповой, что эти работы делала женщина. Тоже какая-то радикальность и преодоление женского в себе. Гончарова тоже делала очень мощные вещи. Из женщин, которые мне очень нравятся, это Зинаида Серебрякова. В женском искусстве, даже самом передовом, на мой взгляд, больше теплоты, сентиментальности, какой-то склонности к цветам, детям, семье. Но вообще это разделение не кажется мне интересным, хотя и актуальным. Сейчас же все очень андрогенное.

ОА: Какие-то ваши современницы вам нравились? Римма Герловина, например?

ФИ: Герловины были очень рассудочными и высокомерными, их вещи меня никогда не задевали. Они, на мой взгляд, тоже явление не искусства, а культуры.

Интервью с Андреем Монастырским

Олеся Авраменко: В книге «Коммунальный постмодернизм» Виктор Тупицын публикует статью «Если бы я был женщиной», вы наверняка с ней знакомы.

Андрей Монастырский: Нет, именно с этой статьей я не знаком.

ОА: В этой статье Тупицын, анализируя положение художниц уже 1990‐x годов, говорит о том, что у женщин круга МКШ не было прямой речи, и это не осознавалось ни самими женщинами, ни мужчинами. По-вашему, это так?

АМ: Нет абсолютно. Римма Герловина, Ира Нахова, Наталья Абалакова и особенно Сабина Хэнсген, с которой мы делали шестой том «Поездок за город», всегда абсолютно наравне участвовали. То есть у меня никаких никогда не было сомнений.

ОА: Я изучаю сейчас опубликованные сборники МАНИ. И в них от лица экспертов-теоретиков выступаете только вы, Сергей Ануфриев, Иосиф Бакштейн, Юрий Лейдерман, Илья Кабаков и иногда Владимир Сорокин. Остальные персонажи (художники) появляются периодически. Это имеет какую-то историю?

АМ: Дело в том, что сборники МАНИ 1986 года – это был мой художественный проект. И поэтому я, естественно, узурпировал текстовое пространство. А Бакштейн мне помогал чисто технически, во-первых, и во-вторых, мы с ним записывали диалоги для этих сборников, обсуждая те или иные темы. Я обращался к тем, кто мне интересен, и записывал диалоги. Сборники были тематические, с такими идиотски-ироническими темами типа «сельское хозяйство и московский концептуализм» и так далее. Потом В. Захаров в начале 90‐x стал по этому же принципу издавать свой журнал «Пастор», тоже тематический, но там темы уже были вполне нормальные, серьезные.

ОА: Принимали ли женщины участие в сборе и редактировании папок и сборников?

АМ: Сборников нет, потому что, как я уже объяснил, это был мой личный художественный проект, за исключением шестого сборника – «Реки, озера, поляны», который целиком был сделан Лейдерманом. А папки – да, это общий архив, его собирали в том числе пары – Наталья Абалакова с Анатолием Жигаловым, Игорь Макаревич с Еленой Елагиной. А где больше всего присутствовал Бакштейн, так это в сборнике «Комнаты», но все это все равно составлял я, даже деспотично, я бы сказал, и на уровне отбора материалов, и на уровне отбора авторов. Я очень жестко к этому подходил.

ОА: Это очень интересно, потому что до этого я рассматривала сборники МАНИ как настоящий архив, и только сегодня лично от вас узнала, что таковым они не являлись, а были именно художественным проектом.

АМ: Да, архив – это папки МАНИ. В сборниках меня интересовала очень узкая линия: это Кабаков, КД (Коллективные действия) и МГ (Медицинская герменевтика), то есть текстовая линия.

ОА: Сегодня бросается в глаза отсутствие женщин в сборниках МАНИ.

АМ: Ну почему же, я точно помню, что там есть «Перцы» (Людмила Скрипкина и Олег Петренко).

ОА: Только в виде атрибуции к произведениям, там нет прямой речи художниц. Женщины появляются на фотографиях и как авторы некоторых произведений.

АМ: А как же Ирина Нахова, которой посвящен большой блок текстов в сборнике «Комнаты»?

ОА: У Наховой есть две страницы авторского описания комнат, после двадцать страниц мужских отзывов. Сейчас мне более или менее понятно, почему происходило именно так, это ваш художественный проект. Тогда как при рассмотрении сборников МАНИ в качестве архива мне всегда хотелось бы понять, почему женщины не говорят.

АМ: Если бы Нахова хотела сказать больше, она бы сказала. И я поместил бы ее там. Но она сказала ровно столько, сколько сказала. А стенограммы посетителей комнат – это все была инициатива Бакштейна.

ОА: Отбор произведений проводили лично вы именно по текстовой линии, соответственно, женщин там нет, потому что они почти не писали текстов?

АМ: Абсолютно. Но я об этом и не думал. Для текстовой линии неважно, женщина ты или мужчина. Если бы я выбрал линию русского авангарда, разумеется, там были бы Любовь Попова, Ольга Розанова, Наталья Гончарова, Надежда Удальцова, более того, они шли бы в первых рядах, а здесь не было такого акцента.

ОА: Тогда вопрос про текст. На мой взгляд, сборники МАНИ играют роль фиксатора дискурса конца 1980-х, то есть художники в то время пытались зафиксировать свое место в истории и в некоторой уже сложившейся иерархии?

АМ: Только это не конец 1980-х, а вторая половина 1980‐х, с 1986 года.

ОА: Да. То есть я все правильно поняла – сборники МАНИ были средством фиксации некоего дискурса, положения художников в истории и иерархии?

АМ: Насчет иерархии я не очень понимаю…

ОА: Я напомню об «Иерархии Аэромонаха Сергия», разумеется, они шуточные…

АМ: Это исключительно игровое поле, конечно…

ОА: То есть за этой игровой иерархией молодой исследователь вроде меня не должен видеть никаких иных подоплек?

АМ: Нет, это тоже только художественный проект.

ОА: То есть реальные отношения власти по-иному были распределены внутри группы?

АМ: В нашем кругу МАНИ – НОМЫ никакой власти не было. Наоборот, это издевательство над структурами власти. Чистое комическое издевательство, разве этого не видно по дефинициям?

ОА: Это очень интересно. С одной стороны, это, разумеется, заметно, но это кажется настолько очевидным и прямолинейным, что поневоле начинаешь сомневаться в этой очевидности и искать какие-то скрытые контексты.

АМ: Нет, это чистая психопатологическая рефлексия, даже искусственно психопатологическая игра с любой иерархией, издевательство над самим принципом иерархии.

ОА: В 1980‐x в СССР появилось чуть больше информации о зарубежном искусстве, плюс в переписке с Виктором и Маргаритой Тупицыными вы получали какие-то сведения о ситуации на Западе. Видели ли вы в 1970–1980‐x какие-либо феминисткие работы и была ли на них какая-то реакция внутри вашего круга?

АМ: Дело в том, что у вас неправильный взгляд на эту эпоху. Еще с конца 1960‐x Библиотека иностранной литературы выписывала все самые современные журналы по искусству: это и «Flash Art», и «Art in America», и «Studio International», и «Leonardo». И их регулярно читали люди, которые знали английский, те же Иван Чуйков и Никита Алексеев. Например, работа 1973 года Крэйга Мартина «The Oak» была уже в начале 1975 года нам хорошо известна, если даже не в 1974-м. И многие другие работы были нами обсуждаемы. Для нас было очень важно ни в коем случае не повторять то, что уже сделано, чтобы не изобретать велосипед. Мы ориентировались на эти работы, чтобы делать другие вещи, а не похожие на те, о которых мы читали. Разумеется, интерес к современному искусству был также важен. А в восьмидесятые начался совсем другой мир.

ОА: Но в 1970‐е видели ли вы работы феминистского искусства, Вали Экспорт, например?

АМ: Не знаю, как другие, но я не соприкасался с феминистским дискурсом. Хотя Вали Экспорт видел и знал. То есть что-то я, конечно, слышал краем уха, но мне в то время это не было интересно, не из соображений снобизма, это казалось каким-то странным. Дело в том, что, на мой взгляд, в искусстве неважно, кто ты – мужчина или женщина. Тем более фигуры женщин в советской традиции были очень мощными, та же Наталья Гончарова или Вера Мухина задавали такой тон, что было как-то смешно размышлять, кто сильнее в гендерном смысле – Гончарова или ее муж Ларионов. Это представлялось какой-то дикостью. Но потом я понял, что феминистский дискурс носит социальный характер, я его крайне уважаю.

ОА: То есть феминистское искусство в вашем кругу никак особо не обсуждалось?

АМ: В нашем кругу (кругу Кабакова, Чуйкова, Алексеева, Булатова) – это точно не обсуждалось, иначе я бы помнил.

ОА: Вы уже говорили о Гончаровой и Мухиной. В сборнике «Комнаты» Иван Чуйков говорит о том, что работы Ирины Наховой сделаны в мужском стиле, структурно без «вышиваний и украшений», что бывает свойственно женской натуре. Было ли в ваше время разделение на женские и мужские техники?

АМ: Нет. Только на бытовом уровне. Скажем, Вера Митурич-Хлебникова или Мария Константинова с большим вкусом могли организовывать интерьер помещения. То есть у них был особый талант в этом отношении, они делали то, чего не хотели или не могли делать мужчины.

ОА: Речь идет о жилом интерьере или о дизайне квартирных выставок?

АМ: Исключительно о жилом.

ОА: То есть намеренное или ненамеренное неиспользование мужчинами специфических техник, таких как вышивание, шитье, вязание, не связывалось вами с тем, что эти техники считались специально женскими?

АМ: Нет, не связывалось. Например, Мария Константинова умела хорошо шить и использовала это в художественных целях.

ОА: И произведение не страдало от того, что было выполнено в неканонической технике?

АМ: Нет, не страдало. Дело в том, что был художник, который вышивал, – кажется, Дмитрий Цветков. Так что это не гендерные вещи.

ОА: В таком случае, были ли специфические сюжеты, которые можно было бы назвать женскими? Например, Никита Алексеев в качестве таковых упоминает камерные портреты и пейзажи представительниц левого МОСХа. Было ли что-то похожее в вашем кругу?

АМ: Я в этом не специалист, но я думаю, что не было. Я этого не осознавал.

ОА: Существовали ли в вашей компании гендерные разделения? Когда женщины группируются с женщинами, мужчины с мужчинами? Осознавалось ли это как нечто естественное или нет?

АМ: Нет, этого никогда не было, это началось только в 1990‐м году. Анна Альчук, Мария Чуйкова, Ольга Зиангирова, группа женщин-художников, которые любили устраивать женские выставки в 1990‐е годы.

ОА: И как вы к ним относились?

АМ: Очень хорошо, с интересом. Я на них ходил и с интересом к ним относился. Но я, например, не могу сказать, что Энди Уорхол – это мужское искусство, а кто-нибудь вроде Барбары Крюгер —женское. В современном искусстве глупо говорить как о национальных особенностях (например, что этот художник русский, американский, китайский), так и об особенностях гендера. Я считаю, что современное искусство наднационально и оно – над гендерными различиями.

ОА: А как вам кажется, есть ли у разных художниц круга МКШ – Ирины Наховой, Елены Елагиной, Натальи Абалаковой, Марии Константиновой, Марии Чуйковой, Надежды Столповской – что-то общее? Есть факторы, объединяющие их искусство?

АМ: Нет. Это абсолютно разные художницы.

ОА: Знали ли вы в 1960–1970‐е об «амазонках авангарда» – Поповой, Гончаровой, Удальцовой и так далее?

АМ: В то время их не называли амазонками. Но вообще Гончарову я знал, это мощнейший художник. Так что, конечно, я их знал. Уже в конце 1960‐x я был знаком с этими работами.

ОА: Знали ли вы круг ленинградских диссиденток-феминисток? В 1979 году они выпустили альманах «Женщина и Россия», а после принудительной высылки редакции за рубеж журнал стал называться «Мария», и это был ленинградский православный феминизм. Знали ли о нем в Москве?

АМ: Я знал Татьяну Горичеву, но как представительницу ленинградской философии. Они даже переписывались с Борисом Гройсом, в самиздате фигурировала их переписка. Была также важная фигура Пиамы Гайденко, которая переводила Хайдеггера и сама была заметным философом. Еще была переводчица и исследовательница Евгения Завадская, она переводила книги о Китае и учении дзен.

ОА: Эндрю Соломон в «Irony Tower» подробно описывает круг Фурманного. Там есть интересное предположение, высказанное Константином Звездочетовым. Он говорит о том, что советские женщины, эмансипированные по праву рождения, высшей точкой женской эмансипации в большинстве своем представляли себе «шпалоукладчицу». И женщины художественного круга этой эмансипации и участия в политике (скомпрометированной женотделами и партсобраниями) пытались избежать с помощью ускользания, молчания и погружения в консьюмеризм. Согласны ли вы с этим?

АМ: Об этом я не думал. Но могу сказать, что, например, в диссидентском движении были женщины – Вера Лашкова, Наталья Горбаневская, Юлия Вишневская, Людмила Алексеева, и они очень активно занимались политикой.

ОА: А в вашем кругу женщины наоборот не участвовали в фиксации дискурса.

АМ: Ну почему, Сабина Хэнсген много всегда писала. Она появилась в 1983 через Абалакову–Жигалова.

ОА: Она снимала перформанс «16 позиций для самоотождествления, или Красная комната», верно?

АМ: Возможно, но что совершенно точно, вместе мы сделали первый видеоарт в России. Это есть в исследовании Антонио Джеузы. Это 1985 год, работа называется «Разговор с лампой», по мотивам моего одноименного текста 1975 года «Я слышу звуки».

ОА: Влияла ли она на ваш круг?

АМ: Мне сложно отметить какие-то конкретные вещи, но разумеется влияла, так как мы все друг на друга влияли.

ОА: Я бы хотела задать вопрос про мужское. Я очень люблю вашу повесть «Каширское шоссе», это очень важный документ и замечательное художественное произведение. Ощущался ли мужской гендер в конце 1980-х? Ощущали ли вы себя представителем социальной группы «мужчины», ощущали ли какие-то довлеющие стереотипы?

АМ: Сто процентов нет. Эта тема никак не фигурировала.

ОА: То есть в момент обдумывания мысли «кто я есть» возникает слово «человек», без половой принадлежности?

АМ: Абсолютно, именно так.

ОА: Есть очень популярный штамп – «мужское братство»…

АМ: Это, наверное, могло быть в среде военных или КСП, не знаю, мне даже в голову такое никогда не приходило, более того, это словосочетание мне скорее неприятно. Это похоже на выражение национального – «я – русский», «я – китаец», «я – еврей» и так далее, я лично всегда этого сторонился и старался избегать, потому что такое разделение и есть в числе прочих причин источник агрессий, войн и ада на земле. Это мое личное убеждение.

ОА: Есть ли, на ваш взгляд, разница между мужским и женским искусством?

АМ: Для меня нет, но для женщин, которые настаивают на существовании этой разницы, есть, конечно же.

ОА: Что такое феминизм, с вашей точки зрения?

АМ: Феминизм – это социально-политическое движение за права женщин. Потому что, например, в мусульманских странах положение женщин ужасно.

ОА: Есть ли для вас яркие примеры феминистского искусства?

АМ: Нет, такого нет точно.

ОА: А какие-то любимые женщины-художницы?

АМ: Мне очень всегда нравились Елагина, Константинова, Нахова, нравилась Чуйкова, Сабина Хэнсген.

Интервью с группой «ТОТАРТ»

Олеся Авраменко: В своей книге «Коммунальный постмодернизм» Виктор Тупицын публикует статью «Если бы я был женщиной». Там он анализирует положение женщин-художниц круга МКШ и нового постсоветского пространства и утверждает, что мужчины не осознавали того, что дискриминировали женщин. Так ли это, по вашему мнению?

Наталья Абалакова: Мне это утверждение кажется спорным и лукавым. Может ли один человек говорить от имени всех художников? Думаю, что если даже принять это утверждение, то художники, особенно не рефлексируя на этот счет, разделяли существующую точку зрения о вторичности роли женщины в социальной жизни. А творческая деятельность – это часть социальной жизни. Для художницы / художника больше никакой «Башни из слоновой кости» не существует.

ОА: Осознавали ли вы, что в МАНИ от лица экспертов- теоретиков выступают всегда одни и те же персонажи: Ануфриев, Бакштейн, Лейдерман, Кабаков, Монастырский, Сорокин? Почему так?

НА: Конечно, осознавала. Но меня это не волновало, так как мы с Анатолием Жигаловым осуществляли собственный проект, в котором основания совместного творчества были иные.

ОА: Замечали ли вы, что в сборниках МАНИ нет текстов женщин-художниц? Исключение – Нахова («Комнаты», без слов), Хэнсген (без слов), Чуйкова (как упоминание в рассказе Ануфриева), Скрипкина (как имя в атрибуции работы) и Абалакова (как единственный соавтор текста)?

НА: Я не думаю, что отсутствие текстов художниц как-то связано с их предполагаемой дискриминацией как создательниц новых смыслов. Концептуализм вовсе не предполагает ОБЯЗАТЕЛЬНОЕ наличие текстов. Для меня собственный критический текст (о ТОТАРТе или о других художественных явлениях) и текст, составная часть произведения – разведены.

ОА: Осознается ли вами текст в качестве средства фиксации дискурса?

НА: Если под этим понимается пресловутая «затекстованность», в которой критики нового поколения склонны обвинять концептуалистов, то я – за уместность текста, если без него произведение не замыслено. Я не фетишизирую текст. В концептуальном произведении и текст и изображение используется для создания цельного художественного образа.

ОА: Осознавалось ли вами в 1980‐е преобладание мужского голоса в дискурсе?

НА: Осознавалось. И не только как метафора. С неприязнью вспоминаю некоторые моменты дискуссий, когда само буквальное высказывание женщины воспринималось нарушением приличий или, в лучшем случае, просто игнорировалось. Для того, чтобы российские мужчины поняли, что такое сексизм, очевидно, должно пройти очень много времени и должно быть сделано много усилий и со стороны женщин, и со стороны мужчин. Эти инициативы могут быть только «снизу», если в этом будет необходимость

ОА: Как вы пришли к работе в соавторстве? Было ли это веянием времени или осознавалось как острая необходимость?

НА: Работа над индивидуальными живописными проектами при тоталитарном режиме, когда выставочные залы, музей и доступ к мастерским и материалам находились в руках советских институций, продолжать заполнять квартиру произведениями, которые даже с трудом можно было показать ближайшему кругу друзей – не имело смысла. Жестовое искусство и последующая работа с тактическими медиа (фото, кино, видео), при всех опасностях, связанных с этими видами искусства, давало больше возможностей для скорейшей реализации своих замыслов. Кроме того, сам формат станковой живописи стал казаться ограниченным. Технологии (в том числе и использование собственного тела в жесте) освобождали от зависимости самого разного рода. И представлялись самыми действенными инструментами для радикализации общественного сознания.

ОА: Имели ли вы в 1980‐е через зарубежные журналы об искусстве (или через переписку с Тупицыными) представления о феминистском искусстве – Джина Пейн, Вали Экспорт, Джуди Чикаго, Кэроли Шниман? Оказывало ли это какое-то влияние на ваше мировосприятие?

НА: Да, все это нам было известно. Большое количество информации о современном искусстве поставлялось нашими зарубежными друзьями. Что касается переписки с Тупициными, то, в основном, мы сами им сообщали о московских событиях. Они в меньшей степени были источниками информации. Маргарита и Виктор не настолько были связаны с современным искусством Америки, так как занимались рефлексией и организацией московского искусства.

ОА: Обсуждалось ли женское феминистское искусство в вашем кругу? Запомнилось ли что-то особенное? Какое оно производило впечатление?

НА: Такого не помню.

ОА: Обсуждались ли похожие возможности советских женщин?

НА: Может быть, кто-то и обсуждал, но мы на таких обсуждениях не присутствовали.

ОА: Что такое для вас женское искусство? Женское оно на уровне содержания или техники?

НА: По этому поводу существует много мнений. Но я бы предпочла иметь дело с конкретными работами конкретной художницы. Аналитике очень трудно поддаются проблемы «вообще».

ОА: Существовали ли в ваше время специфические женские сюжеты, темы, техники? Как к ним относились?

НА: Выставочные залы всевозможных официальных объединений были полны сюжетов о материнстве, детстве, счастливой семье. Это было частью тоталитарной пропаганды. В иностранных журналах по современному искусству было другое. Вали Экспорт, «Большая Наталья» (Наталья Лях-Ляховски) и другие.

ОА: Существовали ли в вашей компании гендерные разделения – когда в одном доме / мастерской женщины и мужчины группируются и обсуждают разные специфические (женщины – кухню или отношения, мужчины – искусство) вещи? Осознавались ли они?

НА: Нет. Кухню не обсуждали, так как обсуждать было нечего (из-за тотального дефицита). Искусство обсуждали вместе, правда, женщины молчали – высказываться считалось неприличным. При общении с иностранными художниками – такого не было. Впервые я попала в компанию, где были равноправные и паритетные условия для высказывания, в начале 2000‐x в компании культурологов и исследователей иудаики в среде русскоговорящих израильтян. И была очень удивлена, что женщин слушают, не перебивают и им отвечают.

ОА: Как вы сами можете охарактеризовать искусство женщин круга МКШ. Можно ли выделить какие-то общности между разными художницами вашего круга – Ириной Наховой, Натальей Абалаковой, Еленой Елагиной, Марией Константиновой, Верой Хлебниковой, Надеждой Столповской?

НА: Думаю, что идея о «стройных рядах МК» – это миф. Это было и остается собранием в высшей степени талантливых художников, очень разных, в том числе и женщин, каждый из которых шел и продолжает идти своим путем. Единственное, что их объединяет, – это то, что без них в России не было бы современного искусства.

ОА: Знали ли вы об «амазонках русского авангарда» в 1970–1980‐x годах? Какое впечатление они на вас производили?

НА: Да. Из изданий, которые привозились в Москву и потом пренебрежительно назывались российскими критиками «альбомами для рассматривания за чайным столиком». Кроме того, я лично знакома с многими исследователями русского авангарда, которые в те времена бывали в Москве, несмотря на «железный занавес»

ОА: Знали ли вы о ленинградском феминистском круге альманаха «Женщина и Россия»? Доходил ли он до Москвы? Обсуждался ли? Влиял ли на мировосприятие?

НА: Знала. С Татьяной Горичевой дружили.

ОА: Не кажется ли вам, что советская гендерная политика трансформировала женщину из существа домашнего и приватного (до революции) в общественно-политическую сферу: женотделы, брачное законодательство, защита материнства, квотирование? В конце брежневской эпохи эта трансформация дала компенсацию в виде женской попытки выскользнуть из обязательной общественной жизни с помощью молчания (отказа от написания текстов), незаметности?

НА: Думаю, что здесь все индивидуально. Чаще всего работали оба принципа. Женщина и защищала докторскую, и вытирала нос (и детям, и мужу). Потом – ранние инсульты и инфаркты.

ОА: Писали ли вы в 1970–1980‐x теоретические тексты об искусстве круга МКШ? Опубликованы ли они? Создавались ли они в соавторстве или индивидуально?

НА: Писала. И одна, и в соавторстве. Все опубликовано в наших книгах.

ОА: Что такое феминизм?

НА: Феминизмов много. Настоящий русский феминизм я бы назвала «стихийным феминизмом». Феминизм «по жизни». В нынешнем понимании: моя бабушка, врач, была большей феминисткой, чем многие российские женщины сейчас, в том числе и образованные. Она считала, что женщинам, желающим делать карьеру, государство и общество не должно мешать, а наоборот, надо помогать, а всех остальных – оставить в покое. Пусть живут, как хотят и могут.

ОА: Что такое феминистское искусство?

НА: Оно может быть столь же разнообразным, как и феминизмы.

ОА: Есть ли разница между женским и феминистским искусством?

НА: Думаю, что есть. Женское искусство не занимается постановкой феминистических проблем. Оно связано с традиционным представлением о роли женщины в обществе. Феминистическое искусство в той или иной степени ориентировано одновременно и на гендерные, и на феминистические проблемы (что не одно и то же). В России поэтесса и художница Анна Альчук была единственным феминистическим художником в полном смысле этого слова, отвечающим современным критериям.

ОА: Почему в 1990‐е вы часто участвовали в феминистских выставках?

НА: Для того, чтобы поддержать развитие феминистического дискурса в России, что кажется мне важным и необходимым.

Интервью с Георгием Кизевальтером

Олеся Авраменко: В своей книге «Коммунальный постмодернизм» Виктор Тупицын опубликовал статью «Если бы я был женщиной». Там он анализирует положение женщин-художниц круга МКШ и нового постсоветского пространства и утверждает, что не только мужчины не осознавали того, что дискриминировали женщин, но и женщины не осознавали этих отношений как дискриминацию. Так ли это, по вашему мнению?

Георгий Кизевальтер: Наверное, это так. В том смысле, что московское искусство всегда было довольно маскулинным: преобладание художников-мужчин всегда было ощутимо; с другой стороны, женщины-художницы воспринимались мною совершенно естественно, совершенно на равных. Скажем, такие художницы, как Ирина Нахова, в 1980‐е делали бесконечное количество разных проектов. Что касается 1970‐х, в то время, на мой взгляд, у нее была достаточно «женская» живопись, и это тоже воспринималось вполне адекватно. Потом сформировался ряд тандемов, в которых художниками были и муж, и жена – «ТОТАРТ» (Наталья Абалакова и Анатолий Жигалов), Игорь Макаревич и Елена Елагина, «Перцы» – Людмила Скрипкина и Олег Петренко, наверное, можно и еще кого-то вспомнить, все это тоже казалось совершенно естественным. Однако поскольку репрезентация на международном уровне тогда отсутствовала, то не было конкуренции, и каждый художник для себя выстраивал какую-то иерархию, и мне лично работы многих наших девушек казались не очень интересными. В левом МОСХе тоже были нестандартные художницы: Татьяна Назаренко, Ирина Затуловская, Наталья Нестерова; во всяком случае, тогда я смотрел на это с большим интересом. Если возвращаться к концепции Виктора Тупицына, то думаю, что во многом он был прав. Когда Ирина Нахова начала делать свои «Комнаты», в это время Иосиф Бакштейн ее активно продвигал, он приглашал к ней Илью Кабакова, Андрея Монастырского и прочих наших «титанов общественной мысли», которые должны были приходить и вещать, что Ира – единственная женщина-художник. Но вообще ситуация была такова, что у нас действительно больше никого и не было, в том числе критиков, и старшего поколения женщин, которые бы занимались искусством, тоже не было… У нас был тогда маленький междусобойчик, и в этом смысле мы были весьма ограничены.

ОА: А Лидия Мастеркова, Ольга Потапова, Валентина Кропивницкая?

ГК: Они к 1980‐м годам или умерли, или уже уехали. И потом, другие наши девушки совершенно не интересовались таким искусством, для них это было очень узкой областью, поэтому основное поле, как критики, так и восприятия, создавали мужчины. Тут, мне кажется, все довольно естественно.

ОА: Левый МОСХ, как ни странно, почти все художники называют очень женским.

ГК: Если рассматривать их выставки, то там всегда было большое количество женщин. Система советского образования способствовала притоку женщин в искусство. Но оригинального в «женском» искусстве было мало.

ОА: То есть вы на их выставки все-таки ходили? Это было любопытно?

ГК: Изредка ходил, конечно. Когда была XVI Молодежная, в которой я тоже участвовал, или какие-то однодневки, мы все понемногу знакомились. В перестройку, когда границы между официальным и неофициальным были уже более зыбкими, мы даже стали общаться.

ОА: Осознавали ли вы, что в сборниках МАНИ от лица экспертов-теоретиков выступают всегда одни и те же персонажи: Сергей Ануфриев, Иосиф Бакштейн, Юрий Лейдерман, Илья Кабаков, Андрей Монастырский, иногда Владимир Сорокин? Воспринималось ли это в 1980‐е как уже узкий «междусобойчик»?

ГК: Дело в том, что лично мной этот «междусобойчик» осознавался давно, потому что ситуация с левым искусством всегда была ограничена весьма малым количеством людей, а к 1980‐м это усугубилось эмиграцией очень многих «продвинутых» художников на Запад. Шестидесятники обычно называют 35 человек или даже меньше, в семидесятые, несмотря на поколенческие разделения, нас тоже действовало не больше 30–40 человек (я говорю об интересных художниках), а когда стали собирать архивные папки МАНИ, там, кажется, тоже набрали около 45 человек. Скажем, в выставке в Горкоме графиков в январе 1977 года приняли участие 187 человек, что было крайне удивительно. И то же самое произошло на выставке в Измайлове 1974 года, сразу после Бульдозерной. Все художники были очень удивлены тому, что их оказалось так много. Ситуация была настолько закрытой, что порой художники жили в соседних домах и не знали друг о друге. Но это другая, количественная сторона «медали неофициального искусства», она была и раньше, однако выделялись, шли вперед и двигали само искусство очень немногие – те же 20–30 человек.

ОА: А в сборниках МАНИ примерно 6 человек, которые непрестанно диалогизируют, то есть даже не 30–40. Меня лично это очень занимает.

ГК: Дело в том, что в те годы Иосиф Бакштейн, Андрей Монастырский, Илья Кабаков, пока он еще жил здесь, пошли по пути бесконечной болтовни вокруг искусства. С учетом того, что выставок не было, материального искусства делалось мало и выхода из ситуации не предвиделось, ничего не оставалось, как осмысливать происходящее. Сложилась отдельная группа, человек 5–7, в их числе Дмитрий Пригов и Борис Орлов, которые очень любили поговорить, и им хотелось нескончаемо говорить о чем угодно. Признаюсь, меня такое количество болтовни «вокруг да около» уже тогда раздражало, думаю, что не только меня. Конечно, можно сказать, что так и зарождался «дискурс», или, по крайней мере, укреплялся. Но других этот «дискурс» не интересовал, потому что их больше привлекала пластическая сторона искусства, и многие продолжали работать с картиной или объектом. Например, Франциско Инфанте тоже испытывал дикое раздражение и называл эту компанию «понабежавшими лингвистами».

ОА: Замечали ли вы, что в папках МАНИ нет текстов женщин-художниц? Исключение – Ирина Нахова (авторский текст к инсталляции «Комнаты»), Сабина Хэнсген (фотографии без текста), Мария Чуйкова (как упоминание в рассказе Сергея Ануфриева), Людмила Скрипкина (как имя в атрибуции работы) и Наталья Абалакова (как единственный соавтор текста).

ГК: Но ведь так сложилось, что больше никаких женщин в нашем кругу не было. А девушки еще и боялись писать – и я их понимаю.

ОА: Была Мария Константинова, Вера Митурич-Хлебникова, Надежда Столповская…

ГК: Вера Хлебникова практически не занималась искусством в то время, она растила дочь и иллюстрировала книги. Маша Константинова начала работать с Николаем Козловым в самом конце 1980-х, а до этого она выполняла какие-то книжные иллюстрации и изредка делала симпатичные, но, в общем-то, декоративные работы à la левый МОСХ.

ОА: Была еще Сабина Хэнсген в конце 1980-х, у нее даже были тексты.

ГК: Она все же ощущалась как бы снаружи нашего круга, как и Лиза Шмитц, но да, был период очень близкого общения.

ОА: В конце 1980‐x появились Анна Альчук, Ольга Зиангирова, Мария Чуйкова. То есть, на мой взгляд, женщин все-таки было больше в реальности, чем зафиксировалось в дискурсе.

ГК: Да, появились в самом конце. Альчук была поэтессой, я ее знал и раньше, но они все были новички в искусстве. И на уровне продвинутости и зрелости, как у Иры Наховой, фактически никого не было. Разве что Светлана Копыстянская, которая быстро уехала на Запад. Надя Столповская, которая все сделала уже на рубеже 1970-х–1980-х, сидела дома и почти ни с кем не общалась – у нее такой характер. Еще в начале 1990‐x появилась Наталья Каменецкая, она попыталась заняться именно гендерными проблемами «а-ля вест». Она стала собирать женскую команду и делать выставки, и я про себя усмехнулся: «Вот молодцы, как хорошо на этом можно „выехать“ теперь». По сути, она единственная, кто пытался открыто этим заниматься, а все остальные наши девушки были либо женами, либо просто подругами, совершенно спокойно и пассивно воспринимали ситуацию. Только Ира Нахова активно работала и сама себя продвигала, только она и могла существовать здесь – в условиях наработанных связей. Кстати, в тот же период появились такие художницы, как Оля Чернышова, Маша Серебрякова, – у них очень успешно началась карьера на Западе. Кто имел сказать что-то свое, те добивались. Так что никакой дискриминации со стороны мужчин не было.

ОА: Уверяю вас, я не хочу получить ответов в духе «Да, мы всех дискриминировали». Я понимаю, что эта ситуация практически не анализировалась…

ГК: Я могу добавить, и это важно, что, когда мы собирали отзывы зрителей на акциях «Коллективных действий», то Монастырский старался задействовать многих девушек, и в качестве зрителей их было намного больше, чем в качестве автономных художниц.

ОА: Осознавался ли вами текст и текстовая или нарративная линия МК в качестве средства фиксации дискурса?

ГК: Я думаю, что в те годы мною это воспринималось лишь как одна из возможных линий развития искусства, я тогда не видел будущего для этой линии. В тот момент мы пытались выйти за пределы «железного занавеса» и показать себя за рубежом, при этом у меня было ощущение, что «текст» там совершенно никому не нужен. Его никто не спрашивал. Например, если взять альбом «По мастерским», который мы сделали в начале 1980‐x и где-то в середине 1980‐x стали мечтать издать на Западе, то из этого ничего не вышло. Понятное дело, что не все тексты там были равнозначными. А фотографии нравились. Но дискурс как таковой у нас был действительно довольно плох, он вообще начался только в 1980-х, и я думаю, что это было связано с отсутствием критиков и философов. Выходило так, что художник делал работу, потом сам писал о ней статью, потом сам фотографировал, потом отдавал фотографию куда-то, чтобы работу смогли увидеть, и все это было довольно абсурдно; мы осознавали собственную замкнутость внутри «порочного круга» и тот факт, что работаем мы сами для себя. Я писал какие-то тексты, но, кроме как в самиздате, они нигде не выходили. Поэтому, когда в 1988 году приехали Виктор и Маргарита Тупицыны и стали собирать материалы для первого русского номера «Флэш арта», они очень возмущались по поводу неразвитости нашего дискурса, мы вместе с ними обсуждали этот момент. В нашей среде не было никакой базы для его возникновения, поэтому это неудивительно. А то, что делал Монастырский, это действительно была фиксация дискурса, но именно того куцего волапюка, что имелся на тот момент.

ОА: Расскажите о вашем проекте «15 комнат», опубликованном в сборнике «Комнаты». Формировался ли он специально для этого сборника или это была уже готовая серия, которая по совпадению была предложена для тематического сборника?

ГК: Дело в том, что я вообще работал сериями: серии портретов, комнат художников, мастерских, коммунальных квартир, все это мной воспринималось как комплекс параформы вокруг художественной деятельности. Я сделал эту серию в 1985 году, а позже уже появилась идея сборника, и моя работа была включена туда по просьбе Андрея Монастырского.

ОА: Был ли в 1980‐е у вас доступ к зарубежным журналам об искусстве (или через переписку с В. и М. Тупицыными), могли ли вы составить мнение о феминистском искусстве – Джина Пейн, Вали Экспорт, Джуди Чикаго, Кэроли Шниман?

ГК: Доступ к литературе у нас был более широким, чем у предыдущих поколений художников, но все равно это всегда было фрагментарное знание. Те же слависты, вроде Сабины Хэнсген или Георга Витте, привозили нам зарубежные журналы, например, «High performance», и там я мог посмотреть перформансы, в том числе на гендерную тему. Но, в основном, как я мог судить по этим журналам, все тогда сводилось к работе женщин с телом и к его брутализации. Мне они казались достаточно однообразными – там были какие-то бритоголовые девушки с автоматами, кожаными жилетами, от нас это было очень далеко. Это вызывало секундный интерес, но не более того. С другой стороны, мы знали таких художниц и акционисток, как Йоко Оно и Лори Андерсон, однако не воспринимали их творчество как феминистское. Суперхудожники, и всё.

ОА: То есть обсуждения на более глубоком уровне не происходили?

ГК: Наши обсуждения вообще не были напыщенными и серьезными. Скажем, Никита Алексеев писал мне в 1970‐е годы: «Ездили к Ире Пивоваровой, смотрели новые работы, новые каталоги, 90% вещей фигня, но 10 – вполне интересны». То есть уровень дискуссий был в меру простым, ведь никто не подводил под современное искусство серьезной теоретической базы; мы просто обменивались мнениями об увиденном или прочитанном в журналах. Но из-за того, что мы видели западное искусство только фрагментарно, в визуальной репрезентации, без чтения теоретического обоснования произведений и авторских заявлений – потому что их не было, – мы иногда неправильно понимали многие вещи, что-то видели однобоко, хотя смысл работ угадывался интуитивно. Поэтому, если работы Йозефа Бойса мы знали и понимали, то те вещи, которые были в 1970‐x в Центральной Европе, мы почти не знали, потому что между нами и соцстранами также существовал тот самый «железный занавес», который не позволял поступать информации. Хотя многие из нас и выписывали какие-то польские или чешские журналы, но в них в основном была графика, театральное искусство, дизайн и так далее. Поэтому оттого, что мы видели один номер из двенадцати годовых, мы не могли быть в полном курсе происходящего на Западе.

ОА: Обсуждались ли похожие возможности советских женщин, я говорю о феминизме как возможном дискурсе для Советского Союза?

ГК: Нет, в тот момент я ни об одной нашей девушке не мог бы сказать, что она может стать феминисткой. Ну, например, в Горкоме была такая художница Марина Герцовская, которая рисовала туманных обнаженных женщин, и это была ее любимая тема. Но мной это воспринималось так же, как странные животные Валентины Кропивницкой, это любопытно, но не более того. Кстати, я недавно об этом размышлял и вспомнил, что у меня были работы, связанные с гендерной темой. Я, конечно, не рассматривал их тогда как таковые, а могу сказать это о них лишь постфактум.

Первая работа на эту тему, вероятно, «Фрагментарный автопортрет» 1983 года; она была выставлена на выставке «АПТАРТ за забором». Это был двухсторонний фотоколлаж с рисунками и надписями из частей мужского и женского тела вместе. Я вспомнил гермафродитов, увидел тела мужчин и женщин как одинаковые и обыграл эту тему. Вероятно, получился некий андрогин. И еще там был текст, что-то вроде «Господи, неужели ты не узнаешь меня, это же я!». Потом была серия, после просмотра которой, кажется, Анна Альчук сказала в «Роднике», что я чуть ли не главный феминистский художник, потому что я вдруг стал исследовать женскую тему, психологию женщины. Сначала у меня были два фотоальбома. Первый назывался «Порноэзия», там были эстетские фотографии с девушкой в маске и переделанная в скабрезную классическая поэзия. Второй альбом «N.N.» – про молодую девушку, десятиклассницу, которая влюбляется и пишет романтический дневник в духе Тургенева, а фотографии были, напротив, весьма «зовущими». Оба альбома строились по принципу контраста.

Позже была сделана работа «Частные разговоры». Это человек-крест, складывающийся из отдельных фотографий частей тела, на коже были написаны бытовые микродиалоги между мужчиной и женщиной, вроде «Пойдем завтра к Коле видео смотреть? Все придут…», на что мужчина отвечал «Все старики стали после Сотбис невротиками». И так по всему телу. Работа была двухсторонней и имела форму креста, она выставлялась на «Перспективах концептуализма». В общем, меня интересовала тогда тема мужчины и женщины, их взаимопонимания, общения, разницы мировоззрений, психологии отношений. Я не сказал бы, что в тот момент эта тема была для меня гендерной, но разница между полами меня определенно интересовала. Была еще работа «Жаворонок» из большой серии моих концептуально-эротических работ. И одна моя приятельница-психолог, посмотрев на эту работу, объявила мне, что я женщин не люблю. Значительно позже, уже в 1993 или 1994 году, Анна Альчук предложила сделать с ней работу-перевертыш «Двойная игра», тоже на тему взаимозаменяемости и подобия мужчин и женщин. А после этого я, наверное, больше этой темой не занимался, хотя у меня была еще какая-то графика, и я даже в заказных фотографиях обыгрывал тему смены мужских и женских ролей в любовных отношениях.

ОА: Сейчас, когда кто-то произносит слово «гендер», то окружающие сразу представляют, что речь в дальнейшем пойдет о женщинах, но ведь мужчина тоже осознает собственный гендер. Происходило ли в 1980‐x осознание гендерных стереотипов?

ГК: Стереотипы существуют помимо нас. Скажем, в Канаде на меня оскорбились женщины-коллеги, когда я без всякой задней мысли сказал, что лучше опишу для студентов устройство автомобиля, а они могут взять другие темы. Меня обвинили в сексизме. Для Москвы это – заоблачный бред, а там – борьба за равноправие. А в МК, который, кстати, вовсе не случайно был назван «романтическим», был другой стереотип: сексуальная тема навсегда была закрыта, ее не существовало. В 1970‐е мы ее сублимировали, все были друзьями, важна была дружба и работа, но при этом все непрерывно женились и расходились, и это воспринималось совершенно естественно. Скажем, если взять такого художника, как Владимир Янкилевский, то он не принадлежит к МК. Он был в 1970‐е очень интересен мне и другим с точки зрения пластики, и просто потрясал меня своими гигантскими работами, но в его графике эротическая линия доминирует и прослеживается с самых ранних этапов. А у нас, наоборот, была полная тишина и высокие материи – многие увлекались дзен-буддизмом и прочими аскетическими учениями. Поэтому в 1980-е, когда я стал делать работы с обнаженными девушками, это часто встречало непонимание в нашей среде. Работа с китчевыми образами воспринималась буквально. Хотя это как бы вещи параллельные прочим знакам и символам. И для меня это было еще и продолжением моих фотосерий. Но с «нетленкой» это не совмещалось.

ОА: А можно я спрошу, раз мы заговорили об «обнаженных» работах. В 1979 году Валерий и Римма Герловины провели перформанс «Зоопарк. Homo sapiens», в котором были полностью обнажены. Скажите, не помните ли вы – есть ли живые свидетели этой работы? Может быть, это обсуждалось в вашем кругу?

ГК: Меня в это время как раз не было в Москве, но, как мне казалось, кто-то все же был на него приглашен. Другое дело, что это могла быть очень небольшая группа.

ОА: Воспринималось ли это обнажение как радикальный жест, ведь для концептуальной сцены это было далеко не характерным?

ГК: Конечно, воспринималось. Но как феномен, он быстро погас, так как продолжения у него не было, они вскоре эмигрировали. Вообще, наше искусство часто было «недоделанным», разве что у Ильи Кабакова можно найти четкую последовательность в разработке темы, он все доводил до конца.

ОА: Что касается Владимира Сорокина и повести «Тридцатая любовь Марины», это 1985 год, и на мой взгляд, это вершина развития эротической темы в концептуализме.

ГК: Да, для 1980‐x годов это было потрясающе. И тогда Володя пошел очень далеко, целиком его творчество я не стану обсуждать, а для того времени это было очень интересно. Понятно, что здесь всегда можно вспомнить таких писателей, как Генри Миллер, но Сорокин был «тоньше» и работал совсем в другой плоскости – совмещения разных языков, игры в «перевертыши».

ОА: Существовало ли в 1970–1980‐x (в МКШ) специфическое разделение на женские и мужские техники?

ГК: Это интересный вопрос, потому что однажды мы спорили об образовании, которое было у советских детей, особенно это чувствовалось в начальной школе, в которой все было ориентировано на девочек – на уроках труда мы что-то шили всем классом и даже ткали коврики. Мои приятельницы заявляют, что именно в этом ключ к феминизации мужчин, так как с ранних лет мальчиков заставляли думать, что мы все одинаковые и должны делать то же самое, что и девочки. Но в средней школе все-таки начинаются разделения. А что касается материалов, то действительно, кроме Марии Константиновой с ее замечательными подушками никто вроде бы ничего не шил. Да, еще Лариса Звездочетова тоже делала что-то с ковриками, панно, аппликациями.

ОА: У Лидии Мастерковой в работах 1960‐x были кружева, но они являлись найденными объектами и выполняли немного другую функцию.

ГК: Юло Соостер тоже использовал такие коллажи – на бумагу или холст приклеивал кружева от женских трусов. Называлось «очень сексуальные работы». Это вносило некоторый женский элемент в его строгий сюрреализм. Все остальные: и художницы, и художники, наверное, боялись тогда перейти в разряд ДПИ.

ОА: Существовали ли в ваше время специфические женские сюжеты, темы, техники? Как к ним относились?

ГК: Если говорить о сюжетах, у меня была одна такая работа, которая официально назвалась «Реклама». Там была приведена строчка из Сергея Михалкова: «Сын в первый раз целует мать, за это можно все отдать» и с открытки 1950‐x годов я срисовал женщину, держащую ребенка на фоне каких-то садов и лампочек, а мальчик и девочка держат слоган «Лучшие в мире товары в Детском мире!» Тема материнства всецело принадлежала соцреализму, там все было квотировано, а у нас было обычно что-то либо брутальное, либо абстрактное.

ОА: Делалось ли это в пику государственной идеологии и соцреализму как ее рупору? Или это не осознавалось как таковое?

ГК: Я думаю, что это не осознавалось, но проявлялось на бессознательном уровне. Потому что все очень четко понимали, что делать можно, а что нельзя. Даже в рисовании трав в полях можно было найти это противостояние МОСХу.

ОА: Существовали ли в вашей компании гендерные разделения – когда в одном доме / мастерской женщины и мужчины группируются и обсуждают разные специфические вещи (женщины – кухню или отношения, мужчины – искусство)? Осознавались ли они?

ГК: Нет, в нашей компании, может быть, это и было, но исключительно эпизодически. Кухня точно нет, а отношения – это прерогатива близких подруг. Конечно, иногда девушки могли сбиться в стайку и обсуждать что-то свое, и иногда они в меньшей степени участвовали в общей дискуссии (если приходили какие-либо композиторы, поэты или философы), но они всегда интересовались и желали присутствовать. Отметим, что это были все же не обычные девушки, а художницы! На наших бесконечных встречах 1970‐x годов была вообще полная демократия, все были молоды, и бытовые вопросы, вроде еды, тогда казались совершенно неважными, хотя какие-то естественные вещи в поведении девушек могли встречаться – застенчивость в новой компании, например.

ОА: Как вы сами можете охарактеризовать искусство женщин круга МКШ? Можно ли выделить что-то общее между разными художницами вашего круга – Ириной Наховой, Натальей Абалаковой, Еленой Елагиной, Марией Константиновой, Верой Хлебниковой, Надеждой Столповской?

ГК: Я бы сказал, что в такой группе – нет, потому что у них, старались они или нет, у каждой была собственная линия. Более того, мне кажется, женщины быстрее находили себя, в том числе и в искусстве, потому что они не пытаются подыгрывать или имитировать, а работают естественно, как могут. Из этих художников Вера Хлебникова была насильственно вписана в этот круг, потому что она совершенно нормальный художник, рисовавший пейзажи и тому подобное. А вот Лариса, разумеется, отличалась макабрическим юмором, это связано с Одесской школой, а «торжество постмодернизма» в ее творчестве возникло в результате ее работы на Фурманном, так как там было очень сильное взаимовлияние, которое порой оборачивалось утратой индивидуального стиля художников.

ОА: Знали ли вы об «амазонках русского авангарда»? Какое впечатление они производили?

ГК: Вы имеете в виду те годы? Да, конечно, о них я знал, но эти знания тоже были в большей степени отрывочными, мы видели какие-то работы в западных антологиях, тем не менее, все эти имена были на слуху. Наши музеи сыграли с нами тогда злую шутку и знакомили нас с западным искусством, а русский авангард был под запретом.

ОА: А не было ли у вас внутренних позывов к работе в соавторстве? Это очень распространенная в 1970‐x тенденция…

ГК: Пожалуй, больше в 1980-е. Да, у нас периодически возникали тандемы и союзы. Мы делали какие-то работы вместе с Никитой Алексеевым, я часто снимал его акции. Как-то раз мы с ним сделали работу «Путешествие родины» с передвижением по телу девушки фигурок странных героев из саг и эпосов, это было что-то вроде мультфильма. Еще в середине 1980‐x состоялась единственная акция с Андреем Филипповым и Константином Звездочетовым – «Бритье холма», но после нее наши интересы разошлись. Соавторство в «КД» отнимало у меня очень много энергии, я не успевал делать свои работы, и к тому же параллельно нужно было зарабатывать деньги, но все же совместная работа случалась со многими друзьями.

ОА: Знали ли вы о ленинградском феминистском круге альманаха «Женщина и Россия»? Доходил ли он до Москвы? Обсуждался ли? Влиял ли на мировосприятие?

ГК: Увы, не особо. То есть я, конечно, знал о существовании Татьяны Горичевой, была еще такая Кари Унксова, у нас были общие друзья, и какие-то слухи доходили, но парадокс 1980‐x заключается еще в том, что в 1970‐е мы с бо́льшим интересом относились к Питеру и довольно часто туда ездили. Там было много художников и поэтов, это вызывало интерес, но с возрастом я стал чувствовать разницу в менталитете между московскими и питерскими художниками, какие-то вещи мы не очень понимали. Поэтому 1980-е, на мой взгляд, характеризуются взаимным охлаждением, а потом, когда возникло рок-движение, они снова стали приезжать. И Башлачев, и Кинчев играли тогда у Никиты (Алексеева) в мастерской. Но вся эта культура уходила от нас совершенно в другую сторону – они тяготели к серебряному веку в своей поэзии, к каким-то классическим вещам…

ОА: Я бы сказала мейнстримовым…

ГК: Да, а у нас в то время шло разрушение, деконструкция и ньювейверовская интеллектуальная игра. Кажется, они тоже это почувствовали и, по крайней мере, в мастерские больше не приезжали.

ОА: Не кажется ли вам, что советская гендерная политика трансформировала женщину из существа домашнего и приватного (до революции) в общественно-политическую сферу: женотделы, брачное законодательство, защита материнства, квотирование. В конце брежневской эпохи эта трансформация вызвала ответную реакцию в виде женской попытки выскользнуть из обязательной общественной жизни с помощью молчания, незаметности? Об этом, в частности, говорит Константин Звездочетов в книге Эндрю Соломона «Irony Tower».

ГК: Как сказал один француз в конце 1950‐x годов в Москве: «Коммунизм разрушат женщины, потому что им надоест ходить в одной и той же одежде, в плохих трусах, и они, видя, что мы привозим к вам на выставки, заставят своих мужей, занимающихся экономикой, сделать что-то для того, чтобы жизнь была другой». Я помню рассказ о жене Свена Гундлаха, которая во время их первого визита на Запад якобы упала в обморок в парфюмерно-косметическом магазине от обилия товаров. Но ведь и на Западе общественные революции второй половины XX века изменили сознание женщин. Они там стали другими, стали ходить на демонстрации. Однако художники – люди из несколько другой материи. Наши женщины-художницы никогда не занимались общественными делами, хотя те, кто делали карьеру, как жили, так и продолжали жить, ничего не изменилось. Я не очень понимаю, что имел в виду Костя…

ОА: Мне кажется, это похоже на то, о чем мы с вами уже говорили, – если в советской государственной политике была эмансипация, эгалитаризм и квотирование, то мы, значит, у себя будем делать уж точно наоборот…

ГК: Я не могу вывести отсюда единую линию. Я смотрю на своих сверстников и сверстниц, например: у кого-то есть дети, а у кого-то, и даже у большинства, детей нет. Художницы часто не хотели заводить детей, так как это мешало карьере. Но в то же время у других дети были, иногда по двое-трое, оттого единая картина снова не складывается и единой линии проследить невозможно. Те, у кого нет детей, когда-то говорили, что ресурсы нужно расходовать на творчество, и ведь хорошо, если у них сложилась эта самая творческая линия, а ведь сложилась не у всех, и что у них в результате? В том, что без детей женщина ожесточается, приобретает мужские черты характера, я абсолютно уверен. Но это опять вопрос эмансипации – для чего она нужна? И в результате все зависит от приоритетов, которые ставит перед собой женщина.

ОА: Расскажите, пожалуйста, о ваших проектах «Эти странные семидесятые» и «Переломные восьмидесятые». Как появилась эта идея? Почему уже в 2000-х?

ГК: Да, эта идея родилась около 2000 года, после долгого периода освобождения ума и отстранения от российской суеты.

ОА: Считаете ли вы этот проект формой архива?

ГК: Скорее мне хотелось создать материал, фиксирующий некий постфактумный уровень сознания, материал, который сможет послужить источником для исследователей. То, что стали писать в то время о прошедшей истории, очень часто отходило от истины довольно далеко, поэтому мне показалось необходимым многое объяснить и откорректировать. Я анализировал эту ситуацию во время жизни в Канаде: там я заметил, что какие-то моменты стали критиками радостно форсироваться, а какие-то забываться, ведь анализом контекста никто не занимался. Мне захотелось создать контекстуальную картину тех лет. С 1980-ми, возможно, я несколько перестарался; от каких-то текстов или персонажей можно было отказаться, но это всегда связано с неловкостью, и оттого, как говорится, возникли излишки.

ОА: Как собирался материал? Вы рассылали по друзьям и знакомым какой-то запрос или брали уже готовые тексты?

ГК: Я предлагал высказаться тем, кто мог самостоятельно писать. Или брал интервью.

ОА: Если да, то почему в них так мало женщин-художниц? Потому что их вообще мало?

ГК: Да, у многих я просил тексты, но получил по-разному мотивированный отказ. Ведь многие совсем перестали заниматься искусством в 1990‐е или позже; можно сказать, что они наигрались и сменили род деятельности.

ОА: Есть ли, на ваш взгляд, разница между мужским и женским искусством?

ГК: Наверное, если смотреть на некоторых художниц, то да. Фрида Кало, например, – это что-то особенно женское. Или Зинаида Серебрякова. С другой стороны, у многих художниц присутствует гендерная амбивалентность – нет выраженной гендерной идентификации. Наверное, никто не ставил такого эксперимента – к примеру, по стихам определить пол автора, хотя мне кажется, что это даже легче, чем с картинами. В фотографии подвизались многие женщины, уже в XIX веке Джулия Маргарет Камерон была выдающейся личностью – но у нее нет ярко выраженных женских тем. А вот у Салли Манн – есть. Нэн Голдин – женский аналог Мэпплторпа, но смягченный, лишенный его резкости и брутальности… Наверное, в целом, женщины хотят исследовать в своем творчестве какие-то близкие им вещи, как те же Маша Константинова и Ира Нахова. У нас в те годы не было гендерного вопроса, женщины воспринимались как «одни из нас».

ОА: Есть ли разница между женским и феминистским искусством?

ГК: Это именно то, что мы увидели в конце XX века. Вали Экспорт, Марина Абрамович, the Guerrilla Girls, наверное, у меня лично не вызвали особого интереса, но в дозированной форме это вполне любопытно.

Интервью с Марией Чуйковой

Олеся Авраменко: В своей книге «Коммунальный постмодернизм» Виктор Тупицын публикует статью «Если бы я был женщиной». Там он анализирует положение женщин-художниц круга МКШ и нового постсоветского пространства и утверждает, что мужчины не осознавали того, что дискриминировали женщин. Так ли это, по вашему мнению?

Мария Чуйкова: Мне кажется, это так. Советское общество было патриархальным и сегодняшнее во многом на него похоже. Андерграундный круг, разросшийся в 1980‐е годы, занимался построением собственного социума внутри чуждого и враждебного. И для того, чтобы существовать, были включены защитные механизмы, очевидно, они были сформированы по патриархальному принципу.

ОА: Осознавали ли вы, что в сборниках МАНИ от лица экспертов-теоретиков выступают всегда одни и те же персонажи: Сергей Ануфриев, Иосиф Бакштейн, Юрий Лейдерман, Илья Кабаков, Андрей Монастырский, Владимир Сорокин? Почему так?

МЧ: Это не осознавалось изнутри. На пол авторов теоретических текстов не обращали внимание, потому что не это было важным, а сам дискурс (речь идет о времени тотального советского «искусствоведения»). Я могу комментировать 80‐е годы, тогда уже появились журналы «А – Я», «Мулета», «Континент» и другие, там были тексты Маргариты Тупицыной, потом появилась Сабина Хэнсген и так далее. К тому же, может быть, в дискурсе женщины и не участвовали, но были прекрасными художницами. Например: Надежда Столповская, Ирина Нахова, Мария Константинова, Елена Елагина, Вера Митурич-Хлебникова. Из старшего поколения – Лидия Мастеркова. Были творческие пары: Макаревич–Елагина, Абалакова–Жигалов, «Перцы». В этом закрытом сообществе разделения на пол вообще не ощущалось. Феминистику стали обсуждать, когда Виктор и Маргарита Тупицыны приехали из Америки в Москву во второй половине 90-х и стали эту тему активно продвигать. Анна Альчук заинтересовалась идеей феминизма и стала делать феминистские выставки, то есть это был дискурс, привезенный из Америки в наш круг. Декларируемая советской властью свобода женщин, равенство их с мужчинами, и эта государственная эмансипация была в нашем кругу признаком официоза, против которого мы были настроены.

ОА: Замечали ли вы, что в сборниках МАНИ нет текстов женщин-художниц? Исключение – Ирина Нахова (авторский текст к инсталляции «Комнаты»), Сабина Хэнсген (фотографии без текста), ваше имя как упоминание в тексте Сергея Ануфриева, Людмила Скрипкина (как имя в атрибуции работы) и Наталья Абалакова (как единственный соавтор текста). Женщинам не было интересно писать тексты?

МЧ: Надо понимать, что мы сейчас обсуждаем круг художников-концептуалистов, а не философский круг. Многие художники из этого сообщества – и женщины и мужчины – не писали теоретические тексты. Вы привели имя Милы Скрипкиной, соавтора Олега Петренко из группы «Перцы» – они оба не писали текстов и делали прекрасные работы.

ОА: Никита Алексеев говорит, например, о том, что, на его взгляд, существовало негласное разделение труда – мужчина теоретик, женщина – художник, соавтор.

МЧ: Да, даже у нас в группе «Медгерменевтика» все 10 лет действительно писали только мужчины, то есть Лейдерман, Ануфриев и Пепперштейн, создавали художественные проекты и в первую очередь дискурс. Когда Лейдерман ушел из группы, старшим инспектором сделали Володю Федорова (Федота), и он дискурсом тоже не занимался. У меня, в этой интенсивной творческой деятельности, совершенно не было претензии влезать в теоретизирование.

ОА: То есть ваше неучастие в дискурсе объясняется отсутствием амбициозности?

МЧ: Отсутствием интереса к этому.

ОА: Осознавался ли вами текст в качестве средства фиксации дискурса?

МЧ: Естественно, осознавался.

ОА: То есть неучастие в нем художниц было сознательным? Они понимали, что текст – средство «застолбить» себя в истории искусства, но сознательно не делали этого?

МЧ: Надо понимать, что в то время «история искусства» была другая, возможно, что в той истории был исключительно «мужской» дискурс.

ОА: Вы сейчас работаете в сфере, близкой к искусствоведению, соответственно, я могу предположить, что у вас есть некий интерес к теории и истории искусства. Когда он появился?

МЧ: Он был всегда.

ОА: То есть в 1970‐е или 1980‐е ваш интерес к теории не проявился?

МЧ: Он был всегда, но проявлялся опосредованно, через работы.

ОА: Был ли у вас интерес к соавторству?

МЧ: Да, был.

ОА: А с кем еще, кроме Сергея Ануфриева, вы работали в соавторстве?

МЧ: У меня была чудесная соавторка Ольга Зиангирова. С ней вместе мы делали работы – перформансы, видео, выставки.

ОА: Это уже в 1990-х? Насколько я знаю, Ольга Зиангирова в 1990‐x тоже входила в феминистский круг художниц, верно?

МЧ: Да.

ОА: В конце 1970‐x и в 1980‐е интерес к соавторству еще не созрел?

МЧ: Дело даже не в интересе, а скорее в возможностях. Возможностей не было. Было интересно находиться в самом этом кругу, встречаться, смотреть работы.

ОА: Сегодня интерес к соавторству причисляют к тенденциям 1970‐x годов, которые продолжились в 1980-е, тогда сложились и группа «Гнездо», и «ТОТАРТ», и даже «Коллективные действия».

МЧ: В семидесятых я была школьницей, училась помимо обычной школы еще в художественной, которая находилась на Красной Пресне, недалеко от Малой Грузинской. Мы с подругами ходили после занятий на многие выставки Объединения художников-графиков – «10 московских художников», «20 московских художников» и так далее, стояли в огромных очередях туда. А 1980‐е для меня – это период обучения и накопления знаний, почти как университет, хождение на акции, квартирные выставки, концерты и чтения – всевозможные мероприятия, количество которых интенсивно увеличивалось в перестройку, к концу 1980‐x годов.

ОА: На вашу работу или мировосприятие влияли работы таких западных художниц, как Джина Пейн, Вали Экспорт, Джуди Чикаго, Кэроли Шниман?

МЧ: Нет, хотя я читала свежую западную публицистику про искусство, которая всегда была у Монастырского, Альберта и многих наших друзей. Заостренности на том, чтобы искать что-то определенное, например, Вали Экспорт, не было. Интересны были скорее общие тенденции в искусстве и теории…

ОА: Да, я вполне понимаю, что это был не первостепенный интерес, но рассматривался ли он как одна из важных тенденций в западном искусстве?

МЧ: В западном искусстве эта тенденция появилась одновременно с симуляционизмом (это было в год отъезда Никиты Алексеева, в 1987 году, и из Франции он писал, что наш «нео-фигуративизм» с «нью-вейвом» устарел, а здесь уже «симуляционизм». На мой взгляд, мощная школа феминистского искусства появилась одновременно с ним.

ОА: Но Вали Экспорт или Марина Абрамович – это 1960–1970-е…

МЧ: Возможно, их соединили в феминистскую школу и стали изучать в 1980-х, до это они принадлежали скорее к восточно-европейской концептуальной школе (Абрамович) и существовали в другом контексте.

ОА: Сегодня Люси Липпард утверждает, что феминистская критика сформировалась под ее началом еще в 1960-х. Но мне, конечно, интереснее узнать больше о том, как западные явления отражались и влияли на советское искусство.

МЧ: Не берусь об этом судить.

ОА: Да, разумеется. А производило ли на вас впечатление феминистское искусство в советское время?

МЧ: Да, но скорее как казус, странность. Мы часто общались с иностранцами, в том числе с журналистами, арт-критиками. И мы обсуждали разницу между западной (американской) и советской цивилизацией. Был, например ужасно смешной случай. Однажды, году в 1985-м, Михаил Рошаль пригласил нас к себе, сообщив, что к нему приехали молодые американские художницы. А у Сережи Ануфриева тогда было время экспериментов в одежде, он невероятно одевался «на выход». Для такого торжественного случая он надел черные кожаные штаны с черной рубашкой и нижнее белье – белые трусы и майку – поверх верхней одежды, позиционируя это как форму девиантного поведения. И когда мы пришли к Рошалю, американские художницы оказались афро-американками, о чем нас не предупредили, и весь вечер они с нами практически не общались, но тогда мы не обратили на это внимания, так как компания собралась большая и веселая. Потом Миша Рошаль рассказал нам, что художницы очень обиделись на Сережин наряд, решив, что он был намеренно оскорбительным по отношению к ним, прочитав в нем расистский контекст. Конечно, мы были удивлены, но на самом деле мы очень смеялись над этой ситуацией. Потому что часто расовые или феминистские теории становятся границами, в которые человек себя загоняет, и они, естественно, влияют на его оптику.

ОА: Существовало ли в искусстве 1980‐x разделение на женские и мужские техники? Я обращаю внимание на то, что никто из мужчин не использовал ни шитья, ни вышивания, мелкой пластики и прочего. Но важно, что не только мужчины, но и женщины редко работали с этими техниками, за исключением, разве что, Марии Константиновой.

МЧ: Вера Хлебникова тоже часто использовала вязание, вышивание, это сознательный ход, так же, как моя готовка позже. Я же готовлю в ироничном ключе, поскольку эта практика считается традиционной для женского пола.

ОА: В каком году вы начали готовить?

МЧ: В начале 1990-х, но внутри «Медгерменевтики» я тоже готовила, хотя и не выделяла собственную линию. Все считали нас абсолютно сумасшедшими русскими, которые, мало того, что делают дикие инсталляции, так они еще устраивают странные ужины. Все это считалось артистическим проявлением группы.

ОА: А в 1980‐е все же вышивание и шитье считалось ли именно женским?

МЧ: Думаю, да. Это был вполне сознательный подход к материалу, на мой взгляд. Кстати, Лариса Звездочетова тоже занималась аппликацией и шитьем.

ОА: Существовали ли какие-то специфические женские сюжеты?

МЧ: Нет, возможно, подход к ним?

ОА: То есть ни темы материнства, ни сексуальности в гендерном ключе не было?

МЧ: Нет.

ОА: Существовали ли в вашей компании бытовые гендерные разделения, когда в рамках одной компании люди группируются по полу и говорят о разном?

МЧ: Не было ни гендерного, ни возрастного разделения.

ОА: Как вам кажется, есть ли между совершенно разными художницами круга МКШ, вами, Ириной Наховой, Еленой Елагиной, Марией Константиновой и другими нечто общее?

МЧ: В творчестве – нет.

ОА: Знали ли вы в 1980‐е о русском авангарде и его амазонках?

МЧ: В 1980-е, конечно, мы уже знали авангард, думаю, что основные сложности с доступом к информации о нем были у тех, кто работал в постсталинские времена. Мы же ходили на выставку Москва – Париж, был и журнал «А – Я», западные каталоги. У некоторых были возможности посмотреть работы русского авангарда в запасниках Третьяковской галереи. Для нашего времени это уже не было открытием.

ОА: Знали ли вы о круге ленинградского феминизма?

МЧ: Лично я не знала, потому что этим не интересовалась. Меня больше интересовало искусство и андерграундная среда. К сожалению, я очень поздно познакомилась с творчеством петербургских художников, если Тимур Новиков – это все же наше поколение, и мы были знакомы, то работы Евгения Рухина, например, я узнала гораздо позже.

ОА: В книге Эндрю Соломона «The Irony Tower» Константин Звездочетов является выразителем любопытной точки зрения. Он говорит, что позднесоветская женщина, эмансипированная по праву рождения, высшей ступенью государственной эмансипации считала образ шпалоукладчицы, и ассоциировать себя с ней совершенно не хотела.

МЧ: Совершенно верно…

ОА: Он говорит дальше о том, что в 1980‐x произошел возврат женщины в дом, к консьюмеристским идеалам – потребления и светской жизни, и женщины стараются в это время быть максимально «женственными» в противовес государственному обезличенному образу…

МЧ: Костя говорит про советское общество вообще или про наш круг художников-нонконформистов? Например, мои родители – ученые-геологи, в их среде было принято, чтобы женщины ездили в далекие экспедиции, переносили тяготы наравне с мужчинами, защищали диссертации, занимались наукой. У моих родителей не было ни одной знакомой женщины, которая бы занималась «консьюмеризмом» и светской жизнью.

ОА: Я хочу спросить вас о женских выставках 1990-х. Вы во многих из них участвовали…

МЧ: По-моему, они начались еще в 1980-е. Была выставка «Посещение» 1989 года, которую делал Иосиф Бакштейн. Там под женскими псевдонимами участвовали работы Константина Звездочетова и самого Бакштейна.

ОА: Каков был ваш интерес – женский или феминистский?

МЧ: Я не могу отделить одно от другого.

ОА: А разделяете ли вы женское и феминистское искусство?

МЧ: Разделяю.

ОА: То есть, вы хотите сказать, что в работах женщин так или иначе присутствует феминистский контекст?

МЧ: Конечно!

ОА: А женское искусство и мужское искусство вы разделяете?

МЧ: И да, и нет.

ОА: То есть искусство для вас существует как монолит и разделение производится на хорошее и плохое?

МЧ: Да, близкое лично мне или чуждое, неинтересное.

ОА: Что для вас сегодня феминизм?

МЧ: Это течение, описывающее современный мир, развивающийся динамичный дискурс, который признает прежние ошибки. Современный феминизм мне нравится тем, что это больше не противостояние и борьба, а наоборот примирение, сотрудничество.

ОА: То есть для вас это скорее мировоззренческая концепция, чем движение за права женщин?

МЧ: Да, конечно!

Иллюстрации

Нина Котёл «Моя мама тоже хотела быть сильной». Инсталляция (деталь). 2000. Смешанная техника

Нина Котёл «Моя мама тоже хотела быть сильной». Инсталляция (деталь). 2000. Смешанная техника

Мария Чуйкова «Памяти Розы Люксембург». Перформанс. 8 марта 2002. Галерея Home, Лондон. Фото: Andrew Whittuck

Мария Чуйкова «Блины». Перформанс. 1999. Фестиваль «Неофициальная Москва». Фото: Максим Горелик

Мария Чуйкова «Начитанная домохозяйка». Перформанс. 1999. Фестиваль «Ментальные ландшафты», Фраунфельд, Швейцария. Фото: Клавдия Йоллес

Елена Елагина «Гендерное». Коллаж. 1996. Фото: Игорь Макаревич

Елена Елагина «Женское». 2012. Объект. Смешанная техника. Фото: Игорь Макаревич

Елена Елагина «Портрет Ольги Лепешинской». 1996. Масло по фаянсу. Фото: Игорь Макаревич

Елена Елагина «Сердца четырех». Инсталляция. 1992. Фото: Игорь Макаревич

Елена Елагина «Прекрасное». 1990. Объект. Смешанная техника. Фото: Игорь Макаревич

Елена Елагина «Чистое». 1989. Объект. Смешанная техника. Фото: Игорь Макаревич

Игорь Макаревич «Портрет Ильи Кабакова». 1997. Смешанная техника. Фото: Игорь Макаревич

Елена Елагина, Игорь Макаревич «Рассказ писательницы». Инсталляция. 1994. Фото: Игорь Макаревич

Георгий Кизевальтер «N. N». Альбом. 1984. Фотография, бумага разной плотности и фактуры, тушь

Георгий Кизевальтер «Фрагментарный автопортрет». 1983. Тушь, фотографии, ватман, дерево (в коллекции М. Милиуса, Эстония)

Георгий Кизевальтер «Двойная игра». 1994. Фотография

Тотарт «Погребение цветка». Перформанс. 1980. Фото: С. Шаблавин

Тотарт «Полотеры». Перформанс. 1984. Фото: И. Алейников

Тотарт «Русская рулетка». Перформанс. 1985. Фото: А. Рябский

Вера Хлебникова. Обложка романа «Доро». 2000. Смешанная техника

Вера Хлебникова. Коллаж. Из серии «Архив». 1992. Смешанная техника

Примечания

1

Friedan B. The Feminine Mystique. New York, 1963.

2

Steinem G. Outrageous Acts and Everyday Rebellions. New York, 1983.

3

Eisenstein Z. Capitalist Patriarchy and the Case for Socialist Feminism, cited in Feminism and Philosophy: Essential Readings in Theory, Reinterpretation, and Application. 1995.

4

Delphy С. Familiar Exploitation: A New Analysis of Marriage in Contemporary Western Societies. Oxford, 1992.

5

Dworkin A. Woman Hating. New York, 1974.

6

MacKinnon C. Sexual Harassment of Working Women: a Case of Sex Discrimination. New Haven, 1979.

7

Rubin G. The Traffic in Women: Notes on the ‘Political Economy’ of Sex // Toward an Anthropology of Women / Ed. by Rayna Reiter. New York, 1975.

8

Davis A. If They Come in the Morning: Voices of Resistance. New York, 1971.

9

hooks b. Ain’t I a Woman? Black women and feminism. Boston, 1981.

10

Chodorow N. The psychodynamics of the family, in Nicholson, Linda, The second wave: a reader in feminist theory, New York, 1997. P. 181–197.

11

Mulvey L. Visual pleasure and narrative cinema. // Screen. Oxford Journals. 1975. № 16 (3). Р. 6–18.

12

Воронина О. А. Социально-философский анализ теории, методологии и практики гендерного равенства: Диссертация на соискание ученой степени доктора философских наук. М., 2004. С. 9.

13

Stoller R. Sex and Gender: On the Development of Masculinity and Femininity. New York, 1968.

14

Harding S. Can Theories Be Refuted? Essays on the Duhem-Quine Thesis. Dordrecht, Holland: D. Reidel Publishing company, 1976.

15

Hartsock N. Money, Sex, and Power: toward a Feminist Historical Materialism. New York, 1983.

16

Butler J. Subjects of Desire: Hegelian Reflections in Twentieth-Century France. New York, 1999.

17

Cixous H. Entre l’écriture, Des femmes. Paris, 1986.

18

Kristeva J. Revolution in Poetic Language. New York, 1984.

19

Wittig M. Paradigm // Homosexualities and French Literature: Cultural Contexts, Critical Texts / Ed. by G. Stambolian, E. Marks. Ithaca, New York, 1979. Р. 114–121.

20

Irigaray L. Speculum of the Other Woman. Cornell University Press, 1985.

21

Воронина О. А. Указ. соч. С. 36.

22

Сартр Ж.-П. Первичное отношение к другому: любовь, язык, мазохизм. Цит. по: Кривцун О. Творческое сознание художника. М., 2008. С. 117.

23

Исследованием американского кинематографа 1950‐x в русле психоанализа занималась Лора Малви в работе «Нарративный кинематограф и визуальное удовольствие». Об этом подробнее в гл. 3.

24

Де Бовуар С. Второй пол. М., 1997. С. 376.

25

Berger J. Ways of Seeing. London, 1972.

26

В России книга Берджера «Ways of Seeing» вышла под названием «Искусство видеть», что, на мой взгляд, не соответствует смыслу, заложенному в заглавие самим автором. Поэтому здесь и далее в работе упоминания этой книги будут сопровождаться дословным переводом названия «Способы видения».

27

Ситуационизм Г. Дебора стал большим событием в философии рубежа 1960-х. Критика общества потребления в «Обществе спектакля» оказала огромное влияние на современную культуру и в 1970-х. Тяготение к неомарксизму, тесное сплетение философии и политики во многом заложило основу будущей французской постмодернистской теории.

28

«Дисциплина делает возможным функционирование власти через отношения, власти, которая поддерживает себя собственными механизмами и заменяет зрелищные публичные ритуалы непрерывной игрой рассчитанных взглядов. Благодаря методам надзора «физика» власти – господство над телом – осуществляется по законам оптики и механики, по правилам игры пространств, линий, экранов, пучков, степеней и не прибегает, по крайней мере в принципе, к чрезмерности, силе или насилию <…> Организация обособленной противозаконности, замкнутой делинквентности была бы невозможна без развития полицейского надзора. Общий надзор за населением, бдительность – «немая, таинственная, неуловимая… око правительства, всегда открытое и следящее за всеми гражданами без различия, но не подвергающее их никакому принуждению <…> И для того чтобы действовать, эта власть должна получить инструмент постоянного, исчерпывающего, вездесущего надзора, способного все делать видимым, при этом оставаясь невидимым. Надзор должен быть как бы безликим взглядом, преобразующим все тело общества в поле восприятия: тысячи глаз, следящих повсюду, мобильное, вечно напряженное внимание, протяженная иерархическая сеть» (цит. по: Фуко М. Надзирать и наказывать. М., 1999. С. 480).

29

Нохлин Л. Почему не было великих художниц // Гендерная теория и искусство / Под ред. Бредихиной Л. М., Дипуэлл К. М., 2005. С. 31.

30

Чтобы прояснить терминологические вопросы, обратимся к определению понятия институциональной теории, которая «утверждает, что отличительные (существенные, общие) черты искусства следует искать не в предметных или функциональных свойствах произведения искусства, а в особенностях контекста, в котором оно появляется и функционирует. Этим культурным контекстом искусства является его собственная художественная практика в формате действующих институций или, иначе говоря, Арт мир» (цит. по: Иноземцева А. Н. Ранняя институциональная теория Д. Дики. Предпосылки и источники возникновения // Артикульт. 2003. № 10. С. 143).

31

Dickie G. Defining art // American Philosophical Quarterly. 1969. Vol. 6. № 3. P. 253–256.

32

Нохлин Л. Указ. соч. С. 29.

33

Там же. С. 37.

34

Там же. С. 34.

35

Lippard L. From the Center: Feminist Essays on Women’s Art. New York, 1976.

36

Есть предположение, что этот вид искусства наиболее близок американской форме политической агитации и шире – политической соревновательности: публичным протестам и выступлениям.

37

Липпард Л. Боль и радость рождения заново: европейский и американский женский боди-арт // Гендерная теория и искусство / Под ред. Бредихиной Л. М., Дипуэлл К. М., 2005. С. 73.

38

На описанном снимке изображен художник Петер Вайбель.

39

Даже в официальном каталоге выставки Вали Экспорт в Москве эта акция описывается как одиночная. Valie Export: специальная выставка на 2-й Московской биеннале современного искусства в Государственном центре современного искусства (ГЦСИ) и Фонде культуры «Екатерина» с 4 марта до 3 апреля 2007 г. Hg. Hedwig Saxenhuber. Wien, Bozen: Folio, 2007.

40

По причине прежде всего реальных социальных преобразований, достигнутых активистками феминистского движения.

41

Петровская Е. В. Теория образа. М., 2010. С. 216.

42

Тартаковская И. Н. Воспроизводство гендерного порядка через карьерные стратегии: попытка интерсекционального анализа // Гендерная социология. 2015. С. 85.

43

Цит. по: Орлов И. Б. Советская повседневность. М., 2008. С. 102.

44

Российский гендерный порядок: социологический подход. Коллективная монография / Под ред. Здравомысловой Е., Темкиной А. СПб., 2007. С. 101.

45

Феминность (женственность) – набор черт, который стереотипно характеризует лиц женского пола и описывает некоторые якобы характерные формы женского поведения, ожидаемые от женщины в определенном обществе в определенную эпоху. В данной работе под феминностью, согласно определению Л. Таттл, подразумевается «социально определенное выражение того, что рассматривается как позиции, внутренне присущие женщине» (цит. по: Tuttle L. Encyclopedia of Feminism. New York, Oxford, 1986).

46

Бебель А. Женщина и социализм. М., 1926. С. 169.

47

Пушкарев А., Пушкарева Н. Ранняя советская идеология 1918–1928 годов и «половой вопрос» (о попытках регулирования социальной политики в области сексуальности). Советская социальная политика 1920–1930. Идеология и повседневность: Сб. статей / Под ред. П. В. Романова, Е. Р. Ярской-Смирновой. М., 2007. С. 221.

48

Здравомыслова Е., Темкина А. История и современность. Гендерный порядок в России. Гендер для чайников. М., 2007. С. 65.

49

Особенность постсоветского периода заключается в дифференциации и множественности гендерных контрактов, социальных ролей, образцов мужественности и женственности, среди которых выделяются несколько основных. Это контракты «работающей матери», «домашней хозяйки», «сексуализированной женственности», «женщины-профессионала» (цит. по: Здравомыслова Е., Темкина А. История и современность. Гендерный порядок в России // Гендер для чайников. М., 2007. С. 80).

50

Вознесенская Ю. Женское движение в России // Посев. 1981. № 4.

51

Эти добрые патриархальные устои. Предисловие Альманаха // Альманах «Женщина и Россия». Ленинград: Самиздат, 1978. С. 11–17. Цит. по: Женский проект: метаморфозы диссидентского феминизма во взглядах молодого поколения России и Австрии / Под ред. С. Ярошенко. СПб, 2011. С. 141.

52

Рябова Т. Б. Стереотипы и стереотипизация как проблема гендерных исследований // Личность. Культура. Общество. Т.V. Вып.1–2 (15–16). 2003. С. 120–139.

53

Там же.

54

Нельская-Сидур Ю. Л. Время, когда не пишут дневников и писем. Хроники одного подвала: Дневники 1968–1973. М.; СПб., 2015. С. 51.

55

Там же. С. 910.

56

Каменецкая Н., Юрасовская Н. Искусство женского рода. Каталог выставки. М., 2002. С. 27.

57

См. приложение.

58

Интервью с Никитой Алексеевым. Октябрь 2016.

59

Интервью с Натальей Абалаковой. Ноябрь 2016.

60

Московского концептуализма.

61

К примеру, в сборник Е. Деготь и В. Захарова под названием «Московский концептуализм», призванный подвести черту и послужить архивом имен и явлений этого течения, не вошли имена Риммы и Валерия Герловиных, эмигрировавших из страны в 1978 году и не заставших момента «самофиксации» сообщества. Однако большинство художников в собственных мемуарах упоминают их как значимых персонажей в связи с важнейшим этапом становления МКШ – зарождением художественной жизни.

62

Абалакова Н. Простые имена языка // Диалог искусств. 2013. № 3. С. 70–75.

63

Гомосоциальностью называется общение с себе подобными или мужская тенденция к группированию (male bonding). Цит. по: Кон И. С. Мужчина в меняющемся мире. М., 2009. С. 130.

64

Соломон Э. The Irony Tower. Советские художники во времена гласности. М., 2013. С. 214.

65

Здравомыслова Е., Темкина А. Указ. соч. С. 80.

66

Соломон Э. Указ. соч. С. 376.

67

Здесь следует обратить внимание также на возраст, социальное происхождение и образование исследуемых персонажей. Вполне возможно, что для разных поколений и социальных групп стоит вводить дополнительные, более четкие градации. Однако в этом исследовании воплотить их, увы, вряд ли возможно.

68

Андрея Монастырского – художника, основателя группы «Коллективные действия», мужа Веры Митурич-Хлебниковой в 1980‐x годах.

69

Интервью с Верой Митурич-Хлебниковой. Октябрь 2016.

70

Интервью с Ириной Наховой. Октябрь 2016.

71

Этот вопрос до сих пор вызывает споры: по мнению некоторых исследователей (А. Роткирх, С. Чуйкина, Р. Черепанова), в советском обществе вплоть до конца 1980‐x в качестве «женской социальной несостоятельности» обсуждалось не столько положение незамужней или разведенной женщины, сколько положение бездетной. См. Черпанова Р. С. Быт и битие. Советский интеллигент в обретении пола, возраста и личной жизни // Российская повседневность в зеркале гендерных отношений: Сб. статей / Под ред. Н. Л. Пушкаревой. М., 2013.

72

«Женщина все чаще помещается в контекст природы, показывается в гармонии с Землей, Вселенной. Для этого периода характерны многочисленные фотографии женщин зоологов, биологов, геологов, ботаников, зоотехников, океанологов, обработчиков драгоценных и полудрагоценных камней, ювелиров. Причем, сам трудовой процесс, как правило, не снимается. Женщина изображается на фоне природы, в окружении зверей, птиц, понять ее профессиональную принадлежность можно только по подписи к фотографии… Довольно часто представлены фотографии женщин, занимающихся народными промыслами (гжель, хохлома и так далее), которые символизируют женщину как хранительницу традиций, берегиню. С ней связываются надежды на возрождение элементов из забытого прошлого» (цит по: Захарова Н. В. Визуальные женские образы: опыт исследования советской визуальной культуры: Дисс. … канд. социол. наук. М., 2005. С. 134).

73

В 1988 году Виктор и Маргарита Тупицыны брали интервью у художницы Светланы Копыстянской и на вопрос о феминизме получили следующий ответ: «Если в женщине зреет желание что-то высказать и если это наталкивается на подавление, я думаю, от этого следует просто молча уходить. Социальная проблема есть, но я не в силах ее решить. А потом – один в поле не воин» (цит. по: Тупицын В. «Другое» искусства: Беседы с художниками, критиками, философами, 1980–1995 гг. М.: Ad Marginem, 1997. С. 181–189).

74

Интервью с Марией Чуйковой. Октябрь 2016.

75

Ерофеев А. От лирической абстракции к визионерскому искусству: Опыт реконструкции творческого пути Лидии Мастерковой // Лидия Мастеркова. Лирическая абстракция. М., 2015. С. 7.

76

Бовуар С. де. Второй Пол. СПб., 1997. С. 544.

77

Андреева Е. Ю. Постмодернизм. Искусство второй половины ХХ – начала XXI века. СПб., 2007. С. 199.

78

Плунгян Н. Космос звучит беспрерывно. Интервью с Лидией Мастерковой. 2006 [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.russ.ru/Mirovaya-povestka/Kosmos-zvuchit-bespreryvno (дата обращения 12.11.20).

79

Ерофеев А. Интервью с Лидией Мастерковой // Лидия Мастеркова. Лирическая абстракция. М., 2015. С. 56.

80

Герловин В., Геловина Р. Концепты. Вологда, 2012. С. 10.

81

Пигулевский О. В. Функционализм и минимализм в современной культуре. Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук. Ростов-на-Дону, 2008. С. 114.

82

Информация получена из личной переписки с Р. и В. Герловиными.

83

Краусс Р. Решетки. Подлинность авангарда и другие модернистские мифы. М., 2003. С. 20.

84

В своей перформативной теории гендерной идентичности Батлер не связывает гендер с природными телесными особенностями мужчин и женщин. По ее мнению, гендер образуется в результате многократных перформативных действий, которые осуществляются в определенном культурном контексте.

85

Butler J. Performative Acts and Gender Constitution: An Essay in Phenomenology and Feminist Theory // Theatre Journal. Vol. 40. № 4 (Dec., 1988). Р. 519–531.

86

В качестве примера отношения к «теме материнства» – рассказ художницы Татьяны Назаренко: «Вот история того, как я писала диплом. Я взяла тему материнства. Совершенно точно знала, что хотела: в юрте две женщины – молодая и старая – у колыбели с ребенком. Освещенные фигуры, черный фон. Идея „Поклонения волхвов“. А. М. Грицай [руководитель мастерской. – Н. Ш.] говорил: „Таня, вы не знаете жизни, не знаете счастья материнства. Невозможен при решении такой темы черный фон. Мрак – отрицание. У вас много натурных материалов – следуйте натуре“. Я послушалась – получилась работа, которую я бы не так сделала, если б меня не убедили» (цит. по: Лебедева В. Татьяна Назаренко. М., 1991. С. 144).

87

Интервью с Натальей Абалаковой. Октябрь 2016.

88

Хемби Э. Домашняя сфера и повседневность в искусстве Татьяны Назаренко // Визуальная антропология: режимы видимости при социализме: Сб. статей / Под ред. Е. Р. Ярской-Смирновой, П. В. Романова. М., 2009. С. 145.

89

Интервью с Верой Митурич-Хлебниковой. Октябрь 2016.

90

Хлебникова В. Доро. СПб., 2002. С. 141.

91

Интервью с Верой Митурич-Хлебниковой. Октябрь 2016.

92

Интервью с Верой Митурич-Хлебниковой. Октябрь 2016.

93

Здравомыслова О. М. Переосмысливая опыт: Российские гендерные исследования на пути к публичной социологии. Цит. по: Общественные движения в России / Под ред. Романова П. В., Ярской-Смирновой Е. Р. М., 2009. С. 164–178.

94

Интервью с Ниной Котел. Октябрь 2016.

95

Там же.

96

Рыклин М. Оборваны корни [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.chaskor.ru/article/oborvany_korni_24953 (дата обращения 12.11.20).

97

Хотя в интервью Наталье Шарандак для проекта «Художницы и феминистский дискурс» Анна Альчук упоминает о том, что фотограф Кизевальтер хотел от собственных моделей «чего-то более порнографического».

98

Альчук А. Сопротивление маскулинности. Тактика и стратегия противостояния маскулинной культуре в рамках одного долговременного художественного проекта // Гендерные исследования. 1995. № 14. С. 246–258.

99

Интервью с Марией Чуйковой. Октябрь 2016.

100

Рифф Д. Марта Рослер. Семиотика кухни [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://os.colta.ru/mediathek/details/2288/ (дата обращения 06.08.2008).

101

Там же.

102

Фабрика найденных одежд 1995–2013. Каталог выставки / Сост. Першина-Якиманская Н., Подгорская Н. М.. 2013. С. 34.

103

Альчук А. Что «чрезвычайно портит имидж» или «скрытый» феминизм // Гендерные исследования. 2007. № 16. С. 93–115.

104

Берд Ш. Теоретизируя маскулинности. Современные тенденции в социальных науках // Наслаждение быть мужчиной: западные теории маскулинности и постсоветские практики / Под ред. Берд Ш., Жеребкина С. СПб., 2008. С. 8.

105

Connel R., Hearn J., Kimmel M. Introduction // Handbook of Studies on Men and Masculinities. Thousand Oaks: Sage Publications, 2005. P. 1–12.

106

Здравомыслова Е. А., Темкина А. А. 12 лекций по гендерной социологии. СПб., 2015. С. 417.

107

Известно, что одним из инструментов кампании по деалкоголизации в СССР стало открытие в 1970‐x годов наркологических центров. Этот шаг стал публичным признанием алкоголизма как социальной проблемы на государственном уровне. Алкоголизм впервые получил социальную огласку в прессе не как осуждаемое социально деструктивное поведение, но как болезнь, требующая комплексного лечения. В наркологических центрах действовали программы реабилитации больных алкоголизмом, причины и последствия заболевания пытались исследовать как психофизиологические. Однако если вновь обращаться к плакату, как средству иллюстрации повседневной проблематики, то слово «алкоголизм» (болезнь) повсеместно в языке плаката замещается «пьянством» (как акцентуация личного выбора индивида в пользу деструктивного поведения). Это может говорить о том, что, во-первых, визуальные средства пропаганды не успевали за изменениями положений государственного дискурса, во-вторых, о том, что практика лечения алкоголизма все же не была широко распространенной.

108

В условиях, когда большая часть домашних дел ложится на женщину, груз семейных обязанностей, возрастающий в результате рождения ребенка, становится еще более тяжелым. Данные таганрогского обследования свидетельствуют, что совокупная трудовая нагрузка работающих матерей (т. е. их общая занятость на работе и дома) соответствует в среднем 12–13-часовому рабочему дню. Таким образом, сочетание производственных и семейно-бытовых обязанностей женщин становится социальной проблемой. Занятые многочисленными домашними делами работающие семейные женщины не располагают достаточными возможностями и для полного восстановления своих физических сил, и для общекультурного и профессионального роста. К тому же чрезмерная занятость домашними делами мешает работающей женщине-матери осуществлять свою чисто воспитательную функцию по отношению к ребенку. По данным исследований бюджетов времени, женщины-работницы, проживающие в крупных городах, затрачивают на занятия с детьми времени почти в 5 раз меньше, чем на домашний труд, и в 1,8 раз меньше, чем на приготовление пищи. Если же при этом учесть, что в общем фонде времени женщин, расходуемого на занятия с детьми, больше половины уделяется уходу за ними (кормление, стирка и прочее), то проблема недостатка времени у работающих женщин на воспитание детей обозначится еще ярче (Груздева Е. Б., Чертихина Э. С. Труд и быт советских женщин. М.: Политиздат, 1983. С. 134).

109

Стяжкина Е. В. Женская и мужская повседневность в условиях смены гендерных контрактов второй половины ХХ века. Мещанка и бездуховный обыватель. Гендерные аспекты истории советской повседневности (середина 1960-х – середина 1980-х гг.) // Российская повседневность в зеркале гендерных отношений: Сб. статей / Под ред. Н. Л. Пушкаревой. М., 2013. С. 652.

110

Кон И. С. Мужчина в меняющемся мире. М., 2009. С. 146.

111

«Гегемонистическая маскулинность не является каким-то определенным, фиксированным типом поведения – скорее это стратегия, направленная на достижение доминантной позиции в социуме, подверженная корректировке всякий раз, когда меняются соответствующие социальные условия» (цит. по: Тартаковская И. Н. Мужчины на рынке труда // Социологический журнал. 2002. № 3. С. 112–125).

112

Так, мужчина, в силу практических обстоятельств не способный исполнять роль кормильца жены и детей, тем не менее может выступать в защиту этой роли и даже считать себя таковым, воспроизводя тем самым гендерный порядок (цит. по: Мещеркина Е.  Бытие мужского сознания: опыт реконструкции маскулинной идентичности среднего и рабочего класса // О муже(N)ственности: Сб. статей / Сост. С. Ушакин. М., 2002. С. 271).

113

Conell R. Gender and Power: Society, the Person, and Sexual Politics. Stanford: Stanford Univ. Press, 1987. Цит. по: Здравомыслова Е. А., Темкина А. А. 12 лекций по гендерной социологии. СПб., 2015. С. 425.

114

Мещеркина Е. Бытие мужского сознания: опыт реконструкции маскулинной идентичности среднего и рабочего класса // О муже(N)ственности: Сб. статей / Сост. С. Ушакин. М., 2002. С. 271.

115

Тартаковская И. Н. Мужчины на рынке труда // Социологический журнал. 2002. № 3. С. 112–125.

116

Здравомыслова Е., Темкина А. Кризис маскулинности в позднесоветском дискурсе // О муже(N)ственности: Сб. статеи / Сост. С. Ушакин. М., 2002. С. 432–452.

117

Кон И. С. Указ. соч. С. 141.

118

Алекссев Н. Ряды памяти. М., 2008. С. 512.

119

Вульф В. Своя комната. М., 2019. С. 5.

120

Бакштейн И., Кабаков И., Монастырский А. Триалог о комнатах // Комнаты. М., 2005. С. 221.

121

Монастырский А. Комнаты. Вступительный диалог // Комнаты. М., 2005. С. 168.

122

Термин «персонаж» применяли по отношению к себе и своему творчеству многие художники и искусствоведы, характеризуя им некоторые сквозные мотивы в работах неофициальных художников. Этот термин часто встречается в книге В. Тупицына «Коммунальный (пост)модернизм».

123

Колобковость – мифологическая фигура «ускользания» в эстетическом дискурсе московской концептуальной школы.

124

В советской ситуации «элитное потребление» трансформировалось в элитное потребление западной и часто запрещенной «истинной» культуры и знаний.

125

«Ливингстон в Африке – самоопределение культурного положения и мироощущения участников школы московского концептуализма в России. Термин А. Монастырского в диалоге И. Бакштейна и А. Монастырского «Вступительный диалог к сборнику МАНИ «Комнаты», 1986.

126

Бакштейн И. Комнаты. Вступительный диалог // Комнаты. М., 2005. С. 174.

127

Здравомыслова Е., Темкина А. Кризис маскулинности в позднесоветском дискурсе // О муже(N)ственности: Сб. статей / Сост. С. Ушакин. М., 2002. С. 448

128

Монастырский А. Словарь терминов московской концептуальной школы. М., 1999. С. 91.

129

Деготь Е. Русское искусство ХХ века. М., 2002. С. 157.

130

Искусство с 1900 года. Модернизм. Антимодернизм. Постмодернизм / Под ред. Х. Фостер, Р. Краусс, И.-А. Буа и др. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. С. 501.

131

Кабаков И. 60–70-е. Записки о неофициальной жизни в Москве. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 20.

132

«Мужская нагота встречается главным образом в святочных и масленичных играх, а также в сельскохозяйственной магии (при посадке овощей и севе льна, проса, других культур). Женская нагота известна в более широком круге обрядовых ситуаций: женщины раздевались в обрядах вызывания дождя или отгона градовой тучи, при тушении пожара, в обрядах опахивания, при посадке овощей, при изведении домашних насекомых; в обнаженном виде совершали некоторые лечебные действия, катались по траве или собирали росу на Ивана Купала» (цит. по: Агапкина Т. А., Топорков А. Л. Ритуальное обнажение в народной культуре славян // Мифология и повседневность: Гендерный подход в антропологических дисциплинах. СПб., 2001. С. 11–25.)

133

Агапкина Т. А., Топорков А. Л. Ритуальное обнажение в народной культуре славян // Мифология и повседневность: Гендерный подход в антропологических дисциплинах. СПб., 2001. С. 11–25.

134

С частичным обнажением.

135

Цитата взята из личной переписки с художниками.

136

Цит. по: Голдберг Р. Искусство перформанса от футуризма до наших дней. М., 2014. С. 224.

137

Интервью с Георгием Кизевальтером. Ноябрь 2016.

138

В тексте Г. Кизевальтера использован нецензурный синоним слова.

139

Там же.

140

Цит. по: Голдберг Р. Указ. соч. С. 196.

141

Интервью с Георгием Кизевальтером. Ноябрь 2016.

142

Chandler D. Notes on «The Gaze». 2003 [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.aber.ac.uk/media/Documents/gaze/gaze.html (дата обращения 08.11.2020).

143

Кизевальтер Г. Альбом «N. N.». М., 1984.

144

Там же.

145

Там же.

146

Lippard L. From the Center: Feminist Essays on Women’s Art. New York: Dutton, 1976.

147

У Кабакова работает обратная аналогия с Дантовым адом. Самый страшный грех, по Кабакову, – невоздержанность в речи и эмоциях (тогда как у Данте это самый легкий уровень греха), именно от этой невоздержанности более всего страдает автор-персонаж.

148

Кабаков И. Другие тексты. Ольга Георгиевна, у вас кипит. Электронное издание. Электронное издание. http://zakharov.artinfo.ru:8008/ files/IK-teksti-Olga%20Geogievna....pdf (дата последнего обращения 09.11.2020)

149

Там же.

150

Там же.

151

Кабаков И. Голоса за дверью. Вологда, 2011. С. 473.

152

Там же.

153

Эпштейн М. Кабаков И. Каталог. Вологда, 2010. С. 52

154

Там же. С. 37.

155

Кабаков И. Записки о неофициальной жизни в Москве. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 26.

156

Эпштейн М. Кабаков И. Каталог. Вологда, 2010. С. 52

157

Булатов Э. За горизонт. Цит по: Кизевальтер Г. Эти странные семидесятые. М., 2010. С. 49.

158

Речь идет о концепте или сюжете «страха» в творчестве И. Кабакова. Можно привести массу примеров визуальных и нарративных работ, посвященных сюжету метафизического страха, в работах Кабакова.

159

Савенкова Е. В. Город. История отчуждения // Вестник самарской гуманитарной академии. Серия «Философия». Филология. 2007. С. 89.

160

Кизевальтер Г. 15 комнат. Комнаты. Вологда, 2008. С. 344.

161

Агамов-Тупицын В., Монастырский А. Тет-а-тет: переписка, диалоги, интерпретация, фактография. Вологда. 2013. С. 200.

162

Интервью с Андреем Монастырским. Октябрь 2016.

163

Алексеев Н. Указ. соч. С. 157

164

Интервью с Никитой Алексеевым. Октябрь 2016.

165

Алексеев Н. Указ. соч. С. 169.

166

Там же. С. 175.

167

Кропивницкий Л. Начало формирования Лианозовской группы. Цит. по: Другое искусство. Москва 1956–1988. М., 2005. С. 15.

168

Бобринская Е. Чужие: неофициальное искусство, мифы, стратегии, концепции. М., 2013. С. 186.

169

Обрист Х. У. Краткая история кураторства. М., 2013. С. 122.

170

«Конверсационный анализ – анализ устной речи. Целью конверсационалистов является описание социальных практик и ожиданий, на основе которых собеседники конструируют свое собственное поведение и оценивают поведение другого» (цит. по: Исупова О. Г. Конверсационный анализ. Представление метода // Социология. 2002. № 15. С. 33–52).

171

Мною был проведен ряд интервью с художниками – активными участниками художественной жизни неофициального искусства 1970–1980‐x годов: Ириной Наховой, Никитой Алексеевым, Андреем Монастырским, Игорем Макаревичем и Еленой Елагиной, Марией Чуйковой, Натальей Абалаковой, Франциско Инфанте, Ниной Котел, Иосифом Бакштейном, Верой Митурич-Хлебниковой, Георгием Кизевальтером. С Риммой и Валерием Герловиными состоялась переписка по электронной почте. Вопросы составлялись близким к анкетному образу, чтобы отвечать на них могли и женщины, и мужчины, и пары. В работе с интервью также применялся метод конверсационного анализа.

172

Динамические пары. М., 2000. С. 160.

173

Там же.

174

К сожалению, мне удалось взять интервью только у Франциско Инфанте (без Нонны Горюновой). В опубликованных интервью с другими авторами Ф. Инфанте также выступает в одиночестве, ссылаясь на нелюбовь Нонны Горюновой к публичным выступлениям: сборник Г. Кизевальтера «Эти странные семидесятые или потеря невинности», М., 2015; каталог «Франциско Инфанте, Нонна Горюнова. Каталог-альбом артефактов», М., 2006; интервью с Марией Калашниковой порталу aroundart.ru – http://aroundart.ru/2014/04/24/francisco-infante/ и др.

175

Интервью с Никитой Алексеевым. Октябрь 2016.

176

Интервью с Верой Митурич-Хлебниковой. Ноябрь 2016.

177

В начале 1980‐x критический материал неофициального круга, долгое время копившийся и собиравшийся силами и руками самих художников, оформился в виде архива московского неофициального искусства, названного «МАНИ» (Московский архив нового искусства). Изначальным планом художников была архивация работ, документаций, теоретического материала, а также фактов художественной жизни эпохи. Однако со временем МАНИ приобрел вид периодического издания. С 1985 года круг МАНИ начинает выпускать «Сборники МАНИ», Андрей Монастырский в личном интервью указывает на то, что «Сборники МАНИ» являлись его личным художественным проектом. В конце 1970‐x термин «МАНИ» введен А. Монастырским (при участии Л. Рубинштейна и Н. Алексеева) для обозначения круга московских концептуалистов (периода второй половины 1970‐x и до конца 1980-х, то есть до появления термина «Нома») (цит. по.: Деготь Е., Захаров В. Московский концептуализм // World Art Музей. 2005. № 15–16. С. 159).

178

Любопытно, что в первом же сборнике среди участников диалога оказывается «Е. Модель», по ходу диалога у этого персонажа нет ни одной реплики, то есть в разговоре об искусстве участвуют только А. Монастырский и И. Бакштейн. После диалога помещен комментарий, из которого читатель узнает, что «Е. Модель» является женщиной, которая расшифровывала с магнитофонной пленки и редактировала данный диалог. В интервью Иосиф Бакштейн рассказывает, что скорее всего Е. Модель была вымышленным персонажем, однако мне удалось найти упоминания о ней как о реальном человеке в дневниках А. Монастырского (Монастырский А. Дневник 1981–1984. Вологда, 2014. С. 46).

179

В остальных четырех сборниках женщины-художницы представлены только произведениями концептуальной фотографии: серия Сабины Хэнсген «Москва» (Ding & sich, 1986 г.), «Фотографирование в комнате» («Комнаты», 1987 г.), «Две фотографии» (парный портрет с ее мужем Андреем Монастырским, «Агрос», 1987 г.), «Уменьшенные копии» («Материалы к публикации», 1988 г.). Также в сборнике «Материалы к публикации» можно найти объект «Корзинка» группы «Перцы» – творческого дуэта Людмилы Скрипкиной и Олега Петренко (без текстового сопровождения). Текстов об искусстве, написанных женщинами, во всех пяти сборниках не встречается: художницы выступают молчаливыми наблюдательницами процесса, но не самостоятельными акторами. Единственным исключением является художественный текст «Русская рулетка» за авторством Натальи Абалаковой и Анатолия Жигалова, опубликованный в сборнике «Ding & sich» 1986 года, созданный в качестве аудиосопровождения (читается на два голоса) к одноименному перформансу 1985 года.

180

Ирина Нахова, Елена Елагина, Вера Митурич-Хлебникова, Мария Чуйкова, Нина Котел. Тексты в то время писала только Наталья Абалакова.

181

Комнаты. М., 2005. С. 291.

182

«Универсальных мифов о Великой художнице не существует, по крайней мере мы с ними не знакомы. Другое дело „второстепенное“ декоративно-прикладное, особенно связанное с тканями, искусство, безоговорочно относилось к сфере женских занятий. Вплоть до ХХ века самые различные факторы надежно ограждали „большое искусство“ от женщин-художниц» (цит. по: Каменецкая Н., Юрасовская Н. Искусство женского рода. Женщины-художницы в России XV–XX веков. М., 2002. С. 16).

183

Вспомним «мусорное искусство» Ильи Кабакова, повсеместное возвращение к различным графическим техникам, которое, по канону, можно считать снижением ценности произведения, «Кучу» Андрея Монастырского или «Красную дверь» Михаила Рогинского.

184

Единственным важным исключением является художник Тимур Новиков, работавший с текстилем с 1983 года. Но творчество Новикова является, безусловно, темой для отдельного исследования.

185

Деготь Е. Проблема модернизма в русском и советском искусстве: Диссертация на соискание ученой степени кандидата искусствоведения. М., 2004.

186

Уместно перечислить всех регулярно выставлявшихся и участвовавших в художественной жизни 1960–1990‐x женщин: Ольга Потапова, Лидия Мастеркова, Валентина Кропивницкая, Надежда Эльская, Наталья Шибанова, Екатерина Арнольд, Нонна Горюнова, Римма Заневская-Сапгир, Римма Герловина, Елена Елагина, Симона Сохранская, Наталья Абалакова, Ирина Нахова, Надежда Столповская, Мария Константинова, Вера Митурич-Хлебникова, Сабина Хэнсген, Мария Чуйкова, Лариса Резун-Звездочетова, Светлана Копыстянская, Анна Альчук, Алена Кирцова, Людмила Скрипкина, Светлана Мартынчик, Ольга Зиангирова, Ольга Чернышева.

187

Фуко М. Надзирать и наказывать. М., 1999. С. 41.

188

Раздел делится на такие главы, как «Половые особенности создания семьи», «Гендерные особенности воспитания родителями детей» и «Гендерные особенности кризисов в семье». Глава «Половые особенности создания семьи» состоит из 10 подзаголовков: «Представления о будущем супруге у лиц разного пола», «Вступление в брак мужчин и женщин», «Гражданские браки», «Типы жен» (любопытно, что типов мужей в книге не приводится), «Потребности и цели, реализуемые мужчинами и женщинами в браке», «Совместимость и удовлетворенность супругов браком», «Распределение ролей в семье между мужем и женой», «Муж как „денежный мешок“», «Семья и работа в жизни женщины», «Планирование численности семьи мужем и женой».

189

Кроме исследования экономического, психологического и сексуального взаимодействия супругов, встречается, например, исследование аксиологического характера, в котором осуществляется попытка выяснить личные ценности молодых супругов и ожидания по поводу будущей семейной жизни: «Т. А. Гурко (1983), изучавшая факторы стабильности молодой семьи в крупном городе, пришла к выводу, что важным является согласованность мнений супругов о том, в какой степени жена должна посвятить себя профессиональной деятельности, а в какой – семейным обязанностям. От этого решения зависит стиль отношений – традиционный или современный и устойчивость семьи. Совпадение мнений в удачных браках было выявлено Т. А. Гурко в 74%, а в неудачных – лишь в 19%. Мужчины чаще отстаивают традиционные взгляды, особенно в неуспешных браках. Среди опрошенных в 1991 году вступающих в первый брак молодоженов 53% невест и 61% женихов считали, что „главное место женщины – дома“ (Т. А. Гурко, 1996)» (цит. по: Ильин Е. П. Пол и гендер. СПб., 2010. С. 384)

190

Российский гендерный порядок: социологический подход: Коллективная монография / Под ред. Здравомысловой Е., Темкиной А. СПб., 2007. С. 106.

191

«С 1917 г. партия-государство активно формировало гендерные отношения, осуществляло законодательное регулирование гендерных предписаний и контроль за их выполнением, вмешиваясь в частную жизнь граждан и организуя публичную жизнь» (цит. по: Темкина А. Сексуальная жизнь женщины: между подчинением и свободой. СПб., 2008. С. 34).

192

Этот вид семьи не был прозрачен для государственной власти, так как вся власть над семьей (от распоряжения бюджетом и наследством до авторитета в выборе брачного партнера для детей) была сосредоточена в руках мужа – «отца семейства». В таком типе семьи жена чаще всего занимала позицию домашней хозяйки (однокарьерная семья).

193

Под «этакратической» можно подразумевать как новый социалистический тип двухкарьерной семьи, где и муж, и жена ориентированы прежде всего на трудовую деятельность, так и проницаемость ее для контроля сверху – через идеологию и систему социального контроля (коммунальный быт, профкомы, комсомольские и иные общественно-надзорные организации).

194

Поскольку рядовые граждане страны жили в значительно отличающемся от официальной статистики советских передовиц мире, то и в двухкарьерной семье сложилась гендерная асимметрия: работающая женщина также вынуждена была осуществлять как бытовую работу по дому, так и работу, связанную с заботой о детях или пожилых родственниках, что закрепилось в гендерном контракте «работающая мать» (о нем подробно в гл. 1.)

195

Ерофеев А. «Неофициальное искусство». Художники 1960-х годов // Вопросы искусствознания. 1993. № 4. С. 195. Цит. по: Дьяконов В. Московская художественная культура 1950–1960-х годов. Возникновение неофициального искусства: Диссертация на соискание ученой степени кандидата искусствоведения. М., 2009. С. 110.

196

Гощило Е., Корнетчук Е. Искусство женского рода: Каталог выставки. М., 2002. С. 161.

197

Reid S. The ’Art of Memory’: Retrospectivism in Soviet Painting of the Brezhnev Era // Bown M.C., Brandon M., Brandon T. Art of the Soviets. Painting, Sculpture and Architecture in a One-Party-State 1917–1992. New York; Manchester: 1993. Цит. по: Хемби Э. Домашняя сфера и повседневность в искусстве Татьяны Назаренко // Визуальная антропология. Режимы видимости при социализме. Сборник статей / Под ред. Е. Р. Ярской-Смирновой, П. В. Романова. М., 2009. С. 143.

198

Boym S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge, Mass.: Harvard Univ. Press, 1994. Р. 94. Цит. по: Хемби Э. Домашняя сфера и повседневность в искусстве Татьяны Назаренко // Визуальная антропология. Режимы видимости при социализме: Сб. статей / Под ред. Е. Р Ярской-Смирновой, П. В. Романова. М., 2009. С. 145.

199

В собственной автобиографии Назаренко заявляет: «Я все время занимаюсь одним, варьирую одну и ту же тему – тему одиночества» (цит. по: Лебедева В. Е. Татьяна Назаренко. М., 1991. С. 144).

200

Берджер Д. Искусство видеть. СПб., 2012. С. 55.

201

Haskell M. From Reverence to Rape: The Treatment of Women in the Movies. 1974.

202

Саркисян О. Гендер на российской художественной сцене. Zen d’art. Гендерная история искусства на постсоветском пространстве: 1989–2009. М., 2010. С. 80.

203

Например, работы искусствоведа Н. В. Плунгян, социологов И. С. Кона, А. А. Темкиной, Е. А. Здравомысловой, историка Н. Лебиной и других.

204

Герловина Р., Герловин В. Концепты. Вологда, 2012. С. 21.

205

Более ранняя работа из этой же серии – кубик «М» и «Ж», 1974 года. Разделенный пополам и соединяемый с помощью выступающего из части «М» (синего цвета) паза и углубления в части «Ж» (красного цвета), философское единство половинок куба подчеркивается фиолетовым цветом.

206

В 1975 году в СССР вышел сборник «Структурализм „за“ и „против“». Можно предположить, что теория структурализма была уже настолько популярной в интеллигентской среде, что выпуск сборника с переводами текстов структуралистов-коммунистов являлся государственным санкционированием этой философии.

207

Тодоров Ц. Поэтика // Структурализм «за» и «против»: Сб. статей / Под ред. Е. Я. Басина и М. Я. Полякова. М., 1975. С. 86.

208

Герловина Р., Герловин В. Указ. соч. С. 377.

209

Там же. С. 478.

210

Там же. С. 478.

211

«Яйца», 1977; «Жизнь», 1990; «Истинно-ложно», 1992; «Яйцо», 1994; «Под крылом», 1998; «Второе зрение», 2002; «Медленное нагревание», 2002; «Два яйца», 2002; «Пробуждение», 2003; «Мини-лаборатория», 2003; «Яйцо в транзите», 2003; «Куб и яйцо», 2008; «Весы», 2008.

212

Герловина Р., Герловин В. Указ. соч. С. 525.

213

Алексеев Н. Ряды памяти. М., 2008. С. 105.

214

В качестве исключительных примеров эротического концептуального искусства можно назвать работы Георгия Кизевальтера: серии «Порноэзия», «Частные разговоры», картину «Жаворонок», объекты «Фрагментарный автопортрет» и «Двойная ложка для еды с другом». Сам Георгий Кизевальтер в интервью говорит: «В общем, меня интересовала тогда тема мужчины и женщины, их взаимопонимания, общения, разницы мировоззрений, психологии отношений. Я не сказал бы, что в тот момент эта тема была для меня гендерной, но разница между полами меня определенно интересовала». Октябрь 2016.

215

О ситуации табуирования наготы в искусстве стран социалистического лагеря упоминают и другие современные исследователи: «Я сейчас покажу вам работы польской художницы Евы Партум… Посмотрим на эти две фотографии. Здесь она сделала перформанс в Варшаве в восьмидесятом году. Она ходила голой в галерее, и мы видим, что она пыталась выйти из галереи, но очень быстро, и может только для того чтобы фотограф ее сфотографировал» (цит. по: Одюро Н. Пространство и свидетели перформанса. К выставке «Личные истории» в ЦС. Гараж 15.08–21.09.2014 [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://electrotheatre.ru/events/prostranstvo-i-svideteli-performansa (дата обращения 25.09.20)).

216

Герловина Р., Герловин В. Указ. соч. С. 187.

217

Абалакова Н., Жигалов А. Русская рулетка. М., 1998. С. 288.

218

Абалакова Н., Жигалов А. Указ. соч. С. 47.

219

Каткова М. В. Перформанс – искусство действия: Диссертация на соискание ученой степени кандидата искусствоведения. МГИИ, 2000. С. 32.

220

По воспоминаниям Л. Липпард, использование Кляйном обнаженного женского тела в качестве кисти, манипуляции с ним как безличным и бессловесным материалом, вызывало протест среди феминистски настроенных художниц и критиков.

221

«В каком-то смысле я дарила свое тело другим женщинам: отдавала наши тела обратно нам самим. В воображении меня преследовали образы критского танца с быком – радостных, свободных, ловких женщин с обнаженной грудью, прыгающих от опасности к потомству…» (Шниман К. Сезанн, она была великой художницей, 1975. Цит. по: Липпард Л. Боль и радость рождения заново: европейский и американский женский боди-арт. Гендерная теория и искусство / Под ред. Бредихиной Л. М., Дипуэлл К. М., 2005. С. 73).

222

Например, в позднесоветском и российском контексте реактуализации ритуала уместно будет упомянуть явление этнофутуризма, зародившегося в конце 1970‐x годов в России. К числу его неформальных духовных лидеров принадлежал, в том числе, известный в московской нонконформистской среде поэт, тесно общавшийся с художниками МКШ, – Геннадий Айги. «Так, например, преломляясь в своеобразии местных условий, новые формы искусства, постмодернистские практики, такие как перформанс, хеппенинг, инсталляция, осмысленные через идеи этнофутуризма, получали новую смысловую окраску. Перформанс в этнофутуризме – это в большей степени сакральное действо, построенное на древней обрядовой основе, и напоминает моления, ритуалы. Таким образом он становится наиболее подходящей формой для слияния ритуального и художественного, религиозного и игрового начал в культуре» (цит. по: Григорьева А. А. Этнофутуризм в контексте неофициального искусства // Неофициальное искусство в СССР: 1950–1980‐е годы. М., 2014. С. 382–386).

223

Термин «дефлорация», происходящий от французского «fleur» (цветок), означает ритуал вступления девушки в сексуальную жизнь и одновременно служит символическим обозначением психологической и/или магической границы «девического» и «женского». С этим событием в жизни женщины связано множество архаических ритуалов инициации, подробно описанных в трудах Б. Малиновского или М. Мид. Такого рода обряды символически лишают женщину субъектности, она становится подчиненной, встраивается в жесткую систему иерархий и, в случае несоответствия нормам, подвергается социальной обструкции. При этом мужчина самоустраняется из ритуала, одновременно играя роль фигуры власти, которой адресована эта демонстрация.

В своей книге «Второй пол» Симона де Бовуар приводит современную интерпретацию термина: «Этот смысл в точности выражает легенда о рыцаре, продирающемся через колючий кустарник, чтобы сорвать розу, аромат которой еще никому не ведом; он не только находит ее, но еще и ломает стебель и только тогда завладевает ею. Образ настолько прозрачен, что в народном языке „похитить цветок“ у женщины означает лишить ее невинности, и от этого выражения происходит слово „дефлорация“» (цит. по: Бовуар С. де. Второй пол. М., 1997. С. 525).

224

«Изображение сцены создает принципиально иной художественный эффект, чем рисунок, который зритель относит непосредственно к какой-либо действительности. Являясь изображением изображения, оно создает повышенную меру условности. Изображение, делаясь знаком знака, переносит зрителя в особую, игровую „действительность“» (цит. по: Лотман Ю. М. Художественная природа русских народных картинок // Лотман Ю. М. Статьи по семиотике культуры и искусства. СПб., 2002. C. 322–339).

225

Бродский И. Часть речи. Избранные стихотворения. М., 2006. С. 349.

226

Цивьян Т. Отношение к себе и своему телу // Тело в русской культуре: Сборник статей. М., 2005. С. 44.

227

Абалакова Н., Жигалов А. Указ. соч. С. 136, 167, 225.

228

«Одевали во все новое, чтобы „там“ он „выглядел хорошо“ (со слов Власовой А. Я.), ведь умерший отправлялся на житье „вековечное“» (цит. по: Мусатов В. Похоронный обряд. Современное состояние традиции [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.novgorod.ru/read/information/cultutre/folklore/funeral-ceremony/ (дата обращения 12.03.2015)).

229

Вспомним апелляцию к новому «очищенному мифу» в «Русской рулетке».

230

Орлова М. Пара Игорь Макаревич, Елена Елагина. Динамические пары. Каталог выставки. М., 2000. С. 68.

231

Интервью с Еленой Елагиной и Игорем Макаревичем. Октябрь 2016 г.

232

Буратино, он же Лингоман, он же Николай Иванович Борисов – персонаж серии работ Игоря Макаревича «HOMO LIGNUM».

233

Там же.

234

Там же.

235

Речь идет о работе «Прекрасное» (1989), где слово «прекрасное» формируется из приставки «пре» и красной полки с красными кастрюлями на ней.

236

Этот термин встречается уже в 1969 году в статье Урланиса «Берегите мужчин», однако мне не удалось найти советских статей или работ, предлагающих методы решения этой проблемы.

237

Обнаженные автопортреты Татьяны Назаренко требуют в связи с этим утверждением отдельной оговорки. На мой взгляд, рецепция собственной сексуальности в работах Назаренко совершенно не похожа на то, что принято считать сексуальностью в западном искусстве. Даже в обнаженных или полуобнаженных автопортретных изображениях «Воскресенье в лесу» (1982), «Прощание» (1981), «Циркачка» (1984), «Представление» (1986), «Обнаженная» (1986) обнажение является не эротическим, а скорее практическим и даже дидактическим приемом.

238

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М., 2014. С. 677

239

«Отношения вненаходимости были не способом изоляции от норм и правил позднего социализма, а неотъемлемой частью этих норм и правил. Эти отношения не только пронизывали позднесоветскую систему сверху донизу, но и были необходимым условием ее существования, оставаясь при этом относительно невидимыми для государства – точнее, оставаясь за пределами буквального смысла авторитетных описаний реальности. Отношение вненаходимости к идеологическим высказываниям и символам системы неверно приравнивать к аполитичности, апатии или уходу в личную жизнь» (цит. по: Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 519).

240

Алексеев Н. Сохранившийся отрывок старого письма Кизевальтеру // Кизевальтер Г. Эти странные семидесятые, или Потеря невинности. Электронная книга. С. 56.

Content

Олеся Авраменко
Гендер в советском неофициальном искусстве

Введение

ГЛАВА 1 Женское или феминистское? Художницы неофициального искусства СССР в контексте феминистского дискурса

ГЛАВА 2 Мужское? История изучения

ГЛАВА 3 Творческие пары. Гендерная проблематика в советском неофициальном искусстве. Диалогичность

Заключение

Приложение

Интервью с Иосифом Бакштейном

Интервью с Ириной Наховой

Интервью с Верой Митурич-Хлебниковой

Интервью с Ниной Котел

Интервью с Никитой Алексеевым

Интервью с Еленой Елагиной и Игорем Макаревичем

Интервью с Франциско Инфанте

Интервью с Андреем Монастырским

Интервью с группой «ТОТАРТ»

Интервью с Георгием Кизевальтером

Интервью с Марией Чуйковой

Иллюстрации

Примечания