Кенар и вьюга

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПИСАТЕЛЕ ГРИГОРЕСКУ

У каждого человека есть главное качество, своего рода доминанта его жизни.

Таким главным качеством Григореску является его неистощимая, бурная, берущая все препятствия энергия.

У Григореску темперамент журналиста. Он, не задумываясь, бросается в самые сложные путешествия, «берет», как говорят газетчики, самый трудный материал.

Он не боится подходить вплотную к жизни, подходить на то короткое расстояние, какое, как думают некоторые писатели, не дает достаточной перспективы для беллетриста и поэта. Опыт Григореску опровергает эти осторожные мысли.

Григореску, вплотную прикасаясь к жизни во всех ее аспектах — от героического и трагического до совершенно обыденного, — всюду находит те резкие детали и те верные обобщения, без которых немыслимо существование настоящей большой литературы.

Быстрый глаз и уменье схватывать почти на лету житейский материал — ценные качества писателя. Ими вполне обладает Григореску.

Но это, конечно, не все. Нужно еще свое, собственное, субъективное, быть может даже лирическое, восприятие мира. Нужны размышления, нужно познать печаль там, где она существует, а радость — именно там, где она выражена с наибольшей силой. Нужно дать правильную картину жизни, не обедняя ее, не уничтожая радости и не избегая возвышающей душу печали.

Я знаю первые рассказы Григореску, когда он был еще студентом Литературного института в Москве и посещал мой семинар прозы.

То были простые, точные по письму и очень человечные рассказы, особенно рассказ о школьном учителе. Любовь к простым людям была воспитана у Григореску с раннего детства. Он сам принадлежал к ним, он и его семья перенесли все тяготы скудного и несправедливого существования.

Сейчас, с годами, в зрелом возрасте эта любовь к простому человеку приобрела ясность и силу.

Григореску талантлив, энергичен, неутомим в своем писательском труде и предан своему народу.

В Румынии родилась новая литература. Я, к сожалению, не успел еще проследить за ней. Но я знаю своих учеников-румын. И этого вполне достаточно, чтобы с полным правом говорить о существовании в Румынии крупного отряда талантливых писателей.

Константин Паустовский

КОРОЛЕВСКИЙ КОЛОДЕЦ

Дуду Гурэделеу — невысокий сутулый старичок со сморщенным лицом, весь какой-то скособоченный оттого, что левая нога у него короче. Уже почти семьдесят лет глядят на мир его маленькие серые грустные глаза. За свою долгую жизнь он успел сменить десяток профессий и слывет среди жителей Буштенарь мастером на все руки. Полвека тому назад, когда нефть добывали из колодцев, был он землекопом: в те годы такой труд ценился высоко. С тех пор он успел поработать на всех без исключения нефтяных месторождениях в долине Праховы и лишь недавно, уже на склоне лет, вернулся в родной поселок. Сейчас он, разумеется, на пенсии, но необычное стечение обстоятельств избавило его от вынужденного безделья, и снова довелось ему заняться колодцами. Если уж быть совсем точным, вспомнить об этой позабытой профессии заставили бурные ливни прошлой весны.

Земля на холмах Иконицы напиталась влагой, набрякла, и целые склоны стали сползать в долину, унося дома и амбары. Трещины прошли по деревенскому кладбищу, по площадке новой буровой. Кренились и обрушивались нефтяные вышки, сгибались, скручивались и рвались в земных глубинах трубы, по которым поднималась нефть. Убытки были огромны. Дуду Гурэделеу вызвали в Кымпину и назначили старшим в отряде жилистых старичков — опытных землекопов. В самых уязвимых местах склона надо было выкопать несколько десятков глубоких колодцев, чтобы укрепить землю частоколом из железобетонных свай.

— Э-эх, славные были денечки!.. — рассказывает Дуду. — Зря ты тогда к нам не наведался. По всей округе такой стоял тарарам, будто война началась. На работу выходили целыми деревнями. За две недели мы заковали гору в такой железный да бетонный панцирь, что ее и Ноев потоп не смоет! Небось, как прижало, сразу про меня вспомнили! Глядишь — и старик на что-то сгодился… Только и слышно было: «Товарищ Гурэделеу, сюда пожалуйте» да «Товарищ Гурэделеу, к нам пожалуйте…»

— Дядя Дуду, а за что тебя Гурэ-де-леу — «львиной пастью» прозвали? — недоумевал я.

— Что ж тут поделаешь, раз сам «король Карла» изволил меня так обозвать, — пыхтел старик. — Королевское клеймо… Прицепится — не отстанет. Прямо как репей в ослиной гриве… Да и народ у нас такой: хлебом не корми, дай позубоскалить. Окрестят человека — так уж навеки!..

— А как это случилось, дядя Дуду, когда?

— Когда?.. Длинная это история. Придет время — расскажу.

И время пришло: неотложные дела в очередной раз привели меня в Буштенарь, и я снова бродил по серым холмам, израненным кратерами взрывов, испещренным оспинами древних нефтяных колодцев — зловещих дыр, прорытых к самому сердцу земли, в которых брошенный камень летел бесконечно долго, мерно ударяясь о буковые бревна крепежа. Посреди этого лунного ландшафта, на земле, истерзанной безудержной погоней за черным золотом, привелось мне еще раз встретиться с Дуду Гурэделеу. Под руководством старика молодые рабочие заваливали зияющие в земле ямы. Сам он казался чрезвычайно веселым и бодро семенил вокруг колодца, опираясь на свою суковатую палку.

— Чем же это вы здесь занимаетесь, товарищ Дуду? — спросил я, кивая на споро работавших парней.

— Сам, что ли, не видишь? Раны залечиваем!.. Вон как буржуи нашу землю покалечили — не холмы, швейцарские сыры после них остались… Одни дыры!

— И впрямь славная работа. То-то ты веселый ходишь.

— Эх ты, да разве только в этом дело?!. Отныне покончено с «львиной пастью». Слышишь? Покончено! Забьем сейчас вот этот колодец, и никто не посмеет больше называть меня «Гурэделеу». Ведь отсюда-то все и повелось… Садись-ка вон на ту доску. И нечего так на меня глядеть, я еще в своем уме. Это мой колодец… Я его выкопал в девятьсот девятом году. В то время был я молодым и крепким парнем, не побоялся бы с медведем один на один выйти… Отпустил, помнится, усики — чтобы старше казаться. В любой артели землекопов мне были рады. Вот в то самое время, как раз после праздника богородицы, и пожаловал к нам король Карла Первый со всей своей свитой… Перед тем несколько недель ходили по деревням герольды и охрипшими голосами орали в рупор: чтобы всюду было чисто и прибрано, дома чтоб были побелены, людям всем одеться в праздничное, а оборванцам сидеть по домам… Кулачье со всей округи посъезжалось к нам, а нефтепромышленники украсили свои вымазанные нефтью вышки молодыми елочками, привезенными аж из Комарника. Карла Первый остановился со свитой перед церковью, перекрестился по-быстрому на три стороны и начал осмотр. Все тряс бородкой, а уж когда учуял запах нашей нефти, ноздри его так и затрепетали — у него здесь был свой интерес, и ему страшно хотелось показать всем, что он тут самый важный и самый главный… Я поджидал его у этого колодца. Герр Браум, голландец, мой тогдашний хозяин, расстелил ковер от дороги до самого сруба. Шесть дочек было у него от жены-румынки, шесть тюльпанчиков, и гнездышко для своих пташек он устроил вон там, наверху, в бывшей усадьбе боярина Строе. Так вот, девочки принесли горшки с живыми цветами и выстроились шпалерой вдоль этой дорожки. А я ждал возле лебедки. Одет я был, как все наши землекопы, в телячью кожу, да на голове ведерко. Только и куртку и каску голландец выдал мне новые, прямо со склада. Снарядил меня хозяин и говорит: «Слющай ты, Дуду! Полезещ в колодець и показещ Карле, как у нас нефть копаль… Толко щтоби пель ти, щтоби пель кразиво, щтоби Карля видель и слюшаль…» Молодой я тогда был, зеленый, невдомек мне было, зачем король к нам заявился, а что можно бы от комеди той отказаться, мне и в голову не приходило. Вот подошел Карла с королевой под ручку; я отдал им честь, как в армии учили, взобрался на перекладину и опустили меня на веревке в глубь земную. А уж там я завел славную нашу песню — разорался во всю глотку! Киркой машу, как черт, бадью землей наполняю, по голове вода да камушки так и барабанят, а я, дурак, распелся. Что было наверху, не знаю, только люди потом говорили — королю, мол, очень понравилось.

«Дас ист глотка, герр Браум! — говорит. — Как у лев. Мне нравилься… Пель, как лев!.. Кароши люди на петролеум… Пасть фон лев!»

Выбрался я из колодца черный, мокрый, грязный, как бес. На бадье с землей сижу, еле за веревку держусь, а Карла со своими дамами и офицерами уже к карете пошел. Кончилась моя комедь. Тогда-то и окрестили меня «львиная пасть», а колодец с тех пор стал называться «королевским».

— А Карл что?..

— А что ему? Осмотрел вышки немецкого общества «Румынская Звезда» да поехал себе в Грыушор, где на самой опушке шатер был для пирушки раскинут. Эх и гулянье у них тогда пошло, такого, поди, нигде и не видывали… Под шатром пировали… А внизу, в балке возле Валеа Стылпилор, собрались все нефтяники. Устроили совет и решили выбрать делегатов, которые должны были пойти к шатру и рассказать Карле обо всех наших бедах. Чтобы король рабочих защитил… Идти поручили Иону Киву, да с ним еще восьмерых снарядили. Но пробиться через кордон жандармов удалось только этому Киву. Три сына у него — все сейчас мастерами в Рунку работают… Видел бы ты, как он, бедняга, с тех пор мимо этого вот колодца ходил! Такие слова говорил — небесам становилось тошно… Значит, пробился он тогда к столу под шатром — шапку в руках мнет — да и выложил королю про все наши мытарства. О том, что работать приходилось с раннего утра до позднего вечера, что платили нам гроши, что семьи рабочих жили в нищете, а начальники — и свои, и иностранные — лупили нас почем зря…

«Вот мы, — говорит, — и надумали попросить у вас, ваше величество, собственноручную грамоту, чтобы все изверги знали, что ваше величество рабочих защитит… Грамоту, чтобы…»

«Грамоту?.. Вас ист дас «грамота»?» — спрашивает Карла у переводчика.

«Автограф», сир!

«Айн аутограф? Явол, явол… их бин всегда на сторона рабочи!»

В порыве великодушия немецкий наш король взял с праздничного стола меню того пиршества и размашисто расписался на обороте. Королеве тоже дал расписаться, а затем протянул плотный лист бумаги с резными, как у фотографий, краями Киву.

— Когда это вы, товарищ Дуду, немецкий успели выучить?

— Выучить? Да я ни слова не знаю, кроме «гут» и «капут», — эта память мне от немцев с войны шестнадцатого года осталась… А все остальное я пересказываю со слов хозяина: уж и хохотал тогда герр Браум, пузо у него ходуном так и ходило… Только слушай, что было дальше. Ион Киву поблагодарил за «грамоту» и на радостях, что несет своим документ о королевской милости, даже не заметил тычков и подзатыльников, которыми проводили его жандармы. Добравшись до балки возле Валеа Стылпилор, показал он нам бумагу и стал выяснять, кто из нас искушен в королевском языке и сможет прочесть вслух слова Карлы. Разумеется, все только плечами пожимали, а затем сообразили и отправились с этой «грамотой» к учителю. Он-то и объяснил нам, что ни о какой защите там ничего не написано, а просто король посмеялся над нами и расписался на меню ресторана «Капша». Оказывается, печатные слова, которые мы не могли разобрать, были французскими и немецкими названиями яств с королевского стола… У-ух, видел бы ты, как содрогнулись холмы от нашей ярости, как мы с досады швыряли шапки оземь!

— Ну и чем же дело кончилось, товарищ Дуду?

— Как чем?.. Карла со свитой уехал, а мы остались с позором, с клочком картона да с этим вот колодцем для пущей памяти. Я, правда, еще и прозвищем «Гурэделеу» обзавелся… Зато многие поняли тогда, что не от королей и богатеев приходится ждать нам, рабочим, помощи. Ведь не послушали умных людей. Сунулись с нашей дурацкой делегацией и проглотили королевскую пощечину. С того самого дня больше всего на собраниях кружка «Рабочей Румынии» в Кымпине стало наших парней… Правда, немало воды утекло, прежде чем мы во всем разобрались и сумели по-настоящему организоваться…

От королевской издевки и до того, как я в партию вступил, прошло, представь себе, двадцать восемь лет. Дело было году в тридцать седьмом. Только это длинная история… Говоришь, рассказать? Ладно, я в двух словах. Стояла поздняя осень, октябрь. Я как раз выписался из больницы — долго пролежал со сломанной ногой — и устроился слесарем в мастерских в Грыушоре. Про то, как я ногу сломал, ты, наверное, слышал. Нет? Ну, слушай. В тридцать седьмом году, в самом конце апреля, мы вышли в пласт. Нефть шла под большим давлением, и мы поставили предохранительные вентили. Хозяин буровой, господин Ламье, как раз сподобился завести любовницу — какую-то Беатрису из бухарестского варьете. В тот день эта особа удостоила нас своим посещением. Сам Ламье был смешной такой коротышка с красным, как свекла, лицом, страшный зануда и крохобор. На буровой у него все было взвешено, пронумеровано и разложено по полочкам. Нашу работу он учитывал по минутам, выдумал целую кучу правил и хитрых штрафов. В день получки каждому напоминали, сколько раз он отлучался по нужде.

Ну так вот, в тот день господин Ламье достал из жилетного кармана трехцветную ленточку и протянул ее между вентилями. Тут как раз вдали показалась вереница машин. Во главе процессии тащился директорский лимузин: шофер за рулем весь в галунах, с золотыми эполетами, а на заднем сиденье — мамзель Беатриса… Такая была пухленькая, с ямочками на щеках, прямо кровь с молоком, и юркая, как бесенок. Черную косу обвивала вокруг головы… Мы сидели у порогов своих лачужек и видели все представление. Священник из Гура Вэицей быстренько освятил скважину и окропил деревянную вышку. Главный бухгалтер произнес речь, а мамзель Беатриса, попискивая, как мышонок, разбила о трубу бутылку шампанского. Тут открыли вентили и нефть забурлила в цистернах… Господин Ламье прибил над входом новенькую табличку с надписью «Беатриса № 3» (то бишь, название новой скважины и ее порядковый номер), а сама Беатриса ластилась к нему, точно кошечка.

Торжество прошло успешно, и господа поехали на виллу к хозяину — гулять и праздновать.

А мы все только того и ждали. В ночь накануне Первого мая у нас были свои планы. Дело в том, что эта новая вышка стояла на самой вершине холма и хорошо виднелась отовсюду. Там-то мы и решили поднять красный первомайский флаг. Древко прибили покрепче, чтобы ветром не унесло. На самой верхотуре, в конце узенькой лестницы, кто-то из моих товарищей догадался приделать эдакую штуковину из консервных банок и разноцветной проволоки — мина и все тут. Так мы и написали на клочке картона: «Заминировано». Только мы кончили свое дело, как слышим, стоящий внизу, на стреме, знак подает: ночной сторож на обход вышел. Я с середины лесенки сиганул вниз, да ногу и покалечил. Лежу на земле, ногу жжет, словно каленым железом. Ребята подняли меня и понесли… Как сейчас помню — была глубокая ночь, слышался только шелест знамени, а внизу, в долине, бескрайним морем разливался свет фонарей от тысячи вышек… Пыхтели моторы насосов, и время от времени ветер доносил до нас музыку с виллы господина Ламье.

А утром пошла потеха!.. Рабочие всей округи собрались на нашей площадке. В вышине флаг полоскался по ветру да консервные коробки с витыми проволочками зловеще раскачивались.

Ну, пришел господин Ламье — лицо у него после попойки стало еще багровее. Шофер с золотыми эполетами привез мамзель Беатрису, которая тут же принялась пищать по-мышиному: «Как это забавно, Арманд! Ах, до чего же забавно!..»

Явились, само собой, жандармы, началось следствие, только вот к заминированному месту никто лезть не захотел. Наш флаг так и остался на «Беатрисе № 3». Недельки через три, когда буря сорвала «мину», господин Ламье смог наконец полюбоваться на гроздь консервных банок, набитых землей и осколками от бутылки с шампанским. Ругался он в тот день здорово! И всех рабочих с «Беатрисы» уволил. Только долго эта скважина не проработала. С месяц пофонтанировала и выдохлась, как вконец обессилевший человек. Видно, мамзель Беатриса, в качестве крестной «Беатрисы № 3», исправно требовала от мосье Ламье свою долю: всю нефть высосали за считанные недели… Ладно, это, собственно, к делу не относится.

Так вот, значит, начал я понемногу набираться сил после болезни, работал себе механиком. Ребята в бригаде подобрались славные. И тут как-то вызывают меня с утра в Грыушор, в контору, к инженеру Гицэ Стэнулец. А вместе со мной является туда Жан Кармалэу, про которого все знали, что он носит пистолет за поясом и шпионит для хозяев. И вот эти двое заявляют, что я вместе со всей своей бригадой должен записаться к легионерам! И никаких. Положили передо мной «заяву», дали ручку. Меня аж холодный пот прошиб. Взял я ручку, попробовал перо на ногте да и сломал.

«Не пишет, ручка-то, — говорю. — Да и другую дадите — все равно не подпишу…»

Они, мол, «уволим» и все такое. А я говорю: в политику не вмешиваюсь… «За бригаду, — говорю, — не ручаюсь, только я никому не советую…»

Ну, отпустили меня… Через пару дней снова вызывают:

«Подпишешь?» — «Не подпишу!»

Опять отпустили — опять вызвали:

«А ну, подписывай! Тебе же восемь душ кормить! Хочешь без работы остаться?.. Помнишь, когда тебя рычагом придавило, компания тебе еще страховку выплатила, сто леев. Ну?»

«Как же, помню: на руки я получил тогда восемьдесят четыре лея… Купили мы два килограмма брынзы да полкило маслин и съели все еще до того, как меня увезли в больницу…»

«Подпиши, дурак, пока тебя по-хорошему просят!»

«А хоть бы и по-плохому — не подпишу, и все тут!»

«Ну держись, козья морда, — Стэнулец аж раскраснелся от злости. — Я тебя от упрямства вылечу! С завтрашнего дня ты в мастерских больше не работаешь. Нет, я тебя не уволю!.. Но работать ты будешь курьером. В семь часов ты должен быть в Рунку, в восемь в Ходоешть, в девять в Иконице, в десять в Речя. Я тебе такое расписаньице сочиню — будешь наслаждаться покоем, аки фараон в пирамиде. В одиннадцать, сделай милость, позвони мне из Розики, в двенадцать — из Валеа Стылпилор. Всего-то дел у тебя будет — звонить мне каждый час. Из разных мест… Работка как раз по тебе».

И начал я свои марш-броски. Вставал каждый божий день ни свет ни заря и отмерял шесть километров до Рунку. Звоню: «Здравия желаю, господин инженер, я уже на месте!» — «Молодец, Гурэделеу, топай в Ходоешть…» Разотру, значит, больную ногу, беру свою палку и хромаю обратно, в Ходоешть… Звоню опять. «Отлично, — говорит, — шпарь теперь в Иконицу!» Значит, опять шесть километров. За день я успевал побывать и в Речя, и в Розике, и в Мислишоаре, и в Ардепэмынт…

Так и гонял он меня километров по тридцать — сорок в день. К вечеру нога распухала как бочонок. Обозлился я тогда сильно. За две недели постарел, словно за два года… Только это мое хождение даром не пропало. В дороге мучила меня хворь, да спасали думы… И начал я кое-что соображать. Вспомнил давний случай с королем Карлой Первым, вспомнил траншеи первой мировой. Как наяву увидел: отца со дна колодца неживым поднимают — тело синее, язык вывалился… Вспомнил часы, что сам провел под землей один на один со смертью. И еще вспомнил хозяина, герра Браума, как он у самой лебедки стоял, нашу жизнь воровал по крупице… Бывало, мысли спутаются в такой клубок — нипочем не распутать… Но все чаще стали звучать в ушах слова русских, работавших когда-то на нашей площадке, да речи, слышанные много лет тому назад на заседаниях «Рабочей Румынии». Душа маялась… Казалось, земля под ногами огнем полыхает. Страной в то время правил другой король — племянник старого подлеца, пожаловавшего нам «грамоту». Тут уж я понимал: приди мы к этому ублюдку, он не стал бы тешить нас автографом на меню, а заставил бы Жана Кармалэу нас расстрелять. В конце концов разыскал я Тудора Фрынку, про которого слышал, будто он коммунист. Разыскал да и рассказал ему все, что на душе накипело. Я его еще мальчишкой знал, стесняться мне было нечего… Так и сказал ему, как родному:

«Давай-ка, сынок, я делом займусь. Заставили меня курьером работать: в семь я в Рынку, в восемь — в Ходоешть, в девять в Иконице… Все, что ни поручишь, могу отнести твоим товарищам, что ни скажешь — в точности передам».

Тудор промолчал, но в глубине души я понял: обрадовался человек. Устроил он мне испытание, а затем стал разные поручения давать. И перестали марш-броски быть мне в тягость, ведь теперь от них людям польза была. Ну а я, я душу свою этой местью облегчал…

Тю-у! Да вы что, орлы, работу забросили — старику в рот уставились? Так мы до вечера не управимся! Эх вы! А еще хвастали утром, что до обеда от «Королевского колодца» и следа не останется… А ну, ребятушки!.. Все, покончено с «Гурэделеу». Дайте-ка мне лопату, нет, две лопаты: гость у нас поработать просится! Уж мы упущенное наверстаем!

И напряглись руки, замелькали лопаты. Полетели в колодец комья земли, как-то по-новому, весело заставляя звенеть почерневшие буковые бревна. Земля благодарно принимала обратно свою плоть… Мягкий, умиротворяющий свет лился в долину. Слева, вдали, на вершине крутого холма поблескивали стройные металлические веретена новых вышек, а ниже, на остановленном волей человека склоне, белели аккуратные домики и плавно извивалась лента дороги.

В балке Митрофаней засыпали землей Королевский колодец, и стальные вышки спокойно наблюдали, как исчезает с лика земли грустная память о прошлом.

Перевод А. Ковача.

КИНЕМАТОГРАФ «МАДАГАСКАР»

Мог ли я позабыть горбатого Флорю, грозного Магуа, вождя краснокожих из квартала Пантелимона? Он и сейчас будто стоит у меня перед глазами: маленького росточка, как все горбуны, голова вдавлена в плечи, узкое желтовато-землистое лицо, тугие завитки волос и пронзительные глаза, горящие умом и злостью. Одежда, которую он носил, всегда была либо мала ему, либо велика: из рукавов торчали длинные обезьяньи руки, а подвернутые штаны стягивались ремнем чуть ли не под подбородком. В холод и дождь мы просиживали целые дни в его низкой каморке с земляным полом, играя до одурения в фишки и шарики. От ударов металлических шариков стены покрывались впадинами, вмятинами, ямками и становились похожими на ноздреватый швейцарский сыр. Мать Флори, сухонькая маленькая чахоточная прачка, только и знала, что замазывала рыжей глиной следы наших безобразий, кляня нас на чем свет стоит и улыбаясь кротко и беззащитно, как улыбаются одни только бедняки. Эта крошечная женщина сражалась один на один против целого мира, чтобы вывести сына в люди. Ее стараниями Флоря был принят в гимназию. Учился он хорошо, несмотря на то, что тумаки и затрещины надзирателей и старшеклассников так и сыпались на него, горб притягивал их, будто магнитом. И все же Флоря был первым в классе по истории и географии, да и по математике и румынскому мало кто мог с ним сравниться. Нелады у него были только с черчением, а точнее сказать, с учителем по черчению, имевшим маниакальное пристрастие к геометрическим фигурам вычерченным тончайшими, едва заметными линиями.

— Как паутинка, как паутинка, — шипел учитель, прохаживаясь по рядам между парт.

«Паутинки» у Флори не выходили. И после каждой проверки Флоря получал взбучку. Как ни старался Флоря, какие бы тонкие линии ни проводил, учитель все равно был им недоволен, и однажды Флоря решил подшутить над маньяком: на урок он явился с чистым белоснежным листом бумаги. Как сейчас вижу: Флоря сидит на первой парте, крутит в нетерпении головой и плутовски улыбается. Учитель прошелся по рядам, похвалил «паутинки», отправил к доске не угодивших ему учеников и, наконец, добрался до Флори. Взяв его папку с рисунками, учитель посмотрел на белый листок, поднес его к глазам, потом отстранил как можно дальше, надел очки, подошел к окну и посмотрел на него при ярком солнечном свете, повертел и заорал: «Что это такое, мерзавец!», на что Флоря, не задумываясь, ответил:

— Паутинка, господин учитель!

И тут же был отправлен к доске. Всем провинившимся было приказано встать на колени в затылок друг другу. Флоря, заподозрив недоброе, встал последним. Он был уверен, что перехитрил учителя. Учитель грозно велел каждому из наказанных схватить за волосы стоявшего впереди и по команде «раз» дернуть что есть силы вверх, а по команде «два» — вниз. Флоря дергал и в глубине души подсмеивался. Но вдруг он вздрогнул. Учитель расстелил на полу платок и, встав позади него на колени, схватил Флорю за волосы и с остервенением дернул. Тридцать раз под смех всего класса повинные головы вздергивались вверх и опускались вниз, а когда экзекуция была закончена, учитель с удовлетворением вытер платком пальцы, к которым прилипли клочки волос. У Флори из-под мочки уха текла рубиновой струйкой кровь. Он точно окаменел. Остаток урока он просидел, не поднимая глаз. Но на перемене я услышал, как он сказал, скрипнув зубами:

— Вырасту, стану бандитом.

После урока черчения шел урок музыки. Учитель, длинный, костлявый, нещадно колотил нас за малейшую ошибку. Мы без конца распевали гаммы, и стоило кому-нибудь сфальшивить, как учитель швырял в нас все что ни попадалось под руку — подставку для нот, классный журнал… Но выпадали и нам счастливые дни: один из нас замечал в окне живодера и тут же громко кричал: «Господин учитель! Палач схватил жертву!»

Учители бросал куда попало скрипку и издавал клич:

— За мной, ребята! На врага!.. Держи его!

Он готов был гонять нас целый день за клеткой живодера, чтобы спасти «жертву» от «палача». И мы с удовольствием бегали за клеткой, лишь бы не петь опостылевшие гаммы.

Над учителем истории Паладе, который на каждом уроке спал, Флоря подшучивал две четверти кряду, читая ему вместо ответа «Отче наш». Но в один прекрасный день он узнал, что Паладе спит в классе, потому что для заработка по ночам переплетает книги для букиниста. С тех пор на уроках истории воцарилась мертвая тишина — мы давали нашему учителю спокойно выспаться. И тишину охранял Флоря.

Ну вот заболтался я и не рассказал, почему у горбатого Флори появилось страшное прозвище «Магуа», вождь краснокожих из квартала Святого Пантелимона. Но прежде надо познакомить вас с господином Чапуткевичем, с его супругой фрау Бертой и кинематографом «Мадагаскар».

Главной достопримечательностью нашего квартала был кинематограф «Мадагаскар» — длинная развалюха, вроде амбара, с грязными окнами и гигантской вывеской, болтавшейся на стрехе крыши. На вывеске среди пляшущих букв «М-а-д-а-г-а-с-к-а-р» торчали зеленые пальмы, из-за которых выглядывали три негра и один европеец, как две капли воды похожий на пана Чапуткевича — хозяина кинематографа. Под вывеской висел громкоговоритель, и, когда в зале крутили фильм, на улице можно было слушать все, что слышали зрители.

Но вывеска и орущий громкоговоритель не были единственной рекламой кинематографа «Мадагаскар». По четвергам пан Чапуткевич, худой как щепка поляк, рано утром выходил из своего амбара и, посмотрев сперва на небо, потом на улицы, кишевшие людьми, выставлял на тротуар два стенда с фотокадрами нового фильма. Чапуткевич прислонял их к стенке и отходил, словно художник, любующийся своим творением. Пан Чапуткевич был мечтателем. Его голубовато-серые глаза частенько застывали, словно вглядывались в бесконечность, а блуждающая печальная улыбка говорила о том, что мысли поляка унеслись далеко-далеко.

Пан Чапуткевич появился в квартале Святого Пантелимона лет шесть тому назад. Он переночевал разок-другой у фрау Берты Шварц, которая в те времена была женщиной одинокой, и остался с ней навсегда. Чапуткевич приворожил фрау Берту рассказами о своей жизни, загадочным взглядом, вперенным в бесконечность — сам он говорил: на остров Мадагаскар, — и мечтательной улыбкой. А фрау Берта, вдова бывшего владельца кинематографа, тронула сердце бездомного поляка своей нежностью, пышным станом и белой шелковистой кожей. И вот, оказавшись наследником Шварца, то бишь владельцем кинематографа, Чапуткевич решил навечно остаться на нашей окраине.

Мало-помалу весь наш квартал узнал необыкновенную повесть, главным героем которой был поляк. Поначалу люди только смеялись и не верили. Но спустя год, когда Чапуткевич научился с грехом пополам говорить по-румынски, мы услышали ее из его собственных уст.

До того как Чапуткевич ступил на улицу Извоарелор, главную магистраль квартала Святого Пантелимона и границу, отделявшую город от предместья, он служил почтовым чиновником в захолустном городке на юге Польши и читал запоем исторические романы. Больше всех пленил его воображение Бениовский, завзятый авантюрист, — натура страстная, непредсказуемая, зять губернатора Камчатки и король Мадагаскара. И надо же было такому случиться, что Чапуткевич прочел жизнеописание Бениовского как раз в тот момент, когда польская буржуазия начала пропагандистскую кампанию, чтобы доказать всему миру зависимость острова Мадагаскар от Польши. Слагались песни, произносились вдохновенные речи, находились отчаянные головы, толковавшие о военном походе на Мадагаскар, с целью присоединить его к «матери-родине». Голова у Чапуткевича закружилась, душа устремилась к чужедальней стране, а служба на почте показалась просто невыносимой. Чапуткевич попросил отпуск, подсчитал накопленные деньги, получил визу и отправился на Мадагаскар… пешком.

Люди из нашего квартала твердо верили, что, не будь на свете Берты, вдовы Шварца, поляк непременно добрался бы до своего острова, куда так страстно стремился. А теперь от его Мадагаскара осталась лишь вывеска кинематографа: зеленые пальмы, негры и лицо польского «колонизатора» между двумя последними слогами слова «Мадагаскар».

Но Чапуткевич продолжал мечтать о чудесном острове. Каждый четверг, выставляя с утра пораньше на тротуар стенды с фотографиями нового фильма, он глядел на небо, загрязненное дымом фабрик, и мечтал.

Фрау Берта тоненьким голоском, каким обращалась к зрителям: «Прощим не стущать ногам и не швиштеть», — говорила ему: «Буткефич! Тарагой!.. Еще тва, дри годочка, и мы поетим на Мадагаскар…» И чтобы утешить его, глядя на фотографии, восторженно шептала: «Красифо! Ощщень красифо!»

Фильмы в «Мадагаскаре» шли только американские — ковбойские: пампа, преступления, погоня, кровавая месть — словом, о том, что американец по праву хозяин и над индейцами, и над мексиканцами, и над неграми.

Сразу после обеда и до темной ночи в квартале гремели выстрелы, раздавались выкрики ковбоев, топот коней, вопли индейцев, визг героинь, — улицы тонули в оглушительном шуме, извергаемом тарелкой громкоговорителя. Развалюха, в которой помещался «Мадагаскар», сотрясалась, подпрыгивала, кусками сыпалась штукатурка, и казалось, кинематограф вот-вот провалится в тартарары. А что творилось, если фильм прерывался на самом интересном месте, как раз в тот момент, когда Зорро кидался с ножом на индейца Фарра, когда Том Микс прямо с лошади прыгал на паровоз или Боб, пират из Техаса, раздирал на похищенной красавице платье!.. Зрители свистели так, что казалось, крыша «Мадагаскара» готова взлететь на воздух, а пол, по которому топали разом двести ног, грозил провалиться.

Тогда фрау Берта слезала со своего высокого стула в кассе и, развернув черные латаные занавески у входа в зал, кричала: «Щортовы дети! Не стущать ногам и не швиштеть! У нас один апарад! Осли!»

Зато каждый четверг по утрам, когда появлялась реклама нового «репертуара», фрау Берта и Чапуткевич блаженствовали. Не было в нашем квартале человека, который не побывал бы около «Мадагаскара» и не полюбовался бы кадрами из нового фильма.

Чапуткевич любил смотреть на блестящие любопытные глаза ребятишек, разглядывавшие полуобнаженных женщин, на которых наваливалась могучая грудь победителя Зорро, или пойманных ковбойским лассо… Он с удовольствием наблюдал, как из-за кучи щебня на пустыре бросаются через дорогу к кинематографу шестеро мальчишек, бегут наперегонки к афише, наугад тычут пальцами в киногероев, вопя:

— Это — я!

— Это — я!

— Это — я!

Всех их пан Чапуткевич отлично знал, как знал он и то, что горбатый Флоря тыкал обычно либо в главаря пиратов, либо в вождя индейского племени, либо в шерифа или в американского босса.

Это была наша игра. Каждый четверг, как только пан Чапуткевич выставлял стенды с фотографиями героев, мы бежали к ним со всех ног, торопясь выбрать себе героя. Если попадал пальцем в шерифа, целую неделю был «шерифом», в негра, обреченного на смерть ку-клукс-кланом, неделю был «негром», а тот, кому везло и кто успевал ткнуть пальцем в главного героя, становился на целую неделю главарем нашей шайки.

Нас было шестеро мальчишек. Горбатого Флорю мы прозвали Магуа после фильма «Последний из Могикан», который показывали у нас не одну, а две недели. В роли свирепого индейца Флоря был неподражаем, да и вообще душой нашей компании, всех наших выдумок и затей был Флоря. Все остальные — братья Рику и Тити Бутой, Санду Праф и Ликэ, сын парикмахера, безропотно подчинялись суровому Магуа, которому всегда сопутствовало счастье: палец его неизменно попадал в главного героя. Я знал, что и Рику, и Тити, и Санду и даже лохматый прыщавый Ликэ втайне мечтали, когда вырастут, открыть в нашем квартале кинематограф и крутить в нем с утра до ночи фильмы с Томом Миксом и Зорро под вывеской с кокосовыми пальмами и громкоговорителем, орущим так, что слышно его даже в другом квартале. Вот тогда уж они насмотрятся фильмов всласть — все наизусть выучат. Один лишь Флоря не мечтал ни о чем подобном. Нищета и физическое уродство разожгли в его душе пламя обиды и желание мстить:

— Стану бандитом!.. Вот только вырасту! Стану бандитом!

Что же касается последнего из шестерки, то есть меня, то я не решался и мечтать, тихо радуясь, что всю вторую половину дня в четверг можно сидеть вместе с другими ребятами в будке механика кинематографа «Мадагаскар». Отец Рику и Тити Бутоев был самым удивительным, самым необыкновенным человеком на свете. Он был киномехаником. В его узкой накаленной проектором будке, прижавшись носами к квадратным дыркам в перегородке, мы чувствовали себя как в раю. Мы становились сопричастными чуду: рядом с нами, совсем близко от нас лился на экран поток дрожащих лучей, который — почему в этом не признаться? — нас завораживал, покорял, ошеломлял.

Мы вооружились деревянными кольтами и лассо — то бишь бельевыми веревками, а в коробке из-под печенья «Хердан» хранили петушиные и вороньи перья, которые втыкали в шапки, изображая индейцев. Все, чем мы жили и о чем думали, поставлял нам кинематограф «Мадагаскар», он был единственной нашей отрадой. А что еще могло увлечь нас? Церковь была интересна лишь толчеей во время всенощной, — мы забирались на хоры, перегибались через перила и, благочестиво держа в руках свечи, в глубине души надеялись, что воск угодит прямо на макушки тех, кто стоит внизу. Школа отпугивала и ожесточала — преподаватель черчения драл нас за волосы, а преподаватель музыки готов был гонять целый день ради спасения собаки, но бил нещадно за одну-единственную фальшивую ноту. То ли дело кинематограф «Мадагаскар»! Флоря, придумавший нашу игру, неистощимый на выдумки, каждую неделю вносил в нее что-нибудь новенькое. Как-то Ликэ, сын парикмахера, угодил пальцем в индейца, которого американец Боб в фильме бросает в котел со щелочью; от котла со щелочью Ликэ — так и быть — помиловали, но зато его заставили сесть у клапана со сжатым воздухом, который Флоря обнаружил на заводе «Униря». Все чуть было не кончилось весьма трагически. Не подозревая, что его ждет, Ликэ спокойно уселся около клапана, а мы стали вокруг, глядя, как Флоря, нагнувшись, осторожно его отвинчивает. Секунда — и Ликэ отшвырнуло в сторону. Целую неделю потом он икал и жаловался, что у него в голове звенит.

Случилось и мне угодить пальцем в Тома Микса. Однако в этом фильме Том Микс, укокошив примерно половину племени Угудама, в конце концов попадал в руки индейцев. А индейцы после разнообразных пыток бросили его бесчувственное тело под скорый поезд Финикус — Эль-Пассо. Том Микс, «загадочный всадник», очнувшись за минуту до того, как его должен был переехать поезд, припал к шпалам, и поезд прогрохотал над ним, не тронув ни волоска на его голове.

Неделю я пользовался всей полнотой власти. Но в среду я должен был повторить подвиг Тома Микса и лечь на шпалы железной дороги, которая пересекала нашу окраину.

Я словно вижу Магуа; гордо покачивая петушиными перьями, украшавшими его картуз, он обращается ко мне:

— Спрашиваю тебя в последний раз — выбирай: будешь терять сознание или не будешь?

— Слушай, схватите меня… завтра, — предлагаю я.

— Почему это завтра? — кричит Тити Бутой, размахивая луком, сделанным из зонтика… — завтра четверг!.. Новый фильм! Выбирай: теряешь сознание или не теряешь?

— Не… не… не те…ряю! — пробормотал я, чувствуя, что и в самом деле теряю сознание.

Вдали черной точкой показался поезд. «Индейцы» схватили меня под мышки и потащили к рельсам. Я дрожал как осиновый лист и чуть слышно шептал:

— Оставьте меня!.. Я сам!.. Оставьте!

Сомневаюсь, что я выглядел храбрецом, изображая великого Тома Микса, — вряд ли мое перекошенное от страха лицо делало честь этому ковбою. Я приник к шпалам. «Индейцы», расположившиеся по бокам дороги на корточках, глядели на меня испуганно. Черная точка на горизонте угрожающе росла. Я знаю, что если бы я встал тогда и, ни слова не говоря, побрел бы к дому, «индейцы» и пальцем бы не двинули, чтобы меня задержать. Даже для них это было слишком большое испытание. Но я не мог встать. Сила более могущественная, чем моя воля, приковала меня к месту. В ушах звенело, язык покалывало тысячами иголок. Мне казалось, что шпалы слишком высоки, а рельсы совсем стерлись, и, парализованный страхом, я понимал, что решетка паровоза непременно меня раздавит… Но ведь Тома Микса не раздавила… Я представлял себе: он лежит, вжавшись в землю между сверкающими рельсами, совершенно спокойный, только глаза закрыл — болят раны, полученные в бою со взбунтовавшимися индейцами. Поезд пронесся над ним, и он остался цел и невредим.

Рельсы загудели, возвещая приближение поезда. Я вскинул голову, надеясь увидеть прохожего, который спас бы меня от неумолимых «индейцев». Но никого не было. В круглых глазах Тити Бутоя застыли страх и сострадание. Остальные «индейцы» глядели насупившись и делали мне знаки, чтобы я пригнул голову. Я прильнул лицом к шпалам. Раскаленное солнцем дерево жгло щеку, но я только крепче прижимался к нему. Пистолеты за поясом больно впивались в живот, а рельсы, казалось, гудят у меня в голове. И в эту секунду, когда я всем своим существом чувствовал, что надо бежать, я вспомнил о крючках, которые мы клали на рельсы, чтобы колеса поезда расплющили их, превратив в лезвие ножа. Я знал, что поезд уже близко, может быть, совсем близко, но мысль о сплющенных крючках парализовала меня. Время словно остановилось. Мир был затоплен серым дождем, исхлестан им вдоль и поперек. Я увидел своих приятелей, они медленно шли по шпалам в поисках расплющенных крючков, и среди них был я. Я тоже искал себе лезвие. Непрерывно нарастающий шум усиливал едкий запах гари и разогретого железа. Но и запах вдруг пропал. Я помнил только об оглушительном шуме, о разъяренном звере, который в дьявольской злобе сейчас прокатится надо мной. И сонмы ослепительных острых крючков летели, словно металлические искры, впиваясь мне в голову, ноги, тело. Я зажмуривался крепче и крепче, и тем не менее отчетливо видел. Вдруг все замерло, застыло странным наваждением. Я потерял сознание.

Когда я очнулся, поезд был еще далеко. Обморок мой длился одно мгновение. Я вскочил со шпал, кинулся к «индейцам» и, с ненавистью глядя в глаза Магуа, крикнул:

— Иди сам, раз ты такой смелый!..

Флоря посмотрел на меня, и его взгляд я никогда не забуду. В нем было превосходство, издевка и презрение. Он кинул на землю картуз и молча лег на шпалы. Поезд приближался. Когда он был уже на расстоянии трехсот шагов, мне вдруг бросилось в глаза то, о чем я начисто позабыл и что сам Флоря упустил из виду.

— Горб! — завопил вдруг Тити Бутой, и мы пулей кинулись к Магуа.

Горб Флори возвышался над рельсами как раз на пути решетки паровоза. Мы оттащили Флорю со шпал. Секундой позже место, где лежал я, где лежал Флоря, исчезло под мордой паровоза. Поезд был пассажирский, множество людей прильнуло к окнам. Белый как полотно, Флоря кусал губы и, с ненавистью глядя на поезд, шептал:

— Стану бандитом!.. Бандитом!

Так история Тома Микса, «загадочного всадника», в квартале Святого Пантелимона оказалась без конца.

А потом настали времена, когда казалось, жизнь Флори сама взывает к мщению. За несколько дней до выпускных экзаменов Флорю отчислили из гимназии, — его мать, прачка, не внесла платы за обучение. Изнуренная работой и тяжкой болезнью, она слегла и вскоре скончалась. Флоря остался на свете один-одинешенек, несмотря на то, что в их тесную комнатенку, где мы столько раз играли в шарики, переселился брат матери с женой и целым выводком детишек. Флоря замкнулся в своем одиночестве, как улитка в раковине. Он поступил учеником в парикмахерскую, к отцу прыщавого Ликэ, но, поняв, что маленький рост в этом ремесле ему помеха, стал подыскивать себе другое. Он стал помогать Чапуткевичу, — убирал «Мадагаскар», — потом нанялся в погребок на окраине — мыть бутылки и разливать вино. Но оттуда ушел, потому что так и не привык, чтобы им помыкали. Зимой, к концу января, когда время колядования уже давно прошло, когда все успели позабыть про рождество и Новый год, я видел, как Флоря заходил во дворы и кричал под окнами:

— «Звезду» принимаете?

Тогда мне показалось, что он сошел с ума, но, став взрослым, я понял, что он просто голодал, а побираться ему не позволяла гордость.

А мы все еще играли, и по-прежнему каждый четверг, стоило пану Чапуткевичу выставить стенды с фотографиями из нового фильма, кидались к ним, тыча в киногероев пальцами. Наступила весна, но не принесла с собой радости. Началась война. Настроение у всех было подавленное, с фабрик увольняли рабочих, в магазинах частенько не бывало хлеба. По нашей окраине ходили зловещие слухи. Пан Чапуткевич окончательно потерял покой, взгляд его блуждал в неведомых далях, и, с кем бы поляк ни заговорил, разговор шел об одном и том же: если бы Мадагаскар присоединился к матери-родине, немцам не хватило бы смелости напасть на Польшу. И, не находя ни в ком сочувствия, каждый вечер он напивался в корчме. Мы не слишком задумывались, что же все-таки происходит на свете. Мы все еще играли. И хотя Флоря сделался совсем прозрачным и приуныл, братья Рику и Тити Бутой уже работали мальчиками на посылках в книжной лавке, а Ликэ, сын парикмахера, готовился принять от отца дело, индейцы, ковбои, «загадочные всадники» по-прежнему занимали наше воображение.

Но вот однажды в очередной четверг, когда пан Чапуткевич, еще не придя в себя от патриотических возлияний в корчме у заставы, вытащил стенд с фотографиями, мы, как всегда, распределили роли, не подозревая еще, что этот фильм перевернет всю нашу жизнь.

— Это — я!

— Это — я!

— Это — я! — кричали мы.

Я посмотрел этот фильм один раз и, честно говоря, мало что понял. А Флоря-Магуа забеспокоился — похоже, до него дошло. Щеки у него разрумянились, в глазах загорелся новый упрямый огонь.

Фильм его заворожил.

— Видели? Видели?.. Нет, вы видели? — спрашивал он, беспокойно заглядывая нам в глаза.

— Мадагаскар!.. Мадагаскар!.. — восторженно шептал Чапуткевич, и взгляд его, обращенный к звездам, затуманивался слезой. — Да, мальчики, это Мадагаскар! Понимаете? Мадагаскар!..

А фрау Берта, которая во время сеанса обычно путешествовала от билетной кассы к темным занавескам у входа в зал — из-за них можно было видеть экран, — сейчас фрау Берта заливалась слезами на своем высоком стуле, прикрыв лицо розовыми ручками. Громкоговоритель, может быть, впервые молчал: в тот день не было слышно ни стрельбы, ни криков. С вывески, тонувшей в ночной синеве, из-за кокосовых пальм и букв сверкали белозубой улыбкой три негра, и белки их глаз в этом волшебном свете казались горящими звездами. Только европеец, так похожий на пана Чапуткевича, глядел на темную улицу безнадежно и кротко, покорно и смиренно.

Нет, было совершенно ясно, что это не Мадагаскар. Да и в фильме говорилось, что действие происходит на Тафоа, островке, затерявшемся в Тихом океане, где жило мирное племя индейцев; они были прекрасны, эти индейцы — не черные, не желтые и не белые, — выдуманное племя ловких охотников, искусных наездников и непревзойденных танцоров. За все время, пока шел этот фильм, никто не стрелял из-за угла, никого не задушили, никто не хрипел в предсмертных судорогах, вытягивая руки четырехметровой длины. Ни одного убийства, ни одного преследования по крышам вагонов, мчащихся с устрашающей скоростью, ни одного рекорда по прыганью в седло из окна седьмого этажа, даже ни одной драки на ножах — тело к телу — в подземельях какого-то порта… Они только танцевали, пели, охотились, а двух европейцев, заброшенных к ним кораблекрушением, приняли как своих.

— Эх, да разве это кино? — хором вопрошали братья Рику и Тити Бутой, презрительно кривя губы. — Разве это кино?.. Тьфу!

Санду Праф и Ликэ недоуменно поглядывали то на пана Чапуткевича — он стоял, прислонившись к дверям кинематографа, — то на Флорю — грозного Магуа, восседавшего на тротуаре у ног поляка.

И вдруг меня осенило. Я понял, что этот наивный мир — откровение, весть об иной жизни, ничем не напоминающей ту, которой жил квартал Святого Пантелимона, что это открывшаяся нашим глазам земля обетованная, которой жаждет человек, земля, где несчастья, беды и зло, подстерегающие каждого, канули в небытие и исполнилось все, к чему стремится человеческая душа.

Сейчас-то я знаю, что все это было просто выдумкой, игрой богатого воображения, фантазией, обманом, которому так захотелось поверить. Но тогда, в тот военный год, когда жизнь пошла кувырком и катастрофа казалась неминуемой, этот остров поманил вдруг надеждой на лучшее и показался пану Чапуткевичу горячо желанным Мадагаскаром, а Флоре — желанным краем, где можно жить, не становясь бандитом.

Вот тогда-то, к концу этой первой недели, когда мы уже не играли в «кино», Флоря и принял свое необыкновенное и отчаянное решение.

С тех пор как в его кинематографе шел этот фильм, пан Чапуткевич не находил себе места. Он убеждал нас, что на экране показывают именно Мадагаскар, хватался за чемоданы, стоящие в комнате жены и давным-давно готовые к путешествию, которое все откладывалось и откладывалось, останавливал прохожих, тащил их без билета в зал.

— Вы видели? Это Мадагаскар!.. Настоящий Мадагаскар!

— Мадагаскар так Мадагаскар, пан Чапуткевич! — соглашался корчмарь Гогу, опрокидывая стаканчик, едва заметный в ею толстых красных, похожих на сосиски, пальцах. — Точно — Мадагаскар, разве его не видно? Люди — что тебе ангелы небесные… Ходят совершенно голые, и никакой им заботы, а питаются святым духом…

О своем решении Флоря сообщил нам в воскресенье вечером:

— Отправляюсь к индейцам!

Мы рассмеялись. Флоря взглянул на нас сурово и повторил с твердостью, какую не часто встретишь у одиннадцатилетнего мальчугана:

— Уезжаю! Завтра уезжаю к индейцам.

— И мы с тобой, — захныкал Ликэ.

— Вы останетесь здесь. Вначале отправляюсь я, договорюсь, чтобы вас приняли, потом вернусь и увезу вас.

— Ты что, спятил? — спросил Рику Бутой.

— Точно, спятил, — поддержал его Тити.

— А как ты объяснишься с этими индейцами, на каком языке? — недоумевал Санду Праф.

— Объяснюсь!

— Да где ты их найдешь-то?

— Дураки! Кто же не знает, где Тафоа?

Флоря уехал в понедельник утром. Мы стояли вдоль железнодорожного полотна и смотрели, как его маленькая фигурка удаляется на крыше товарного вагона; он сжался в комок над тормозной площадкой лицом к хвосту поезда, подставив встречному ветру свой горб. Он помахал нам рукой, и, опомнившись, мы как безумные побежали за поездом и бежали, пока Флоря не превратился в черную точку. А потом и сам поезд превратился в черную точку и растаял вдали.

Уехал. Весть о бегстве Флори разнеслась по окраине с быстротой молнии. Пан Чапуткевич объявил горбатого Флорю самым замечательным человеком нашего квартала и вечером в корчме возвел его в ранг адъютанта Бениовского. Родители нас бранили и донимали бесконечными расспросами. А мы то умирали от зависти, то беспокоились, то радовались…

Все окончилось в одно мгновенье. На следующий день Флорю уже привезли домой в пустом ящике, и голова его была прикрыта лопухом. Его сшибли опоры моста над Праховой, когда он, забыв обо всем на свете, опьянев от восторга, встал во весь рост на крыше вагона.

В четверг после обеда громкоговоритель под вывеской «Мадагаскар» по своему обыкновению орал так, что воздух дрожал от хрипов, конского топота и стрельбы, а в это время городские похоронные дроги двинулись на кладбище «Вечность», таща гроб с телом грозного Магуа, вождя краснокожих квартала Пантелимона. Когда нищенская процессия поравнялась с кинематографом, на пороге показался пан Чапуткевич; от смятения, охватившего его душу, он будто приплясывал. В благочестивом порыве пан Чапуткевич приказал выключить на несколько минут вопивший громкоговоритель. Покачивая головой, он растерянно смотрел вслед нищенской процессии, и его запекшиеся губы лихорадочно шептали:

— И он не добрался до Мадагаскара! Тоже не добрался.

А когда похоронные дроги доползли до перекрестка, слова поляка потонули в оглушительных воплях неистового громкоговорителя.

Перевод Т. Ивановой.

ЛИХОРАДКА

Фамилией Оскара стало прозвище его отца, Раду Ходоеску, человека не без странностей, о котором поговаривали, будто он и вправду всю землю исходил. Ну, всю — не всю, а карпатские горы и долины — точно. Был он геологом, страстно любил свое дело и посвятил ему не один десяток лет. К тому времени как в Румынии занялись наконец нефтью, во всей стране не сыскался бы лучший знаток месторождений. Его смерть — а он был найден задушенным в сарае, где оборудовал себе нехитрую лабораторию, — так и осталась загадкой, равно как и исчезновение его уникальной минералогической коллекции, занимавшей три стены, весившей не менее тонны и тем не менее испарившейся совершенно бесследно. Зато вскоре одна из крупнейших иностранных компаний начала планомерное бурение именно в тех районах, которые разведал старик Ходоеску. Работы велись в чрезвычайной спешке и с большим размахом — почти все скважины выходили в богатый нефтеносный пласт.

Оскар унаследовал от отца любовь к путешествиям, романтике и приключениям, но не сумел перенять его упорства и трудолюбия. В молодости он был необычайно хорош собой, и этого оказалось достаточно, чтобы завоевать сердце Гортензии Истрате, бывшей в ту пору, по ее собственному признанию, девицей неопытной и наивной.

Когда они поженились, Гортензии исполнилось уже двадцать восемь лет. Она была дочерью обедневшего помещика, нуждавшейся в твердом, решительном человеке, способном сберечь и укрепить то немногое, что уцелело от родового имения. Сам помещик Истрате был стар, немощен и никак не мог приспособиться к новым порядкам, установившимся в уезде с появлением алчных нефтепромышленников. Старик всегда считал, что их края достаточно отдалены от месторождений Кымпины и Морень, и не понимал, каким образом за три года был полностью разрушен весь привычный, веками утверждавшийся уклад.

Небольшая усадьба Истрате была расположена на холме Цинтя. Вдали виднелся Плоешть, и в ясные ночи огни города представлялись мириадами звезд бездонного неба, отражающегося в неподвижной воде.

После свадьбы Оскар затосковал по прежней вольной жизни и так и не расстался с широкополой шляпой, со штанами из чертовой кожи и с узкими «ковбойскими» сапогами — единственным напоминанием о многолетних странствиях. Тихими летними вечерами они сидели с женой на террасе, мирно беседовали о делах прошедшего дня и строили планы на будущее. Старик Истрате, устроившись в большом удобном кресле, клевал носом или, потягивая коньяк, грустно взирал на огни новых буровых, заполонивших долину и, казалось, готовых ринуться на штурм холма Цинтя.

В один из таких вечеров молодые, примостившись за столиком на террасе, перелистывали страницы альбома с семейными фотографиями. Гортензия увлеченно рассказывала о счастливой поре благоденствия, а Оскар пытался изобразить заинтересованность — минувшее нисколько не занимало его и тот ушедший мир вовсе не казался таким уж замечательным. В последнее время он все чаще вспоминал о мираже, манившем жителей нефтяного края, и тихая патриархальность, в которой пыталась укрыться его семья, казалась ему фальшивой.

— Посмотри, вот усадьба в Брэдете. Отец продал ее еще до моего рождения… А это я в саду «Над обрывом», так мы называли сад в Буштенарь, новый владелец поставил там нефтяные вышки. Говорят, ни одного деревца не осталось… Жалко, сад был чудесный. А это мы с дядей, братом отца, он погиб пять лет тому назад, в последние дни войны, в битве у Мэрэшешть… Вот дом, который он оставил отцу. Правда, потом его у нас отсудили… Здесь они вместе с бабушкой. Смотри, какие славные гимназисты… Ах, посмотри-ка, что я нашла!

Оскар наклонился над стертым дагерротипом и разглядел кудрявого толстощекого мальчугана в матросском костюмчике, гарцующего на деревянной лошадке.

— Правда, какой милый мальчик?

Оба одновременно глянули на сморщенного старика, мирно дремавшего в кресле, и расхохотались. Старик вздрогнул и с недоумением посмотрел на них: годы не тронули чистой голубизны его глаз, они глядели на мир так же удивленно, как глаза пятилетнего мальчика на дагерротипе. Гортензия показала отцу снимок, он пожаловался, что изображение выцвело и ничего нельзя разобрать, но все же попросил оставить альбом. Старик долго еще сидел на террасе, а когда стемнело и Гортензия позвала его в дом, он произнес несколько раз угасающим голосом: «Вижу, вижу…»

Это были его последние слова. Альбом соскользнул и упал на пол. Помещик Истрате отошел в мир иной.

Выждав какое-то время после похорон тестя, Оскар стал все настойчивее заговаривать с Гортензией о своих намерениях: ему хотелось продать виноградник, разбив его на участки, так как из немногих уцелевших записей Ходоеску-старшего следовало, что в этой земле должна быть нефть. Агенты одной из нефтяных компаний не раз обращались к помещику Истрате с самыми заманчивыми предложениями, и Оскар решил заключить с ними сделку. Но Гортензия, как истинная дочь своего отца, и слышать об этом не хотела. Мол, пусть даже их виноградник останется единственным островком посреди моря нефти, она его все равно не уступит. И все же увлеченность и настойчивость Оскара мало-помалу сделали молодую женщину уступчивей.

Вскоре к ним в усадьбу как бы ненароком заехал в гости Тибериу Вулкэнеску, представитель крупнейшего румыно-американского общества «Колумбиана».

Стояла осень, настоящая золотая осень, виноградник полыхал багрянцем, в саду позади дома старые бергамотовые груши гнулись под тяжестью сочных спелых плодов. Гортензия, в болотного цвета платье, сидела на веранде и играла с мужем в домино, то и дело заливаясь веселым смехом: Оскар делал ошибку за ошибкой, одну нелепей другой. Ей нравилось выигрывать, увлеченная игрой, она не замечала, что рассеянность Оскара объясняется нетерпением, с которым он то и дело поглядывает на узенькую аллейку между сливами, поджидая гостя. Протяжно заскрипела калитка. Оскар резко обернулся, рассыпав костяшки домино. В высоком человеке, то и дело пригибавшем голову, чтобы не зацепиться за ветки, он узнал долгожданного посетителя. Гортензия вопросительно взглянула не мужа. Тибериу Вулкэнеску приближался к ним весьма решительно, с нарочито бодрым видом.

— Приветствую тебя, досточтимый коллега! Целую ручки уважаемой госпоже…

Напыщенность приветствия насторожила Гортензию. Она холодно кивнула, с подчеркнутой аккуратностью стала раскладывать костяшки, как бы желая дать понять незваному гостю, что его приход лишь на мгновение оторвал ее от игры.

Оскар сдвинул костяшки на край стола и принес плетеное кресло, громко заскрипевшее под тяжестью долговязого гостя. Тибериу Вулкэнеску был невероятно худ: его отовсюду выпиравшие кости наводили на мысль, что ему достался чей-то чужой скелет, а голова, из-за плотно прилегающей обветренной кожи, казалась пожелтевшим от времени черепом, на который напялили огненно-рыжий парик. Гортензия наблюдала, как он ерзает в кресле, не зная, с чего начать разговор. Ей казалось, что раздражающий скрип издают не только пересохшие ивовые прутья, но и сам пришелец. Вулкэнеску наконец устроился в кресле, положил локти на подлокотники и соединил ладони, как для молитвы, словно нарочно хотел продемонстрировать Гортензии свои длинные, нервные и подвижные, точно паучьи ножки, пальцы. Гортензия ощутила непонятный страх…

— Человек с такими руками может рассчитывать на верный заработок! — невольно вырвалось у нее.

— Мадам, у меня есть верный заработок.

— Вы… играете на рояле?

— Ах, вы это имели в виду? Мне показалось, что вы намекаете на сходство с… Вы видели в газетах фотографию руки барона Лупеско? У него точно такие же руки! — Вулкэнеску хрипло расхохотался, плетеное кресло снова заскрипело.

Оскар поспешил вмешаться:

— Мы как раз играли в домино. Я постоянно проигрываю…

— Ну разумеется. Уж я-то знаю, где ваши мысли бродят! Ха-ха-ха… А пропо, мадам, вы слышали о последнем деле барона?

— О каком бароне вы говорите? Я не знаю никаких баронов, — холодно ответила Гортензия и тут же, почувствовав, что ее ответ прозвучал слишком уж нелюбезно, поспешила добавить: — Барон… В наши дни это звучит как-то… анахронично!

— В том-то и дело, что барон не настоящий! Но человек потрясающий, честное слово! Последнее свое дело он провел гениально! Феноменально! Я рассказал господину Эрнсту, и представьте себе, он выслушал меня до конца, хотя каждая его минута больших денег стоит… Интересно посмотреть, как он вымуштровал подчиненных: все говорят только телеграфным языком. Ни одного человеческого слова он и слышать не желает, ибо на обычный разговор тратится слишком много времени, а значит, и денег. Но моя история ему очень понравилась… Вы должны признать, она феноменальна!

— Кто «феноменальна»? — раздраженно спросила Гортензия, бросая Оскару сердитый, укоризненный взгляд.

— Как это «кто»? Дело, которое князь Лупеско… — сказал Оскар и, почувствовав, что она вот-вот сорвется, взглядом попросил Гортензию сдержаться.

Вулкэнеску не заметил их безмолвного диалога и принялся возбужденно рассказывать:

— На всем, что делает барон, лежит печать гениальности. На время ему наплевать, но никакие «отсидки» в его планы не входят. Жаль мне сыщиков, которым приходится за ним гоняться!

Гортензия нервно постукивала костяшкой домино по столу. Вулкэнеску протянул руку и длинными, гибкими, как щупальца спрута, пальцами слегка сжал ей запястье. Холод пронзил ее руку, поднялся к груди, к вискам. И хотя Вулкэнеску уже разжал пальцы, она еле могла пошевелить онемевшей рукой.

— Понимаю ваше нетерпение, мадам. Такое не каждый день услышишь! Клянусь, ваше волнение мне понятно… Представляете: он готовил это дело целых три года! Конечно, и другим занимался, но главным оставалось именно это дело.

— Да рассказывайте же наконец, и…

— Вот видите, видите? А вы говорили, что не слышали о нем. Настоящий Арсен Лупин, мадам! — Слог «пи» Вулкэнеску сильно растянул, брызгая при этом слюной.

— Позвольте, «Люпэн», следует произносить «Люпэн», если, конечно, речь идет о французе!..

— Извольте, извольте, это ничего не меняет… Три года тому назад барон под видом богатого латиноамериканского плантатора заявился на улицу Сент Оноре, в лучший ювелирный магазин Парижа, и попросил показать ему самые дорогие камни. Перед ним разложили несметные сокровища, бриллианты величиной с орех… Но он настаивал, ему, видите ли, нужна вещь совершенно исключительная. Позвали хозяина, и тот, убедившись, что клиент баснословно богат и к тому же знает толк в алмазах, достал из сейфа уникальный бриллиант весом боле ста карат, за который запросил астрономическую сумму… Слышите, мадам, астрономическую! И барон заплатил. Он был при деньгах после целого ряда успешных операций, так что тут же, на месте, не торгуясь, выложил требуемую сумму. И ушел с бриллиантом… Потрясающе, не правда ли? Но через месяц он вернулся и — прямо к хозяину. «Уважаемый, — говорит, — ваш бриллиант принес мне счастье… Та, которой я его подарил, стала моей женой. А это самая красивая женщина в Латинской Америке и вообще на свете… Я ваш вечный должник, — говорит. — Но я был бы в тысячу раз счастливее, если бы вам удалось найти еще один точно такой же камень, я хочу подарить жене серьги».

«Это невозможно, — ответил ювелир. — Ваш бриллиант уникален, в целом мире не сыщется второго такого же…»

«И все-таки, не сейчас, так через год, через два года… — говорит «латиноамериканец». — Я готов заплатить любую сумму».

«Решительно не могу ничего вам обещать».

«А если я предложу вам десятикратную цену?»

«Даже в этом случае, поверьте мне…»

«Значит… Значит, ни малейшей надежды?»

«Весьма сожалею, но не смею вас обнадеживать. Чтобы попался второй такой же бриллиант, должно свершиться чудо… Разве где-нибудь в царской сокровищнице…»

Барон протянул ювелиру визитную карточку с золотым тиснением: «На тот случай, если чудо свершится, любезнейший! Мы живем в мире, в котором возможны самые удивительные чудеса…»

Каков барон, мадам! Оставил адрес, еще раз заверил, что никакая сумма его не затруднит, и ушел. Прошел год, прошел второй, третий. Ювелир время от времени получал письмо, которое напоминало ему, что далеко-далеко, на плантациях какао и сахарного тростника, живет человек, которого он может осчастливить. Но второго такого бриллианта не было. Чем не тысяча и одна ночь!

А года через три объявляется неожиданно русский князь, бежавший во время революции из России и сумевший прихватить кое-что из фамильных драгоценностей. Он предложил ювелиру несколько редких камней, среди которых оказался двойник бриллианта, купленного латиноамериканцем.

«Этот камень я беру», — говорит ювелир.

«Этот, мсье, не продается, он связан с семейным преданием».

«Никаких преданий, он мне нужен, я заплачу сколько вам будет угодно, у меня есть клиент, который не торгуется».

Русский князь в конце концов согласился уступить бриллиант за цену, в восемь раз превосходящую ту ас-тро-но-ми-чес-ку-ю сумму, которую заплатил латиноамериканец!

Уверенный, что счастье в его руках, владелец ювелирного магазина поспешил дать телеграмму в Америку, извещая плантатора, что чудо свершилось. Он рассчитывал на солидный барыш и громкую рекламу для своего заведения. Но латиноамериканец пропал. Точнее, его никогда и не было. Только через два года разорившийся ювелир догадался, что нищим он стал из-за того же самого камня, который продал когда-то барону. Но предъявить формальный иск оказалось невозможным. Все сработано чисто — не подкопаешься.

Феноменально, не правда ли?

Оскар слушал рассказ с горящими глазами. Гортензии сделалось страшно. Вулкэнеску два раза касался ее руки, и ей казалось, что его пальцы оставляют метку. Женщина не отводила взгляда от его налитых кровью сумасшедших глаз и почти не слышала, что он говорит. Она не смогла бы сказать, была ли подчинившая ее сила добром или злом…

— Весьма забавно! — голос ее прозвучал предательски высоко: раскрасневшись, она попыталась откашляться.

— Вы находите? А как на ваш взгляд, уважаемый Оскар?

— Гениально задумано, вы правы… Не хотите ли пройтись с нами по винограднику?

— Разумеется. Если мне будет позволено, я признаюсь, мадам, что решился навестить вас именно ради этого. — Вулкэнеску повернулся к Оскару: — Ты сказал жене?

— О чем он должен был мне сказать? — спросила Гортензия.

— Я хотел сделать Гортензии сюрприз, — смущенно промямлил Оскар.

— Что же это за сюрприз? Может быть, вы все-таки посвятите меня в вашу тайну?

— Мадам, «Колумбиана» готова взять ваш виноградник в аренду.

— С каких это пор ваша компания занялась виноградарством?

— Собственно, речь пойдет не совсем о виноградарстве.

— Тогда о чем же? Помнится, вы говорили, что изыскания в этих краях ничего не дали.

— Действительно… Как бы ни была богата страна, нельзя же рассчитывать, что, где ни копнешь, из земли брызнет нефть! Но попробовать все же стоит… Новая техника позволяет добиваться неслыханных результатов! Если нас ждет удача, вы, разумеется, получите хорошие проценты.

— Я, уважаемый, и не подумаю продавать виноградник! — отрезала Гортензия. — Могу предложить вам спелую гроздь, извольте…

— Никто не собирается лишать вас виноградника…

— Тогда я не понимаю…

— Мы просим отдать нам в аренду недра под виноградником, мадам. Все, что на поверхности, по-прежнему останется вашей собственностью. Вы можете выращивать все, что вам вздумается, нас это не касается. А то, что мы найдем «в подвале», вы меня понимаете… будет приносить доход и вам, как законным владельцам…

— Неужели вы думаете, что, когда вся земля будет залита нефтью, на ней можно будет выращивать виноград?

— Мы обязуемся возместить убытки за каждую поврежденную лозу… В контракте это будет оговорено особо.

— Меня это не интересует. Оскар, ты им что-нибудь обещал?

— Видишь ли… Я было подумал… Речь-то идет только о том, что под землей. Знаешь, все крестьяне в округе…

— Вот именно, мадам — Вулкэнеску поспешил на помощь Оскару. — Компания заключила договоры на аренду всех участков в округе. И люди охотно пошли на сделку с нами, ведь каждый заинтересован… Вы же понимаете…

— Я не желаю ничего понимать. Меня это не касается.

— Ну, разумеется, но все же подумайте, мы не торопим. Я к вам еще как-нибудь наведаюсь. Может быть, красноречие вашего мужа переубедит вас… Он так увлечен всем, что связано с нефтедобычей; представляю себе, каким счастьем было бы для него видеть возле самого своего дома пять-шесть работающих насосов… Подумайте…

С третьей попытки Вулкэнеску добился подписания контракта на особых условиях: виноградник и все, что на нем росло, равно как и урожай, оставались полной собственностью прежних владельцев, компания получала лишь право использовать недра — за хорошую арендную плату и дивиденд в размере десяти процентов от дохода с каждой работающей скважины. Аргументом, развеявшим последние сомнения Гортензии, было то, что крестьяне — владельцы небольших участков, окружавших виноградник, — согласились сдать свои земли всего лишь за пять процентов от возможной прибыли. Спустя три недели Оскар, который уже считал себя нефтепромышленником, дал Гортензии подписать контракт.

Работы велись все лето с какой-то странной, непонятной поспешностью, словно шла война и холм Цинтя нужно было взять штурмом. На винограднике, на близлежащих полях и покосах почти одновременно возникали высокие, стройные белые вышки, сколоченные из свежеоструганных досок. Сумасшедшая лихорадка охватила всех жителей округи. Первые скважины, пробитые на склоне со стороны Бэйкой, вышли в богатейший пласт: нефть шла днем и ночью.

Крестьяне, заключившие контракты об аренде, бредили нефтяными фонтанами… Случалось, что последний бедняк, у которого и земли-то было полгектара, за одну ночь становился богатеем — стоило на его поле забить нефтяной струе. В Цинте только об этом и говорили, называли имена счастливчиков, рассказывали всякие чудеса. Завороженные миражом баснословных барышей, что принесут их «собственные» скважины, крестьяне по целым дням околачивались возле работавших на их земле нефтяников в ожидании чуда.

Решительно все посходили с ума. Если компания перебрасывала трубы и технику на какое-нибудь новое место, все крестьяне тех краев, охваченные паническим страхом, что счастье ускользнет у них из-под самого носа, наперебой предлагали свои услуги, сбавляли арендную плату, не торгуясь, соглашались на любые проценты и были готовы на все, лишь бы компания обратила внимание на их клочок земли.

Не устояла перед нефтяной лихорадкой и Гортензия: онемев от восторга, она наблюдала, как за несколько месяцев на ее винограднике выросло целых семь таинственных белых башен-вышек. Оскар забросил все дела и целыми днями «инспектировал» скважины, напрочь забыв, что нехудо было бы позаботиться о виноградных лозах. Но какое значение могли теперь иметь те несколько тысяч леев, которые давал виноградник, по сравнению с сотнями тысяч и миллионами, которые принес бы один-единственный фонтан нефти? Оскар помнил все рассказы о счастливчиках, твердо рассчитывал на успех и строил блистательные планы.

В сентябре в сливовом саду Чезара Боливару — деревенского головы — первая скважина «Колумбианы» на холме Цинтя дала нефть, и деревня восприняла это как залог осуществления самых дерзновенных мечтаний. Все жители, казалось, позабыли о сне и еде, все завидовали удаче головы — тем более что, как только ему принесли первые толстенные пачки денег, он пустился в шумный кутеж и стал целыми днями пропадать в самом роскошном ресторане города Плоешть. Домой голова возвращался не иначе как на четырех каретах: в первой на бархатной подушке ехала его шляпа, во второй — плетеный кожаный хлыст, в третьей — охотничье ружье, с которым он никогда не расставался, и наконец, в четвертой полулежал он сам — обрюзгший, с заплывшим лицом и болтающимися, как плети, руками. В Цинте голова останавливался перед сельской управой, ему подавали шляпу из первой кареты, он закидывал ее на старую шелковицу, на которой обычно вывешивались всякие указы и распоряжения, и открывал пальбу по шляпе, причем не успокаивался, пока не превращал ее в лохмотья. Поглазеть на такое представление собиралась вся деревня.

Но первая скважина, заработавшая на землях, арендованных «Колумбианой» в ту весну, оказалась и последней. Беспокойство крестьян росло с каждым днем, они стали наведываться в городские конторы в Плоешти и Кымпине, пытались навести справки о продвижении работ. Ответ был всегда один: сожаление и сетования на убытки, которые понесла компания из-за слепых скважин. Под Цинтей нефти нет, буровики натыкаются на скальные породы и на горизонты соленой воды, весь труд оказался напрасным, ошибка одного бездарного инженера обошлась компании в колоссальную сумму — несколько миллионов. Тот же ответ получил и Оскар. Он был поражен, ибо хорошо помнил слова старого Ходоеску, не раз говорившего, что под Цинтей скрываются богатейшие залежи нефти. В декабре «Колумбиана» объявила о прекращении работ в связи с отсутствием нефти. Право на использование недр в течение пятнадцати лет, согласно контракту, не отменялось. Заверения, что компания будет и впредь регулярно вносить арендную плату, служили слабым утешением для крестьян, понадеявшихся было на крупные барыши. В ту зиму деревня выглядела печальнее, чем когда бы то ни было: заброшенные, бездействующие вышки, на девственно-белой обшивке которых нельзя было разглядеть ни единого пятнышка нефти, являли картину необычайно грустную.

Гортензия сочла себя обманутой. Два раза ездила она в Плоешть, пытаясь протестовать, но оба раза вернулась ни с чем. Виноградник пришел в жалкое состояние: Оскар со страстностью одержимого занялся тем самым делом, что погубило когда-то его отца. Целыми днями копался он в окрестных лощинах и балках, собирал образчики почвы, пытаясь опровергнуть результаты экспертиз, проведенных «Колумбианой». В соседних селах, на большинстве участков, сданных в аренду другим компаниям, почти все скважины выходили в нефтяной пласт, и отчаяние жителей Цинти от этого только росло. Но спустя некоторое время лихорадка все же утихла, люди снова занялись садами и виноградниками. Посреди кукурузных полей, виноградных лоз, грушевых, сливовых, яблоневых садов, по соседству с высокими ореховыми деревьями белые вышки меньше бросались в глаза.

С годами Гортензия стала все больше походить на покойного старика Истрате. Подурнела, стала сторониться людей, брюзжать — перемены, нарушившие старый привычный уклад жизни, рождали в ней глухую ненависть. Все чаще стала она ругать Оскара при посторонних: он, мол, был почти нищим, когда она подобрала его и доверила ему свое состояние, положилась на его опыт и энергию, никак не предполагая, что его дурацкое увлечение превратится в настоящую манию.

Ровно через три года после того, как «Колумбиана» объявила об отказе от дальнейших изысканий, Вулкэнеску опять появился в Цинте. На этот раз он предлагал крестьянам продать свои земли, причем готов был платить втрое больше обычного: по его словам, компания скупала участки под строительство, собираясь разместить в долине за селом несколько десятков резервуаров для хранения нефти, добываемой по соседству.

Поспешность, с которой Гортензия Истрате согласилась продать виноградник, была поистине удивительной. Она поставила одно-единственное условие, касавшееся Вулкэнеску:

— Я готова вести переговоры с любым представителем компании, но только не с вами, барон!

— Мадам, вы мне льстите, я всего лишь бледная тень барона!.. Впрочем, «Колумбиана», конечно же, учтет ваше пожелание.

Гортензия заявила Оскару, что в том состоянии, в котором находится виноградник, он не стоит и четверти предложенной им суммы.

К весне «Колумбиана» скупила все участки, на которых велась разведка нефти три года тому назад, и, к удивлению бывших владельцев, повсеместно возобновила работы. Развязка наступила внезапно…

С утра в тот день парило, только к вечеру собрались над Цинтей грозовые тучи; небо потемнело, и застонал гром. Поднимая столб пыли и мусора, над холмом пронесся смерч, тучи озарились багряными всполохами, но дождь так и не хлынул. Буря ушла в долину, оставив на небе кровавый след.

Совсем поздно ночью, далеко после полуночи, земля содрогнулась от глухого взрыва, разбудившего всех жителей Цинти. Гортензия вскочила с постели растерянная, бледная, перепуганная. Оскар кинулся к окну. Они внезапно почувствовали, что надвигается опасность — страшная, таинственная, и все же реально существующая, осязаемая. Гортензии показалось, будто эхо взрыва приближается, подобно топоту бешено несущегося табуна, нарастает, накатывает и ширится, превращаясь в жуткий апокалипсический рев. Дрожащей рукой она засветила лампу и, глядя на Оскара расширенными от ужаса глазами, едва смогла выговорить:

— Что?.. Что это такое?

В спешке Оскар никак не мог попасть в рукава куртки.

— Свершилось-таки!.. Я же говорил. Вот оно! Прорвало наконец.

— Так что же это?.. Что прорвало? — Гортензия еще пыталась не верить своей ужасной догадке.

За окном послышались крики, металлический скрежет, торопливые шаги, но все эти звуки тонули, точно в вате, в разрастающемся глухом вое.

— Я же говорил!.. Но меня никто и слушать не хотел! Прорвало… Посмотрим теперь, где… Если это одна из «наших», я повешусь.

За три дня из верхней скважины на винограднике выкачали пятьсот цистерн нефти. Оскар не повесился. Гортензия замкнулась в мрачном, зловещем молчании, пять дней она почти ничего не ела, а когда в долине, на лугу, купленном «Колумбианой» у Андрея Питпалака, того самого, что вернулся с войны без ноги, зафонтанировала вторая «бесплодная» скважина, не выдержала и уехала к родственникам в Плоешть.

Все село опять охватило безумие. Но на этот раз возмущение принимало куда более опасные формы, так что для охраны специально приглашенных для «секретного» бурения немецких, польских, итальянских и голландских рабочих «Колумбианы» был вызван батальон жандармов. Следующие три скважины, вышедшие в нефтеносный пласт, не фонтанировали уже с такой вулканической силой, как первая. Пятая и шестая, расположенные на бывшем винограднике семьи Истрате, оказались просто бедными, зато когда заработала седьмая скважина, сумасшедшая ночь повторилась с утроенной силой.

Зимой Гортензия вернулась в Цинтю. Вернулась постаревшая, почерневшая от бессильной зависти и злобы. Единственное слабое утешение она находила в том, что отводила душу, язвительно насмехаясь над бедными крестьянами, попытавшимися было подать на «Колумбиану» в суд. В Плоешти Оскар взахлеб рассказывал знакомым об остроумной махинации иностранной компании. И жестикуляция его, и тон стали сильно напоминать манеры Тибериу Вулкэнеску. Казалось, страсть Оскара к поискам черного золота должна была бы поостыть, на самом же деле она перешла в яростный азарт, с которым он доказывал всем и каждому, что предугадал все с самого начала и что напрасно никто не желал его слушать.

Вернувшись в Цинтю, Оскар с пущим рвением занялся геологией… Гортензия осторожно и скупо вела хозяйство: вырученные за виноградник деньги лежали в бухарестском банке и приносили весьма скромную сумму в виде процентов. Любой мог заметить, что между супругами установилась злая и беспомощная ненависть, особенно яростно прорывавшаяся, когда кто-нибудь из них в очередной раз пытался выяснить, кто же на самом деле виноват в том, что их так легко одурачили?

По весне большинство крестьян села Цинти нанялись работать на буровые, выросшие на их кровной землице. Иностранных рабочих «Колумбианы» отправили бурить новые скважины.

Куда именно? Неизвестно.

Перевод А. Ковача.

ФЛАГШТОК

Не знаю, как там в других краях, но у нас «пэкурецем» называли землю, пропитанную пэкурэй, то есть нефтью, а людей, которые зарабатывали на хлеб тем, что развозили эту самую нефть по деревням, называли «пэкурарами».

…В чугунной печурке догорал последний ком пэкуреца. Господин учитель Тудоран сидел за кафедрой, закутавшись в пальто, и рассказывал:

— Когда Хория, Клошка и Кришан[1] затрубили в тримбиту, отозвались все Западные Горы. Горцы с острыми топорами и тяжелыми палицами спустились в долины. Народу собралось больше, чем листьев в лесу… Была у горцев такая поговорка: «Золотые наши горы — нас по свету гонит горе…»

В классе дымно и холодно: дров школа уже давным-давно не получала. Пусти мы на растопку, скажем, парту, стало бы теплее, но тогда четверым из нас пришлось бы сидеть на полу. Школа была совсем крохотной. Всего две комнаты. В одной из них жил господин учитель, во второй стояло шесть парт. За партами двадцать четыре ученика. Вот и все.

Пэкурец в нашей печурке мирно скончался, и душа его взвилась облачком белого дыма, половина которого ушла в трубу, а вторая половина расползлась по классу. Все мы сидели поджав ноги, все ерзали и прятали руки за пазухой, плотнее натягивали шапки — и все-таки мерзли.

Господин учитель поднялся, застегнул пальто и наклонился за пустой корзиной из-под пэкуреца.

— Не расходитесь, мальчики. Я скоро вернусь.

— Куда вы? — невольно вырвалось у меня.

— За пэкурецем. Должны же мы хоть сегодня кончить урок.

— Я пойду… разрешите мне пойти! — Я протянул руку за корзиной.

Глаза у господина учителя были большие, черные, с мягким коричневатым оттенком — и, казалось, видели наши детские души насквозь. Он протянул мне корзину. В дверях я обернулся и попросил:

— Только без меня не рассказывайте…

— Ладно, ладно, я буду говорить о чем-нибудь другом.

Я выбежал из школы. На улице пусто и холодно. Дома утонули в снегу по самые крыши. Все акации во дворах давно повырубили, а с тех пор как пустили на дрова и старый орех, росший посреди пустыря, наша слободка стала такой же печальной и странной, как тетка Леонора, которую муж, уходя на военные сборы, обрил наголо.

Из труб нефтекомбината валил густой дым, и в метель, когда он стлался совсем низко, казалось, будто сама земля источает зловещий чад.

Впереди меня, еле передвигая ноги в огромных нелепых башмаках, плелась по не утоптанной еще тропинке Аника, наша повитуха. Поверх большого шерстяного платка она нацепила свою старую зеленую шляпу с желтыми перьями. Идти было трудно, и старуха угрюмо ворчала себе под нос: «Грехи наши тяжкие, конец света настал! О господи, конец света!»

Аника тоже шла к берегу Дымбицы и волокла за собой по снегу дырявый таз. Я обогнал ее, перебрался через железнодорожную насыпь, за которой кончался город, и, запыхавшись, остановился у самой воды. На берегу этой грязной речушки меня всегда охватывало какое-то жутковатое чувство: для меня Дымбица была той самой страшной рекой, что течет в сказках по долине Смерти. Вода в ней жирная, зеленоватая, теплая и вонючая. На обугленных берегах не бывает зеленой травы, а зимой, даже в самые лютые морозы, не залеживается снег. Я знал, что Дымбица вовсе не начинается с маленького ручейка, как все реки на свете: однажды я решился пойти вверх по течению и шагал до тех пор, пока не уперся в забор большого завода. Я долго бродил вдоль стены, надеясь узнать, откуда прибывает вода, но так и не нашел — вода Дымбицы собиралась в канавках нефтеочистительного завода из-под котлов, в которых бурлил деготь, из-под цистерн с нефтью… Ползла она медленно, непрерывно бормоча, словно на дне постоянно гасили известь. В душном мареве, стлавшемся у самой воды, скрывались от меня тысячи зловещих тайн.

Особенно страшно становилось нам, ребятишкам, когда под Дымбицей лопалась какая-нибудь труба и загоревшаяся от случайной искры нефть растекалась по поверхности воды, охваченная шипящими, злыми языками пламени. Да, а еще мы боялись стариков-ревматиков: летом и осенью они выстраивались вдоль всего берега и сидели там часами, опустив ноги в теплую вязкую черную жижу — верили в целебные свойства нефти…

Отыскав место поуже, я разбежался и прыгнул сквозь облако зловонных испарений на тот берег. Поставил корзину и принялся отрезать от маслянистого берега ломти черной, пропитанной нефтью земли. Вся беднота нашей слободки топила пэкурецем. Берег был разворочен, словно таил в себе золотоносные жилы. Повсюду землю разрывали, раздирали голыми руками и растаскивали по скорчившимся под снегом лачугам. Речушка заполняла все эти ямы и расползалась далеко в стороны.

Аккуратные канавки для сбора нефти, которые рыли пэкурары, были повсюду размыты. Я расковырял маленькую плотнику, и радужную нефтяную лужицу тут же унесло водой.

Корзина моя наполнилась, и я собирался вернуться на тот берег, убежать от притаившихся в вязком тумане духов и уже представлял, как тепло будет в нашем классе, как господин учитель продолжит свой рассказ про Хорию, Клошку и Кришана и про их смелых воинов с Западных Гор. Я прыгнул.

— Стой, щенок, изничтожу! — раздалось над самым моим ухом хриплое рычанье.

Я чудом не очутился в воде. Чьи-то сильные руки схватили меня за воротник пальто и оторвали от земли. В узкую щелку между грязными тряпками, обмотавшими голову и нижнюю часть лица великана, сверкнула пара злющих глаз.

— Что у тебя в корзине?

— Земля, господин хороший!.. Пэкурец, — выдавил я, едва живой от страха.

— Ага! Так это вы воруете нашу нефть!

«Пэкурар», — в ужасе подумал я. Высоченный черный человек, с головы до пят закутанный в измазанное нефтью тряпье, перевернул мою корзину и отобрал нож.

— Чей ты?

— Зуграву, сын Тити Панаита Зуграву.

— Ну все, сопляк, теперь попался! Придушу…

— Не убивай меня, господин хороший, — взмолился я.

Чуть поодаль спускалась к берегу Аника-повитуха со своим тазом. Великан поставил меня обратно на землю и бросился к ней. Я не стал его дожидаться. Мигом схватил корзину и помчался к школе.

Мрачные, черные от нефти пэкурары были злыми духами Дымбицы. Родители пугали детей: «Беги отсюда, а то пэкурар заберет!.. Не уймешься, пэкурара позову!» Господин учитель Тудоран рассказывал нам, что первый пэкурар обосновался на берегу Дымбицы много-много лет тому назад. Этот человек принялся за диковинное для жителей округи дело: стал собирать нефть с поверхности воды и сколотил на ней состояние. Вскоре начали поговаривать, будто он нашел клад. Он даже приобрел несколько нефтяных вышек, но ненадолго, — люди удивлялись: уплывает, мол, из рук добро, будто краденое…

Следом за ним появились и другие пэкурары. Они разделили берег на участки, принялись рыть канавы и ямы, строить из досок перегородки, выжимая из речушки каждую каплю нефти. Когда ее набиралось на несколько бочек, они отправлялись в Трансильванию и обменивали свой товар на кадки и деревянные ложки, втайне мечтая о «кладе», который достался первому пэкурару.

Запыхавшись, все еще дрожа от страха, я влетел в класс.

— В чем дело, Панаит? Что случилось? — спросил господин учитель.

Ребята удивленно уставились на меня. Я чувствовал в груди леденящий холод, никак не мог перевести дух.

— Пэкурар, господин учитель… Высыпал весь мой пэкурец и отобрал нож. Хотел меня убить, — пробормотал я и забросил пустую корзину за печку.

— Значит, теперь у нас и пэкуреца не будет… — прошептал учитель.

Мальчики столпились вокруг меня:

— Он хотел тебя задушить?

— Как же ты убежал? — расспрашивали они наперебой.

— И пэкуреца не будет! Даже пэкуреца… — бормотал господин учитель, глядя куда-то вдаль поверх наших голов.

На улице послышались крики. Кто-то звал на помощь, захлебывались лаем собаки. Мы высыпали на школьный двор. Кричала Аника-повитуха, за которой гнался целый отряд пэкураров. Среди них я увидел и того, который отобрал у меня нож. Господин учитель вышел на середину улицы. Сбежался народ. Пэкурары ругались на чем свет стоит и клялись, что, если еще хоть раз застанут кого-нибудь на берегу, убьют, как собаку. В наши ямы, мол, утекает вся нефть. О том, чтобы договориться по-хорошему и брать с нас плату за пэкурец, они и слышать не хотели. Наконец под крики и проклятия всех жителей слободки им пришлось убраться. Они выстроились на берегу Дымбицы, размахивая дубинами.

Мы вернулись в холодный класс. Господин учитель дрожал сильнее всех и все время кашлял. Рассказ про восстание горцев мы так и не дослушали.

— Завтра приходить?.. — спрашивали мы, собираясь по домам.

— Приходите!.. Может, все же удастся раздобыть дров…

Обитатели нашей слободки притаились в своих заваленных снегом домах, словно улитки. На улице ни души. Дымоходы уставили в свинцовое небо холодные черные пасти. Дым клубился только над высокими трубами нефтезавода да над домом корчмаря.

По дороге в школу я зашел за Цику, сыном Данчу-цыгана. Я еле уговорил его пойти со мной: Цику донимал своего старого деда, прижимавшего к худой груди скрипку в резном деревянном футляре.

— Отдай коробку, дедуль, чтоб мне так жить! Коробку! — вопил цыганенок. — Вай, старый, ты ж не на коробке играешь… Я вот чуток согреюсь — живо сбегаю, сопру где-нибудь доску… Давай сожжем, дедуль, все равно ты ее в могилу с собой не возьмешь.

Старик, не выпуская почерневший от времени футляр, смертельно перепуганный и весь дрожа, жался к куче сваленной в углу рухляди.

— Я ведь ее все равно сожгу, дедуль, сожгу, чтоб мне сдохнуть!..

Наконец Цику отвязался от старика.

— Айда, правда, в школу, может, хоть учитель достал растопку!

Мы нашли ключ от класса за притолокой, в том самом месте, куда господин учитель клал его всякий раз, как ему приходилось отлучаться. Собралось нас человек десять. Печурка в углу была как лед, и все же мы уселись в кружок возле нее. Время от времени один из нас подходил к окну и, продышав в похожей на плесень ледяной корочке отверстие величиной с монетку, выглядывал на улицу — не идет ли господин учитель. Но на школьном дворе виднелись одни лишь сугробы да высокий, в зубчатой белой наледи флагшток.

Господин учитель пришел примерно через час, сердитый и без единой щепки. Увидев нас, он вздрогнул:

— Что вы здесь делаете?.. А ну, живо по домам!.. Сегодня занятий не будет. Дров нет… Чертов префект! Бегите домой!

Мы стали понемногу собираться, хотя уходить не хотелось.

— Постойте! Куда это вы?.. — Учитель смотрел на нас с жалостью. Он все озирался, выискивая в пустой комнате хоть что-нибудь годное на растопку.

Ничего. В классе не было ничего, кроме наших исцарапанных парт и черной доски на кривоногой подставке.

Учитель посмотрел каждому из нас в глаза, он хотел улыбнуться, но губы искривились от горечи. Так он стоял и молчал. Затем вдруг улыбнулся взаправду, сбросил пальто, взял топор из-за печки и велел всем идти во двор, расчищать снег вокруг флагштока.

«Флагштоком» мы называли высоченный, с заводскую трубу, столб, установленный посреди школьного двора и выкрашенный в цвета национального флага. На десятое мая[2] и на тезоименитство короля на этом столбе поднимали флаг. В такие дни флагшток становился украшением нашей слободки и все дети собирались играть под ним.

Топор крошил ледяную корку, словно стекло. Прозрачные осколки и белые брызги так и летели во все стороны. Господин учитель тяжело дышал. Щеки его порозовели, глаза весело блестели. Иногда он бросал работу и опасливо поглядывал на улицу. Прохожих нигде не было видно. Мы чувствовали, что с ним происходит что-то необычное и, то и дело подталкивая ДРУГ друга локтями, гадали, чем бы помочь. Рыжий Кушута испуганно прошептал:

— Слу-ушайте! Худо будет. Флагшток!..

— Заткнись ты! Его что, не могло ветром свалить? Сам знаешь, он нам только мешал…

Действительно, летом на всех переменах мы гоняли тряпичным мячом в футбол. Господин учитель был за судью, но всегда стоял посреди поля, у самого столба, чтобы кто-нибудь не расшиб себе ненароком лоб. Когда кто-нибудь с разгону налетал на него, он свистел и, смеясь, объявлял: положение вне игры! Мы изо всех сил старались обойти столб, но он был как намагниченный. Мяч постоянно катился прямо к нему, и, не стой господин учитель начеку, широко расставив руки, разбитых носов было бы не счесть.

Топор вгрызался в дерево все глубже и глубже, и при каждом ударе снежная бахрома осыпалась облачком тонкой ледяной пыли. Когда флагшток рухнул в сугроб, Кушута убежал домой. Господин учитель разрубил бревно на восемь частей, и мы перетащили их в класс.

Дрова в печке громко потрескивали, в воздухе едко запахло горящей краской. От тепла все сразу же разомлели.

Окна начали оттаивать. Морозная улица стала казаться нам чужой и далекой…

Когда урок истории кончился, господин учитель спросил, о чем бы нам хотелось еще послушать. Класс был уже полон. Отовсюду был виден дымок, вившийся над школой, и мальчики прибежали один за другим. Большинство было за урок географии. Господин учитель медленно повел рассказ, и от веселого огня в печке голос его казался еще теплее. Мы слушали молча и чувствовали, как в наших сердцах зарождается гордость оттого, что Румыния отмечена на карте мира нефтяной вышкой и что после Советской России у нас больше всего черного золота в Европе. Господин учитель видел наши сияющие глаза, улыбался и время от времени шептал как бы для себя: «Да, мальчики, неплоха страна, да плохи порядки!..» И снова продолжал рассказывать о том, где у нас залежи угля, где добывают и перерабатывают нефть, где простираются богатые леса…

Столб понемногу прогорал. Цику, цыганенок, следил за торчавшим из печки концом бревна и постепенно заталкивал его в печурку, млея от восторга и тихонько посмеиваясь.

— Толкай, Цику, толкай! — подгоняли его одни, а другие, вспомнив старый анекдот про цыгана, побившегося об заклад, что просидит целую ночь на морозе у набитой дровами холодной печки, предлагали:

— Оставь полено, Цику, двух быков получишь!.. Ну как, уйдешь от огня?

— Ну да, жди, уйду! У тятьки быков не было, а он все равно до самой смерти дожил, — отвечал Цику словами цыгана из анекдота.

Прежде чем уйти домой, Цику подобрал возле печки несколько щепок и попросил у учителя разрешения унести их домой:

— Пусть старик хоть дымку понюхает, очень вас умоляю… Не то я его коробку спалю… Замерзнет, старый, со скрипкой в обнимку.

— Какую еще коробку, Цику? — спросил господин учитель.

— От скрипки, очень умоляю… Не станет же он на коробке играть. Как раз бы на растопку…

Учитель позволил ему взять щепки и насыпал в бумажку три щепотки табака:

— Держи, Цику, передай это деду… И не смей трогать футляр! Слышишь? Не смей жечь! Скоро весна наступит…

Без привычного столба на школьном дворе наша слободка стала еще более убогой, совсем скрылась под снегом. Зато просторный школьный двор превратился в настоящее футбольное поле.

Войдя в класс, мы застали господина учителя за беседой с каким-то человеком, державшим в руках железнодорожную форменную фуражку. Человек вскоре ушел, и у нас начался урок. Господин учитель показался нам каким-то странным. Он смеялся вместе с нами, но время от времени поглядывал в окно на то место, где раньше торчал флагшток, хмурился и становился очень озабоченным.

— Много еще осталось от столба, Цику?

— Да вот, шестой кусок кончается, — с сожалением отвечал цыганенок.

Дверь неожиданно открылась, и в класс вошли двое. Один из них был в кожаном пальто с меховым воротником, в шляпе и в перчатках, другой же, щупленький коротышка с толстенным, как у налогового инспектора, портфелем, кутался до самого носа в плохонькую шинельку.

— Добрый день, господа! — сказал первый весьма строгим голосом. — Учитель Алексе Тудоран?

— К вашим услугам! — ответил господин учитель.

Цику шепнул мне:

— Это Куреля, богатей… который нам школу подарил… Я его еще раньше видел.

Но это был вовсе не Куреля… Достаточно было взглянуть на лицо господина учителя: он сильно побледнел и стоял навытяжку, как перед большим начальством. Нам все казалось страшно любопытным, и, главное, мы надеялись, что школе наконец выделят дрова. Господин в кожаном пальто оглядел класс и подошел к печке.

— Пусть поднимут руку те, кто был вчера в школе…

Большинство мальчиков подняли руки.

— Вот это — от флагштока? — он указал на бревно, на котором верхом уселся Цику.

— Да!.. — откликнулось несколько голосов.

— Записывай! — приказал коротышке меховой воротник. — Вам известно, что вы совершили, господин учитель?

Нет, это был не налоговый инспектор. Меня охватило странное беспокойство, будто я снова очутился на берегу Дымбицы.

— Я спрашиваю, известно ли вам, что вы совершили?

— Известно, — ответил господин учитель.

— Вы совершили преступление!

— Вы все-таки преувеличиваете!.. Я хотел, чтобы ребята не замерзли. На две недели школу пришлось закрыть… Три дня мы грелись дымом от пропитанной нефтью земли, которую таскали с берегов Дымбицы… Никому нет до нас дела… Префектура…

— Оставьте! — ледяным тоном прервал его господин с меховым воротником. — Дети пусть уйдут!

Господин учитель повернулся к нам и своим обычным мягким голосом сказал:

— Идите, мальчики. Завтра приходите как всегда. Не забудьте про задание по арифметике…

Мы гуськом вышли из класса, спрятались за школой и стали ждать. Вскоре вышел сам меховой воротник, а за ним коротышка и господин учитель.

Щупленький разгреб куском жести снег в том месте, где был флагшток, и когда докопался до обрубка, послюнявил карандаш и опять стал что-то записывать. Господин с меховым воротником говорил громко и очень быстро. «Его величество… Оскорбление… Сейчас, когда идет война… Наша нация… Патриотическое воспитание!..» — долетало до нас.

Потом он резко остановился и подал знак худому:

— Опечатывай.

Они заперли дверь школы и навесили шнур с сургучной печатью, затем все трое — впереди меховой воротник, за ним господин учитель и, наконец, маленький человечек — зашагали прочь. Когда они проходили мимо, господин учитель ласково взглянул в нашу сторону. Мы побежали следом. Учитель кашлял и дрожал от холода. Мы чувствовали, что нам никак нельзя его бросить. У поворота он обернулся и сказал с грустной улыбкой:

— Идите домой, мальчики! Вы же совсем замерзли… Я вернусь, не бойтесь… Идите.

В его голосе сквозила горечь, но говорил он решительно, и мы поняли, что пора возвращаться. Сделав несколько шагов, господин учитель обернулся еще раз и подозвал меня:

— Панаит!

Я мигом подбежал к нему.

— Вот что: скажешь людям, пусть выходят вечером к насыпи… — прошептал он. — Я договорился с железнодорожниками. Вечерние поезда сбросят на пути немного угля… Только не забудь! Собери и для школы тоже.

Домой я вернулся весь закоченевший. Казалось, холод охватил мое сердце и сжимал его, как в тисках. Не раздеваясь, я бросился на кровать и пролежал долго-долго. Приятная теплота разливалась по всему телу, по рукам и ногам, туманила голову, но, как только я пытался шевельнуться, в меня вонзались тысячи иголок. Я начинал дремать. Тепло обнимало меня, и мне казалось, что в тишине слышится голос учителя, рассказывающего про нашу страну.

Вечером мама разбудила меня. Увидев, что я не могу двинуться, она страшно перепугалась и подняла крик. Меня стали растирать снегом. Было уже совсем темно…

Из всех домов нашей слободки люди вышли подбирать уголь. По ту сторону железнодорожной насыпи, на берегу Дымбицы, с мрачным видом стояли на страже пэкурары, готовые ринуться в драку, как только кто-нибудь вступит в их владения. Но люди не отходили от железнодорожного полотна. Все проходящие поезда замедляли ход и прессованный кокс сыпался дождем черных гладких яичек. Я набрал несколько корзин для нашей школьной печурки.

Но господин учитель так и не вернулся. Ни на второй день, ни на третий…

Перевод А. Ковача.

ТЕЗКИ

На самом крутом участке дороги между Тимишем и Предялом от еле ползущего в гору состава оторвался товарный вагон. Оторвался и, набирая скорость, покатился обратно. Телеграф в Тимише зашелся лихорадочной дробью. Дежурный по станции с криком выскочил на перрон. Толпа отпрянула от полотна. Железнодорожники возбужденно переговаривались:

— Что же кондуктор не тормозит?!

— Он, наверное, спрыгнул и угодил в пропасть!

— Навряд ли… Хотя, действительно, чего же он ждет?

— Поворота ждет — спрыгнет в Пояне.

Телеграф трещал не переставая. Бледный как мел дежурный еле выговорил дрожащими губами:

— Тормоз не сработал, кондуктор спрыгнул на повороте… Господи! В вагоне бычки!

Как, как остановить вагон?!

Узкая долина Тимиша круто поворачивает в двух местах, огибая отроги Пьятра Маре и Постэварул. Там пробиты тоннели — их черные пасти долго дымятся после каждого поезда… На станции наступила такая тишина, что казалось, можно было расслышать грохот вагона, мчащегося сквозь гору.

— Проскочил Пояну! — крикнул дежурный.

Все. Теперь спасения нет!

Вдруг от сгрудившейся на станции толпы, отделился высокий мужчина и направился к паровозу, поднимавшему пары на запасном пути.

— А ну, Кодрулян, живее!.. Сейчас мы с ним разделаемся! — крикнул он на бегу.

Кочегар спрыгнул на землю:

— Побойся бога, дядя Фане, у меня дети маленькие!

Машинист в сердцах выругался. Сам отцепил паровоз, вывел окутанную клубами пара машину на главный путь и рванул вверх, в сторону Предяла. Дежурный сначала ничего не мог понять, а сообразив, что происходит, взорвался:

— Кто ему позволил?.. Боже мой, да он спятил!.. Еще одно несчастье на мою голову!

Но паровоз уже скрылся за поворотом.

Почти в то же мгновение послышался грохот стремительно приближавшегося вагона. Народ бросился вверх по склону, туда, где за поворотом, извиваясь словно змея, уползало вдаль железнодорожное полотно. Вагон летел по рельсам с бешеной скоростью, а навстречу ему, чуть ниже по серпантину, шел паровоз.

— Идиот!.. Гляди, гляди… Сейчас сшибутся!

Но когда между паровозом и вагоном оставался всего один виток дороги, машинист резко затормозил и дал задний ход.

Взбесившийся вагон мчался за паровозом, но догнать его уже не мог. Перед ошеломленными зрителями они промелькнули, как привидения. Паровоз то и дело давал короткие гудки, из вагона неслось оглушительное мычание… В толпе волновались. Старики осеняли себя крестным знамением. Сразу за станцией вагон и паровоз мягко соединились и стали плавно сбавлять скорость, пока не остановились совсем. Затем пустились в обратный путь.

На станции машинист спустился со своего паровика. Смущенно улыбаясь и вытирая со лба пот, подошел к людям. Казалось, он не знает, куда деть свои огромные, черные от угля руки.

Машинист понимал, что от него ждут каких-то слов.

— Вот дьяволище… — повторял он. — Точно жеребчик взбесился! В пропасть ему захотелось!

Звали машиниста Фане Грэдяну. Росту в нем было почти два метра, плечи широкие, могучие. На громадной голове красовалась вязаная шапочка, пропитанная копотью настолько, что казалась куском черной клеенки. Слыл он за человека немногословного и страшного во гневе: его побаивались, но рядом с ним каждый чувствовал себя как-то увереннее.

Чтобы спастись от докучливых вопросов, великан наклонился к затесавшемуся среди взрослых худенькому мальчишке лет семи, взял его за руку:

— А ты, богатырь, чей будешь?

— Ионики Григоре Бэлтэрецу.

— И как тебя зовут?

— Фэнуцэ.

— Так это ж здорово! Значит, мы с тобой тезки. Знаешь, что такое «тезки»?

— Не знаю.

— Это когда у двух человек одинаковые имена. Меня тоже Фэнуцэ зовут… то есть Фане. Ну как, дружить будем?

— Будем.

— Значит, по рукам. Только прежде скажи-ка: поехал бы ты со мной ловить удравший вагон?

— Поехал бы, — ответил тезка, правда не совсем уверенно.

— Молодец, Фэнуцэ. Вот это мне нравится. Можно с тобою дружить. Раз такое дело, давай лапу.

Машинист протянул мальчику огромную, как лопата пекаря, ладонь. Фэнуцэ хлопнул по ней своей ладошкой. Великан разлохматил ему волосы:

— То-то, тезка!.. Как увидишь меня, окликни — я тебя на паровоз возьму!

Тут кто-то спросил Фане Грэдяну, как это он сумел остановить вагон. Фане выпрямился, отыскал на насыпи плоский, как лепешка, голыш толщиной в два пальца, сдул с него пыль и аккуратно положил на рельс. Замахнулся, крякнул и, словно молот, обрушил свой огромный кулак. Камень разлетелся на мелкие кусочки.

— А вот так!.. Дьяволище! Прямо в сердце его. Так вот! Главное, точку угадать. Или ты берешь вагон, или он тебя берет… Если знаешь, как за него взяться, возьмешь.

— Ну здоров Фане, — сказал другой. — Он со своей «точкой» самого господа бога «возьмет».

Насчет господа бога Фане Грэдяну ничего точно не знал, зато потом рассказал как-то Фэнуцэ, что в детстве ему приходилось пасти коней помещика Базилеску из Вэлень, и он, чтобы вырасти большим и сильным, каждый день — утром, в обед и вечером — поднимал на плечи жеребенка. Жеребенок, само собой, тоже подрастал, и так получилось, что в один прекрасный день Фане Грэдяну спустился с пастбища, взвалив на плечи здоровенную кобылу.

Фэнуцэ в то время как раз исполнилось семь лет. Отец оставил его в Тимише на попечении двоюродного дядьки, стрелочника, а сам отправился в Кымпину искать работу.

Поселок Тимиш расположился у самого входа в перевал, чуть пониже Пьятра Маре и Постэварул. Все поезда, кроме двух пассажирских, проходят в обе стороны без остановки. На станции много крестьян из Трансильвании — в лохматых куртках из домотканого сукна и смешных, напяленных на самую макушку маленьких шляпах. Тимиш не назовешь ни городом, ни деревней — в полусотне домиков, крытых дранкой или красной черепицей, живут железнодорожники, каменотесы и дровосеки.

Будка Илие-стрелочника стояла возле самой насыпи, и у Фэнуцэ не было другого дела, как целый божий день глазеть на поезда, натужно пыхтевшие на подъеме или мчавшиеся вниз по склону под скрежет раскаленных докрасна тормозных колодок.

Мальчик часто бегал на станцию, путался под ногами у взрослых и внимательно прислушивался к разговорам…

— Смотри-ка, опять Постэварул весь в тучах… Опять, значит, жди потопа!..

— Да-а… Это знак верный: когда на Постэварул белая папаха, в Тимише всегда дождь…

— Если пассажирский из Чичеу опоздает, до костей промокнем…

Поезда привозили в Тимиш свежий хлеб и новости. Слухи распространялись с невероятной быстротой: поселок жил тихо и мирно, но ущелье, словно огромная каменная раковина, бережно доносило отзвуки далеких житейских волн.

Каждый день Фане Грэдяну проезжал перед будкой стрелочника по нескольку раз всегда на одном и том же паровозе и с одним и тем же кочегаром. Паровоз никогда не ездил дальше Предяла и только помогал тяжелым составам преодолевать крутизну.

Машинист частенько отпрашивал мальчика у Илие-стрелочника и брал его к себе на паровоз. Жил Фане Грэдяну в небольшом домике у самого подножья Пьятра Маре. За хозяйством смотрела его матушка, маленькая старушка, которая еле дотягивалась рукой до плеча своего сына-великана.

Однажды, когда Фэнуцэ как раз гостил у своего друга, на станции собралось человек шесть машинистов из разных мест. Время близилось к полудню — по расписанию в этот час поездов не было.

— Я слышал, ты можешь кулаком быка повалить, — обратился один из машинистов к Фане Грэдяну.

— И камни зубами крошишь! — добавил другой.

— Нет, зубами не крошу… — ответил Грэдяну.

Фэнуцэ прошмыгнул к насыпи и отыскал камень, именно такой, какой требовалось, — плоский, не слишком толстый и с ровными краями.

— Вот, покажи им, дядя Фане.

Машинист раскрошил камень, как сухую лепешку. Железнодорожники только качали головами и посвистывали.

— А вагон в гору толкать сможешь?

— Шагов на триста смогу.

Нашелся и один Фома Неверный, который отыскал камень потверже и протянул его Грэдяну:

— Попробуй вот этот.

Фане подмигнул своему тезке, осмотрел камень со всех сторон, плюнул на него, крякнул и обрушил огромный кулак — камень раскололся на две ровные половинки.

Остальные машинисты до синяков поотбивали руки, пытаясь повторить номер. Один из них не сдержался:

— Вот бык бешеный!.. В эдаких лапищах небось куриное яйцо само треснет…

Фане Грэдяну здорово обиделся. Глаза великана вспыхнули, желваки заходили… Фэнуцэ верил, что стоит его тезке поднапрячься, и он сможет толкать целый состав, выворачивая своими громадными башмаками шпалы из насыпи. Но в тот раз машинист лишь пристально посмотрел на обозвавшего его быком и очень тихо спросил:

— Яйцо, говоришь? Куриное яичко?.. Фэнуцэ, сбегай-ка домой, принеси тарелку!

Мальчик вскоре вернулся, прижимая к груди фаянсовую тарелку. Машинист взял ее и протянул знакомому стрелочнику:

— Будешь держать между буферами. Если при сцепке я ее раздавлю, съем осколки!

Все направились к вагонам, стоявшим на запасном пути. Фане Грэдяну отогнал свой паровоз на полкилометра, перевел его на нужную колею, дал два свистка и поехал обратно.

Один из машинистов поднял крюк первого вагона. Стрелочник отер пот со лба, взял тарелку за самый край и прижал ее донышком к буферу. Паровоз быстро приближался. Когда он был шагах в двадцати, кто-то прошептал:

— Да он правда спятил! Будет теперь осколки глотать…

Раздался скрежет тормозов, шипение пара. Дрожа от волнения, Фэнуцэ сорвал с головы шапку и принялся сигналить — так, как это делал Илие-стрелочник. Стало тихо-тихо, лишь чуть слышно дребезжала тарелка в руке железнодорожника.

В пяти шагах от вагона стальная махина скользила уже едва заметно, словно тень. В следующее мгновение снова послышался скрежет тормозов. Колеса, казалось, приросли к рельсам… Буфер уперся в тарелку, дребезжание прекратилось, и человек, стоявший между буферами, «дал сцепку». В тот же миг Фане Грэдяну рванул весь состав. Тарелка выскользнула цела-целехонька, и стрелочник подхватил ее на лету. Окажись на месте тарелки яйцо, и скорлупа бы не треснула.

Фэнуцэ на радостях подбросил в воздух свою шапчонку.

В паровозном оконце показался ликующий Фане Грэдяну. Фома Неверный пристыженно потупился, все остальные оживленно загалдели.

Когда тезки остались вдвоем, Фэнуцэ сказал:

— Я тоже буду машинистом, дядя Фане!

— А когда, тезка?

— Завтра, дядя Фане!

— И будешь крошить камни кулаком?

— Кулаком, дядя Фане!

— И две большие мамалыги съедать за один присест?

— За один, дядя Фане!

— И вагоны будешь так сцеплять?

— И вагоны, дядя Фане!

— Это хорошо, Фэнуцэ, сынок, быть тебе машинистом… А поди-ка ты сюда, поглядим, не трус ли ты.

Машинист подхватил Фэнуцэ под мышки и подбросил высоко вверх. Мальчику показалось, что горы затеяли в небе хоровод. Сердце сжалось в комочек и выпорхнуло из груди. Но Фэнуцэ даже не пикнул.

— Ну что, тезка, полетал?

— Полетал, тезка!

— И не испугался?

— Не-а!

— Хочешь еще раз?

— Хочу… только завтра, дядя Фане!

Однажды Фане Грэдяну взял Фэнуцэ на паровоз и, как обычно, открыл топку, чтобы дать тезке полюбоваться на бушующее в чугунном чреве пламя, а затем достал стопку каких-то листов и сунул их мальчишке за пазуху:

— Беги, Фэнуцэ, сынок!.. Тебя обыскивать никто не станет. Отдай это матушке Виктории. Она знает, где спрятать.

Виктория Грэдяну — худенькая старушка с тонкими чертами лица, всегда в аккуратном черном платке. Когда Фэнуцэ высыпал ей в передник бумажки, она страшно переполошилась, прижала ладонь к губам и едва смогла выговорить:

— Некого ему было послать? Олух царя небесного!

С перепугу она накрыла листовки передником и, озабоченно озираясь, стала шепотком расспрашивать мальчика:

— Тебя кто-нибудь видел?.. А где Фане? Он там один? Господи! Выпороть его, непутевого, надо, выпороть… Беги, скажи ему, пусть не волнуется!

Фэнуцэ ухмыльнулся — как это матушка Виктория может выпороть великана Фане? — и побежал на станцию.

Иногда летними вечерами матушка Виктория и Фане Грэдяну выходили погулять на берег Тимиша. Старушка брала сына под руку и с гордым видом поглядывала по сторонам. Порой они просто сидели на завалинке возле дома; если Фэнуцэ случалось в такой день гостить у них, он устраивался поудобнее, клал голову на колени к матушке Виктории и с замирающим сердцем слушал ее удивительные сказки. Фане Грэдяну сидел рядом, прислонившись широкой спиной к чуть голубоватой стене домика. Ноги великана оказывались длиннее крылечка, и ботинки торчали во дворе. Он следил за полетом орлов, парящих в вышине над белоснежными скалами Постэварул.

Матушка Виктория тем временем потихоньку рассказывала, и голос у нее дрожал, словно тополиный лист. Так Фэнуцэ узнал, что за горами простирается страна Трансильвания, что на Пьятра Маре есть лесенка из семи водопадов, по которой спускаются воды Тимиша, что дедушка Фане Грэдяну был гайдуком, а отец — «волонтером» в большой войне с немцами, и домой не вернулся. Еще он узнал, что там, за Предялом, под горой Пэдукёсул стоит королевский замок, что жена Фане скончалась от чахотки и что иначе у них сейчас был бы такой же вот сынишка…

Фэнуцэ мало что понимал из рассказов матушки Виктории, так же, как не разбирал слов Фане Грэдяну, когда тот доставал из особого ящичка какую-нибудь книгу и принимался читать вслух. Мальчика завораживал тихо журчавший голос старушки или ползущий по странице большой, желтый, похожий на осколок кремня ноготь машиниста.

Как-то Фэнуцэ просидел перед будкой стрелочника целое утро один-одинешенек. Дядя Илие еще с вечера уехал в Предял и все не возвращался, второй стрелочник тоже куда-то пропал, так что самым главным на разъезде был теперь он, Фэнуцэ. Вот только поезда в тот день не ходили вовсе. Казалось, совсем забыли про крохотную станцию, про дорогу через перевал.

Наконец со стороны Предяла показался паровоз Фане Грэдяну. Машинист остановился у стрелки и взял мальчика с собой.

— Почему нет поездов, дядя Фане? — спросил Фэнуцэ.

— Забастовка нынче, сынок!

Стояла ранняя весна. Снег на полях осел и почернел, застывшие в ясной дали горы казались суровее и молчаливее обычного.

Тезки остановили свою машину, не доезжая до станции, и дальше пошли по насыпи пешком… На перроне — ни души. Только на запасном пути суетились вокруг четырех теплушек солдаты.

— Почему мы не отвели паровоз в депо, дядя Фане?

— Пусть постоит. Ему тоже не грех отдохнуть… Намаялся, бедняга!

Но Фэнуцэ никак не мог успокоиться:

— Что такое «забастовка», дядя Фане?

— Это когда… Как бы тебе объяснить, парень, это… когда рабочие не хотят больше работать!

— А почему не хотят?

— Да потому… потому что им нож в спину всадили.

Машинист замялся, не знал, куда девать руки. Он улыбался, старался казаться веселым, но мальчик чувствовал, что происходит что-то очень важное и серьезное.

— И тебе тоже нож в спину всадили, дядя Фане?

— И мне, Фэнуцэ!

Ребенок озабоченно обошел вокруг великана, высматривая, не торчит ли на самом деле под лопаткой у него нож.

— Брось, Фэнуцэ. Давай-ка лучше мы с тобой снежную бабу слепим!

Они отправились на пустырь за станцией и принялись лепить снеговика. Фане Грэдяну катил перед собой огромный, с целого барана, ком, а Фэнуцэ — маленький, не больше котенка, комочек. Фане Грэдяну шутил и смеялся, но Фэнуцэ продолжал думать о своем:

— Значит, никто не хочет работать, дядя Фане?.. И батя тоже?

— Никто… Ни батька твой, ни те, кто в Плоешти, в Брашове и в Кымпине… Вся страна бастует! Ты вот, Фэнуцэ, не знаешь, а ведь в Бухаресте стреляли в рабочих из ружей…

Когда снеговик был уже почти готов, явился стрелочник и позвал Фане Грэдяну к начальнику станции. Фэнуцэ тоже пошел со взрослыми в контору.

— А, Грэдяну! До чего же ты кстати подвернулся! Садись-ка на свой паровоз, цепляй вон те четыре вагона и вези их в Кымпину.

— Это какие же вагоны, господин начальник? Не те ли, что с солдатами?..

— Те самые.

— Не повезу.

— Ты что, спятил?.. Никто тебя за это не убьет, да и не увидит никто… Вот те крест, ни одна собака не узнает! Ну а иначе, ясное дело, сидеть тебе — не пересидеть! Солдаты ждут, мерзнут… У них приказ, понимаешь, приказ?! Ты же меня подводишь! Лейтенант сказал, что если через десять минут…

— Нет, не могу я, господин начальник!

— Как это так не можешь? Штыка захотел отведать?

— Паровоз у меня испортился…

— За кого ты меня принимаешь, Грэдяну?!

— Не потянет он такой груз, господин начальник!

— Четыре теплушки с солдатами не потянет? И это ты мне говоришь?

— С солдатами, да еще с пулеметами!.. Не потянет!

Машинист взял Фэнуцэ за руку, и они отправились доделывать снежную бабу.

— Куда он приказал везти военных, дядя Фане?

— В Кымпину, драться с забастовщиками.

— Ой, а батя?! Там же батя. Ты их не повезешь, правда?

— Не повезу, Фэнуцэ, сынок!

Тут подошел лейтенант — совсем еще мальчик, худой, со светлыми усиками. Он едва доставал машинисту до плеча. С собой он привел десятерых солдат и огромную, как теленок, овчарку. Лейтенант чопорно вытянулся перед Фане Грэдяну, стал его упрашивать. Говорил вежливо, называл «господин Грэдяну». Объяснил, что понимает «ситуацию» и что сам он на стороне рабочих. Сказал, что вынужден выполнять приказ и что отвечает перед начальством собственной шкурой. Взывал к благоразумию. Затем, раздраженный спокойствием машиниста, повысил тон. В конце концов и вовсе разорался, заявил, что, будь у него под рукой другой машинист, он бы Грэдяну расстрелял.

Фане Грэдяну только посмеивался и продолжал лепить снеговика. Это вконец взбесило лейтенанта. Он рванулся к машинисту и неловким движением опрокинул Фэнуцэ в снег. Великан наклонился, помог мальчику подняться. Потом подошел к лейтенанту, взял его за грудки и слегка приподнял:

— Вы мне тут не… А не то я…

И отпустил. Бить не стал. Но все же от офицерской шинели отскочила золотая пуговица.

Лейтенант, судорожно хватая воздух ртом, стал расстегивать кобуру. Солдаты подтянулись поближе. Овчарка залилась хриплым лаем… Фане Грэдяну весь напрягся, нахмурил брови, но не шелохнулся.

— Застрелю, как собаку!.. Чтоб через час мы были в Кымпине! Мятежники!.. Застрелю…

Губы машиниста искривились в презрительной усмешке, в глазах мелькнула лукавая искорка. Он показал мальчику на лейтенанта:

— Сейчас нас волки загрызут, Фэнуцэ, сынок! Так уж вышло, что я тут один оказался… Гляди, какие они голоднющие!

Фэнуцэ испугался не на шутку. Он знал, что на прошлой неделе волки зарезали телку стрелочника Тэнасе, и еще помнил рассказ машиниста про то, как в долине Олта, в страшный снегопад, когда поезд еле тащился, волки накинулись на сонного проводника последнего вагона, и, пока остальные сообразили, что там за крики, от бедняги остались лишь ботинки да фонарь… Только мальчику не верилось, что волки посмеют напасть на Фане Грэдяну.

— Ну все! Отправление через пять минут! Или ты поведешь состав, или…

Лейтенант достал часы, выждал пять минут, затем медленно поднял пистолет.

Фане Грэдяну приделал снеговику нос из морковки, подмигнул и сказал примиряюще:

— Ладно, господин лей-нант! Раз уж вы «лично» приказываете… Но кто сможет поручиться, что я останусь цел, когда рабочие увидят этакий «подарочек»?

— Румынская армия, уважаемый, — важно ответил офицер.

— Да… Румынская армия… Румынская армия, говорите? А за румынскую армию кто поручится?

Лейтенант побледнел, потом побагровел и заорал:

— Как?! И ты смеешь!.. Ты, гнида, смеешь?! Да я тебя раздавлю!.. Взвод, чего же вы стоите?

Солдаты выставили винтовки. Фэнуцэ прижался к ноге машиниста. Он ничего не мог понять: он думал, что все это просто игра, ведь тезка все время улыбался… Но получилось так, что солдат, стоявший за спиной Фане Грэдяну, задел его кончиком штыка. Великан обернулся и сказал укоризненно, как нашкодившему ребенку:

— Попридержи свою игрушку, сынок… Тебе ею только воробьев пугать. Не суйся куда не следует, а то еще пожалеешь!

— Рядовой! Не поддаваться!.. Я ему покажу, как уважать румынскую армию! — заорал офицер. — Хватайте его! Тащите к паровозу!..

— Потише, детки! — крикнул Фане Грэдяну. — Я пойду сам. Не кидайтесь на человека, раз он вам ничего плохого не сделал. Ох, ребята, как бы вам дров не наломать. Пошли-ка, Фэнуцэ, сынок, к нашему паровозу… Посмотрим, как он решит: можно ему солдат возить?

Фэнуцэ совсем растерялся: как это паровоз может решать? Вдруг, уже возле самой машины, Фане Грэдяну нагнулся и шепнул мальчику несколько слов. Голос его звучал непривычно глухо, страшно:

— Беги, тезка! Тут не до шуток… Беги!

Фэнуцэ испугался, но убежал не сразу и успел увидеть, как Фане Грэдяну, смеясь, взобрался на паровоз.

— Не захочет он, господин лей-нант… Ей-богу не захочет!

Лейтенант вскарабкался на паровозную лесенку и по-прежнему размахивал пистолетом:

— Молчать! Цепляй вагоны!..

— Вот увидите, паровоз не пожелает вас везти. И не послушает он ни меня, ни кого бы то ни было (это если вы другого машиниста найдете). Глядите-ка, что он вытворяет!

В тот же миг угли из топки посыпались на шпалы, раздалось страшное шипение и из всех труб одновременно хлынул пар. Горячий шлак сердито заворчал под дождем кипятка, и паровоз вместе со взводом солдат потонул в облаке едкого дыма. Овчарка жалобно заскулила и кинулась прочь, поджав хвост.

Фэнуцэ услышал довольный смех своего тезки:

— Говорил же я вам: паровик не желает!.. Теперь можете взвалить его себе на спину и тащить холодненьким, к…

Последние слова заглушил громкий хлопок.

Мальчик решил, что машинист взорвал котел. Угли шипели все злее, хрипели, как задыхающийся человек… Струи пара со свистом рвались во все стороны. Офицер спрыгнул с лесенки и бросился к солдатам:

— Рядовой! Вы все видели! Ты свидетель! Вынужденная оборона!.. Эта сволочь чуть меня не…

Облако пара начинало медленно рассеиваться. Фане Грэдяну перегнулся через паровозную дверцу и застыл, словно внимательно разглядывал кровавое пятно на насыпи.

Перевод А. Ковача.

СОКРОВИЩА МОНТЕСУМЫ

Седьмого апреля 193… года мой дядя Шувей отправился в Америку. Эта дата мне хорошо запомнилась, потому что тетушка Амалия не упускала случая помянуть о ней всякий раз, когда речь заходила о ее сыне Ионеле Шувее. Так я узнал об этом отважном путешественнике, чья увеличенная фотография висела над постелью старой тетушки Амалии. С наклеенной на картон коричневатой фотографии на меня глядел худенький длинноголовый мальчонка в коротких штанишках, и его мечтательные глаза блестели умным и озорным блеском. Улыбался он настолько ослепительно, что его физиономия походила на рекламу великолепных молочных зубов. Позади него с такой же неестественной улыбкой застыл его отец, дядя Тома, железнодорожник, которого мне не привелось знать; а тетушка Амалия, маленькая, худенькая и такая же живая и проворная, как в старости, казалось, готова была спрыгнуть с фотографии и быстро-быстро затараторить о «бедняжке Ионеле, заблудившемся где-то за границей»… Почему Шувей отправился в Америку, я так до конца и не понял.

— У каждого человека есть свое Эльдорадо, — говаривал дядя Шувей, и я, хоть и не слышал этого собственными ушами, ни минуты не сомневался, что произносил он эти слова с той же живостью, что и тетушка Амалия, их повторявшая. Что это за таинственное Эльдорадо, осталось для меня загадкой. Я только знал от моей говорливой тетушки Амалии, что горемычный дядя Тома отыскал свое Эльдорадо где-то под Плоештью, на полустанке, мимо которого день и ночь катили цистерны с нефтью. А о своем блудном сыне тетушка Амалия беспрестанно твердила, что такой умный, деликатный, благородный и честный юноша, как ее Ионел, может найти свое счастье только в Америке — стране, где сбываются все мечты, где каждого рабочего у подъезда дожидается собственный автомобиль, где любой может найти сокровища Монтесумы. Торопливой скороговоркой тетушка Амалия повторяла на все лады одно и то же, стараясь во что бы то ни стало убедить собеседника, и было понятно, что убеждает она в первую очередь самое себя. Все, кто помнил дядю Шувея, помнил и то, что именно этими словами — «Эльдорадо», «сокровища Монтесумы» «разбогатевший чистильщик сапог» дядя Шувей убеждал родных перед тем, как отправиться в Америку. А теперь тетушке Амалии только и осталось, что плакать о нем, стареть да рассказывать соседям, заглянув к ним за головкой лука, ложкой постного масла или горсткой муки, какие необыкновенные возможности у ее сына, мальчугана в коротких штанишках с пожелтевшей фотографии, уехавшего за сокровищами Монтесумы в Америку, откуда раз или два в год приходили письма. Эти письма она читала и соседям и нам, держа их иной раз вверх ногами. Тогда-то я и догадался, что тетушка Амалия знает эти письма наизусть и что глаза ее, ослабевшие от слез за годы ожидания, уже не могут как следует различать буквы. Как только я выучился грамоте, я писал для нее прошения о вспомоществовании и освобождении от налогов, и начинались они всегда одинаково: «…вдова и мать эмигранта без средств к существованию нижайше вас просит». Я писал под ее диктовку без единой запятой, не понимая — кто же остался без средств к существованию — вдова или эмигрант? Но все это нисколько не мешало мне воображать, как мальчуган в коротких штанишках борется с индейцами, укравшими сокровища Монтесумы; как он летит на сверкающей машине по серой ленте шоссе; как сидит за чашкой кофе и сигаретой на сто первом этаже и озирает из окна всю землю. Мало-помалу я поверил в Шувея-миллионера, Шувея — героя из сказок и легенд и вслед за взрослыми стал глубокомысленно повторять: «Подождите!… Вот приедет Шувей из Америки…» По письмам Шувея было ясно, что он пока еще не нашел сокровищ Монтесумы, и все-таки мы надеялись увидеть его в ослепительном сиянии — он мог явиться в любую секунду и вызволить нас из любой беды. Однако он не спешил. Шли годы — четыре, пять… семь, тетушка Амалия по-прежнему читала изодравшиеся в путешествиях по свету письма. И хотя Шувей писал, что цели своей еще не достиг, тетушка Амалия только улыбалась с неистощимым материнским терпением, восхищаясь сыновней скромностью.

Потом год или даже больше от Шувея не было ни одной весточки. Мечты о несметных его богатствах поблекли, нетерпеливое ожидание сменилось унынием. Тетушка Амалия совсем сморщилась, стала прихварывать. Глаза, некогда оживленные надеждой, потускнели. И вот однажды, когда никто его уже и не ждал, явился Шувей. Свалился как снег на голову, безо всякого предупреждения, приехал ночным поездом.

— Ол райт!.. Инкогнито! — воскликнул обладатель сокровищ Монтесумы, перешагнув порог дома. Гром и молния среди ясного неба не повергли бы нас в большее изумление, чем его приезд. Мы просто окаменели. А потом все от мала и до велика, — тетя Амалия, родные, соседи смеялись, плакали, обнимались, словно дорогой покойник на глазах у всех воскрес из мертвых. Кругом шумели, разговаривали, суетились, а я никак не мог прийти в себя.

Где тот мальчик, которого я так хорошо помнил по фотографии? Передо мной стоял мужчина лет тридцати пяти со слегка обрюзгшим лицом и черными усталыми глазами; в их жестоком, растерянном взгляде я с испугом угадал душу неудачника, который умел только ненавидеть. И все-таки это был Шувей. Соседи растрезвонили новость по всему кварталу; из уст в уста передавалось:

— Приехал Шувей из Америки!

— Кто? Кто? Какой такой Шувей?

— Какой-какой! Ты что, не знаешь домишко у бензоколонки!

— Сын железнодорожника?

— Ну да!

И в самом деле это был Шувей. Я понял, что это он, когда, присев передо мной на корточки, наш гость серьезно спросил:

— Так это ты?

— Угу!

— А ведь когда я уезжал, ты был вот такусенький, — и он развел руки так, словно тетушка Амалия собиралась надеть на них пасму шерсти. — А теперь уж большой парень. — Он погладил меня по щеке, и я почувствовал, какая мозолистая у него рука. Видно, дяде Шувею много пришлось потрудиться, прежде чем он отыскал сокровища Монтесумы.

Но где же сокровища? Шувей вернулся с одним только желтым чемоданом, который был уже наполовину пуст после раздачи подарков: подвязок, подтяжек, рубашек, отреза на платье тете Амалии, печенья и монпансье.

— Ол райт! Основное имущество в пути… Скоро прибудет!

Несколько дней в доме тети Амалии царило изобилие. Отовсюду посыпались письма, я даже не подозревал, что у нас столько родственников; в доме постоянно толпились соседи и знакомые; кто у нас только не перебывал: товарищи Шувея по школе, приятели по армии, теперь мелкие торговцы и скромные служащие, они вдруг открывали в себе деловые таланты и готовы были присоединиться к самым фантастическим планам и комбинациям, когда — ол райт! — прибудет «основное имущество» дяди Шувея. Трудно сказать как, но дядя Шувей ухитрялся находить время и для меня. В эти первые дни я пользовался его особым вниманием. Сбегая от многочисленных гостей, мы бродили по окраинам нашего городка, по пустырям, — по тем местам, где миллионеру знаком был каждый камень.

— Вон в той ложбинке, что между двумя насыпями железной дороги… мы с утра до вечера гоняли в футбол, играли чем ни попадя: картофелиной, мячом, тряпкой, консервной банкой. А в котловане за фабрикой — после дождя в него стекала вода со всей нашей окраины и он превращался в настоящее озеро — там мы купались, играли в моряков, и корыта были нашими кораблями… Вон там…

— А ты… ты нашел сокровище?..

— Какое еще сокровище?

— Тетя Амалия сказала… что Монтесума…

— А!.. Сокровища Монтесумы? Да это просто так говорится… Кто только не искал их!

— А ты нашел?

— Хм!.. А вон там сажали кукурузу. Осенью, когда собирали урожай, початки срезали только самые крупные. А остальные доставались нам — мировые гранаты из них получались… А вон там, около орехового дерева, я таким вот початком выбил глаз Истрате — тому косоглазому, который вчера вечером решил сделать из меня биржевого дельца… Ах, если бы ты знал, как мне хотелось сюда вернуться! Я воображал себя путешественником, приехавшим из долгих странствий на острова за пряностями, паломником, возвращающимся из Мекки, усталым охотником, наконец отыскавшим тихую поляну. Я воображал себя проводником, шагающим впереди каравана, — а где-то там, вдали, меня манит пустырь на окраине моего городка и дом, в котором я появился на свет… Мне казалось, что я опять маленький мальчишка — поезда пролетают мимо нашего предместья, а я мечтаю оказаться в одном из них и умчаться в неведомые края… Но исколесив множество дорог, я устало вглядывался в даль, пытаясь различить на горизонте тополя на углу нашего квартала, этот пустырь, и котлован с дождевой водой, и липу — со спичку толщиной — перед низеньким, покосившимся домом с окном на железную дорогу, где я мечтал о путешествиях.

Слушая эту исповедь дядюшки Шувея, я уже не сомневался: сокровище Монтесумы он не нашел. Но пока только я был посвящен в эту тайну. А родные и знакомые по-прежнему обсуждали хитроумные коммерческие планы, они встречали дядю Шувея бурным взрывом ликования, расспрашивали о далеких странах и всячески старались к нему подольститься.

— Что ж ты не привез с собой американку? — хитро подмигнув, спросила вдруг тетя Анастасия и взглянула на трех своих незамужних дочерей.

— Хе-хе! — Кривой зеленщик — дядя Истрате привскочил со стула. — Ты что ж? Думаешь, в Америке, чтобы молока попить, корову покупают?

— Грубиян! — процедила тетушка Анастасия. Другие гости исподтишка захихикали. Старуха Амалия, ничего не слыша и не видя, волчком крутилась по дому, потчевала гостей вареньем с солоноватой водой из своего колодца. Кривой Истрате оглядел всех по очереди, посмеиваясь и будто спрашивая: да что я такого сказал?

— Чего им всем от меня надо? — спросил меня дядя Шувей.

— Ты — Монтесума!.. Они хотят поглядеть на твои сокровища.

— Сокровища? — взволнованно спросил он. — Так вот оно что! — Дядя Шувей широко разинул рот, и… я оцепенел от ужаса: он вынул все свои зубы, — обе челюсти и, положив на ладонь, сунул мне под нос. — Вот они, сокровища! На бойнях Чикаго, стоя по пояс в крови, за доллар в день я чистил сточные канавы… Был чистильщиком сапог, каменщиком и кондуктором трамвая. Кем я только не был!.. Но ближе всего к сокровищам я оказался тогда, когда, взрослый мужчина, я бегал мальчиком на посылках — «боем» бостонского отеля…

Шувей побагровел, на висках набухли жилы, лоб покрылся капельками пота. Я был удивлен, напуган, растерян. Перед глазами у меня стоял мальчуган в коротких штанишках с пожелтевшей фотографии тетушки Амалии, которую дядя Шувей — «Ол райт! Инкогнито!» — снял, едва войдя в комнату, — с рекламной, словно для зубной пасты «Нивея», улыбкой, — а рядом со мной был взрослый мужчина-неудачник, у которого если и оставались силы, то только на то, чтобы ненавидеть.

— Так кто же такой этот Монтесума? — спросил я.

Вопрос пришелся как нельзя кстати. Дядя Шувей тут же успокоился, искорка безумия в его глазах исчезла, кровь от щек отхлынула, он запихнул в рот свои вставные челюсти.

— Монтесума? Ну, это великая личность. Ты слышал об ацтеках, древнем населении Америки?

— Инки, ацтеки… Я читал.

— Монтесума был их королем. Когда испанцы завоевали Мексику, они взяли Монтесуму в заложники и хотели получить за него сокровища индейцев. Но он предпочел умереть голодной смертью. Его сокровища — гигантский клад, спрятанный его подданными, до сих пор не найден…

На другой день дядя Шувей продал на барахолке карманные часы и пиджак, тайком вынутый из чемодана, и еще несколько дней в доме тетушки Амалии царило изобилие, а друзья, родственники продолжали строить деловые планы в ожидании находившегося в пути «основного имущества». Ровно через две недели после приезда дядя Шувей повел меня в дом к учителю Мэрджиняну. Я остался в тесной прихожей, уставленной книжными полками, а Шувей под руку со старым учителем ушел в соседнюю комнату. Я слышал, что разговор шел о деньгах, кажется, кто-то у кого-то занимал. Возвратившись в переднюю, дядя Шувей сунул в карман пиджака бумажник, — он ли брал деньги взаймы, старик ли у него — не знаю.

А в доме у тети Амалии по-прежнему царило изобилие.

— Посмотрим, что у нас еще осталось из сокровищ Монтесумы, — сказал однажды дядя Шувей и, пользуясь тем, что мы одни были дома, подвел меня к своему чемодану. Чемодан был почти пуст. Две-три поношенные рубашки и еще какие-то пустяки. Но на дне, во всю длину чемодана лежало что-то непонятное — какая-то зеленая сетка из материала, похожего на резину, намотанная на два длинных алюминиевых прута. Шувей вынул эту странную вещь.

— Что это? Рыбу ловить?

— Скажешь тоже! Это гамак! Потрясающий американский гамак… В таких гамаках возлежат дочери американских миллионеров в Калифорнии, когда загорают. Стоит не меньше двух тысяч лей… Старик фермер, который дал мне этот гамак, нашел его на берегу реки неподалеку от своей фермы — видно, забыли туристы.

Еще четыре дня гамак пролежал в запертом чемодане под кроватью. А наш миллионер на целый день пропадал из дома и возвращался лишь поздно вечером, усталый, молчаливый, угрюмый. А днем кто-нибудь из знакомых или родных обязательно заходил к тете Амалии и в ожидании дяди Шувея выпытывал у старухи, каковы доходы «американца» и сколько тысяч долларов у него на счету, и уходил заинтересованный и недовольный уклончивыми ответами. Когда же одному из гостей удавалось застать дядю Шувея дома, «миллионер» слушал разглагольствования молча, отвечал односложно, невнятно поддакивая или отрицательно качая головой. Никто не знал, куда он ходит, и всякий пытался учинить дознание, строя самые невероятные предположения. И когда тетушка Анастасия сообщила, будто Шувея видели среди безработных на задворках суда, все, кроме меня, единодушно заключили, что он подыскивает себе рабочих для своего будущего предприятия.

На пятый день «миллионер» вынул из чемодана гамак, завернул его в газету и позвал меня пойти с ним. За три недели, что прошли со дня приезда, дядя Шувей изменился до неузнаваемости. Я смотрел и не узнавал в нем того, с кем мы в первые дни бродили вместе по местам его далекого невозвратного детства и чьи воспоминания о прошлом я растроганно слушал. Я не понимал, чем он занят, казалось, какая-то тайна гнетет его и он раздавлен этим непосильным бременем. В центре города мы остановились перед большим домом. Шувей постучался, нам открыли, и мы вошли.

— Это ты, Шувей? — Перед нами стоял дородный лысый мужчина лет сорока в пушистом, до полу, голубом халате. — Каким ветром тебя занесло?

— Пришел показать тебе что-то.

И дядя Шувей развернул гамак.

— Гамак!

— Вот именно. Я знаю, что ты любишь пикники… У нас таких гамаков в глаза не видели! — Раскрыв гамак, «миллионер» вертел его, скручивал что было силы зеленую сетку, чтобы продемонстрировать ее прочность, мял ее и путал нитки, подбрасывал гамак ногами, подносил к нему зажженную спичку и, наконец, опять свернул его.

— Легонький — не весит и килограмма!..

Господин в халате горящими глазами смотрел на гамак.

— Не знаю… В последнее время я редко езжу на пикники. Что поделаешь — старость! Но, пожалуй, надо попробовать.

Мы вышли в сад. Шувей повесил гамак между двумя каштанами и со словоохотливостью коммивояжера стал расхваливать его удивительные качества.

— Гамак бесподобный! Носить легко — помещается в уголке рюкзака, выдерживает более двухсот килограммов… — И, продолжая петь гамаку дифирамбы, охотник за сокровищами Монтесумы упал на гамак; он качался, переворачивался то на живет, то на спину, упирался в сетку ногами, съеживался в комок и все время шутил и смеялся, будто он был вне себя от радости.

— Попробуй, ей-богу попробуй… Идите ко мне!.. И ты, и ты, Прысля… Он не только нас троих выдержит, можно и еще кого-нибудь позвать.

Господин в халате выразил желание покачаться в гамаке один.

Шувей раскачал его, и все-таки потом уселся на край гамака, и поманил меня покачаться вместе с ними. Господин в халате улыбался, каштаны колыхались, сетка гамака мягко пружинила.

— Потрясающе! — то и дело повторял Шувей. — Не горит, в воде не тонет, цвета травы, — сущий рай, конечно для того, кто понимает.

И когда господин в халате поднялся с гамака, обладатель сокровищ Монтесумы влез на каштан и спрыгнул прямо на сетку.

— Все ясно! — сказал господин в халате. — Сколько?

— Две тысячи!

— Хорошо! — и оба они скрылись в доме, где господин в халате отсчитал ровно две тысячи новехонькими купюрами.

Потом мы снова отправились к учителю Мэрджиняну, и «миллионер» у меня на глазах отдал старику все полученные деньги, поблагодарив за помощь.

— Что, пришли твои корабли? — спросил учитель.

— Пришли! — ответил, посмеиваясь, дядя. — Понимаете, я побоялся, как бы мне теперь, когда я стану еще богаче, не позабыть о долге чести.

— Я ведь когда-то тебя учил. Ты малый честный. Удивляюсь, как это ты ухитрился разбогатеть в Америке…

На следующий день Шувея вынули из петли в дровяном сарае тетушки Амалии. Но я в его смерть не поверил. Даже дотронувшись до него, я не верил, что это он. Смерть исказила его лицо. Из раскрытого рта свисал посиневший язык, стертый американскими протезами. На колоде лежала записка: «Ничего не ждите. Монтесума тоже умер по своей воле».

— Эх! Недотепа! — поглядев на него, с досадой воскликнул кривой зеленщик Истрате. — Уехал в Америку мужиком, а вернулся бабой!

С тех пор я уже не верю в чудо.

Перевод Т. Ивановой.

КЕНАР И ВЬЮГА

Благословенье тому, кто придумал сон.

Сервантес

Проклятье тому, кто придумал сон.

2 февраля 1933 г., вечер, время неопределенное.

Никто не приходит. И все же он ждет. Он изнемог, у него нет больше сил, он чувствует, что умирает, что его охватывает забытье, оцепенение, и тогда он начинает летать. Но полет скорей похож на падение в бездонную пропасть, в глубину ледяной пещеры, полной адских завываний и жуткого эха. И мелкая обморочная дрожь, возникающая где-то под языком и в ступнях, в коленях и в ребрах, в животе и в локтях, пронзает все его существо и устремляется со всех сторон к той части его груди, где еле трепещет стынущий язычок пламени, готовый захлебнуться.

Он на качелях детства — огромной перекладине, что ходит между небом и землей на оси, выструганной из старого бука. Он возносится и проваливается, взмывает к солнцу и стремительно падает, всякий раз умирая и воскресая от страха и еще чего-то, что вовсе не боль и не радость, а только полет.

Нет, он уже не на качелях, он упал и ползет по земле, по мерзлой грязи, волоча за собой чье-то застывшее тело, тяжелое, словно свинцом налитое, однако еще живое, изредка стонущее, как смертельно раненный зверь. Он подымается, взваливает ношу на спину, падает, и уже не понять, он ли кого несет или его самого несут, только слышит свистящий шепот:

— Оставь меня… Беги… Понял?… Нет уже никакого смысла… Пойдешь вместо меня… Другого выхода нет… Ты сможешь, парень! А я уже не могу, видишь сам, не могу… Ты его найдешь… Его зовут Архип… Улица Ренаштерей, два… Это вопрос жизни и смерти… Понял?… Нужно… Ты должен меня заменить… А я больше не могу, другого выхода нет… Запомни… Теперь твое имя Кенар… Слышишь?.. Кенар…

Бросил он его или дотащил до дома? Уже не знает.

Залаяла собака. Она учуяла, что там, наверху, спасаясь от порывов вьюги и людских глаз, кто-то прячется. И вот ходит вокруг да около, кружит возле заснеженной вышки, заливается хриплым, дребезжащим лаем, а то уныло воет по-волчьи, словно созывает стаю или хочет напугать какого-то страшного зверя…

Вьюга ухала, свистела, стонала, бешено взвихривая снег, наметая сугробы и развеивая их по полю в диком танце.

Теперь его точно подхватил мутный речной поток, а он не умеет плавать, и приходится изо всех сил барахтаться, чтобы удержаться на поверхности, но в конце концов тонет, тонет… Тяжело опускаются веки, лицо на морозе каменеет, в горле будто ледяная сосулька, она увеличивается, растет с каждым вздохом, проникает все глубже в тело, как смертельный клинок.

Он ждет там, где ему было велено, схоронившись от яростной непогоды и людских глаз под навесом заброшенной нефтяной вышки. Ледяная дремота и оцепенение свинцовым обручем все туже стягивают голову, давят, мысли путаются, но засыпать нельзя! Он знает: заснешь, больше не проснешься.

Жестока борьба человека со сном! Пожалуй, ни голод, ни жажда, ни страх, ни тоска не одолеваются с таким трудом, как сон.

Старые доски трещат под напором вьюги, а верхушка вышки грозно раскачивается. Сверху, как из перевернутой пасти воронки, скатывается волнами ледяная пыль. Снег хлещет по сухим листьям кукурузных снопов, и они шелестят, словно кто-то скрытый во мраке листает страницы древней книги.

Лай смолк, собака ушла, ковыляя по взвьюженному снегу, впрочем, нет, она забралась под вышку, она ищет его, ее просто не видно, внизу темно и сама она черна как нефть. Ему кажется, что он чувствует запах псины, слышит, как она продирается сквозь снопы кукурузы, словно легавая на охоте. Собака залезла куда-то высоко, на деревянное перекрытие вышки, сейчас она кинется, прыгнет ему на спину, как хорошо выдрессированный зверь, и вцепится ему в горло…

И действительно, на спину наваливается тяжесть собачьего тела, он слышит голодное рычание, чувствует на шее ледяные клыки, и из груди его рвется дикий, нечеловеческий вой — но, как бывает в ночном кошмаре, с губ срывается лишь глухой стон, сдавленное хорканье. Это вовсе не собака, это сумка, он сам сунул ее за спину, прижавшись к доскам вышки, чтобы хоть как-то защититься от порывов пронизывающего ветра, а теперь, когда забылся на миг, колени подогнулись, он незаметно осел, и сумка свалилась на онемевший от холода затылок. Он вздрогнул. Выпрямился, схватил сумку, положил на кукурузные початки, сел на нее. Он уставился в пустоту, — внезапно посветлело, и ему почудилось, что прямо перед ним встал некий полицай-дрессировщик в костюме лэутара[3]. К его ногам ластилась черная как ночь сука с желтыми глазами.

Полицай — высокий, худой, чернявый, начинающий лысеть мужчина с волосами, зачесанными от виска к виску. Тоненькие, словно наведенные углем, усики, спускающиеся к уголкам губ, делают его похожим на латиноамериканца. На носу очки в черепаховой оправе, в руке, обтянутой черной перчаткой, поводок. Заговорил он металлическим голосом с хрипотцой, будто в горле у него был органчик.

— Ты думал, сударь мой, мы не встретимся больше? — И он нетерпеливо хохотнул, словно предвкушая веселый фарс. — Вообразил, что можешь скрыться от меня и от этой вот милой крошки? Фантазер ты, ей-богу! Нет на свете такой норы, где бы ты мог схорониться! Я привел тебе Пуму. Послушай, ты, так сказать, человек интеллигентный, тонкий, мы могли бы с тобой договориться, как культурные люди. Эта отсидка сокращает твои дни, просто жаль твоей молодости… Но ты твердолобый, как все твои косолапые коротышки с квадратными башками, думаешь сразить меня молчанием, нет, как раз наоборот, оно меня раззадоривает, разжигает азарт поединка. Тебя били, вижу. Но это примитивно, с такими устаревшими методами нам никогда не выйти в люди… Я не прикоснусь к тебе и пальцем, сударь мой, но позволь заверить тебя, что никто не выдерживал приятного общества этой славной девочки дольше двух суток! — Укротитель снял очки и, близоруко щурясь, протер стекла уголком черного платка. — Я, сударь мой, артист! Как бы это объяснить попроще? Обладаю чудодейственной властью над животными, особенно — собаками, я бы мог загребать нешуточные деньги. Чего это ты уставился на меня, как идиот? Я вылепил характер Пумы по собственному замыслу, — продолжал он, потирая пальцы, словно шлифуя монеты. — Ты слышал про «Собаку Баскервилей» Конан-Дойля? Дрянь! Погляди на эту! В наше время, сударь мой, когда двуногие стали хуже зверей, я не желаю учить собак, которых искренне уважаю, человеческим повадкам. Я в некотором роде зоофелист или зоофист, как тебе больше нравится, иными словами, я верю в их разум. Это способствует моему творческому самоутверждению на данном трудном поприще… Прошу тебя, посмотри на нее. Она полна достоинств. Клянусь, она справится с делом лучше, чем грубияны следователи, не признающие ничего, кроме кулака и дубинки. Конечно, ее приходится держать в строгости и, признаюсь тебе, когда у нее сезон, я не разрешаю ей путаться с кем ни попадя, чтобы дрессировка не пострадала, я сам ее пользую… Не смейся! Даже короткую разлуку с ней я переживаю очень тяжело. Правда, есть у меня еще Цумпи, ее сестренка, она еще не доросла и немножко извращена, но обещает многое… Итак, прошу внимания. Когда станет невтерпеж, позови меня! А с ней веди себя благовоспитанно, она может выразить свой протест слишком своеобразно, тогда я за нее не отвечаю. Вы будете питаться вместе. Не советую трогать ее еду, даже если она позволит… И, главное, никаких грубостей… жестокое обращение с животными вызывает во мне глубокое отвращение…

Укротитель говорил привычным невозмутимым тоном, словно осипший проповедник, а сучка, тихо постанывая, ластилась к нему, как избалованный ребенок, понимая, что ее хвалят, и давая понять, что она польщена. Хозяин нагнулся, отцепил поводок и одобрительно похлопал ее по загривку. Потом легонько подтолкнул ее в камеру и запер дверь.

6 января 1933 г., ночь.

Пума настроена миролюбиво, она томно щурится, она явно неспособна напугать или рассердить кого бы то ни было. Она машет хвостом, чуть ли не по-человечески сочувствуя ему и словно заранее прося прощения за то, что ей придется делать. Она приближается, обнюхивает его, обходит камеру, не спеша забирается на нары и сворачивается клубком на соломенной подстилке, следя за ним одним глазом. Он, недоумевая, стоит у двери, пытаясь угадать норов этой черной сучки, с виду такой безразличной, расположившейся на его ложе всерьез и надолго. От усталости он едва держится на ногах, избитое тело ноет, лицо опухло, болит… Время идет, им приносят еду, миску с кашей и миску с мясом. Потянув носом, сучка встает, подходит к своему мясу, но, лизнув разок-другой, недовольно отворачивается и опять укладывается на нарах. С собой она утащила кость и теперь грызет ее. Что ж, он тоже принимается за еду, хлебает свою кашу, искоса поглядывая на собачью миску, благоухающую жареным мясом в жирной подливке. Поев, он усаживается на краю нар и, заведя руки за голову, собирается подремать.

Но только он закрывает глаза, Пума оставляет кость, тяжело спрыгивает на пол, заходит сзади и вдруг бросается ему на спину. Глаза у нее вспыхивают дьявольским пламенем, уши стоят торчком и в жутком оскале обнажаются клыки. Пума долго рычит, потом отрывисто и резко взвизгивает, да так, что воздух звенит.

— Тьфу!.. Чертова тварь!.. Вот ты какая, будь тебе пусто! …Ладно, грызи свою кость, я тебя не трогаю, и ты меня не трогай, ты заняла мою лежанку, я молчу, не беспокою тебя, не гоню, чего тебе еще надо?

И снова наплывает сон. Косо поглядывая на человека, Пума ждет нужного момента и тогда стрелой бросается на него. А он ошалело вскакивает, судорожно выдергивает рукав из острых, как гвозди, собачьих клыков.

В бога он не верит и все-таки крестится. Он пытается ублажить собаку, улыбка получается кривой от бессильной злобы, он с трудом выдавливает из себя ласковые слова. Зверюга слушает его, словно большой глупый ребенок. Глядит ему прямо в глаза, помахивает хвостом, как бы желая сказать, что ничего против него не имеет, пусть говорит с ней, ласкает, почешет спинку, пусть он будет внимателен с ней… Увидев, что она разомлела, он опять делает попытку подремать. Но в ту же секунду эта бестия прыгает ему на грудь.

— Гррр!.. гррр… гррр!

2 февраля 1933 г., 17 ч. 05 м.

Собака лает и лает, кружа вокруг вышки. Нет, это не Пума. А он хочет, чтобы это была Пума, он бы подозвал ее, разозлил. Она-то не дала бы ему заснуть, застыть. Но, быть может, и она теперь не пригодилась бы. Они сидели бы, глядя с ненавистью друг на друга, пока не заледенели бы на морозе.

Заблудившаяся в снежной вьюге собака лаяла где-то неподалеку, лай то приближался, то отдалялся, словно плавал по сугробам, завалившим вышку, которая скрипела и трещала на ветру. А может, все-таки Пума выследила его? Сейчас, вот сейчас он увидит ненавистную сучку с печальными глазами и мягким влажным языком, свисающим из пасти, как красная маринованная капуста. Именно сейчас она была нужна ему со всеми ее дьявольскими штучками. Но это была не Пума.

Он с трудом приподнялся. Поясницу свело, в теле словно сотни ножей. Ноющая боль разламывала кости, суставы. А ступни горели огнем. Он стянул ботинок и стал медленно растирать ногу. Боль усилилась, но он знал, что только так сможет отогнать свинцовую дремоту. Тяжело дыша от напряжения, он долго тер сперва одну ступню, потом другую, обулся, тщательно обернув шерстяные носки ледяными обмотками. Потом он хлопал себя по спине, по бокам, чтобы хоть немного согреться.

От телодвижений у него загудело в ушах. Горло саднило, лица он совсем не чувствовал, оно так застыло, что, когда он прикасался к щекам, казалось — они звенят, как сухие деревяшки… Он поглубже натянул шапку, попытался пришпилить воротник куртки английской булавкой. Замерзшие пальцы не слушались. Он выбрал снопы кукурузы посуше и придвинул их к себе. Собака, учуяв возню, опять залилась лаем. Он решил больше не садиться: те сутки с Пумой в камере он провел на ногах — тогда не спал, не заснет и теперь. Он будет ждать, он дождется. Не может быть, чтобы о нем забыли…

Но никто не приходит. Он одинок, никто его не знает в этом скованном морозом городке… Еще плотнее затягивает куртку, засовывает брюки в ботинки, а рукава — под рукавицы. Старенькую рабочую сумку, в которой полотенце, мыло, бритвенный прибор, рубашка и ломоть хлеба с повидлом, он опять сует за спину. Если он забудется, сумка опять упадет и разбудит его…

2 февраля 1933 г., 19 ч. 26 м.

…Толпа без конца и начала, которую он сейчас будто видит впервые, течет неудержимым потоком и ревет на тысячу голосов. Река горящих факелов пересекает бульвар от центра Плоешти в сторону Южного вокзала. Голые ветки каштанов, покрытые инеем, фантастически сверкают, словно их увешали елочными украшениями.

Пламя факелов играет на лицах людей, придавая им насмешливый, дерзкий, наступательный вид. Забастовщики идут посередине улицы, а по тротуарам и аллеям бегут сотни солдат, жандармов и полицейских, готовых в любой миг вмешаться. Слышны сигналы, громкие команды, лошадиный топот, сапоги лязгают о камни, как железные челюсти.

6 января 1933 г., вечер.

— Имя и фамилия!

— Опря Добрика, я уже говорил господину следователю.

— А мне не хочешь сказать? Это секрет? Я не имею права это знать?

— Нет, просто повторяю, что уже сказал…

— Добрика Опря или Опря Добрика?

— Опря Добрика.

— Как тебя звали в армии?

— Так и звали, Опря Добрика. Но я не служил в армии, меня освободили…

— Выкрутился? Как это у вас получается, чуть что — сразу выкручиваетесь!..

— У меня плоскостопие и…

— А иди-ка ты… Улица?

— Какая улица?

— Местожительство, где проживаешь?

— В типографии, Тыргушор, два. Временно.

— Хорошо. Возраст?

— Двадцать два исполнится в октябре.

— Женат?

— Нет.

— Чем занимался отец?

— Работал на буровых в Чептуре.

— Земля, имущество, дом?

— Ничего.

— А у твоей матери?

— Тоже ничего.

— Жива?

— Нет.

— Отец?

— Помер и он.

— Братья, сестры есть?

— Нету.

— Взялся бы ты за ум, а? Зачем ты сунулся в ихнее стадо? Там теплее? Или тебя там кормят с двух ложек сразу? Чем они купили тебя? Чего ты, дурень, покрываешь их, думаешь, пока здесь пьешь помои и закусываешь колючей проволокой, они там готовят тебе мягкую постель? А ну-ка, слегка вправьте ему мозги! Ты что стоишь, Ганцой, руки отсохли, что ли?

— Понимаете, господин Мьелу, завязать бы ему глаза, чтоб не пялился, или лицом вниз его и бить по пяткам, а то уж очень он похож на моего младшего братишку, когда так смотрит на меня…

— Ты что, жалеешь его? Засунь его тогда в мешок, олух царя небесного, заткни рот и лупцуй дубинкой куда ни попадя. Запросто войдешь во вкус, мешок запляшет гопака, глаз не видать, а ты бей, как по чучелу, пусть скачет и орет, одно удовольствие, тогда захочется еще поддать ему жару, а то, я понимаю, жалость — это бывает, ни с того ни с сего накатит, мы же люди! Вот и засунь его в мешок, чтобы не видеть — будет полный порядок!

2 февраля, 20 ч.

Вьюга вроде бы поутихла. Оттого отчетливей стали слышны различные звуки, волнами доходящие до него: скрип цепей, протянутых между нефтяными вышками, кряканье насосов, треск деревянных построек, далекая перекличка голосов, истошный свисток полицейского, женский крик, и опять все исчезает под катком метели, под взрывом ветра, сотрясающего старую вышку. И опять из вьюжных всхлипов вырывается волчий вой одинокой собаки. Он все стоит, привалясь к стенке, потеряв счет времени, и не чувствует, как подгибаются слабеющие ноги и он медленно сползает на пол вместе с сумкой, что была за спиной. Задремывает. Но это не дрема, а замерзание, ледяной сон, коварный, сладкий, головокружительный, с фантастическими видениями, галлюцинациями, увлекающими в бездну.

Он приземистый, ноги короткие, кривые, как у кавалериста, лицо квадратное, словно ожил нарисованный ребенком человечек, а глаза проникновенные, полные тепла, хранящие отсвет души недавнего подростка. Глядя на его прямые плечи, стянутые тесной курткой, на широкие ладони с тупыми пальцами, ногти в типографской краске, укротитель был не так уж далек от истины, сравнив его с тараканом, раздавленным в чернильнице. Но ему же пришлось признать и силу его стойкости. С закушенными губами он сносил пощечины и мордобой. Только вскидывал подбородок, словно подтверждая несгибаемость прямых углов своей натуры, колкость скул и остроту уничтожающего взгляда.

7 января, 1933 г., ночь.

И снова приходит дрессировщик, теперь в черном сюртуке с белой, словно ледяной, гвоздикой в петлице. Он бросает Пуме кости, завернутые в салфетку, и улыбается, довольный. Его крахмальные манжеты помяты, а лицо словно припухло. Пума признательно помахивает хвостом, ластится и повизгивает.

— Гляжу я на тебя, сударь мой, и не завидую… Но я тебя предупреждал… Ты хочешь спать, а нельзя… Не думаешь ли ты, что настало время шепнуть мне, где они прячутся, и я заберу отсюда Пуму? Так будет лучше и для тебя и для нее. И для меня тоже… Ты убедился — ей сон не требуется. Завтра ты будешь просто тряпкой, а послезавтра, если я приведу и Цумпи, сойдешь с ума! — говорит он и опять протирает очки. — Нет ничего хуже бессонницы, сударь мой, думаю, это для тебя не новость. Тебя никто не бьет, не ругает, у тебя есть постель и еда, тебя держат здесь, так сказать, для размышлений… Однако, вижу, вы уже померились характерами… Ого-го! Ты была не слишком любезна, Пумочка?! Даже клыки пустила в ход. Сударь мой, я должен тебя предупредить, хоть ты и тугодум, она может тебя прикончить. Ты погляди, она как пантера, одной лапой так тебя стукнет, что твои кривые ноги переломятся. Ужас сколько стоит ее содержание!.. А посмотрел бы ты на другую, она еще крупней. Но постой, не дури, не пользуйся моим присутствием и не засыпай, когда я с тобой разговариваю… Слышишь? Что за стариковская сонливость! Вот тебе сигарета, проснись!.. Дело есть дело, сударь мой, мы должны узнать, где твои сообщники и узнаем, не беспокойся… На, покури!..

Он протягивает руку к раскрытому портсигару, и дрессировщик дает ему прикурить от своей сигареты. Подойдя ближе, он ощущает запах мокрой псины, смешанный с запахом лаванды.

— Огонь, а не собака, сам видишь! — говорит укротитель почти дружелюбно и посмеивается. — Бенгальская пантера, гроза джунглей, со стальными зубами и железными челюстями, как у Бабы Яги… Один глаз здесь, другой на том свете… Понял? Если ты выдержишь до завтра, значит, ты чего-то стоишь… А может быть, хочешь, чтоб мы прекратили эту игру? Тогда говори, где они, и я уведу Пуму, сможешь выспаться всласть. Что скажешь? Ничего? Ладно-о… тогда приятных сновидений!.. Я уже говорил: не прикасайся к ее еде! И веди себя прилично. Я не перенесу, если она почувствует себя оскорбленной. Лучше, если хочешь доброго совета, спой ей что-нибудь или расскажи, это она любит. А то она сама тебе споет и, знаешь сам, у нее не слишком разнообразный репертуар!..

2 февраля, 1933 г., 20 ч. 05 м.

Жарко. Он взмок. Ледяная сосулька все глубже вонзается в грудь, но дыхание остается горячим, прерывистым, как после долгого бега. Он мчится на велосипеде. Лед потрескивает под шинами. Он бешено крутит педали, часто сглатывая слюну, стремясь растопить ледяной клин в груди. Ветер леденит пот у него на лбу.

Скорее, как можно скорее!.. Остаются считанные минуты, нет, секунды. Он бешено крутит педали. Но словно на стеклянном подъеме, велосипед не движется вперед. Колеса крутятся вхолостую, скользя по льду. Он изнемогает от бесплодных усилий, от страха опоздать, от невозможности стронуться с места. Зря он мучился, все прахом идет… Он слезает с велосипеда, идет пешком. Но тротуар, по которому он бежит, уходит из-под ног. Он выбрасывает руки вперед, как пловец, и падает в пустоту. И снова начинает летать. Взлетает, как в детском сне, семимильными шагами, гигантскими прыжками, размахивая руками, как громадная могучая птица, набирая высоту и паря по-орлиному. Он летит уже над вышкой, облетает исхлестанный вьюгой городок и ищет место, где бы приземлиться. Черная пасть нефтяной вышки, разинутая навстречу гонимому вьюгой снегу, влечет его к к себе неодолимо, как магнит, заглатывает его, ничто не в силах предотвратить падение. В ушах свистит воздух, дыхание перехватывает в горле, по телу проходит какая-то странная, ни на что не похожая дрожь, и он проваливается в пустоту. Падает.

…Падение внутрь самого себя длится еще несколько мгновений, переходит в резкое покачивание лодки на волнах. Остановка. Капли холодного пота ползут с заледеневшего лба. Все болит, дышать и то больно.

Такие провалы в сон мучительней, чем борьба со сном…

1 февраля 1933 г., полдень.

— Ты прибыл?

— Прилетел ветром, мыслью, по щучьему велению, — ответил он, с трудом переводя дух и делая большие паузы между словами. — Это от Веги! — и он протянул письмо, с которым свалился к ним с лету.

— Ты заслужил картошку в мундире, — сказал один из нефтяников, который пек картошку на жестяном листе над газовой форсункой.

И кинул ему три горячие картофелины, которые он, улыбаясь, поймал. Две из них он сунул в карман куртки, а третью катал с ладони на ладонь, жадно дуя и вдыхая душистый пар.

Он услышал шуршание письма, лихорадочно выхваченного из конверта.

— Ну и молодцы же эти газовики! Узнали, что полиция собирается встретить их на мосту через Дунай или на Сербской площади, и проведут ее за нос. Они спустятся через долину Теляжен, откуда и не ждут их легавые.

Он вполуха прислушивался к словам, уплетая пышущую горячим паром мякоть картофелины. Она пахла распаханной землей, жирной, плодородной, пахла свежевыпеченным хлебом. Жар из кармана куртки припекал его. Здорово! Равномерно гудит пламя форсунки, печь накаляется, а тот, человек, которому он привез письмо, ему особенно дорог, потому что у него дрожит от волнения голос и он особенно старается всем все объяснить. Нефтяники тоже уважают его, и как раз те фразы, которые кажутся ему какими-то стереотипными, взятыми прямо из прокламаций, производят на них самое большое впечатление.

— Вы из «Ориона» имеете больше опыта. Вы первые начали и первыми должны достичь цели. Вы предложили тактику охвата города, я согласен. Поднимайте народ с окраин Мимиула, кварталов Святого Саввы и Моцоя, и идите полем по направлению к Фероэмайлу. Пусть легавые поджидают вас с дубинками и постными мордами в центре города… А вы, со «Стандарта», идите вдоль железной дороги с теми, что с «Конкордии»… Дойдете так до самых Доробанц, а оттуда — полем… К трем, самое позднее четырем часам пополудни прибудут к нам остальные, тогда и почувствуют эти живодеры кол в заднице!..

— Верно! — закричал тот, кто бросил Добрике картофелины, и весело рассмеялся. Однако заметив, что никто его не поддержал, впился зубами в картофелину, обжегся и стал дуть на нее, пыхтя как паровоз.

— Будьте готовы ко всему, для нас нет пути назад. Техника овладения цехами и заводами на время забастовки имеет свои хитрости. При обороне на нефтеочистительных установках надо учесть особые условия, с которыми столкнемся. Эти установки занимают большую площадь, и нужны тысячи людей, чтоб обеспечить охват всего этого пространства, нужна продуманная до мелочей организация пикетов и заградительных отрядов. У нас налажена связь с местными комитетами, и благодаря объединенному руководству представилась возможность одновременного выступления во всех точках района Праховы. Сегодня к нам присоединится Гривица, а завтра и послезавтра — вся страна. Все дело в одновременности и в единодушном порыве. Объясняйте людям, кто всадил им нож до самых костей и что ожидает их, если будут терпеть и молчать. Я не собирался держать речь, уже истекают последние минуты до прекращения работ. Ты что делаешь там? Кончай с картошкой! Ну, парень, на коня! Доберись с этим письмом до здания румыно-американской концессии… Прибереги одну картошку, чтоб было чем заесть бумажный комок в случае, если тебя накроют!

1 февраля 1933 г., полночь.

Только в поезде, на пути к осажденному страхом и вьюгой городу, ему удалось немного поспать. Но это был беспокойный, прерывистый сон в душном вагоне, полном паровозного пара, проникавшего сюда из лопнувшей трубы. Ветер порывами резко задувал сквозь щели оконных рам. Он пытался уснуть, держа, как говорится, ушки на макушке, прислушиваясь ко всем звукам, готовый вскочить в любой момент и бежать, — ему казалось, что время остановилось, и хотелось, чтобы эта дорога продолжалась бесконечно, дни и ночи, до самого светопреставления. Где-то на одной из станций в вагон ввалилась шумная труппа актеров, он догадался об их профессии по тому, как они разговаривали, как заносчиво вели себя, хотя судя по одежде дела их были далеко не блестящими.

— В такую метель без плацкарта?! Какой ужас!.. Издевательство!.. — высокомерно негодовала, подбирая подходящие слова для своего меццо-сопрано, молодящаяся актриса.

Тут же кто-то из ее спутников иронично откликнулся, распевая на мотив опереточной арии:

— В такую вьюгу, в такую вьюгу, о Баядера-а-а!

Задремывал. И удерживаясь между сном и явью, слышал как сквозь вату торжественный и тревожащий голос:

— Статья четыреста двенадцать, соотнесенная с параграфом триста два уголовного кодекса, даже если обойти… Ты что делаешь, спишь? Уклониться от приговора — это исключено! Покушение на государственную безопасность путем нарушения общественного порядка карается пожизненной каторгой… Ты слышишь?.. Не спи!

Поезд мчался в ночи, пронизывая струями пара серо-молочный туман снегопада. В середине вагона несколько человек возбужденно перешептывались, словно рассказывали бог весть какие ужасы. Рядом с ним сидела крестьянка, повязанная старой шалью, с ее оттаивающих волос редкие капли падали на платье. Она укачивала на груди ребенка. Тот хрипел, как астматичный старик, его красный ротик разевался, словно у рыбы на песке.

— Ему душно, задыхается, — пожаловалась женщина, видя, что он глядит на ее ребенка… — Я возила его к доктору в Бухарест, да денег не хватило. Доктор сказал, что операция нужна на горлышке, вот в такой толстенной книге справлялся. Придется лошадь продавать, не то погибнет сынок, видите, как задыхается…

Он попытался снова уснуть, но не смог. Слишком переволновался, напряжение последних дней довело его до лихорадки — побеждало и сон и усталость. Задыхающийся ребенок хрипел, как пила.

Из глубины вагона доносился оглушительный храп. Кто-то время от времени попискивал:

— Дядя Нику, дядя Нику! Перестаньте храпеть…

— А? Что? Приехали? Приехали?

— Да прекратите, люди добрые, из-за вас нельзя глаз сомкнуть. В этом вагоне…

— Ему душно, господин хороший, воздуха просит, уж не знаю, как его держать, чтоб ему легче дышалось.

— Не морочьте мне голову! Кто станет поджигать фабрики? — спорил кто-то.

— Как это — кто? Я же серьезный человек! Разве некому? Могут и те и другие! Газовики, чтоб подорвать власть, а богачи, чтоб отомстить им, ведь их капитал все равно застрахован, не так ли?.. Кто не сгорел, того расстреляли из пулеметов, вот так — тра-та-та, тра-та-та, всю ночь напролет.

— Ты брось это, болтун! — в спор пассажиров вмешался железнодорожник и продолжал авторитетным тоном: — Откуда ты это взял? Я работал в Плоештах, на сортировочной, был там все время и ничего не горело, ни одна цистерна. Забастовка была, и драка, если хочешь знать, может быть, и сейчас продолжается, и даже если и кончилась, разве не может повториться? Но поджигать фабрики — этого не было!

— И не стреляли?.. Говоришь, что был там с сортировщиками и не слышал ни одного выстрела? Может быть, у тебя уши заложило? — раздраженно подскочил перекупщик.

— Да потрещало раз-другой на верхней окраине и в центре, у магазина Сабадоса. Пришли забастовщики, чтобы освободить своих арестованных делегатов, и жандармы пальнули пару раз в воздух для острастки. А ты болтаешь! Брось врать, или тебе платят за это?

— А тебя что, успокаивать народ поставили? — набросился на железнодорожника один из тех, кто молча слушал. — Да и ты, чернявый! Ты не из тех, кто мутит воду? Гляди-ка…

Стало тихо. В голосе того, кто вмешался последним, было нечто не допускающее возражений. Слышался только грохот колес, завывание вьюги и шипение дырявой трубы в головной части — от нее в вагон шел горячий пар. Даже храп прекратился. Только астматичный ребенок стонал. Приближалась остановка. Железнодорожник поднял свой замызганный чемоданчик, зажег фонарь и спрыгнул на ходу. По той торопливости, с какой он собрал свои вещи, а теперь лениво шагал по пустому перрону, стало ясно, что он внезапно принял решение сойти на этом полустанке. Повсюду вертелись сыщики, и самой малости было достаточно, чтобы ты не ночевал дома.

Тогда и он взял свою сумку и перешел в другой вагон.

Было около пяти утра, когда за мостом через Яломицу, в долине Рэзвазилор ему удалось остановить грузовик, который вез трубы. Шофер, рыжий верзила, с лапищами в огромных дырявых рукавицах, откуда выбивались вымазанные машинным маслом клочки шерсти, коротко сказал ему:

— Ну, бродяга, а петь умеешь?

— Конечно, кум, пою, танцую на проволоке, читаю стихи. Могу погадать тебе на картах, в один присест съем свинью и выучу твою тещу танцевать чарльстон… Двое суток могу анекдоты рассказывать… Слыхал про кошку, вентилятор и вдову-сироту с малярной кистью?..

— Ладно, садись… И чтоб не умолкал ни на минуту, не то высажу тебя на середине дороги… Ну, паршивка, ну, потаскуха, трогай… Буксуешь, зараза, хочешь, чтоб меня снова турнули в землекопы?.. Я выехал с вечера, вернее, должен был выехать вчера ночью, но было у меня дельце… Если к шести не буду в Моренах у старой вышки, то я погорел, хозяева выкинут меня вон, знаешь, как это теперь? И тебя никто не возьмет, будь ты хоть со звездой во лбу… Понимаешь, три ночи подряд не спал! И если засну сейчас за баранкой, то мы оба сломаем себе шеи… Ну все, пошла зараза!..

— Что же ты делал, почему не выехал вовремя?

— Гм! Что делал? А ты по какому делу здесь?

— Нужда гонит! Хоть какую работенку на промыслах хочу найти…

— Прете вы сюда, ребята, лезете все на нефть, как мухи на мед… Будто здесь калачи на деревьях растут, молочные реки в кисельных берегах… Работы нету, браток, нету… Вот уже четыре года прошло с двадцать девятого, когда кризис был, и нам, так сказать, живется все лучше и лучше… Если так будет продолжаться, на одной мамалыге придется сидеть, кошелки плести, деревянные ложки резать. Иссякла нефть в Буштенарах, а буровая в Стеле, которая коптила небо целых три года, высосала всю нефть из земли, в дым ее превратила. Ищут, все ищут, да неизвестно, чего найдут!.. Ты сам-то откуда?

— Из Гаешт, — соврал он.

— Работал уже на нефтеразработках?

— Лет пять, как этим делом занимаюсь.

— Сапой или перышком? Ты ж слабак, где тебе на буровых управиться!.. Бумажки небось перекладываешь?

— Нет, я на нефтеперегонном заводе.

— Ага!.. Значит… Может, ты сам там был?..

— Когда?

— На днях… Был в Плоештах?

— Нет, вот уж год, как в тех местах не был. Выставили меня при первой возможности: дескать, слабак, как ты сказал, я легко из сил выбиваюсь. И в армию меня не взяли: плоскостопие и ростом не вышел… Сидел я дома посиживал, да невтерпеж стало… Говорят, в Плоештах были убитые и что фабрики жгли…

— Черта с два! А я где был? У меня двоюродный брат на «Орионе»… Затеял он большую свадьбу, с подарками, весь завод пришел. Все улицы заполнили. Как узнал, что за праздник они празднуют, — сломалась моя телега на дороге…

— Ты хочешь сказать, что и машины бастовали?

Шофер засмеялся. Потом сразу вдруг умолк и с подозрением на него покосился. Остановил машину, открыл дверцу и выскочил из кабины. Пошел за кузов, пнул ногой шины. Постоял у заднего колеса, сняв рукавицу, повозился под полою куртки и, постояв с минуту спиною к машине, передернул плечами от холода. Потом протер переднее стекло рукавицей, залез в кабину и с силой прихлопнул за собой дверцу.

— «Застудился, вот и бегаю! — объяснил он, запуская мотор. — Часа не могу выдержать, хоть режь! Старый грех! Когда был мальцом, что ни ночь видел во сне Александра Македонского на белом коне, подъезжал он и спрашивал: «Ну, лапонька, ты пописал?» «Нет, ваша милость», — отвечал я ему. «Ну, так давай вместе!» — говорил он мне. И прямо в постель… Слышишь? Эй ты, слышишь меня? Погляди-ка на него, я беру его, чтобы не скучать, развлекаю бородатыми анекдотами, а он у меня в кабине спальню себе устроил! Эй ты, бродяга! Проснись, подъезжаем…

2 февраля 1933 г., 20 ч., 17 м.

Он очнулся растерянный, не понимая, где находится. Услышав вновь собачий лай у самой вышки, осознал, что все это время не думал ни о чем другом, кроме Пумы. И теперь видит ее словно наяву, словно она здесь на вышке и пристально глядит на него из темноты фосфоресцирующими глазами. Он окаменел. Из бездны, сквозь завывание вьюги, под шорох снопов кукурузы, на него жадно уставились глаза какого-то зверя.

«Волки, — догадался он, — учуяли человечину!» И кровь ударяет в его холодеющее сердце, заставляя его бешено биться. У него есть перочинный нож, с лезвием величиной с палец, он будет защищаться, как ни смехотворна сама эта мысль. Он шарит по карманам куртки, отыскивает ножик, но его скрюченные от холода пальцы отказываются вытащить лезвие. Ему хочется завыть, закричать, отпугнуть зверя, но из горла, сдавленного ужасом, вырывается лишь глухой протяжный стон, переходящий в тихий хрип. Нет, эти горящие огненные глаза не могут быть волчьими. Будь это волчьи глаза, они бы не медлили… Волк кинулся бы и задрал бы его, как ягненка. Скорей, это та собака, что бродила поблизости и наконец решилась подойти к человеку… Но тогда — кто лает там, справа? Он швыряет сумку, но странные зеленые глаза, не шелохнувшись, продолжают пристально глядеть на него. Он осторожно приближается, протягивает руку, словно собирается схватить их и сжать в кулаке. Потом вдруг бьет по ним изо всей силы. От досок летит труха, тронутая гнилостным свечением… Он чуть не расплакался. Его душит стыд при мысли, что придется объяснить, почему он забился под навес заброшенной буровой и провел там безвылазно всю ночь… Но тут же подумал, что все это пустяки, главное — выдержать, не уснуть и невредимым выбраться отсюда.

А сон тихонько подкрадывается к нему пуховыми, свинцовыми шагами, обволакивает его сладкой дремотой.

8 января 1933 г., без времени.

…Он опять в полицейском застенке, вторую ночь он вместе с Пумой. Собака словно взбесилась, а у него нет сил даже веки приподнять. Он просит пощады, умоляет ее, точно она человек и способна понять его страдания, его жалобы. Но тщетно.

Укротитель приказал, чтобы в подвале была тишина, «пациент» должен в тиши предаваться «размышлениям» под бдительным присмотром Пумы. И действительно — в подвале полная тишина. Лишь порою раздается короткий отрывистый лай, и начинается глухая возня, ползанье, рычание. Человек и собака с ненавистью следят друг за другом, готовые броситься и рвать друг друга на куски. Пума вся напряглась, вот-вот прыгнет, не спускает с него горящих глаз. А он обессилел, изнемог, он поворачивается спиной, прислоняется к стене локтем и кладет голову на согнутую руку. Но, задремывая, он все же на десятую долю секунды упреждает бросок Пумы, резко оборачивается и истошно орет, глядя на нее в упор с испепеляющей, смертельной ненавистью. Но так не может продолжаться до бесконечности. Зверь не знает сна, а человек должен спать. Движения замедляются, голос слабеет, ноги обмякают, голова тяжело опускается на грудь, он уже не в силах разомкнуть глаз.

2 февраля, 7 часов утра.

— Эй ты, что, оглох, братец? Черт знает что такое! Я уже третий раз останавливаю машину, а ты все храпишь. Ну и соня! Взял я тебя на свою голову! Да еще эта пакостная погода, вьюга, как в Сибири, в двух шагах ничего не видно!.. Ну, хватит, лизни вот снежка с рукавицы, я с окна наскреб… Вот ты какой… Я все говорил тебе про сон, а ты вошел во вкус, так, что ли?

— Прости, но я уже неделю не высыпаюсь…

— Может, и ты со свадьбы?..

— Побывал.

— На той же?

— На ней.

— Ты же говорил, что целый год не был в Плоештах. Я вроде тебя там не видал!

— Хорошо, что здесь меня видишь. Архипа знаешь? Живет по улице Ренаштерей, бурильщик, работает на «Стяуа»… — Он заметил, что шофер вздрогнул, но продолжал, не отрываясь, смотреть на дорогу. Потом шофер обернул к нему багровое, заросшее щетиной лицо, в полутьме кабины глаза его сверкнули, как у кошки:

— Никакого Архипа не знаю! Был у нас один Архип в армии, лейтенант, редкая скотина, гроза полка… Так он сдох под Мэрешештами с пулей в затылке…

Вдали мигали огни нефтяной вышки. Снежинки летели, словно мошкара на свет фар, и падали на ветровое стекло грузовика. Шофер заурчал, как медведь, песенку, повторяя: «Кто полюбит и разлюбит, пусть того господь погубит…»

У перекрестка кто-то замахал фонарем, приказывая им остановиться. Шофер сбавил скорость и, пригнувшись, пытался разглядеть, кто преградил им дорогу.

— Пахнет облавой. У тебя есть документы, парень?

— Да как сказать…

— Отвечай, есть или нет, время не терпит…

— Нету.

— Так мне и надо, идиоту. Выскочишь?

— Могу.

— Поздно, увидят. Прикуси язык и замри!

Высунув голову из окна кабины, шофер закричал:

— В сторону! Валяй в сторону! Я не могу остановить машину, — и катил прямо на человека с фонарем.

Сержант полиции вскочил на подножку машины. Стоявший посреди дороги жандарм едва успел отпрыгнуть.

— Ты чего не тормозишь? Слепой, что ли?

— У меня застыл аккумулятор, нет тока, я потом с места не тронусь! Хочешь, чтоб я тут у вас остался?

— Попадешь в кутузку, там и застрянешь!

— Не шутите, господин Мустяца, вы же сто лет меня знаете.

— Я теперь родную мать не узнаю! Останови машину!

— Не могу…

— А с тобой кто?

— Мой помощник, не узнаете?

— Явишься к фельдфебелю Стамате с этим типом вместе. К обеду! Составлю на тебя протокол, будешь знать… Это не игрушки! — и, ругаясь, спрыгнул с подножки.

Шофер вслед показал ему шиш и хитро подмигнул:

— Видал? Молокосос!

Остановились они где-то в долине Крикова, на другом конце города, и шофер с кривой улыбкой, еще не опомнившись после рискованной проделки, сказал:

— Ну и дела! Ты мне пел, напевал, даже голос сорвал. Чуть в дерьмо не попал! Так и не рассказал мне про вдову с вентилятором и кошечкой, как похвалялся… Надеюсь, нет у тебя охоты идти со мной в полицию? Да ну их к такой-то матери… А та улица неподалеку — иди назад и направо! И не шарь по карманам, я же знаю, что находит бедняк, когда сует в карман руку. У тебя есть дети?

— Нет.

— Ну, будь здоров! Я так полагаю, что при твоих делишках даже лучше, что некому по тебе слезы лить.

Он поглядел на шофера и улыбнулся. Он хотел поблагодарить его, но машина сорвалась с места и исчезла о густом снегопаде.

Улица Ренаштерей вся сплошь состояла из хибарок, утонувших в снегу, прилепившихся к склону обрывистого холма, ощетинившегося, будто еж, целым лесом вышек. Унылый пейзаж синел в первых лучах зари. Насосы пыхтели хором, будто стая железных удодов: пу… пу-пу-пу… Пу-пу… Эхо умножало этот ритмичный гул, обрушивая его со всех сторон на прижавшийся к земле городок. Сквозь взвихренный снегопад где-то вдали на серых склонах мерцали огоньки буровых.

Он нашел лачугу Архипа в самом конце улицы, в глубине двора, огороженного плетнем, что карабкался в гору к вышке.

Он постучал в окошечко, занавеска из грубой рыбацкой сети чуть отодвинулась, и наконец до него донесся шепот:

— Кто там?

Он ответил тоже шепотом:

— Я к Архипу.

— Нет его.

Наступило молчание.

Он снова постучал. В замке заскрипел ключ. Дверь слегка приоткрылась, и выглянуло испуганное личико молодой женщины.

— Вы его жена?

— Да, муж он мне.

— У меня срочное дело. Он ничего не говорил? Он должен был ждать меня.

— Не сказывал.

— Я всю ночь до вас добирался. Я Кенар. Неужели он ничего не говорил? Кенар! Мне нужно передать ему…

— Что?

— Не могу сказать. Мне надо с ним повидаться, тогда все будет в порядке… Не пугайтесь!..

Дверь распахнулась, и он вошел.

— Могу я подождать его?

— Где?

— Здесь.

— Нет.

— Где ж его искать?

— Понятия не имею. Кого еще знаете?

— Никого. Мне помог один шофер, наверно, он знает вашего мужа, но он уже уехал. Он привез меня. Я же вам говорю: я Кенар! Он не говорил вам, что ждет Кенара?

— Нет, не говорил.

Оба замолчали, пристально глядя друг на друга. Он дрожал от холода, и она предложила ему войти в комнату. Там было тепло, чисто. На железной кровати спал беленький кудрявый мальчуган. Женщина подошла к нему и заботливо укутала одеялом. Она была худенькой, маленькой и казалась совсем девочкой. Круглолицая, с большими карими глазами удивительной чистоты, с маленьким бескровным ртом и печальной улыбкой. Она наклонилась и разожгла в печке огонь.

— Присядьте и обогрейтесь малость. А потом идите. Нехорошо, если кто-то видел, как вы пришли.

— Никто не видел.

— Откуда вы знаете? Я приготовлю вам чай.

Он опустил сумку на пол, рядом со стулом, поглядел на спящего малыша, и на него пахнуло давно забытым теплом, согревшим вдруг его душу. Над кроватью висела свадебная фотография. Он тихо спросил:

— Это он?

— Он. Вы же сказали, что знаете его.

— Нет, я его не знаю. Должен был прийти его знакомый, но не смог. И послали меня. Он скоро придет?

— Он работал в ночной. Должен уже прийти.

— Если я его не увижу, то… — он хотел сказать, что случится беда, но смолчал, чтоб не напугать ее.

— Он ходит по вышкам, кто его знает, где он сейчас…

За окном стало совсем светло и, чтобы ребенок не проснулся, жена Архипа тихо задернула занавеску.

— Какая такая спешка у вас?

— Он знает. Я должен предупредить его. Речь идет о судьбе многих его товарищей…

— Вам спать хочется?

— Да, я даже не помню, когда в последний раз спал.

Она глядела на него и ждала, когда закипит чайник.

Разморенный теплом, он стал дремать. Он слышал, как она ходит по комнате, тихонько перекладывает вещи, а затем наступила тишина. Не было никого, ничего, только сон. Тихое дыхание ребенка и шипение кипящего чайника.

Вдруг он почувствовал легкое прикосновение к плечу:

— Вот, пейте, — сказала ему жена Архипа… — согреетесь. Я положила в чай кусочек айвы, нет у нас лимона, может, вам понравится…

Он взял кружку обеими руками и отхлебнул. Благодать! Женщина глядела, как он пьет. Ее большие грустные глаза, полные страха и сожаления, делали ее похожей на прирученную лань.

— А теперь идите. Я скажу, что вы искали его. Лишь бы ничего не случилось… Вы не можете мне сказать?

— Нет.

— Ладно. А теперь идите, Кенар, идите…

2 февраля 1933 г., утро, затем полдень.

Неуверенными шагами он возвращался в город. Дорога, разбитая гусеницами тракторов, черная от нефти, вытекающей из проезжающих цистерн, вела к центру города, спускаясь в долину замерзшей речки. Из занесенных снегом дворов выходили спешащие на работу люди, стук паровых насосов все усиливался. Повсюду торчали нефтяные вышки: на склонах гор они, как черные скелеты, высились среди голых акаций. Рабочие в замызганных промасленных робах, казалось, вышли из недр земли вместе с потоками нефти. В утреннем воздухе носился резкий запах мазута, смешанный со сладковатым, приторным запахом минеральных жиров и бензина. То тут, то там на высоченных трубах горел факелами газ. А он все шел, пристально глядя на огонь, который сгонял с запятнанной белизны снега последние ночные тени. Он весь съежился в своей куцей курточке, втянул голову в плечи. Сзади он казался подростком.

Он спустился в глубокую долину с десятками черных вышек, похожих на обгоревший лес. Склоны долины были ободраны, словно их царапали гигантские когти. Внизу, на террасах, блестели нефтеналивные бассейны, подернутые застывшей на холоде коричневой пленкой. На гладких площадках, выдолбленных в склонах, высились пузатые резервуары, соединенные между собой черными трубами с огромными вентилями. Далеко, в самом конце долины, под несколькими примитивными котлами, инжекторы выбрасывали бурное пламя. Разинутая адской пастью, дымящаяся, как кратер, долина глухо стонала от напряжения. Людской муравейник кишел у буровых, длинными лопатами рабочие выгоняли мазут из бассейнов или раздували пламя под нефтеочистительными котлами.

По снегу, перемешанному с мазутом, тянулись от скважины к скважине толстые цепи, трубы и металлические рычаги. На котловину из-под грязных снеговых шапок распахнутыми глазами окон глядели сверху вниз несколько рядов покосившихся домишек. Одурев от газа, они готовы были скатиться по оголенному склону, разъеденному кислотами. Какая-то женщина у колючей проволоки, оцепившей долину, хрипло кричала: «Силе-е! Силе-ее!.. Силе-е!..»

Высоко у входа на буровую посверкивал бронзовый орел, распростерший крылья над большими желтыми буквами «Аквила».

— Эй ты, там! Стой!.. Слышишь, мелочь пузатая?.. Эй ты! Катись отсюда!.. Кому говорю?

— Это ты мне? — спросил он, с недоумением оглядывая верзилу в пастушьем тулупе.

— А то кому? Дяде?.. Убирайся отсюда!

— Погоди, мне очень нужен один человек… — пробормотал он и попытался объяснить, зачем пришел.

— Поищи на топке, кто там только не вшивается…

Сверху, из-за колючей проволоки, то затихая, то вновь набирая силу, хриплый женский голос выкрикивал вперемежку с рыданиями все то же имя:

— Силе-е!

Мороз смягчился, но ветер, что намел высоченные сугробы, играл на телеграфных проводах, как на струнах вконец расстроенной скрипки. Небо едва прояснилось, как опять стало затягиваться тучами. Городок притулился во впадине между холмами, укрылся снегом, как домотканым ковром из белой шерсти, по которому пробегала дрожь от тревожного напряжения недр.

На улицах было пусто. И только на перекрестке, из крытого грузовика один за другим выпрыгивали жандармы в голубых шинелях. Они усердно дули на сложенные ковшиком ладони и быстро-быстро топали ногами, стараясь согреться.

Он решил на всякий случай уклониться от встречи с ними и стал искать, где бы спрятаться. В двух шагах была корчма «Веселая похлебка». Он зашел туда. На двери висел колокольчик, натертый вощаной пол был обильно посыпан опилками. В чугунной печурке уже пылал огонь и стояла сковорода с мокрым песком. Эмалированная табличка, висевшая на трубе, гласила: «Фирма «Станой» делает всех миллионерами». Чуть ниже было дописано мелом: «Ежедневно суп из потрохов и вторые блюда».

На полке с обернутыми в толстую бумагу бутылками объявление: «Чтоб друзей не потерять, берегись им в долг давать!» Чуть пониже другая надпись: «Кредит на месяц только верным людям». «На месяц» было зачеркнуто и поправлено: «на неделю».

— Чего изволите? — услышал он писклявый голос и лишь тогда заметил торчавшую из-за оцинкованной стойки вихрастую голову веснушчатого паренька.

— Дай мне ту, веселую… — пошутил он, усаживаясь за стол так, чтоб видеть и дверь и окно.

Паренек открыл заднюю дверь и крикнул басом, но не выдержал и дал петуха:

— Мадам Янку, суп готов?

Не получив ответа, он вышел и вскоре вернулся с радостной мордашкой:

— Весьма сожалею, но еще не готово… Вы с «Конкордии»?

— Нет. А что?

— Другим мы в кредит не отпускаем…

— Я уплачу наличными.

— Ага…

Паренек и не думал скрывать, что был бы счастлив, если бы непрошеный гость ушел. Но у того уже не было ни охоты, ни сил снова выходить на мороз. Он поглядел на выставку позади стойки: под немытым стеклом стояло несколько кастрюль. Над одной, полной доверху лепешками из кукурузной муки, висела картонка с надписью в стихах: «Это блюдо жуй с усердием — не умрешь голодной смертию». Ниже — цена. Он улыбнулся. Парень недоуменно глядел на него.

В другой посудине в мутном рассоле плавал кусок брынзы. Под ней была, видно, тоже картонка со стихами, но она намокла в рассоле и стихи, написанные химическим карандашом, расплылись — их уже невозможно было разобрать. Зато на связке черствых бубликов висела четкая надпись: «Прогорю с таким товаром: бублик — грош, а дырка — даром».

Он заказал стопку цуйки и лепешку с брынзой. Паренек принес.

— Ты сочиняешь стихи?

— Увлекаюсь… — краснея, ответил он.

Добрика выпил цуйку и попросил еще. Кости, онемевшие на морозе, в тепле заныли. Ноги в башмаках зудели, ему вдруг захотелось разуться и прижаться ступнями к горячей чугунной печурке. Задремывая, он клевал носом. Уже не ощущал ничего, кроме тупой ломоты в костях и горящих огнем ступней.

Под столом примостилась бродячая собака. Она принялась лизать ему башмаки, глядя на него преданными измученными глазами.

…Он слышал, как шлепает ее шершавый язык и тихонько позвякивает жестянка, привязанная к ее хвосту. Он нагнулся, чтобы отвязать жестянку. Но протянутой рукой на ощупь узнал обвислые уши Пумы! Это она рычит, желтыми клыками впилась в щиколотку, это она, мучительница! Он злобно пнул ее в мягкий живот и чуть было не опрокинул стол. Но тут же увидел жалкую несчастную собаку, которая кинулась от него прочь, визжа и гремя жестянкой…

Нет, это не жестянка, это гремит колокольчик у дверей корчмы. Веснушчатый парень трясет его за плечо:

— Эй, дяденька, что с вами? Не ломайте столы!.. Вот ваша цуйка, вы же заказывали… И не засыпайте, похлебка остынет…

Перед ним дышала паром тарелка, рядом с ней в ложку был положен стручок красного перца. Над дверью задребезжал колокольчик. В корчму грузно ввалились двое нефтяников, — от их мощных шагов зазвякала на печной трубе эмалированная табличка.

— Похлебки, Искариот! — крикнул один из них пареньку. — И два по пятьдесят, а то зуб на зуб не попадает… Пошевеливайся! И скажи хозяйке, чтоб клала в суп потрошки по-честному, это мы пришли!

— С добавкой! — развязно ответил ему паренек. — Разве вы не знаете? «Ты отведай наших щей — в целом мире нет вкусней!» — и залился смехом.

Добрика ел и поглядывал на вновь пришедших. Рабочие с жадностью откусывали по очереди от буханки черного хлеба. За столом возле самых дверей старик и старуха, крестьяне-горцы, завернувшись в теплые тулупы, с таким благоговением хлебали суп, словно принимали причастие. Он и не заметил, когда вошли эти старики, удивился, как мог не услышать дверного колокольчика? За оцинкованной стойкой веснушчатый паренек что-то писал. Нефтяники ели и тихонько перешептывались. Один из них, калека с перевязанной рукой на грязном бинте, перекинутом через шею, здоровой рукой расставлял среди тарелок пустые стопки, словно разрабатывал план боевых действий.

— Я не все видел, — шептал калека, — хоть на сто частей разорвись — и то бы не поспеть всюду, но я зато прямо ожил. Все лекарства наших аптекарей — ничто перед этим разгульным деньком, понимаешь? Будь у меня цела и эта лапа, расколол бы я башку не одному еще легавому… А коли вы добрались бы вовремя туда, то э-ге-ге!..

Сидевшие у дверей старики кончили есть и складывали вещички в заплечные мешки, спущенные на пол. Старуха оглянулась по сторонам, ища икону, и, не найдя, перекрестилась на печку.

Добрика разомлел в тепле, ноги у него отошли.

В печурке гудело пламя. Веснушчатый подбросил в огонь полено, высыпалось несколько раскаленных угольков, и вслед за ними вылетел целый сноп искр. Заглядевшись на огонь, Добрика снова начал задремывать, и ему приснился хороший сон. Будто пошел он собирать улиток за околицу села, по ту сторону железной дороги. Там была долина, заросшая кустарниками, полынью и диким луком, где улиток видимо-невидимо, маленьких, беленьких, как пуговки на рубахе, нежных, почти прозрачных. Он бормотал им что-то вроде песенки, и они выпускали свои длинные, дрожащие, тоненькие, как ниточки, рожки с черными точечками на концах. А стоило ему притронуться к ним пальцем, как они тут же втягивались в чешуйчатую кожицу…

Но кто-то вырубил все кусты, и улитки погибли. А он бежит, бежит по мертвой долине, а за ним свора собак, и пустые раковины трещат у него под ногами, как тонкий лед. Он перебрался через речку, а собаки остановились напиться. Он растянулся на песке лицом к солнцу, заснул и ему приснилось, что он нашел золотистую улитку, которую искал давным-давно, еще в детстве… Ио собаки опять кинулись за ним в погоню, рослые, огромные, как жеребцы, а он, тяжело дыша, бежал, продираясь сквозь заросли, и тащил за собой беспомощного раненого товарища, шепчущего хриплым, прерывающимся от боли голосом тихо, почти беззвучно: «Ты сразу отправляйся туда… Пойдешь вместо меня… Другого выхода нет… Не забывай, тебя зовут Кенар…»

Эти слова вырвали его из оцепенения, но он еще не проснулся, он еще видел себя бегущим, он сумел избавиться от преследователей, он тащил на спине по ступенькам на, чердак танцевальной школы того раненого, вместо которого должен был идти. Он вспомнил, как подбадривал его, задыхаясь: «Ну вот, пришли… Смотри… Здесь ты в безопасности… Я приведу врача, нашего, конечно, и скоро тебе станет лучше!..»

На одной из лестничных площадок их увидели дети, девочка и мальчик, две любопытные пары глазенок, которым он улыбнулся, чтоб не напугать их, а девочка попросила его: «Дяденька, будьте добры, помогите моему братику спуститься с лестницы!.. Мы хотим слепить снежную бабу». А он ответил: «Сейчас, детка. Я сейчас вернусь, и мы вместе будем лепить снежную бабу… Только вот отнесу этого дяденьку наверх, он пьяный… Напился, чудак, видишь, какой смешной, даже идти не может…»

И он снова погрузился в сон или полусон, и раненый сказал ему, что если станет невмоготу, то выбросится из окна, но не дастся живым в руки, но он не поверил, решил, что тот ляпнул это просто так, в приступе боли, а теперь представил себе, как тот летит в пустоту, в квадратный пролет лестницы, под изумленными взглядами детишек, которые ждали, чтоб кто-нибудь помог им спуститься во двор… Он чуть было не закричал, но в это время кто-то вошел в корчму с ребенком на руках и прошел на кухню, откуда послышался испуганный и сердитый голос женщины: «Ой, горе ты мое, да он же замерз весь… Как бревно, Вот так два года назад замерз Костика, сын Станы, вдовушки, что живет за бензоскладом. Скоренько разотри его снегом, чтоб кровь ожила… Идти с ребенком в дорогу в такую погоду?! Сучка, а не мать!»

Его трясли за плечо, неужели опять заснул? Перед ним стоял веснушчатый паренек и протягивал ему счет. В блокноте под столбиком цифр — стихи: «После супа с потрохами с вами бог и радость с вами!»

— Это я написал специально для вас.

— Почему тот обозвал тебя «Искариотом»?

— Иуда, дескать. Веду счет долгам на радость хозяину… Но он хороший человек, ей-богу!..

— Он у вас завсегдатай?

— Обедает у нас… Иногда заходит и вечером, после девяти… А почему спрашиваете?

— Вы ему даете в долг?

— Ему?.. Да… У него есть кредит… Хозяин его хорошо знает, они вместе служили в армии.

И в тот же миг в двери корчмы шумно ввалились опереточные артисты, с которыми он ехал ночью в поезде. Пол загудел от их топота. Любопытствуя узнать, в чем дело, из задних дверей выглянула мадам Янка, здоровенная бабища в клубах кухонного пара.

— Боже мой, честь какая, люди добрые! Ты чего стоишь? Убирай скорей со стола, чего пялишься, как дурак!

— Мы, уважаемая мадам, артисты музыкального театра, — певучим тоном вымолвил тенор, который напевал в поезде.

— Ишь ты! — искренне удивилась мадам Янку. — А у нас только суп с потрохами! Но он как раз полезен для голоса!

Певица громко шепнула на ухо тенору:

— Спроси, есть ли у них сливянка.

— Есть, есть, как не быть! А ты чего глаза пялишь! Тащи быстро бутылку!

Профессиональная улыбка сползла с лица тенора, и он, с отвращением поглядывая вокруг, кисло сказал:

— Ну и дыра!..

Молоденькая актриса поддержала его:

— Хуже этого тридцать третьего года я не помню…

А другая, с усталым, но еще красивым лицом, видно, бывшая примадонна, добавила:

— Черт бы их побрал с вьюгой вместе! Дорогой мой, это кошмар — давать спектакль для дюжины перепуганных зрителей! Ка-та-стро-фа!

Солидный господин в шубе с каракулевым воротником сказал привычным тоном распорядителя, но без всякой радости:

— И транспорта нет. С ночлегом устраивайтесь как знаете!..

Певица не смогла сдержать презрительной гримасы:

— Жмотом был, жмотом и остался!

А актриса, проклинавшая вьюгу, невесело пошутила:

— А что, дорогие мои, не объявить ли и нам забастовку?

— И в самом деле — что было бы? — сказал тенор, прочистивший горло сливовой водкой, и нараспев, пробуя голос, продолжал:

— Для меня-а все катастрофы одинаковы… Для меня-а… Для меня-а-а!..

Добрика застегнул куртку, собираясь уйти. Он поглядел в замерзшее окошко. Короткий зимний день, да еще метельный, уже угасал. По улице бежала собака с привязанной к хвосту жестянкой. Она трусила вслед за женщиной с судком, из которого капал суп. Он удивился, увидев эту собаку, — значит, она была и на самом деле, а не только во сне. Он долго глядел, как она жадно подлизывает капли супа, как липнет снег к ее мокрой морде, как она пытается отделаться от привязанной к хвосту жестянки и опять бежит, торопясь догнать женщину.

Чтобы видеть лучше, он ладонью оттаял глазок на замерзшем окне, посмотрел и содрогнулся. Дрожь пробрала его до костей, и он невольно прижался к стеклу, чуть не высадив его. Сердце бешено заколотилось.

Со стороны буровой посреди улицы шли восемь жандармов под командой офицера и один штатский. Жандармы вели троих нефтяников. Один, как ему показалось, и был Архип. Он шел, едва передвигая ноги, невидящим взглядом уставившись в пустоту или внутрь самого себя, и бог весть о чем думал. Погасший фонарь болтался, прицепленный к карману его куртки.

Он припоминал лицо, виденное им утром на фотокарточке, там, на стене скромной комнатушки, и сравнивал его с лицом человека, идущего между штыками, и ему чудилось сходство, но смутное, отдаленное.

Вторым был человек с перевязанной рукой, недавно сидевший в корчме. А третий — совсем незнакомый. Добрика, прижавшийся лбом к замерзшему стеклу, почувствовал холодные капли, медленно стекающие с висков на разгоряченные щеки, шею, на которой неудержимо билась жилка. Глазок на окне затягивался льдом, все становилось зыбким, неопределенным. Вроде это Архип, а вроде бы и нет! Когда конвой приблизился к корчме, он не выдержал и вышел на улицу. Конвой шел в нескольких шагах от него. Вьюга, будто напоровшись на штыки, шипела, как змея. Полы промерзших жандармских шинелей тяжело стукались о голенища сапог. Калека отчаянно ругался, гневно размахивая здоровой рукой. Добрика замер. За конвоем бежала простоволосая женщина, с платком, упавшим на плечи. Она увязала в дорожной грязи, смешанной со снегом, одной рукой придерживала на груди платок, другую с отчаянием простирала вперед, словно желая остановить торопливо идущих людей, но они не обращали внимания на ее беспомощные крики:

— Силе-е!.. Силе-е!..

А когда третий арестованный замедлил шаг и обернулся к женщине, жандарм ткнул его прикладом, и человек словно переломился надвое. Раздался чей-то свист. Послышались сдавленные, приглушенные крики, словно из погреба. Растрепанная женщина приближалась, истошно вопя:

— Силе-е-е!.. Силе-е!.. Говорила я тебе: не ходи, говорила я тебе, а ты не слушал… Силе-е!.. Силе-е!.. Пропади я пропадом, Силе-е!

Добрика, как лунатик, двинулся за конвоем. После тепла корчмы холод показался еще резче, — суровый, пронизывающий холод, он гнездился где-то внутри, словно вызванный растерянностью, а не вьюгой, хлеставшей его по мокрому от пота лицу. Он натыкался на людей, глазевших на конвой, пробирался сквозь молчаливую толпу любопытных, не в состоянии оторвать глаз от того, кто был похож на Архипа. Но это был не Архип.

Охрипшая женщина догнала наконец своего Силе, вцепилась в его плечо, отчаянно прорвавшись через жандармское окружение. У нее словно были не руки, а крючья, когти хищной птицы.

Она упиралась, кричала, цеплялась за офицера, приказавшего жандармам отогнать ее. Наконец конвой скрылся за воротами полицейского участка. Добрика подошел к женщине, желая как-то ее успокоить, но она глянула на него мутными глазами, словно сквозь матовое стекло. Он взял ее за руку, она вырвалась с криком:

— Чего тебе, чертов сын?

— Мне?.. Ничего… Я тебя видел утром у «Аквилы»…

— И чего тебе надо? Уж не из тех ли ты, кто заманил моего мужа в капкан? Пропади вы все пропадом!

— Постой, постой, я хочу тебе помочь, чем могу. Один из них — твой Силе, знаю я и однорукого, а тот третий, высокий, не Архип ли?

— Пошел ты к чертовой матери, чего прицепился, как репей? Спроси тех, кто их забрал, ни дна им, ни покрышки! — И женщина нагнулась, подняла камень и, швырнув его с размаху в окно полицейского участка, пустилась наутек, шлепая туфлями и оставив Добрику стоять посреди улицы. В разбитом окне появилась голова, раздались яростные свистки, жандармы, арестовавшие рабочих, выскочили из ворот, и одновременно из управления выбежали два отряда полицейских, и вмиг небольшая площадь перед участком была оцеплена. Началась облава и проверка документов.

Добрика оказался в кольце, которое сжималось все тесней. Он попробовал было незаметно улизнуть, но часовой, стоявший у дверей участка, указал на него сержанту. Откуда-то доносилась военная музыка, сержант был уже совсем близко, но тут на перекрестке возле участка появилась похоронная процессия с хоругвями и оркестром. Хоругви хлопали на ветру, словно крылья огромных птиц. Запряженные в дроги лошади были покрыты черными попонами. Впереди ехала карета со священником, а на козлах, рядом с кучером, сидела сгорбленная старушка, державшая на коленях большое блюдо с кутьей, сахарную пудру с которой сдула вьюга. Катафалк медленно продвигался вперед, покачиваясь, как корабль на волнах, траурные венки со свинцовыми цветами вздрагивали на дорожных ухабах, бились об окна катафалка, и торжественный мрачный реквием, прошитый барабанной дробью, господствовал над воем вьюги и подзывал к окнам любопытных.

Он смешался с толпой, шествующей за катафалком. Покойник, очевидно, был человеком богатым, нанятые плакальщицы душераздирающе причитали, родственники и друзья покойного, одетые в меховые шубы, выступали с большим достоинством. Сзади ехали коляски с поднятым верхом.

Двух чересчур ретивых полицейских, попытавшихся проверить документы у сопровождавших похоронную процессию, тут же усовестил некий важный господин, который сделал всего один жест, выражавший укоризну и безграничное удивление. Полицейские вытянулись по стойке смирно, откозыряли и почтительно проводили глазами траурное шествие.

Добрика шел с покаянным видом, наклонив голову и подняв воротник куртки, прижимая к груди сумку. Он искоса поглядывал на жандармов и, миновав площадь, увидел, что они отстали. И все же продолжал идти следом за катафалком, пересек городской центр, поднялся по извилистой улочке к чаще вышек, насосы которых как бы провожали покойника ритмичными вздохами. Рыдали фанфары, на перекрестках кортеж останавливался, священник читал молитвы, детишкам бросали пригоршню мелких монет, и колесница, как черный корабль, качаясь, проплывала мимо вышек к кладбищу. Там могильщики ломами долбили мерзлую землю — покойнику придется подождать, пока могила будет вырыта. Большинство из сопровождающих кортеж разошлись, музыканты то играли, то согревали дыханием руки, промерзшие трубы фальшивили и издавали резкие скрипы, как несмазанная дверь.

Господин, снискавший уважение полицейских, произносил прощальное слово, с усилием изображая скорбь:

— Сей благочестивый прихожанин глубоко чтил все, что есть у нас святого, — семью, родину, господа бога, он был для нас как отец. Все, кто любил его, оплакивают его… Те, кому помогал он, знают, что потеряли в нем родного брата, коммерсанта — филантропа, человека, который начал с нуля и достиг, как видите, многого… В этот час глубокого горя и безутешной скорби…

Добрика получил ложку кутьи на клочке бумаги и с удовольствием проглотил ее, почувствовав приятный вкус вареной пшеницы, лимонной цедры, толченых орехов и ромовой эссенции.

На короткий миг он увидел лицо покойника, — священник кропил его из темной бутылки крест-накрест вином, смешанным с растительным маслом. Оплывшее, словно из теста, это лицо выражало полное равнодушие ко всему на свете и даже отвращение. И Добрике вдруг показалось, что он сам лежит в гробу вместо покойника. Его замутило от проглоченной кутьи, и он отошел. В глубине кладбища виднелась заброшенная вышка со склонившейся набок верхушкой, похожей на черную островерхую шапку, которую вьюга сбила набекрень. Плакальщицы причитали охрипшими на морозе голосами: «Сладкий сон тебя манит, будешь ты землей укрыт. Ты оставь свой сон в могиле, к нам вернись ты в прежней силе!»

Он решил окольными путями пробраться к хибарке Архипа. Кругом царили тишина и спокойствие, но, когда он дошел и уже было собирался открыть калитку, вдруг увидел на завалинке жандарма, занятого раскуриванием цигарки. Испуганный, он поспешил прочь, надеясь, что жандарм его не заметил. Однако вскоре он услышал позади себя шаги. Тщетно старался он оторваться от преследователя. Потеряв над собой контроль, гонимый страхом, он и сам не заметил, как очутился на той самой площади в центре города, откуда чудом ускользнул. Жандармы все еще проверяли документы. Им было скучно от этого бессмысленного занятия, ведь большинство тех, кого они проверяли, были им хорошо известны. Они глупо улыбались, исполняя эту пустую формальность. Несколько жандармов, забавляясь, окружили свинью, которую гнал мясник. Они толкали свинью носками сапог и прикладами, не давая ей вырваться из круга. Свинья пыталась спастись, убежать, но обязательно находился кто-то, кто опережал ее и принуждал снова вернуться в круг изнывающих от скуки людей, потешающихся над отчаянием животного. Эта игра отдавала садизмом, хотя мясник с ножом стоял тут же рядом, не зная, что же ему делать: смеяться со всеми вместе или заступиться за свою будущую жертву.

Глядя как зачарованный на эту идиотскую забаву, Добрика даже не почувствовал приближения человека, который преследовал его. Тот положил ему ка плечо руку, а он и не обернулся, потому что именно в этот миг свинья вырвалась из окружения и убежала, счастливая, помахивая дрожащим коротеньким хвостиком. Мясник помчался за ней по улице.

— Следуй за мной, — приказал жандарм.

Они прошли вдвоем сквозь цепочку патрулей. Добрика словно отупел, не стало страха, хоть он и знал, догадывался, что будет потом.

Как раз в это время через площадь проходили опереточные артисты, направляясь к зданию кинематографа. Мужчина в шубе с каракулевым воротником раздавал пригласительные билеты жандармам из оцепления. За ним артисты несли декорации, картонные пальмы, бутафорские индийские храмы. Жандарм, сопровождающий Добрику, сделал ему знак следовать за собой в зал, где готовился спектакль.

Все это было так странно, что Добрика был совершенно сбит с толку. А услышав первый вопрос, заданный ему полицейским в неуютном зале с потертыми креслами, он ушам своим не поверил:

— Сигареты есть?

— Нет.

— А куришь?

— Иногда…

— Возьми, покури. У меня только эти, — и он протянул ему пачку «Плугар»…

На сцене дрожащие от холода балерины в пальто начали танцевать «Баядеру».

— Слушай, — обратился к нему жандарм. — Будь осторожен, тебя ищут. Им сообщены твои приметы. Знаю, ты не доверяешь мне, но это меня не интересует… За кладбищем стоит заброшенная нефтяная вышка. Там ты и встретишься с Архипом… Понял? Ступай и ни шагу оттуда, пока он не придет…

Они поглядели друг на друга в упор. Жандарм спокойно курил, опершись локтем на ствол винтовки.

— И не заходи к нему домой. Его жена перепугана, а он не смог вернуться…

— Но он не арестован?

— Нет. Может быть, обойдется. Жди его там. Если попадешься, я тебя не знаю, ты меня не знаешь. Понял? Как тебе эти несчастные? — он указал на баядерок. — Горе с ними, да и только! Страна гибнет, а им и море по колено! Выходи отсюда следом за мной. Если надо будет, я тебя немного поведу под конвоем. И не мотайся по городу без толку, второй раз на меня не попадешь. Ясно?

Добрика хотел выйти, но его остановил господин с каракулевым воротником.

— Простите, занавес никак не задергивается, не знаете ли вы, где механик?

Добрика пожал плечами, тот плюнул: «Вот дыра вонючая!»

2 февраля 1933 г., 21 ч.

И вот он на вышке, ждет целую вечность!..

Был ли он когда-нибудь молод? Есть ли у него прошлое? Есть ли воспоминания? Он ничего не помнит. Все смутно, размыто, все потеряло значение. Важно одно: выдержать. И возвратиться. Единственное, что он может и должен сделать, — это не спать. Волком воет вьюга, и мороз такой, что кости трещат. Было ли когда-нибудь тепло? Было ли солнце, зной, духота? Может быть. В какой-то давным-давно забытой жизни, смутной, неправдоподобной, может быть, даже мнимой!..

Теперь он там, где было хоть немного тепла, в танцевальной школе, на мансарде портняжной мастерской с гипсовыми манекенами… Остывшая печь, расстроенное дребезжащее пианино и щеголеватый мужчина, аккомпанирующий граммофону с огромной трубой, на диске которого крутится, спотыкается пластинка, смешно повторяющая одну и ту же музыкальную фразу, к негодованию преподавательницы танцев, старой, худой, кожа да кости, похожей на ревматичного паука, — она учила их, парней и девушек с городской окраины, движениям, преисполненным праздничной помпезности, приличествующим свадебному маршу.

— Вот так, дети мои, раз и два-а, раз и два-а, протянутая рука невесты на уровне сердца, кисть лежит на ладони жениха… Вот так!.. Ра-аз — два-а-а, ра-аз — два-а… Это, кавалеры и барышни, священный ритуал, в жизни человеческой, помимо рождения и смерти, это самое значительное событие… И ра-аз, и два-а! И ра-аз, и два-а! Послушай, девушка, не гляди на меня так, я нарядила тебя в мое подвенечное платье, которое сама никогда не надевала, я как-нибудь расскажу почему, будь собранней, торжественней, не смей хихикать, как дурочка!

Парочки, неуклюже подражали скользящим шагам преподавательницы, а он робко улыбался, поглядывая исподтишка на свою партнершу, забавно разряженную во все белое, с венком из пожелтевших от старости восковых цветов. И ему никак не отделаться от глупой улыбки, он краснеет и не может скрыть дурацкой радости, — глубокой и нежной.

Учительница продолжает двигаться по-паучьи, повторяя скрипучим, как у граммофона, голосом:

— И ра-аз, и два-а! И ра-аз, и два!! Чарльстон, дорогие мои, как и танго, вальс и фокстрот, хорош в любом случае, как до, так и после свадьбы, но свадебный танец — это свадебный танец! И вы не были учениками Эльвиры де Кокатрикс, если не вбили себе этого в голову… Так… так… так… Голову выше, еще торжественней, величественней, вот так, вот так…

И они уже у воображаемого алтаря, но в этот миг учительница щелкает костлявыми пальцами, останавливая их:

— Все, детки, теперь чарльстон, согреемся!

Тапер меняет пластинку, и из рупора граммофона раздается чертовски веселый ритм.

Парочки лихо отплясывают, лишь он один стесняется, слишком уж замысловат танец. Он держит в объятиях невесту, а она ужасно похожа на жену Архипа или это ему мерещится, нет, это именно она, и он видит ее сквозь туман, как во сне. Он никогда по-настоящему не дружил с девушкой, рад бы, да не нашел подходящей.

Он прижимает к груди невесту, а ноги у него словно свинцовые.

— Прошу тебя, я и танго не умею…

— Но я же тебя учила…

Он отводит ее в сторонку, где посвободней. И она следует за ним, держась за руку.

— Смотри: вот так, шаг влево, два направо, господи, ты же как булыжник…

И вдруг появляется тот чернобородый адвокат из вагона, в засаленном сюртуке, он торжественно целует ручку госпоже Кокатрикс и бормочет скороговоркой:

— Я изучал индуистскую философию, уважаемая госпожа, и римское право, и идеалистическую софистику, теологию, историю цивилизации и теорию относительности… Вы слышали про нее? Абсолютно новая проблема! Во всей округе лишь человек пять знают, с чем это едят, а у меня сия теория здесь, в кармане, я уже им говорил, что это со всех точек зрения добропорядочное предприятие, я говорю как юрист, я пользуюсь непреложными фактами, могу подняться на трибуну и долбить им из гражданского кодекса, вот так: ток, ток, ток… Никто не устоит против моего красноречия, это будет триумфом, хоть дельце-то мелковато, я стараюсь только для вас, из внезапного расположения к вам и к этим ребяткам, я прижал бы всех их к своей волосатой груди, я положу противников на обе лопатки, засыплю цитатами, я изучал даже историю костюма всех эпох и народов, у меня есть неопубликованный трактат об общественных банях и нравах римской империи, но разве они достойны? Думаете, эти кретины поймут хоть что-нибудь, сказал бы я вам, что надо сделать с ними со всеми! — и, оглядываясь вокруг, адвокат оттащил учительницу в сторону и скорчил страшную рожу, но слов его уже не слышно, можно только догадываться…

А он просыпается в доме адвоката от пощечины. Здесь он никогда не бывал, и сам не знает, как попал сюда, но тут тепло и он может поспать, наконец может поспать. Но бородатый адвокат тараторит без умолку, а у его ног трется, сонно мурлыча, кошка.

— Моя миссия состоит в том, чтоб защитить тебя, хоть черт его знает зачем ты суешься в подобные дела… У меня классическое образование, дружок, я непревзойден в римском праве, соперников у меня нет, ты еще молод и услышишь обо мне, не каждому выпадает счастье быть моим подзащитным!

— А я не нуждаюсь в вас, не хочу, чтобы вы меня защищали. Есть кому меня защищать!

— Что ты говоришь, цыпленочек? Я защищал и госпожу Эльвиру Кокатрикс и выиграл с блеском, я их утопил в науках, хоть они ничего и не поняли, эти кретины, сказал бы я тебе, что нужно делать с ними, со всеми, — смотри, это не чета вашим игрушкам!.. — Он подходит к шкафу, с опаской оглядывается вокруг, затем распахивает дверцу, а на полках полно бомб. — Вот эта! — Берет в руки бомбу, у которой дымится фитиль. — Бомба! Вот что надо! Он кладет ее на место, из шкафа вырывается дым, как из печки, а адвокат, усевшись по-турецки на диване, вытаскивает из кармана пиджака листки бумаги, похожие на поминальные списки.

— Как, говоришь, тебя зовут? Опря Добрика или Добрика Опря?

— Опря Добрика.

— Как тебя звали в армии?

— Я не был в армии.

— Почему?

— Меня освободили от военной службы.

— Это не в твою пользу. Ладно, сейчас разберемся! Заговор против государственной власти! Хорошо-о-о!.. Опасный агитатор! Еще лучше!.. Дважды арестован… Замечательно! Ты чего? Спишь?..

— Нет, мне нельзя спать. Просто сижу с закрытыми глазами.

И голос адвоката доносится до него, как сквозь вату:

— Хорошо. Итак, статья четыреста два, пункт а, б, в, или лучше всего без них, надеюсь, что высшая инстанция согласится с этим, принимая во внимание смягчающие вину обстоятельства, а именно: что ты не хотел, не знал, тебя понесло по течению, — сколько тебе лет? Иди в свою камеру, поспи немного перед серьезным разговором.

— Мне нельзя спать… если усну…

— Ладно, ладно, иди!

И он обращается к молодой женщине, которая с улыбкой глядит на него, словно жалея, — да ведь это жена Архипа!

— Проводи его, пожалуйста!

Но он упирается.

— Меня укусит Пума… Я убью ее…

— Она тебя не укусит. Я все устрою. Моя миссия состоит в том, чтоб защищать тебя.

И женщина уводит его, ступая, как в свадебном танце: и ра-аз, и два-а-а, и раз, и два…

— Ты не хотел бы искупаться? — спрашивает она, но ванна находится в камере, где он был заперт с Пумой, там же находится и дрессировщик, который моет в тазу ищейку, всю в мыльной пене.

— В те времена, — говорит дрессировщик хрипло, нажимая на горле кнопку, которая усиливает звук его голоса, — я говорю, в те времена, когда у меня была своя собачья труппа… Стой спокойно, черт, — обращается он к ищейке, ударяя ее щеткой по шее, — я говорю, когда у меня была своя собачья труппа, я платил человеку, который их купал. Ты что делаешь, чего суешься к собаке? Я был артистом оперетты, пел тенором, выступал в «Баядере»… Не веришь? — И вытянув шею, он нажал на кнопку и стал завывать, как граммофон барышни Кокатрикс: «О, баядера! Ты пленила меня!.. Эге-ге! Чего только не делает человек ради куска хлеба с маслом и с кусочком ветчины сверху?.. Кстати, есть ли у тебя чего-нибудь попить, пары плохо действуют на мой аппарат… Я был в поездке с цирком Клудского. Органчик я нашел у одного жулика в Греции… Если я не буду говорить басом, у меня не будет власти над собаками. Понял? Могу тебе продемонстрировать. Гляди!

И камера снова обрела привычный вид — голые стены, дощатые нары, вонючий матрас. Пума сидит на нарах, наблюдает. А дрессировщик командует:

— На землю! Пума, прыгай! Вот так! Лечь! Я сказал: лечь… Ползком, ну, ползком, сказал!.. Та-а-ак! Взять его! Взять!

— Гррр!.. — рычит Пума и бросается ему на грудь.

Он вздрагивает.

Тишина. Лишь вьюга воет, как ведьма.

6 января 1933 г., два часа утра.

— Это еще кто? Как тебя зовут?

— Я сказал уже тому, другому…

— Вежливо, нечего сказать! Дорогуша, но я же не тот другой! К сожалению, у меня неприятная обязанность расследовать особо важные дела. На твоем месте я почувствовал бы себя польщенным…

— Мне хочется спать.

— Собственно говоря, я обойдусь без твоей визитной карточки. Я изучил твое дело. Отсутствуют лишь несколько элементарных деталей… Например, возраст?

— Меня уже допрашивали семь следователей. Каждый бил меня по-своему… И я всем говорил — мне двадцать два. Вы не знали?

— Местожительство?

— Покамест здесь. Я закажу себе визитные карточки с адресом этого подвала.

— Хорошая идея! Занятие?

— Заключенный…

— Сколько раз побывал под арестом?

— Проще было бы спросить, сколько раз я был на свободе.

— У тебя есть чувство юмора. Я ценю людей, обладающих чувством юмора. Как зовут твоего отца?

— Так же, как и меня.

— То есть?

— Так, как я вам уже сказал.

— Значит, и о нем тебе не хочется говорить… Это находка для психоанализа. Но продолжим. Насколько мне известно, в твоем деле речь идет о некоем Стайку. Где ты познакомился с ним?

— На том свете. Он был козой, а я гусем… Мы вместе паслись на лужайке. Вы не верите в переселение душ?

— Когда-то увлекался этим… в школе… Но не путай шутку с дерзостью. Если первое я уважаю, то второе презираю. Игра словами мне претит. Это первая ступень глупости, как подлость — первая ступень посредственности. Когда ты познакомился со Стайку?

— Первый раз слышу это имя.

— Я не мог бы помочь тебе вспомнить?

— Конечно.

— Каким образом?

— Дайте мне поспать. Одну ночь. Одну-единственную. Сейчас я, ей-богу, не прикидываюсь сумасшедшим, знаете, ночью мне всегда снится то, что я делал днем. Я вижу во сне то, что забыл, или то, на что днем не обратил внимания. Иногда даже летаю во сне. Говорят, когда ребенку снится, что он летает, он растет. А мне это постоянно снится и, посмотрите сами, каким коротышкой остался!.. Дайте мне поспать, и, если мне приснится Стайку, я скажу вам, как он выглядит. Честное слово, скажу! Дадите поспать?

— Дам. Но не в одиночестве. Пошлю тебе моего человека с чудесной девочкой. Ты не ждал подобного, признайся!.. Ее зовут Пума. Сам увидишь, она великолепна. Ты любишь животных?

— Зависит…

— От чего зависит?

— Да так… Одних — да, других — нет… Мне было некогда разбираться…

— Пума тебе понравится. Она черная, как ночь, и нежная, как луч лунного света. Ты говоришь, что иногда летаешь? Это забавно!.. Тогда лети, чего ждешь?..

1 февраля 1933 г., 12 ч. 30 м.

…Но ему остается только бешено жать на педали и мчаться, мчаться по снежным сугробам, по долине с мертвыми улитками, по высохшей траве, колючкам и полыни, туда, где притаилась золотистая улитка; гнать изо всех сил, чтоб ветер свистел в ушах, чтоб спирало дыхание в груди. Эта сумасшедшая гонка переполняет его ликованием, ему хочется петь, кричать, потому что он — он! он! — подаст сигнал начать… В карманах горячие печеные картофелины, и он весело крутит педали, заставляя звенеть велосипедные цепи, а спицы вибрировать, будто пропеллеры. Колеса вскидывают справа и слева грязную талую воду, словно два больших серых крыла, которыми тяжело бьет огромная птица… Ему нужно пересечь кварталы Святого Антона, Благовещения и Святого Николая прежде, чем он выкатит на черную дорогу, ведущую к румыно-американским нефтеочистительным установкам. Но едва он успел проскочить мост у Южного вокзала, как внезапно откуда-то сверху, и вместе с тем как будто из недр земли, далекий, но все же мощный, раздается вой сирены. Сирена воет долго, зло, не останавливаясь, победно и тревожно, разбивая вдребезги напряженную от ожидания тишину, сковавшую весь городок. Воет всего одна сирена, но для него этот вой выражает силу и страх, мужество и панику, веру и сомнение. Он остановился и замер. Откликнутся ли на этот зов остальные? Городок окаменел, он прислушивается. Неужели остальные будут молчать? Неужели произошло что-то непредвиденное и те, кто начали первыми, останутся в одиночестве?.. Но вдруг со всех сторон, с востока и запада, с севера и юга, с неба и из недр земли, сотрясая городок, вырывается вопль десятка сирен, словно эхо, усиленное до предела, словно тысячекратное утверждение призыва, словно неколебимое решение общей судьбы.

Это сигнал. Кто и когда передал условный знак, если он с запиской от Стайку еще в дороге? Конечно, кто-то другой, кто опередил его. Он недоумевает, но при этом чувствует удовлетворение. Если б не добрался до места тот, кто отправился раньше, то добрался бы он. А случись что-нибудь и с ним — то поспел бы третий, четвертый… семьдесят седьмой.

И все равно все плоештские заводы с трубами, нацеленными в небо, с пузатыми резервуарами, с переплетением черных трубопроводов, все равно перешли бы, как сейчас, в мощное наступление на город, который дрожит в полуденном зимнем тумане, насыщенном воем сирен, тревожным колокольным набатом, стонами самой земли.

Ничего подобного он себе никогда не представлял. Внизу, по обеим сторонам каменного моста, из железнодорожных депо «Конкордия» и «Стандарт» плотными, темными рядами — колонна за колонной — идут рабочие. На почерневшем от мазута и копоти снегу, разъеденном лужами, это движение, начатое по властному зову сирен, кажется величественным, могучим, неодолимым. Он угадывает, откуда какая колонна, как по сирене распознает тот или иной завод. С севера, с самой отдаленной городской окраины гудит «Вега». Неподалеку от вокзала вторят ей хором «Конкордия», «Орион», «Стандарт», «Астра-Ромына» и «Униря». Справа гудят сирены «Лучианы», «Доробанца», «Фероэмайла». А с востока подхватывают «Комета» и «Редевенца». Внизу, на железнодорожных путях, протяжно, словно заблудились в горах, пронзительно перекликаются свистками паровозы, остановившись где попало.

Опершись на перила моста, он жадно всматривается во все, что творится вокруг. Сотни людей лезут на мост и бегут мимо него, перекликаясь и указывая друг другу на взбудораженный город. И над всем этим — потрясающий душу хор сирен, словно сотки рук одновременно, непрерывно, без всякой согласованности нажимают с яростью на клавиши гигантского органа. И разноголосица кажется ему высокой гармонией, неслыханной, единственной в своем роде.

А со свинцового неба валит и валит сизый снег, под железнодорожным мостом завывает ветер, точно свистит в горло пустой бутылки. Из труб заводов вьется тонкий дымок — знак, что котлы погасли. Слабые струйки пара, словно последний вздох, отлетают от стыков паропроводных труб. Заводы умирают. Застывают машины.

Пробравшись сквозь толпу, Добрика жмет изо всех сил на педали, но, доехав до черной от мазута дороги в конце улицы Михая Браву, он вынужден слезть с велосипеда и идти пешком. Дорога к заводам — настоящий муравейник. Все бегут. Женщины с окрестных окраин, детишки, рабочие с близлежащих фабрик, ученики гимназий «Петра и Павла» и «Спиру Харета», которые заранее учуяли что-то и удрали с уроков, все, как обезумевшие, мчатся в оглушительном гаме. Наперегонки с толпой несутся полицейские, пехотинцы с примкнутыми штыками и кавалеристы. Топот копыт, перекошенные лица, растерянные глаза, солдаты, ошалевшие от истошных приказаний, сверкающие офицерские погоны, мундиры, забрызганные грязью, — все это смешалось в вязком водовороте толпы. Женские визги, град проклятий и брани, презрительные, иронические смешки, свист плеток — странное, нелепое с виду состязание, таящее в глубине своей единственно возможное выражение человеческого порыва, паники, отчаяния. Военные — пешком, верхом, на грузовиках — стараются любой ценой обогнать гражданских, а рабочие, идущие с разных сторон разрозненными колоннами, знают, что только они должны прийти первыми — иначе не видать им победы. И все вместе они с трудом продвигаются вперед, как сквозь живые движущиеся заросли, зачастую топчась на месте, задержанные бескрайним людским водоворотом, запутавшимся в самом себе. Одним лишь кавалеристам, кажется, удается вырваться вперед, их кони нетерпеливо фыркают, месят грязь копытами, набрасываются на людские колышущиеся стены и расталкивают их своими тугими животами, в которые до крови всажены острия шпор.

И он, пробившийся в голову колонны, с усилием жмет на педали, ему все труднее, словно едет он по тесту, по расплавленной смоле, по вязкой тине, но он все жмет и жмет на педали, — он должен привезти тем, что забаррикадировались на румыно-американском нефтеочистительном заводе, — а что именно, он уже забыл; то ли золотую улитку, то ли чрезвычайно важную весть от товарищей с «Астры». Позади него катится людская лавина с тысячами раскрасневшихся от бега лиц, тысячами вытаращенных глаз, тысячами ног, разбрасывающих почерневший от мазута снег, тысячами протянутых или вскинутых рук, тысячами ртов, разинутых, чтобы глотнуть воздуха или гаркнуть погромче. Впереди уже различимы силуэты тех, кто запирает ворота завода.

Но следом за ним мчится лошадь, бешено топая, яростно фыркая, сотрясая землю копытами.

Он испуганно поворачивает голову и видит нависшую прямо над ним взмокшую от пота лошадиную грудь, тяжело дышащую морду, напряженные мускулы, вздрагивающие под шкурой, блестящей, словно металлическая обшивка машины, работающей на предельной скорости. Верхом, размахивая плеткой и истерически крича: «Дорогу!», сидит человек в военной форме. У него тощее, точно обсосанное лицо, горящие глаза, стиснутые челюсти.

Обмерев, Добрика выпускает педали, скользит и, пытаясь восстановить равновесие, падает под копыта лошади. Сверкают в воздухе подковы, плетка разрезает воздух, свистя, как сабля, грязное конское брюхо на миг зависает над ним. Он зажмуривается и инстинктивно подымает над собой велосипед, как щит. Наездник криво улыбается, натягивает уздечку, но конь уже не может ни обогнуть, ни перепрыгнуть через препятствие, он обрушивается копытами на велосипед, увязает в спицах. Добрика стоит рядом целехонький. Конь дико ржет, с морды летят в стороны клочья пены, копыта бьются в воздухе вместе с колесами, пытаясь вырваться из велосипедных спиц. Сзади, яростно бранясь, напирает толпа, как живая лавина. Он смутно видит окровавленное брюхо коня, мелькающий блеск подков. Вдруг конь подымается на дыбы и сбрасывает с себя всадника на землю. Тот хочет встать, броситься вперед, но толпа уже накрыла его, мужчины с плеткой как не бывало. Лошадь опрокинулась ка спину, и над морем голов видны лишь нелепо бьющиеся в воздухе копыта, которые дробят остатки велосипедных колес. Черный людской каток подминает и Добрику. Но он не чувствует боли, не сопротивляется, лишь хрипит, безуспешно пытаясь сказать окружающим нечто важное, крикнуть, что пришел сюда ради них и нечестно казнить его за то, что он там был один, совсем один…

6 февраля 1933 г., полночь.

— Слышишь? — шепчет чей-то голос, а вокруг только вьюга свистит. — Ты слышишь?

— Да, чего тебе?

— Не давай собаке есть или, лучше, сам сожри ее харч, ведь ей подсыпают что-то такое, что сон отбивает. Потому и не спит зверюга и тебе спать не дает и нам в этом сыром, вонючем погребе.

— А ты кто?

— Тот, кто носит тебе жратву, но, если настучишь на меня, я тебя измордую, забью тебе между ног осиновый кол, так, что ни в жизнь не вытащишь, понял? Хватит с меня трех ночей лая этой сучки, и ежели ты никак не желаешь сказать то, чего от тебя хотят, то давай хоть поспим часок-другой по-людски, иначе сойдем с ума, взбесимся, полезем на стены и прикончим вас обоих, лишь бы стало наконец тихо!

— Оставь, у меня другой метод…

— Какой?

— Увидишь. А теперь иди… Мы поспим… Поспим!..

Пума из полутьмы камеры глядит на него глазами-гнилушками, скалит желтые клыки, свернувшись клубком, как турчанка-одалиска, на соломенной подстилке. А он теперь следит за ней так же, как она следила за ним. Он ждет, когда она забудется, задремлет. И тогда он кидается вперед, бьет по стене жестяной кастрюлей или бросает в нее твердую, словно камень, подушку, и сучка вскакивает как ужаленная и рычит с перепугу. Добрика гоняется за ней по камере, преследует ее беспощадно и неотступно, как дикий зверь. Сучка глядит на него неподвижными мутными глазами, ощерив пасть, показывая свои сине-багровые десны, полосатое, как змеиный живот, нёбо. И по мере того как убывают силы, его желание сломить эту зверюгу становится все тверже и злее. Он отчаянно борется с одуряющим сном, который упрямо давит ему на веки, притупляет движения, туманит мысли, парализует волю.

Открыв дверь, дрессировщик видит, что он все еще на ногах, и с недоумением глядит на него:

— Сударь мой, либо ты — феномен, либо я кретин. Либо ты весьма и весьма поде зрительный феномен, либо я последний в мире кретин, обманувшийся в своих расчетах. Либо, что уже совершенно невероятно, эта подлая тварь позабыла многолетние мои уроки и заслуживает лишь пули в затылок. Но это исключено, хоть мне и кажется, что она, идиотка, какая-то сонная. Я оставлю ее с тобой еще на одну ночь, и если завтра увижу опять, что ты ржешь, как дурак, при последнем издыхании, то все равно тебе придется обливаться слезами от жалости к себе, потому что я приведу сюда ее сестренку Цумпи, она совсем свеженькая! Она ведет себя, как строптивая девушка, я еще не использовал ее в деле, пора не пришла, поэтому ей и разрешаются всякие выходки. Почему бы тебе не образумиться? Ты ведь знаешь, что в конце концов все будет по-моему! Послушай, друг, тебе уже ясно — меня не переупрямишь. Эта ночь будет для тебя решающей. Я уже отправил одного прямиком в сумасшедший дом после такой ночки, он до сих пор считает себя жестянкой, мотается по двору и гремит, а как увидит собаку, тут же начинает копать яму, лезет в нее и засыпает себя землей. Неужели ты, болван несчастный, хочешь этого, неужели хочешь таким же стать, олух царя небесного? Отвечай!

— Не хочу…

— Значит, не хочешь? Вот мы и начинаем приближаться к взаимопониманию. А спать тебе хочется?

— Хочется.

— Сколько?

— Много! Трое суток… Неделю… Целый месяц!

— А скажи, дает она тебе спать?

— Нет! Кидается! Чистый дьявол!

— А ты что делаешь?

— Стою. Жду. Должна же и она когда-нибудь заснуть.

— Никогда, сударь мой. Никогда. Знаешь, сколько она уже не спит? Девять лет!.. А наш год, если хочешь знать, равен семи собачьим годам… Другими словами, она не спит уже шестьдесят три года! Представляешь себе, что это значит?

— Вы шутите?!

— Ни капельки. Иначе зачем бы я оставлял ее с тобой? Смог бы ты столько времени пробыть без сна?

— Если собака может, то мне сам бог велел…

— К черту! Мы поговорим с тобой завтра, когда я приведу к тебе Цумпи и оставлю вас вместе, — войте втроем! Зря ты растягиваешь это удовольствие, сказал бы сразу, о чем спрашивают, и никакой нервотрепки! Ну ничего, завтра расколешься!

2 февраля 1933 г., 21 ч. 05 м.

…Завтра… завтра… Существует ли вообще какое-нибудь «завтра»? Как далек день с этим названием! И как трудно иногда дождаться его!

Давно наступила ночь, может быть, давно наступило «завтра», он не может сообразить и знает только, что застыл там, где ему было велено ждать, и что никто еще не пришел. Ему следовало бы встать и уйти, у него еще хватило бы сил, но это означало бы сдаться, покориться, дезертировать…

И ему кажется, что он действительно встал и отправился в городок, где домики дымят трубами, кажется, он побежал по заснеженному полю и, обессилев, упал, и его нашла та толстуха из корчмы, а с ней Искариот, и понесли его в корчму. А там гудит печь, выбрасывая сквозь решетку яркие искры, его растирают снегом, и он слышит наяву голос мадам Янку, что по-старушечьи жалобно причитает над ним:

— Ох, господи боже мой, да он же застыл, как камень!.. Гляньте-ка на него! Бедняжка…

— А в обед я его обслуживал… Эй, дяденька!.. Узнаешь?

— Я пришел… с дороги… Вьюга… Дайте хоть немного согреться… Умоляю вас…

— Матерь божья! Господи! — восклицает толстуха, по-хозяйски принимаясь за дело. Она засучила рукава капота, потребовала еще снега, горячего спирта, не переставая молоть языком, как мельница. — Вот как просто может пропасть человек, так два года назад ушел Костаке, сын соседки Станы и не вернулся, да ты принеси еще снега, чего пялишься на меня? Он ушел ночью по дороге в Добрешты или еще куда, и говорили, что его растерзали волки… Да ты клади снег сюда, поближе. Ну и снег! Не мог набрать в чистом месте? А потом нашли его в целости спустя неделю, когда началась оттепель, — он залез в дупло и там замерз… Не очень-то он был щедрым клиентом, а все же я о нем пожалела… Василе, подай ту веревку, не видишь, что ли, стою с вытянутой рукой? И по каким таким делам, сынок, ты пускаешься в дорогу в такую пору?

Щеки, нос, уши, затылок, руки Добрики покраснели, как пламя, и кровь побежала, заструилась по жилам. Только ноги не гнутся, стали бесчувственные, словно деревяшки. Пухленькая женщина прижимается к нему, прикасается к его лицу мягкими грудями, жаркими и большими, как подушки. Он чувствует: она шарит у него по карманам, но нет сил сказать хоть слово, он стыдливо улыбается, скорее рот сводит улыбкой, а толстуха наклоняется через него, чтобы зачерпнуть снега, и трет его задубелое тело горячими руками. Мало-помалу он возвращается к жизни. Веснушчатый вертится вокруг них поодаль, не зная, чем еще помочь толстухе, которая без конца делает ему замечания, вытирая потный лоб платком, а рука у нее белая, сдобная, как батон пшеничного хлеба.

— Ну, говори, добрый человек, кто ты и чего здесь ищешь, ведь умри ты, упаси бог, на дороге, никто и не знал бы, кого надо хоронить, ведь у тебя ветер свистит в карманах, при тебе нет никаких документов, никаких бумаг и кто же, грехи мои тяжкие, впустит тебя в свой дом в такую непогодь… Ну, давай теперь растирай сам себе ноги, а ты беги и принеси еще снега… Да не суйся к огню, не то все кости сведет от боли. Грейся полегоньку. Хочешь еще? Дай ему рюмочку, чтобы голос вернулся, я прошла огонь, воду и медные трубы, на мне грехов уйма, много у меня и покойников, добрыми делами поминать их надо. К тому же ты вроде человек порядочный, я же сказала: горячую водку, а не эту!..

— Я ищу Архипа! — выдавил он из себя, как во сне.

— Уж не этого ли! — ткнула толстуха пальцем в полутьму корчмы.

В корчме полно народа, тут и танцовщицы из «Баядерки», и жандарм, что приказал ему ждать на вышке, но теперь он в штатском, тут и водитель грузовика, и однорукий, и жена Силе в новеньких туфлях, и железнодорожник с фонарем, и женщина с ребенком из того вагона… У всех на груди свадебные банты, играет музыка, а девушки так странно танцуют, словно плывут, и он глядит на всех, и сердце полно радости…

Мадам Янку принесла ему новую рубаху, снежно-белую, и говорит, чтоб надел ее, потому что женится, и он надевает ее, ощущая в тонком полотне еще не остывший жар от утюга. Шофер спрашивает, жуя и обжигаясь печеной картошкой:

— А теперь что будем делать, братцы, раз мы взяли власть?

— Тебя назначат заведующим всеми гаражами, — отвечает ему Кенар, — и прикалывает ему на грудь свадебный бант, как орден.

— А я? — спрашивает мясник.

— Ты? Будешь начальником скотобоен. Или директором колбасной фабрики. Согласен? — и прикалывает ему свадебный бант.

— Дяденька, а я кем стану? — спрашивает Искариот.

— Ты, голубок? Поэтом будешь, большим поэтом, сочинителем книг.

А мадам Янку заливается, смеется до слез.

— Фабрика с одним мотором, бублик, дырка есть в котором…

А шофер запевает:

Лист зеленый, лист бурьяна,

Вышла замуж наша Ляна,

Вышла замуж, нас бросает,

Сердце в пепел нам сжигает…

Внезапно настает тишина, словно корчма опустела, а у Искариота лицо светлеет, как у ангела, и он, глядя в окно, говорит:

— Гляньте-ка, весна пришла!

И в самом деле, перед корчмой расцветают абрикосовые деревья, улица куда-то исчезает, вдали виднеется море. Волны накатываются на золотистый пляж, и он узнает жену Архипа в подвенечном платье, она выступает застенчиво, огромные глаза ее полны пугливой радости — она идет прямо к дверям корчмы, где он ее ждет.

2 февраля, 21 ч. 05 м.

Вьюга хохочет, разметая снег, топает копытами по железным кровлям, ревет, как бешеный бык, хрипит, как заколотый кабан. Никогда еще вихрь не хлестал с таким остервенением, с таким оглушительным режущим свистом, как у пилы. Белые смерчи разрывают сплетенные ветви деревьев, снежные бараны вышибают ворота, ломают заборы, катят курятники кубарем, валят столбы. Ледяная круговерть застилает глаза, вьюга то воет, то взрывается дробной пальбой, лес трещит всеми суставами, кладбище с покосившимися крестами целиком утонуло в сугробах.

Снопы кукурузных стеблей тоже засыпаны снегом, и сухие листья больше не звенят на ветру. Лишь в одном углу, где бревна, привалившись друг к другу, образовали нечто вроде навеса, снопы остались незаметенными. Но оттуда вдруг раздается рычание. Правда это, или ему померещилось? А может, вьюга шалит? Он осторожно придвигается, но его встречает отчаянный лай, срывающийся в жалкий скулеж. Он достает из кармана коробок, чиркает спичкой, огонек тут же захлебывается на ветру, однако он успевает заметить приблудного пса, забившегося между снопами. Не тот ли это несчастный пес, который ютился при корчме? Он тянется к нему, стараясь его успокоить ласковыми словами:

— Это ты, Гривей? Это ты так долго бродил вокруг да около и не знал, как сюда забраться, как завладеть этим убежищем? Твой хозяин хуже зверя, если в такую погоду выгнал тебя за ворота! Лежи тихо, перестань рычать, нам хватит места. Вот так, моя радость, виляй хвостом, вдвоем нам будет веселей. Ну вот, ты и успокоился. Умница, видишь, добрая душа, оказывается, есть и в тебе. Господь тебя послал ко мне, а может, мама или отец, будь земля им пухом, только я подумал, как тяжко молодым оказаться на краю жизни, той жизни, что они мне подарили… Сколько тебе лет, Гривей? Слыхал я, что вы, собаки, проживаете за год столько, сколько мы за семь лет. Черт его знает, как это получается, ведь для всех одинаковы и день и ночь, от рассвета и до заката, но если это правда, то ты в свои четыре, скажем, года уже старше меня! Однако подвинься малость, не бойся, у меня нет блох! Погоди, я достану из сумки бутерброд с повидлом, должно быть, он подмерз, но в твоем положении не приходится быть разборчивым. В самый раз бы и стопочку водки, ведь, как говорится, зуб на зуб не попадает от холода… Ого, у тебя глаза горят, уж не волк ли ты? На, лови! Если ты жуешь хлеб с повидлом, значит, не волк и мы столкуемся…

По листу жести, что болтался на одной из опор вышки, ветер барабанил сплеча, бил из всех пулеметов метели, крутя его и дергая, будто сорванное крыло.

— Слушай, Гривей, как ты думаешь, дотянем мы до утра? Да ты сиди тихо, говорю тебе, не вставай. Лежи, значит, а как увидишь, что я засыпаю, бросайся на меня, лай и кусай, не отставай, пока не проснусь, понял? И как тот дьявол научил Пуму чувствовать, что человек засыпает?

И, разговаривая так с псом, он старался устроиться поудобней в том уголке под снопами; уселся на сумку, поджал коленки к подбородку, поднял воротник куртки и спрятал в него нос, оставив только узенькую щелку, через которую глядел в темноту, стремясь как можно дольше удержать тепло собственного дыхания. Пес с обледенелой колючей шерстью, скорчился в закутке, дрожа всем телом, едва слышно подвывая и дыша учащенно и хрипло, совсем как тот больной астмой ребенок в поезде. Пес жался к его коленям и пытался просунуть мерзнущую морду ему под руку. От него душно воняло псиной. А ревущая, грохочущая, свистящая вьюга тихо-тихо удалялась, чтобы потом опять обрушить на них все громы небес и все стоны земли.

Добрика глядит на пляску метели, глотает слюну и вслушивается в потрескивание бревен, истерический хохот вьюги, грохот литавр и лязг листа жести, висящего над его головой. И отяжелевшие веки слипаются, уши закладывает мягкая теплая вата, голова клонится все ниже к собачьей морде, мысли заволакиваются серой дремотой, погружаются в нежный немой водопад.

8 января 1933 г., после полуночи.

— Что это на тебя напало, друг? Теперь ты сам лаешь?

— Да, лаю. А ты кто?

— Я уже говорил, я тот, кто тебе еду носит. Что это на тебя напало, черт побери?..

— Уснула Пума, не видишь, что ли? Ишь, как похрапывает, поганка! Шестьдесят три года не спала, а тут уснула…

— Ну и пусть спит, черт с ней, чего тебе еще надо, сам же хотел поспать хоть чуточку в этом вонючем погребе.

— Мы поспим, погоди немного, но разве ты не видишь? Мы поменялись ролями. Эта зверюга думала, что сведет с ума меня, а теперь я сам извожу ее… Зеваешь, падаль, а? Челюсти трещат от зевоты, но так и знай, я не дам тебе спать. Лопни я на этом месте, не дам!

— Уж не свихнулся ли ты, дружище? Только полоумные слышат псов преисподней и сами начинают лаять…

— Да, я свихнулся.

— Так скоро?

— Скоро, говоришь? Тебя бы на мое место… Поглядел бы ты на того, кто считает себя жестянкой и тарахтит до сих пор в желтом доме, а когда видит собаку, как сказал дрессировщик, быстро-быстро роет яму, лезет в нее и засыпает себя землей?! Вот тебе жестянка, на! — и изо всех сил он швыряет алюминиевую миску об стену камеры.

Пума испуганно вскакивает. Миска катится по полу, грохоча, как жестянка.

2 февраля 1933 г., около полуночи.

Он вздрагивает. Лежащий рядом пес пытается высвободиться из-под его руки. Лист жести сорвался со столба и напоследок громко стукнулся об стену. Он машинально гладит по спине испуганную собаку, успокаивает ее. Хочет сказать ей что-то важное, но снова засыпает. Сухие кукурузные листья шуршат, словно бумага, у него под ухом, и кажется, будто ветер листает перепутанные страницы древней книги.

И вот, повиснув между сном и явью, между жизнью и смертью, он видит, что святая Пятница спустилась с небес в образе той толстухи — корчмарши, пристроилась где-то рядом и читает список должников, а заодно и все их грехи. Ее голос повелительно гремит среди порывов вьюги:

— Ты грешник, не имеющий себе равных, раб мой, Добрика Опря, это говорю тебе я, святая Пятница, ты отрекся от меня и переметнулся к тем, которые глумятся надо мной и не молятся. Ты не чтишь святынь, поэтому я хочу, чтобы ты промерз до костей и острее почувствовал бич пламени и жар адской смолы…

И толстуха с сияющим нимбом над головой, укутанная в семь шуб, хохочет и ухает, обходя заснеженную вышку и возвращаясь, чтобы перелистать свою книгу из кукурузных листьев и потрясти то, что еще осталось от вышки, ввинченной в буран. И сквозь свинцовый сонный туман Добрика видит у ног святой Пятницы двух откормленных, свернувшихся клубком собак, которые издевательски скалятся и бьют по кукурузным снопам толстыми короткими хвостами, как дубинками.

Одна из них Пума, а вторая Цумпи. Они похожи как две капли воды, только у Пумы нижняя челюсть вывихнута и висит, как приставленная, а глаза тусклые, мертвые, в то время как глаза Цумпи сверкают в темноте, горят зеленым фосфорическим светом. Святая Пятница хихикает, икая, отбрасывает книгу и спускается со своего трона из кукурузных початков, скачет вприпрыжку вокруг разбитой вышки, беспрестанно дуя в кулаки и хлопая себя по бокам, чтоб согреться. Но внезапно на засыпанном снегом кладбище появляется вереница людей с горящими факелами, и святая убегает, и следом за ней собаки, и все растворяется в снежной круговерти.

2 февраля 1933 г., минута до полуночи.

— Ты что делаешь, Добрика, с кем разговариваешь?

— Со святой Пятницей.

— И что она тебе сказала?

— Что я связался с грешниками.

— А ты?

— Я? Что я мог ей ответить? Разве можно ее убедить в чем-нибудь? У нее свое, у нас — свое… Но почему не пришел Архип? Ты послал меня к нему, а, видишь, он не приходит…

— И ты все еще ждешь его?

— Что же мне делать? Жду!

— Жди его, парень, он придет, должен прийти.

— Да, но я замерзаю.

— И мы тоже. Не видишь, что ли, какие у нас выросли на бородах сосульки?..

— Оставьте мне хоть один факел.

— Какой факел? Ты что?

— Вот он, горит…

— Это не факелы, это свечи…

— А зачем они вам?

— Тебя провожаем.

— Куда?

— Ну, куда-нибудь…

— Я не могу идти, у меня ноги опухли… Я набегался, обморозился… Да и плоскостопие у меня…

— Да, но ты умеешь летать.

— Умел, когда был маленьким… А теперь разучился… И велосипед поломался…

— Ничего, починят…

— Зачем чинить?.. То есть хорошо, что починят… Как хорошо, что его починят! Я поеду на велосипеде в долину за улитками… Вы туда меня и провожаете?

Треск сломанного дерева, опрокинутого бурей где-то поблизости, вырывает его из объятий мертвого сна. Пес испуганно вскакивает и теснее прижимается к его руке, мелко дрожа, словно его трясет электрическим током.

8 января 1933 г., на рассвете.

— Эй ты, что ты там делаешь? Кончай наконец, уже и ночь прошла, а мы не сомкнули глаз!

— Погоди немного, сейчас, дай собраться с силами. Как думаешь, легко ли с собакой покончить?

— С этой? Да у нее семь жизней! А зачем ее приканчивать?

— Чтоб мы могли поспать… Чтоб была тишина… Не ты ли просил об этом?

— Твое дело, это тебя касается, котлету из тебя сделают, но я скажу, что ты свихнулся, а ты так и изображай, я дам тебе обмылок, ты его вспень во рту, может, они струхнут и выпустят тебя… Как же ты ее прикончишь?

— Увидишь! Я разорву ей пасть. Левой рукой схвачу за верхнюю челюсть, правой за нижнюю. И рвану так, что никогда уже не сойдутся. Я видел в кино… Даже лев, будь он трижды лев, и тот отдаст концы! Увидишь! И мы уснем, будем спать вдоволь, всласть, без сновидений…

И на какой-то миг ему кажется, что это отвратительное дело, и лучше бы не делать его, но — деваться некуда! — он уже спит…

2 февраля 1933 г., полночь.

Тишина.

Перед ним танцуют ученики барышни Эльвиры. Тихо шуршат наставления учительницы танцев:

— Итак, детки… Гармония возникает тогда, когда, все движения согласованы… Так, и ра-аз, и два-а, и ра-аз, и два-а… Ну, детка, бери за руку своего жениха, поторжественней, достойней, изящней, вот так, детки, и ра-аз и два-а, и ра-аз, и два-а. С достоинством, торжественно, ведь свадебный танец это свадебный танец, прошу понять!..

А в укромном уголке вышки кто-то стелет постель. Снимает с головы венок с цветами и ласково улыбается ему. Волосы развеваются, словно от дуновения ветерка, а голос так ласков, так нежен!

— Спи, дорогой…

9 января 1933 г., ночь.

Пума, как из пращи, кидается на него, но он начеку, он ждет, он готов встретить ее и схватить за брызжущие пеной челюсти.

2 февраля 1933 г., время неопределенное.

Полузамерзший пес чует его сон, чует его смерть, он начинает рычать, потом громко лает. Со стороны леса, исхлестанного ветром, приближаются, как видение, несколько дрожащих лучей. «Опять идут факельщики!» — думает он, едва приподымая веки, запорошенные снегом. Да, вьюга поутихла, слышны какие-то крики, пес воет по-волчьи, а в сизом предутреннем тумане словно бы два человека, утопая в снегу, приближаются к заброшенной вышке. «Не там, Архип, не там! Вот сюда!..»

Пес вскакивает, его рычание тонет в порыве вьюги.

Он вздрагивает. Волна радости приливает к сердцу, он тщится сделать что-то: двинуться, закричать, позвать на помощь, встать и выбраться отсюда навсегда, но окончательно убеждается, что ноги отказали, руки тоже, а тело так застыло, что неизвестно, жив он еще или нет, существует ли вообще Архип, есть ли на свете корчма, толстуха, святая Пятница, раскаленная печь, или все это только странная прихоть воображения, и он окоченеет здесь, рядом с бездомным псом, чье присутствие тоже погружается в туман, холодный, стертый, неопределенный.

Перевод К. Ковальджи.

ЭВРИКА

Сентябрьским утром 1941 года гауптштурмфюрер СС Карл Фритч заметил, что у номера шесть тысяч восемьсот сорок белые точеные ноги. Его взгляд остановился на них в то время, как номер шесть тысяч восемьсот сорок — совсем юная девушка, недавно переведенная к ним из Освенцима, — был занят уборкой у него в кабинете. Помощник начальника лагеря Карл Фритч не выспался и потому был хмур и раздражен. Накануне он до поздней ночи выслушивал разглагольствования доктора Иоганна Бара о том, что мораль устарела и пора с ней покончить. Бар щеголял философскими терминами, будто выступал перед университетской аудиторией. Фритч слушал его больше из снобизма, ему хотелось в глазах доктора выглядеть человеком мыслящим, с которым и в грубой обстановке казармы можно обсуждать высокие материи, не то что с другими лагерными офицерами. Поэтому он поддакивал собеседнику и тем обрек себя на затянувшееся мучение.

За ночь болота вокруг лагеря покрылись инеем, но к утру тонкий белый покров разъела вода, превратив его в лохмотья. И лагерный двор, куда выходило забранное решеткой окно кабинета, не радовал глаз — черная грязь, истоптанная множеством ног.

В кабинете было натоплено, пахло свежей краской, ваксой и трубочным табаком. Карл Фритч явился сегодня раньше обычного, потому-то и застал уборщицу. Он сделал ей знак продолжать и, усевшись за письменный стол, стал наблюдать за ее торопливыми, неловкими движениями.

Она, согнувшись, протирала пол, из-под оборванной юбки виднелись ноги, нежные, белые, словно выточенные из алебастра. Его взгляд задержался на забрызганных грязью щиколотках, на носках разного цвета. Она была совсем еще ребенок: узкие плечи, неразвитая грудь, длинные пальцы, худые руки, осунувшееся лицо, короткая мальчишеская стрижка. Она быстро закончила уборку и уже уходила, но Фритч остановил ее на пороге:

— Эй! Говоришь по-немецки?

Она покачала головой. Он поманил ее к себе, и она робко подошла.

— Полячка?

Она кивнула.

— Как зовут?.. Понимаешь? Имя!

Девушка смотрела на него и молчала, затем, догадавшись, чего от нее требуют, заученно отчеканила немецкие слова:

— Заключенная шесть тысяч восемьсот сорок Ирена Левицка из Сопота.

Карл Фритч, не вставая из-за стола, длинной линейкой приподнял юбку девушки выше колен.

— Нет! Прошу вас, нет! — по-польски крикнула девушка, пятясь и одергивая юбку.

«Слишком худа, — подумал Фритч, — и грязна вдобавок. Но какое сложение! И кожа нежная. При хорошем питании был бы совсем другой вид: розовая, налитая, вульгарная. А так кажется утонченной, неземной… Жаль, давно не мыта».

— Эй! Куда ты? Постой!

Фритч выдвинул ящик стола, достал желтый кусок мыла, с удовольствием понюхал и протянул девушке.

— Вымойся! Чисто! — он показал линейкой на ноги! — Иди! Можешь идти! — повторил он, указывая на дверь.

Оставшись один, Фритч встал из-за стола, подошел к окну. Впереди трудный день, а погода скверная, моросит. Невыносимо. Да еще придется полдня проторчать под открытым небом — запланирована длительная акция. Хосс, начальник лагеря, как нарочно, уехал в Берлин, оставив на Фритча все дела, да еще в такую дрянную погоду. Под одним из шкафов завозилась крыса. Она будто старалась разгрызть орех, перекатывала его, роняла и снова норовила схватить зубами. Фритч прислушался. Нет, это не орех, крыса грызет кость или спичечный коробок. Фритч вернулся за стол, но возня под шкафом его бесила. Он подкрался к шкафу на цыпочках и изо всех сил топнул сапогом. Крыса затаилась. Фритч присел к столу, взял списки приговоренных к расстрелу. Ликвидации подлежали двести девяносто семь русских пленных из одиннадцатого барака. Почти три сотни, скоро не управишься, а день такой промозглый — пожалуй, не то что насморк, а и воспаление легких схватишь!

Крыса снова что-то грызла, теперь уже в другом углу. Сначала потихоньку, потом все громче и громче. Фритчу стало казаться, что она вгрызается ему в череп. Он отшвырнул списки и нажал на все кнопки сразу.

— Опять крысы! Слышите? — загремел он на двух сержантов и двух солдат СС, замерших в дверях кабинета. — Опять! Что за свинство! У меня в лагере, в моем кабинете! Вы же докладывали, что с ними покончено!

— Разрешите, герр гауптштурмфюрер!

— Что еще вам разрешить? Не разрешаю! Где кошки?

— Заключенные сожрали.

Крыса, ненадолго прекратившая возню, будто прислушиваясь к разговору, снова принялась за старое. Лицо Фритча исказила страдальческая гримаса.

— Надеюсь, вам не нужно напоминать, что здесь хранится? (В шкафу хранился секретный архив лагеря.) Это похоже на саботаж. Вы допустили гибель всех кошек. Ротозеи! Надо искать другое средство… «Циклон». Попробуем «Циклон»! Эй ты, отодвинь этот шкаф, — приказал он одному из солдат и, снимая телефонную трубку, прикрикнул на другого. — Чего стоишь? Помогай ему! Будете зубами грызть пол, пока не доберетесь до крысиной норы!

Когда солдаты отодвинули шкафы от стен, под шкафом с секретной картотекой обнаружилась дыра величиной с кулак. Фритч орал в телефон:

— Да, да, именно так! Мне нужен «Циклон». Пришлите банку немедленно!

Он отпустил сержантов и обратился к солдатам:

— Кто-нибудь из вас имел дело с «Циклоном Б»?

— Никак нет!

— А сейчас придется.

Через несколько минут в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул Фритч.

Та же девушка с алебастровыми ногами внесла большую цилиндрическую банку, похожую на консервную. На этикетке, кроме жирной надписи «Циклон Б», бросались в глаза красные буквы «Осторожно!» и стрелка, указывающая на черный череп со скрещенными костями. «Инсектицидный цианистый газ в гранулах. Хранить герметически закупоренным в сухом прохладном месте», — прочел Фритч, взяв банку из рук девушки. Читая, он почувствовал знакомый запах мыла. Внимательным взглядом окинув девушку, он отметил, что ее руки и ноги чисто вымыты. Настоящий алебастр, хрупкий, живой. Он знаком приказал ей остаться.

— Чуть-чуть приоткроешь крышку, — сказал он одному из солдат. — Сумеешь снять предохранитель? Вот так, смотри. Высыпешь несколько гранул в дыру и сразу закупоришь банку. А ты, — обратился он к другому, — распахни окно.

Фритч скомкал газету и протянул ее девушке.

— Заткнешь дыру этим. Сразу. Поняла?

Подошел к дыре и показал девушке, что ей надо будет сделать. Потом скомандовал:

— Начинайте.

А сам отошел к окну, наблюдая за действиями солдата.

Солдат опустился на колени и засучил рукава. Жилистые, поросшие рыжими волосами руки осторожно открыли банку. Наклонившись над крысиной норой, солдат аккуратно вытряхнул туда примерно с горсть желто-зеленых гранул, похожих на каменное крошево.

— Закрывай! А ты вставляй затычку! — подгонял Фритч.

Девушка наклонилась в тот момент, когда солдат поднимался с колен, закрывая банку. Они столкнулись, банка упала, покатилась по полу, оставляя за собой дорожку из гранул. Солдат и девушка в испуге машинально бросились подбирать их. Фритч заорал:

— Идиоты! Я вам говорил — осторожнее!

В ответ они беззвучно расхохотались ему в лицо. Фритч опешил. До него не сразу дошло, что это — гримаса удушья.

— Газ! — завопил Фритч и, выбегая из кабинета, успел увидеть, как солдат рванул ворот куртки, а девушка в судорогах упала на пол. Второй солдат, стоявший у открытого окна, схватил их обоих за руки и выволок в коридор. Эсэсовцы, сбежавшиеся на шум, не могли понять причин переполоха.

— Ничего страшного, господа! — успокаивал их Фритч. — Всем рекомендую выйти на часовую прогулку, открыв предварительно окна. У меня в кабинете рассыпали банку «Циклона Б». Надеюсь, хотя бы теперь мы избавимся от крыс!

Солдат скоро пришел в себя и бросился было к девушке, безжизненно лежавшей у стены, но Фритч остановил его:

— Оставь! Иди на воздух…

Кто-то из эсэсовцев вошел в кабинет Фритча в противогазе и вынес банку «Циклона». Подоспевший к этому времени доктор Иоганн Бар осмотрел девушку, приоткрыл ей веки, пощупал пульс и пробормотал:

— Она была на волосок от смерти. Вовремя вытащили.

— Неужели, доктор? — переспросил Фритч, не сводя глаз с посиневших ног девушки. — Мгновенное действие?

— Еще бы! Синильная кислота — с ней шутки плохи! И, наверное, она упала лицом на гранулы.

— Черт знает что! Даже при такой дозе, доктор?

— Гм! Когда кислота не разведена, достаточно сделать один-два вдоха. И готово! Нервную систему парализует в считанные секунды. Если судить по данному случаю, эта концентрация слишком сильна для инсектицида. Разрешите взглянуть на этикетку.

Гауптштурмфюрер СС Карл Фритч был потрясен. Он не слышал, что говорил ему доктор, возвращая банку с «Циклоном». По длинному коридору он пошел к выходу. Значит, он не учел опасности, которой подвергся? Что было бы, задержись он в кабинете на несколько секунд дольше? Случившееся казалось ему неправдоподобным. Скорее он поверил бы, что те двое сыграли с ним злую шутку. Такие безобидные на вид камушки… Может быть, в банку по ошибке попало что-нибудь посильнее, чем инсектицид?

Фритч пересек двор и зашагал между двумя рядами тополей. Ему представлялось, как он корчится на полу у крысиной норы в собственном кабинете. Холодало, сеялась изморось. Он вспомнил, что сегодня — тяжелый день, что потеряно целое утро и теперь надо поторапливаться с расстрелом. Он хотел взглянуть на часы и тут обнаружил, что несет под мышкой банку «Циклона». Повертел ее в руках, изучил все надписи и при взгляде на черный череп его передернуло. Как она у него оказалась? Кажется, доктор сунул. И в ушах зазвучали слова доктора:

— Настоящий циклон. Одной горстью можно и слона укокошить.

В эти часы лагерь пустовал — заключенные работали вне зоны. Сегодня, по причине массового расстрела, всех без разбора на рассвете выгнали на общие работы.

В дальнем углу двора пожилой фельдфебель, ведавший сворой лагерных овчарок, дрессировал молодого пса. Он обучал его по команде хватать жертву за горло. К железному столбу было примотано соломенное чучело в полосатой тюремной робе, с куском колбасы на шее, привязанным с таким расчетом, чтобы собака до него не доставала. Разъяренный пес по команде снова и снова взлетал в воздух, впиваясь клыками в чучело. Завидев Фритча, фельдфебель прервал урок, отдал честь и продолжил дрессировку, лишь когда тот был уже на порядочном расстоянии.

У одиннадцатого барака Карл Фритч увидел гауптшарфюрера СС Герхарда Палича — высокого, подтянутого молодого человека с длинным бескровным лицом, тонкими губами и точеным прямым носом. Щелкнув каблуками и выбросив вперед руку в перчатке, он громко приветствовал Фритча.

— Все готово! Взвод уже здесь, у блокфюрера. Чтобы солдаты согрелись, я приказал выдать им по полпорции рома.

Фритч не ответил. Он все еще был под впечатлением того, что случилось в кабинете. Насупившись, он молча смотрел под ноги.

— Что с вами? — решился спросить Палич. — Вы нездоровы? Прикажете мне самому руководить акцией?

— О чем вы? — переспросил Фритч. — А… акция… вы, кажется, приказали выдать солдатам ром и хотите сами командовать взводом? Что ж, пожалуйста…

— Разрешите, я понесу эту банку. О, «Циклон Б»! Вы хотите после них продезинфицировать помещение?

— Да… не помешает. Вы правильно распорядились насчет рома, сегодня солдатам не вредно разогреться.

Они поднялись на крыльцо темно-красного кирпичного здания. Палич широко распахнул дверь, с подчеркнутой вежливостью пропуская Фритча вперед. Стоявший у входа часовой, как полагается, отдал честь. В окнах соседнего барака торчали желтые костлявые лица. Остановившиеся, как у мертвецов, глаза смотрели во двор. Фритч поймал на себе эти взгляды и брезгливо скривился. Головы мгновенно исчезли, как марионетки с кукольной сцены.

Фритч едва ответил на приветствие вставшего навытяжку взвода. Почести поднимали его в собственных глазах. Он страдал манией величия и, оставаясь в лагере за главного, был куда суровей на суд и расправу, чем тот, кого он замещал.

— Вы согрелись! — обратился он к солдатам. — Сейчас приступим к делу. Хотелось бы закончить его быстро и «без добавок».

«Добавками» назывались отдельные выстрелы после общего залпа — в тех, кто еще подавал признаки жизни.

— В каких камерах приговоренные?

Блокфюрер выпалил:

— В подвальных — второй, седьмой и десятой. В двух по сотне, в третьей — девяносто семь.

Фритч пошел первым. За ним Палич с банкой «Циклона» под мышкой. Потом блокфюрер с ключами и шесть рядовых эсэсовцев. Они спустились в зацементированный холодный подвал, полутемный, несмотря на то, что блокфюрер услужливо включил все лампочки. Остановились перед камерой номер семь. Эсэсовцы взяли автоматы на изготовку. Через их головы Палич наблюдал, как блокфюрер поворачивал ключ в замочной скважине.

За дверью их встретили две сотни вопросительных глаз. На полу, на голом цементе, вплотную друг к другу сидели люди, в лохмотьях, истощенные, заросшие. Воздух был сырым и спертым — вентиляционные отверстия заложены снаружи досками.

— Закрыть! — приказал Фритч.

Отворили соседнюю дверь. Та же картина. Только в камере номер два, расположенной в глубине коридора, несколько голосов пели что-то заунывное, глухое. Напев доносился, как из преисподней. Но и там, когда ключ заворочался в замке, все смолкло. При виде направленных в дверь автоматов один из пленных, в недавнем прошлом, видно, богатырь и весельчак, а сейчас седобородый старик, выкрикнул:

— Палачи!

— Что он сказал? — спросил Палич.

— Неважно! — ответил Фритч. — Закрыть!

Когда дверь была заперта, Фритч скомандовал:

— Стоп! Здесь и попробуем. Приготовить противогазы! Принести противогазы офицерам. Четверым сбегать наверх, засыпать землей отдушины и немедленно вернуться. Никому ни слова.

Солдаты с тупым недоумением выслушали приказ и, беспрекословно выполнив задание, быстро вернулись. Палич курил, прислонясь к стене, и, усмехаясь, делал вид, что угадывает замысел начальства. Фритч то и дело заглядывал в камеру через смотровой глазок. Из-за двери слышались глухие голоса и выкрики на непонятном языке.

Все было готово, и Фритч, скрывая за улыбкой свою неуверенность, обратился к Паличу:

— Поставим небольшой эксперимент. Полчаса назад у меня в кабинете два человека чуть не умерли от горстки «Циклона».

— Неужели? А я-то думал: к чему там череп, на этикетке?

— Но, возможно, произошла простая случайность. Вот и проверим. Надеть противогазы!

Палич потушил о стену сигарету и первым натянул на голову противогаз. Фритч отдавал приказания блокфюреру:

— Когда я махну рукой, приоткроешь дверь — так, чтобы прошла банка, — и тут же захлопнешь. Вы все — навалитесь, если с той стороны попытаются выскочить. Будьте готовы ко всему!

Он надел противогаз и взялся за банку. Как только крышка сдвинулась с места, блокфюрер приотворил дверь, и Фритч бросил банку в самую середину камеры, успев заметить, как дождь гранул посыпался на заключенных. Дверь захлопнулась.

В коридоре стояла мертвая тишина, все прислушивались. Палич мял в руках погашенную сигарету. Фритч прилип к двери. Солдаты тупо молчали. За дверью слышалась ругань и возня, словно люди стряхивали с себя что-то. Но через десять секунд камера превратилась в ад. Неслись отчаянные крики, дверь содрогалась под нечеловеческими ударами, казалось, сейчас рухнут стены. Фритч не выдержал и отодвинул задвижку смотрового глазка. Сначала он ничего не мог разобрать, затем понял, что перед ним — разинутый рот, ловящий струйку чистого воздуха. Фритч вынул из кобуры револьвер, выстрелил. Тут же новый рот приник к щели. Фритч снова выстрелил. Разрядив револьвер, он опустил задвижку. Все казалось ему зловещим фарсом. Он взмок от напряжения, а идиот Палич ухмылялся, словно хотел показать, что затея Фритча — ерундовая.

Постепенно замирая, в камере шла борьба людей с чем-то неизмеримо более могущественным, чем они. Почти звериный вой, хрипы, стоны всплескивались и обрывались, и наконец все затихло. Лишь в камерах по соседству стоял шум, их обитатели пытались докричаться до узников камеры номер два, охраняемой эсэсовцами, — но тщетно.

Фритч взглянул на часы: прошло всего семь минут. Он подождал еще десять, подал знак всем быть наготове и приказал блокфюреру открыть дверь.

То, что он увидел, превзошло его ожидания. Проем двери был доверху забит трупами. Казалось, только посторонняя сила могла так спрессовать человеческие тела. Все лица были в крови, кровь сочилась из ртов, носов, ушей. Лица были изуродованы, измяты, как будто по ним прошлась чья-то могучая железная рука. Солдаты попробовали сдвинуть с места эту стену из человеческих тел, но труд оказался непосильным. Тогда стали разбирать ее сверху и складывать трупы в коридоре, пока не расчистили проход. Внутри камеры несколько скрюченных тел поодиночке валялись на полу, рты у всех были широко открыты, языки высунуты. В живых не осталось ни одного. Сильно подтаявшие гранулы продолжали выделять газ…

Дверь быстро закрыли и, не убирая трупы, по сигналу Фритча вышли на воздух. Сдернув противогаз, Фритч вытер пот и, глядя на окружающих пьяными глазами, в которых ужас мешался с ликованием, сказал:

— Вы были свидетелями моего открытия!.. Вызвать по телефону доктора Иоганна Бара. Пусть захватит противогаз. Прикажите всем нашим людям немедленно выйти на воздух… Расчистить вентиляцию в этой камере.

— Поразительно! — повторял Палич, пытаясь дрожащими руками зажечь сигарету. — Вы думаете, они готовы?

— Доктор сейчас определит.

— Неслыханно!

— Я еще не до конца понял, что произошло, но почти уверен, что сегодня — великий день.

— Безусловно! Мои поздравления, герр гауптштурмфюрер!

Появился доктор. Все направились в барак; впереди шагал карательный взвод с автоматами наперевес, замедляя шаг на каждом повороте, как бы в опасении, что мертвые могут воскреснуть.

Но ничего не изменилось ни в коридоре, ни в камере. Доктор, еще при входе надевший противогаз, осмотрел один из трупов, развел руками и констатировал:

— Мертв.

Осмотрел еще нескольких. Признаки смерти у всех были одни и те же. Снова вышли на воздух. Доктор не удержался:

— Потрясающе! Я же говорил вам, герр гауптштурмфюрер, форменный циклон. Этой дозой можно было бы и тысячу таких дохляков уничтожить.

— Чисто, практично, и без расхода боеприпасов! — энергично вмешался Палич, боявшийся, что Фритч припомнит ему недоверчивую улыбку.

— Главное — экономия боеприпасов! Это самое важное! — торжествовал Фритч. — Но у меня остаются сомнения. Вдруг на фабрике произошла ошибка, и содержимое банки не соответствует этикетке. Чтобы не ошибиться, надо попробовать еще раз.

— Засыпать вентиляцию в седьмой? — с готовностью предложил Палич.

— Именно так. И поплотнее. Я буду хронометрировать.

Все повторилось в той же последовательности. Первый крик раздался через восемь секунд после начала, хрипы замолкли через шесть минут. Через четверть часа открыли дверь: сотня трупов.

— Эврика! Вот теперь вы можете меня поздравить, господа! — сдержанно произнес Фритч.

Все поспешили принести свои поздравления.

— Как будем с последней? Начинать с вентиляции? — возбужденно спросил Палич. Несмотря на холод он уже сбросил пальто и засучил рукава.

— Нет, нет! — возразил Фритч. — Подождем Хосса, он должен лично убедиться и в эффективности газа, и в том, что в его отсутствие дела тоже могут идти успешно. Все свободны! Распахнуть окна! Позаботьтесь о тех, в десятой камере. Открыть им вентиляцию, а то как бы они не задохнулись за счет соседей!

Палич, доктор и собравшиеся у барака офицеры смотрели на Фритча с уважением и завистью. Кое-кто из любопытных, надев противогазы, спускались в подвал, но тут же возвращались, выпучив глаза, обмениваясь бессвязными возгласами.

Хосс вернулся вечером, после десяти. Он застал свой гарнизон пьяным. Офицеры встретили его загадочными улыбками. Когда Хосс спросил Фритча, что празднуют сегодня в клубе, тот фамильярно взял его под руку и пригласил пройтись.

— Сейчас увидите! Речь идет об эпохальном открытии.

— Каком именно?

— Повремените, вас ждет сюрприз…

— Куда вы меня ведете? — сопротивлялся Хосс, не привыкший к фамильярности подчиненных.

— В одиннадцатый барак.

За ними пьяной гурьбой шли офицеры, им не терпелось узнать, какое впечатление произведет на начальника лагеря сюрприз.

Увидев, что все двери и окна барака распахнуты настежь, Хосс поинтересовался:

— Что все это значит?

— Вентиляция. Заключенные объелись чесноком… Прошу надеть противогаз, — ответил Фритч.

— Операция имела место?

— Частично — да. Остальное доделаем на ваших глазах.

Хосс возмутился.

— Вы пьяны как свинья! Не сметь говорить загадками! Зачем мне противогаз?

— Иначе нельзя! — ответил Фритч, состроив гримасу. — А я… хоть и вправду пьян как свинья, но свинья не простая, а выдающаяся.

Хосс надел противогаз, хотя поведение заместителя его вконец озадачило. Противогазы на блокфюрере и на всех остальных свидетельствовали, что в его отсутствие в лагере произошло нечто необыкновенное.

Вид камеры номер семь его изумил. Окоченелые трупы закупоривали дверь.

— Что это? Чем это?

— Погодите. Загляните сюда.

Фритч потащил его к камере номер два.

— Зажгите фонари! Посветите нам! Прошу вас, смотрите!

Фритч перевернул кончиком сапога один из скрюченных трупов.

— Знаете, сколько времени понадобилось, чтобы его прикончить? Минуты две, если не меньше. Без единого выстрела, без всяких усилий. Думаю, вы понимаете, что это значит для рейха!

— Понимаю, что они задохнулись. Но отчего?

— Не угадаете! Сейчас я вам все покажу… Засыпать вентиляцию в десятой! Приготовиться!

Хосс скрывал нетерпение. Он понимал, что подчиненные хотят видеть его реакцию, и решил дать им урок настоящей выдержки. Он позволил себе только один вопрос:

— Сколько это будет длиться?

— Что? — переспросил Фритч. — Подготовка? Несколько минут. А пока удостоверьтесь, что они живы, все без обмана.

Блокфюрер отпер для них дверь десятой камеры. Люди внутри были еле живы. С перекошенными лицами, в разорванных рубахах, они ждали расправы. Многие, казалось, были без сознания. Когда свет фонарей заиграл на их лицах, ни один не шелохнулся. Они догадались, какая участь постигла их товарищей, и ждали своей…

Оценив их состояние, Фритч обратился к офицеру, знавшему по-русски:

— Спросите, хотят ли они на прогулку!

Вопрос дал желаемый результат. Поднялись все, даже те, кто казался без сознания. Было ясно, что они предпочитают любую смерть той, какая им готовилась. Фритч обернулся к Хоссу.

— Как видите, целы и невредимы. Немного апатичны, что вполне объяснимо. Не так ли, доктор? Пообещайте им, — велел он офицеру, — что скоро они будут на воздухе, очень скоро. А теперь кончено. Приступайте к делу!

Дверь заперли. Фритч показал Хоссу банку «Циклона».

— Вот оно!

— Это? Не может быть… Это же инсектицид.

— Посмотрим! Отпирайте, начинаем!

И он собственноручно швырнул открытую банку в центр камеры. Повторилось то же, что раньше. Может быть, только на этот раз времени потребовалось еще меньше.

Хосс едва сдерживал себя. Спокойствие стоило ему нечеловеческих усилий. На язык просилась сотня вопросов, но он овладел собой. Ему казалось, что адский шум внутри камеры длится нескончаемо. Но через пятнадцать минут он увидел уже знакомую зловещую картину. Правда, кровь, сочившаяся из ртов, носов и ушей, была свежей, а тела не успели остыть.

— Ну, каково?! — торжествующе спросил Фритч. — А теперь всем на воздух. Все ясно? — обратился он к Хоссу уже во дворе.

— Да, все понятно.

Хосс действительно оценил новое средство, хотя еще не мог побороть тошноты. Все вернулись в клуб, оживленно комментируя открытие. Впечатления были слишком остры, все нуждались в разрядке. Попросили шампанского. Чокаясь с Хоссом, Фритч спросил:

— Что вы скажете об этом открытии?

— Это то, что я искал. Фюрер предупреждал меня, что нас ждут большие события. В свое время вы узнаете, осталось недолго, месяц-другой максимум. И правду сказать, я, как начальник концлагеря, не представлял, как мы справимся с задачей при имеющейся системе ликвидации, то есть выхлопными газами в закрытых кузовах машин. Новое средство для того, что мы наметили, — это просто находка!

— Моя находка!

— Конечно. Но прежде всего это находка «Фарбениндустри». С июля мы ищем необходимое средство, а оно оказалось у нас под носом. Давно следовало бы догадаться. Специалисты по дезинфекции так дрожали над этими банками, что нас смех разбирал. Завтра же надо будет послать наших ребят к ним на инструктаж. Между прочим, один агент «Фарбениндустри» явно намекал мне, что в таком лагере, как наш, необходим большой запас «Циклона Б». Теперь я понимаю, что он имел в виду… Сколько банок у нас на складе?

— Сто восемьдесят шесть. Думаю, что использованные дозы слишком велики. Нужен эксперимент.

— Несомненно! Но сначала доведем все это до сведения компетентных лиц. Знать о случившемся не следовало бы даже нашим офицерам. Вы водили туда слишком многих. Так или иначе, все надо взвесить. Сегодня же ночью я буду звонить фюреру.

— Надеюсь, вы упомянете и обо мне…

— Вряд ли… Сообщение будет шифрованным, чисто служебным.

— Но моя роль…

— Разумеется!

— Мне не хотелось бы, чтобы мои заслуги присвоил кто-то другой!.. Я говорю ясно, не так ли?

— Не вполне. Имейте в виду, что вас, на вашей служебной ступени, не разглядеть сверху. Большая акция, которая нас ожидает, — это так называемое «окончательное решение еврейского вопроса». И она уже получила название «Операции Эйхмана-Хосса». Так что «Циклон» — это только штрих.

Фритч подскочил как ужаленный.

— Вы… Вы меня оскорбляете! Я не позволю!

— Спокойно, выпейте еще! Заверяю вас, никто не присвоит ваших заслуг. Я сам попрошу для вас у фюрера Железный крест и все прочее… Вы довольны? И если «Фарбениндустри» получит большие заказы от государства, вы сможете рассчитывать на хорошее вознаграждение. Вы все еще недовольны?

Не ответив, Фритч сделал налево кругом, взял фуражку и вышел из клуба. Он приказал подать лошадь и, пустив ее галопом, часа два носился в седле. Вернулся он поостыв, но не до конца развеяв досаду. Вызвал одного из доверенных.

— Знаешь малышку, которая убирает у меня в кабинете? В каком бараке она спит?

— Понял, герр гауптштурмфюрер! Я приведу ее через пять минут.

Карл Фритч откупорил бутылку коньяку и выпил подряд два стакана. Через несколько минут узницу номер шесть тысяч восемьсот сорок Ирену Левицку втолкнули к нему в спальню. Она плакала.

Она плакала не переставая. Среди ночи Фритч сказал ей:

— Дура, ты не понимаешь. Я сделал сегодня одно из величайших открытий эпохи!

Перевод А. Старостиной.

ОДЕРЖИМОСТЬ

Художник предостерегающе вскинул руку:

— Не мешайте мне, прошу вас!

Но я невольно сделал еще шаг вперед. Тогда художник резким движением завесил холст куском материи, прикрепленным к мольберту, и пробурчал:

— Ни минуты покоя. Что за бесцеремонность!..

Растерявшись, я встал как вкопанный, чем еще больше рассердил художника. Он швырнул кисти в перепачканный красками этюдник и, подхватив его вместе с мольбертом и складным стулом, пошел прочь, бубня:

— Ни минуты покоя… Что за люди…

Этому сердитому человеку было на вид лет шестьдесят, судя по седине, морщинам, пергаментной коже на висках. Лицо у него было длинное, несколько обрюзгшее, то ли от бессонницы, то ли от спиртного. Он шел быстро, решительным и твердым шагом. Я смотрел ему вслед с чувством совершённого святотатства, не успев ни извиниться, ни загладить оплошность. Да я и не понимал, чем, собственно, так уж провинился.

Я оглядел место, которое художник выбрал для своей таинственной работы. Это был один из самых глухих закоулков концлагеря Освенцим, зажатый между двумя бараками — бывшей лагерной больницей и каким-то складом, сквозь запыленные окна которого виднелись горы сваленных как попало ящиков и чемоданов. В этом тупичке и сидел художник — у распахнутой настежь кованой двери, пропускавшей скудный свет в пустой полуподвал с толстыми бетонными стенами в темных пятнах почти до потолка. Я спустился по ступеням вниз и придирчиво изучил помещение: то, что привлекает взгляд художника, может быть небезынтересно и фотографу, а я никогда не расстаюсь с фотоаппаратом. Но при всем моем рвении ничего достойного внимания я не нашел.

На другое утро я решил продолжить осмотр в надежде уловить то, что от меня, видимо, ускользало, и у входа в лагерь столкнулся с давешним художником, уже возвращавшимся с этюдов. Значит, чтобы никто не нарушал его одиночества, он работал сегодня с рассвета. Я поклонился ему, он не ответил и прошел мимо, усмехнувшись. Кованая дверь оказалась закрытой.

На третий день я отправился к подвалу, едва взошло солнце. И мне снова удалось застать художника за работой.

— Вы неисправимы, — сказал он при виде меня.

Я расценил эти слова как своеобразное приглашение. Но стоило мне сделать шаг, как он знакомым жестом остановил меня:

— Прошу вас!

И приготовился было завесить мольберт.

Я пробормотал извинения и ушел. «Хватит, — думал я. — Все равно в этом сыром, заплесневелом тупике не найдешь ничего, кроме голой комнаты за ржавой кованой дверью. А этот тип, наверное, сумасшедший».

После полудня разразилась первая в это лето гроза. Небо набухло низкими тучами, их кромсали молнии, поминутно освещая пустынный лагерь, растрепанные кроны тополей и гривы берез. Казалось, природа решила расшевелить этот бывший земной ад, на пятнадцать лет погрузившийся в немоту воспоминаний, оживить прошлое. Отблески молний шарили по стенам бараков, как прожекторы в поисках беглецов, деревья под напором бури стонали, как пленные под пыткой. После каждого раската грома наступала секунда затишья — то мертвое молчание, которое разделяет залпы при расстрелах. Ряды колючей проволоки гудели под ветром, словно по ним снова шел смертоносный ток — иллюзия была столь острой, что рука не решалась прикоснуться к мертвому железу. Наконец застучали редкие тяжелые капли, и хлынул ливень, обещанный этой фантастической увертюрой.

В это время я с фотоаппаратом наготове находился в том месте лагеря, которое давно облюбовал для подобного случая. Передо мной — два ряда колючей проволоки, натянутой между бетонными столбами, на изогнутых верхушках которых раскачивались железные абажуры давно потухших ламп. Столбы унизаны белыми фаянсовыми изоляторами — присосками на бетонных щупальцах чудовища. За проволокой — ряды бараков, над ними — нависшие тучи, разрезаемые вспышками молний. В глазок аппарата я видел два бетонных столба с фаянсовыми присосками, провисшую сеть колючей проволоки, крону канадского тополя, а в правый нижний угол кадра попадал зловещий щит: череп со скрещенными костями и черная надпись: «Стой! Опасно для жизни!»

Оставалось подстеречь молнию. При каждой очередной вспышке я исправно спускал затвор — и всегда невпопад, то слишком рано, то слишком поздно. Я портил кадр за кадром, пленка кончалась, ливень лил как из ведра. В невероятном напряжении я вцепился в фотоаппарат, но никак не мог сосредоточиться и попасть в нужную долю секунды. Один удачный кадр, и я был бы вознагражден сторицей!

— Внимание! И… раз! — раздалась команда.

Я нажал на затвор точно в тот миг, когда в кадре сверкнула могучая зигзагообразная молния. Оглянувшись, я увидел в трех шагах от себя художника. На нем была накидка с капюшоном, с которого текли струи воды.

— Неплохо задумано, — сказал он одобрительно.

— Вы за мной следили?

— Не больше, чем вы за мной. Будете проявлять пленку здесь?

— Нет, здесь не удастся… А вам было бы любопытно взглянуть?

— Конечно! Идея интересная… для фотографии, разумеется. В живописи это выглядело бы надуманно, — и помолчав, неожиданно предложил: — А не пойти ли нам выпить чайку? После холодного-то душа…

Я охотно пошел с ним. Он шагал тяжело, ссутулясь, придерживая у ворота накидку. Только сейчас мне бросились в глаза сухие узловатые пальцы и худая дряблая шея. Пожалуй, он был еще старше, чем мне показалось с первого взгляда.

Он тоже жил в гостинице при музее, чуть ли не дверь в дверь со мной. Но привел он меня туда неожиданно короткой дорогой, напрямик.

— Вы хорошо знаете эти места?

— Да, неплохо.

— Вы не раз здесь бывали?

— Да, не однажды.

Я понял это по-своему, увидев, что все стены его комнаты завешаны картинами, набросками углем и карандашом, акварелями на темы, связанные исключительно с Освенцимом. Пока мы снимали промокшую одежду, он представился:

— Давайте знакомиться. Я — Х. Б.

Вначале его имя мне ничего не сказало, но потом я сообразил, что это тот самый, знаменитый освенцимской темой, краковский художник, у которого в прошлом году была нашумевшая выставка в Варшаве. Мне стало вдвойне неловко за свою назойливость. Художник возился с чайником и электроплиткой. Рассматривая его работы, я спросил:

— Наверное, тяжело все время жить Освенцимом?

Он ответил:

— Это лишь эпилог… Было куда тяжелее…

Он предложил мне сесть и принялся накрывать на стол. Тем временем я заметил в углу знакомый мольберт, закрытый куском материи. Художник расспрашивал меня, что и как я здесь снимаю, а я, отвечая, все время пытался представить, каким получился на холсте уголок лагеря, где мы встретились. Что он там изобразил? Кованую дверь? Пучок солнечных лучей на цементном полу или еще что-то, о чем знает только он сам? Я досадовал на себя: художник-то с первого взгляда понял мой замысел с грозой. Тем любопытнее мне было увидеть таинственную картину.

Он уже разливал чай, его худые жилистые руки заметно дрожали, и только теперь я разглядел у него на руке, повыше запястья, пятизначный номер — стигмат узников Освенцима. Мне стало стыдно, что я не догадался о его прошлом по сдержанным ответам на мои вопросы.

Художник шумно отхлебывал чай из кружки, каждый раз опуская ее не на стол, а себе на колено. Заметив, что я все время поглядываю на завешенный мольберт, он спросил:

— Хотите посмотреть?

— Да, — поспешно ответил я.

— Она почти готова… Смотрите.

И словно бы это не он дважды не подпускал меня к картине, художник взмахом руки откинул завесу. Я остолбенел от неожиданности. Правда, фон был знакомым — полуподвал и пучок косых лучей, хотя и более тусклых, чем на самом деле. Но все остальное… Художник смотрел на собственное полотно с тем же волнением, что и я, будто видел его впервые. Мне же неудержимо захотелось бежать туда, в лагерь, распахнуть ржавую кованую дверь, и там…

…в зеленоватом круге света лежала обнаженная девушка. Совершенство, античная гармония, чудо человеческого тела — на промозглом цементе, в обстановке дикой, странной, почти невероятной. Все, что было за пределами круга лучей, расплывалось, как в тумане. Сначала захватывала общая атмосфера картины, и лишь потом становилось понятно, что подвал почти до потолка забит трупами.

— Она мертва? — спросил я наконец.

— Да.

Я встал и подошел к картине поближе.

— Но глаза живые… Она смотрит…

Ее глаза смотрели. Они следили за мной из-под прикрытых век, куда бы я ни отходил. Коротко обстриженные каштановые волосы отливали живым блеском. Белела почти прозрачная кожа. Округлые хрупкие плечи были отведены назад, виднелся кусок колючей проволоки, которым были скручены за спиной ее руки. Легкая дымка холода и оцепенения окутывала тело.

— И все же — что это? — не удержался я от вопроса.

— Только то, что вы видите! — отрывисто бросил художник и завесил картину. — Только то, что вы видите, и ничего другого, — недовольно повторил он. — Загубленная юность. Освенцим… Я был здесь узником номер шестьдесят две тысячи четыреста двадцать один, красный треугольник. Меня арестовали за карикатуру, которую я набросал на бумажной скатерти в одном краковском кафе. В Освенциме меня заставили работать «по специальности»: писать тушью номера на куртках заключенных и рисовать треугольники — красные для политических, зеленые для уголовников, желтые для евреев… Однажды я навлек на себя гнев одного блокфюрера и решил отсидеться в подвале, где была мертвецкая, — туда сваливали трупы из больницы и после расстрелов. Я надеялся пробыть там до вечерней переклички или пока не придет машина из крематория. Прибежал, открыл дверь — и увидел Ее. Я видел ее всего несколько секунд, пока не прикрыл за собой дверь. Но и в кромешной темноте она неотступно была у меня перед глазами. Я думал, она спит, и не двигался, боясь ее разбудить. Заслышав шаги, я спрятался среди трупов и вдруг нечаянно коснулся ее. Она была как лед. Ее расстреляли на рассвете, пулей в затылок… После войны я сто раз принимался ее рисовать. Но не мог добиться сходства, хотя глаза запомнили ее прочно. Понадобилось вернуться, открыть эту тяжелую кованую дверь, снова увидеть этот подвал, чтобы она получилась. Мне не давала покоя ее поруганная, отнятая молодость. И моя тоже. И всех, кто погиб и кто выжил… Мне было тридцать пять, когда меня арестовали. Сейчас мне немногим за пятьдесят, да, да. А выгляжу я на все семьдесят, я знаю. Не написать ее я просто не мог. Я сделал это для себя и для всех: чтобы видели, чтобы не забывали.

Мы расстались поздно. Гроза прошла. Но дождь все лил и лил над притихшим лагерем.

Перевод А. Старостиной.

ТЩЕСЛАВИЕ

Майским утром профессор Модроган ворвался в аудиторию к Беноне Ионеску-Симерии прямо посреди лекции по эстетике и, подозвав его к себе, прошептал на ухо:

— Сногсшибательная новость: Ботяну покончил с собой.

— Что-что? — переспросил Ионеску-Симерия.

По лицу Модрогана никогда нельзя было понять, шутит он или говорит серьезно.

— Что слышал: Валентин Ботяну покончил с собой. Я узнал об этом две минуты назад от декана. Ему сообщили строго официально. Так что никаких сомнений.

Ионеску, как в столбняке, глядел на коллегу.

— Да что ты так на меня уставился? — прошипел Модроган и вдруг без тени шутовства добавил: — Ты что, считаешь, что я в такую минуту способен острить?

— Ботяну? — вырвалось у Симерии. До него дошел наконец смысл сказанного. Но Модроган стиснул ему руку, напоминая, что это секрет, что студенты не должны ничего знать, и Симерия понизил голос: — Покончил с собой? Не может быть. Я же его на днях видел. Кажется, в воскресенье. И потом, — какие, однако, дурацкие мысли лезут в голову, — и потом, он был мне… — тут Симерия вовремя спохватился и смолк.

— Что «был»? — с жадным любопытством спросил Модроган, почуяв, что он недоговорил что-то важное.

— Нет, ничего… Я могу продолжать лекцию?

— Прости, пожалуйста. Я только хотел тебя проинформировать. На перемене уже пойдет треп по всему институту. Со скоростью света… Бедняга: два полных тюбика люминала… Что это на него нашло, а, Шумер? Рака у него не было, никто к нему не цеплялся, даже медаль недавно навесили… Молочник его нашел раздутого, как бочка…

Беноне Ионеску-Симерия поморщился. Много лет назад как раз Ботяну и окрестил его Шумером, так это прозвище к нему и прилипло.

Модроган вышел, кивком извинившись перед студентами. Ионеску-Симерия помедлил еще несколько секунд, пока гулкие шаги Модрогана не затихли в пустом коридоре. Потом три раза хлопнул ладонью по кафедре, призывая к тишине, и продолжил лекцию своим обычным менторским тоном — точно с того места, на котором его прервали:

— Итак, повторяю, именно у Роберта Вальзера Кафка перенял прием абстрактной метафоры. В статье, опубликованной в тысяча девятьсот четырнадцатом году, Музиль упрекал Кафку в подражательстве. В тысяча девятьсот двадцать пятом году Уолсер впал в умственное расстройство, наследственный недуг, которым страдали его мать и один из братьев, и редкие часы просветления отдал изучению болезненных состояний таких умов, как Брентано, Ленау и Клейст, оставив нам страницы исключительной силы, подлинные поэмы безумия. С тысяча девятьсот тридцать третьего года, когда его поместили в санаторий в швейцарской деревне, он уже больше не приходил в себя. Роберт Уолсер погиб зимой тысяча девятьсот пятьдесят шестого года — замерз, убежав из своей камеры без окон, где его продержали двадцать три года… Я прочту вам выдержки из его записок в моем вольном переводе: «Я и еще несколько мне подобных — мы опередили эпоху и теперь, как птицы в клетке, исступленно бьемся крыльями о прутья решетки… Иногда мне кажется, что я расплющен под тяжестью свинцовых плит… Океан моего неприкаянного воображения бороздят броненосцы, исполинские, немые, каждая мысль содержит зерно истины, каждое чувство исчерпывается до дна («он был мне должен сто лей»), моя мрачная камера — как стесненное, робкое сердце, мои руки — неистовые танцовщицы, и цветы на длинных стеблях с изумлением заглядывают в конверт, который я привык называть своей душой…»

У Ионеску вдруг подкосились ноги.

— На этом, с вашего позволения, я кончу. Мы продолжим анализ искусства абсурда на следующей лекции. А сейчас я предоставлю вам возможность самим распорядиться оставшимся до звонка временем в надежде, что когда-нибудь, в более счастливый день, мы наверстаем упущенное. До свидания.

Бледный, пошатываясь, Беноне Ионеску вышел в коридор и перевел дух. У него ныла левая рука, плечо онемело и сердце стучало, как в минуты предельной усталости. Он был в том возрасте, когда человека начинает преследовать мысль о смерти, и с глубокой уверенностью ждал инфаркта, хотя доктора заверяли, что у него сердце атлета… Сердце… Он машинально нащупал пульс и отметил ровное, ритмичное биение, может быть, чуть более сильное, чем обычно. Нерешительно потоптался на месте, подумывая, не зайти ли обратно в аудиторию, но студенты уже высыпали в коридор, и ему ничего не оставалось, как отправиться в канцелярию. В кабинете декана было пусто. Но тут же под звук спускаемой воды открылась боковая дверь, ведущая в ватерклозет, и появился декан со страдальческим лицом. С удивлением взглянув на Ионеску, он деланно закашлялся, чтобы приглушить компрометирующие звуки, и быстро спросил:

— Что с тобой? Ты прервал лекцию?

— Да, мне стало нехорошо.

— Вижу. Ты все знаешь?

— Да. С ума сойти. Этот Модроган просто маньяк, честное слово. Не мог хотя бы подождать до перемены.

— Я ему говорил. Но ты ведь его знаешь.

— Надеюсь, все это не скверная шутка, — сказал Симерия и тут же поправился: — То есть, конечно, лучше бы это оказалось шуткой.

— Те, что мне звонили, не очень-то шутят с такими вещами, дорогой товарищ. К сожалению. Сейчас идет расследование. Подозревают, что замешана женщина. Хотя в его возрасте…

— Да он ярый женоненавистник! Я бы скорее поверил, что он это сделал без особых причин. Просто так — накопилось всего… Или от скуки.

— Черт его разберет… Жены нет, родственников нет, никого нет. Такие типы тихие, тихие, а потом как выкинут что-нибудь эдакое, когда меньше всего ждешь… Его забрали на вскрытие… Три дня пролежал… Соседи взломали дверь, потому что уже душок пошел. Первым молочник заподозрил: три бутылки молока как он поставил у дверей, так и стояли нетронутые, прокисли только… Страшный конец…

— Да, печально, — сказал Ионеску, садясь. — А откуда ты знаешь, что три дня?

— Ясно. Раз уже душок пошел!

— Это значит… в воскресенье ночью или утром в понедельник…

— Да, врачи сказали, что в ночь на понедельник. Они могут и час установить… Только какая тебе разница?

— Для меня есть разница. Я встретил его в воскресенье вечером, — проговорил Ионеску и сразу же пожалел о своих словах. Еще не хватало ему давать свидетельские показания! Но было уже поздно. — Случайно… А может, он меня нарочно поджидал, не знаю… Часов в восемь… Абсолютно ничего подозрительного в нем не было… Поболтали о том о сем… всякие пустяки. Пожалуй, он даже был в хорошем настроении. Смеялся… Попросил у меня сто лей.

— Ты дал?

— Само собой… Он обещал вернуть через три дня. Так настойчиво это повторял, уверял, что ждать не заставит. Глупо, сумма ничтожная… Но это спокойствие у самоубийцы — вот что выше моего разумения.

— Да, дело известное! А я вот чего никак не пойму, — сказал декан, мимоходом проверяя застежку на брюках, — как вообще могут люди в наши дни накладывать на себя руки?

В коридоре зазвенел звонок. Ионеску со вздохом поднялся с кресла. Декан подошел, заглянул ему в глаза, пожал руку.

— У меня три свободных дня, — вспомнил Ионеску. — Я хотел кое над чем поработать, но теперь не смогу… Уехать бы куда-нибудь на край света… Ладно, увидимся в понедельник.

— Я попрошу тебя никуда не отлучаться. Вдруг потребуются показания?

— Какие еще показания? — невольно повысил голос Ионеску.

— Ты же сам сказал, что видел его последним… — Декан поглядел на него выжидательно и только раскрыл рот, чтобы продолжить фразу, как за боковой дверью шумно заклокотал ватерклозет, будто там кто-то сидел.

— Испорчен, — объяснил декан, машинально проверяя молнию на брюках. — Тысячу раз им говорил, чтобы починили. Ну и администрация, господи прости!… А раз ты последний, кто его видел…

— При чем тут это — первый, последний? В нем, да будет тебе известно, вообще было что-то такое, чего в нас нет.

— Было, черт побери, было в нем что-то лишнее. Тот, кто в своем уме, такой номер не выкинет, даже если дошел до ручки. Значит, и ты за ним замечал какие-то странности?

— Да нет, это просто мое ощущение…

Дверь распахнулась, и Модроган с видом человека, выигравшего пари, бросился к Ионеску.

— Ну, убедился?

— В чем?

— Насчет Ботяну.

— Не понимаю.

— Что, неужели не убедился?

— А при чем тут это?

— Я лично, например, хотя для сомнений основания нет, не поверю, пока не увижу его собственными глазами и не потрогаю вот этими вот руками…

Ионеску вспомнил, что Модроган пять лет провел в туберкулезном санатории, пять лет, по его выражению, крутил любовь с костлявой, и, когда кто-то рядом умирал, он испытывал тайную радость, граничившую со сладострастием, оттого что умер не он.

— Желаю успеха, — с брезгливой гримасой обронил Ионеску и вышел, успев услышать: «Что это с ним?» — и ответ декана: «А черт его разберет, они виделись в воскресенье… ты знаешь, они ведь были приятелями… что-то его грызет…»

Ионеску прикрыл двойные, обитые войлоком двери и очутился в коридоре.

Его тошнило, в ноздри лез приторный трупный запах, неудержимо тянуло на рвоту, хотелось забиться в угол, но он понимал, что тошнота эта скорее морального, чем физического порядка.

У входа его остановила четверокурсница Анна-Мария Атэнэсойу, видно, только что из парикмахерской, со свежевыкрашенными каштановыми волосами, взбитыми в стиле «папуас».

— Простите, я боялась, что вы уйдете.

— Да, я как раз ухожу.

— Вы обещали, что прочтете… И просили подойти именно сегодня. Я бы вас не стала беспокоить, если бы вы сами не обещали… Я подготовила работу…

— Вам придется меня простить. У меня сейчас катастрофически плохо со временем.

— Но может быть, если я сама вам прочту… Конечно, там, где вы назначите, где вам удобно… Может быть, у вас?..

Тон девушки его взволновал.

С минуту поколебавшись, он ответил ей не без сожаления, как бы защищаясь:

— Нет, нет… Пока не получится. Я лучше воспринимаю, когда сам держу текст перед глазами. Я вам дам знать, когда смогу, а теперь прошу отсрочки, будьте снисходительны.

Входившие и выходившие студенты замолкали при виде Шумера — фигуры почти сакральной, наводящей страх, — и старались обойти его стороной. Девушка, благоухающая лаком для волос, медлила, как будто еще на что-то надеялась. Ионеску смотрел на нее с грустной, извиняющейся улыбкой.

Поначалу Анна-Мария казалась ему одной из немногих подающих надежды студенток. Но она была красива — и красота ее постепенно стала шаблонной и пресной, как у кинозвезды. Он видел, что девушка хочет во что бы то ни стало произвести на него впечатление: то она — дама с безупречными манерами, то героиня-любовница, то секс-бомба, то поэтесса в растрепанных чувствах. Однако во всех ролях Анна-Мария слишком очевидно напоминала рекламу зубной пасты или дезодоранта — это его и раздражало, и одновременно странно возбуждало, тем более что она была небездарна.

Ионеску поклонился, прощаясь с девушкой, но такое искреннее огорчение мелькнуло в ее глазах, что он, сжав ей запястье, повторил успокоительным тоном:

— Я непременно дам вам знать…

— Правда? Ну, значит, я добилась самого главного, — загорелась Анна-Мария.

— Promettre c’est noble, tenir serait bourgeois…[4]

— Вот вы какой! А я-то полагала…

Ионеску выпустил ее руку и пошел к машине. По дороге его перехватил Жан Боабэ Варлаам, доцент по истории искусства, круглый, как кегельный шар.

— Коллега, что там за бред с этим Ботяну?

— Бред есть бред, дорогой коллега, его не объясняют. На то он и бред.

— Кто бы мог подумать! Такой кадр — вполне перспективный, хотя и несколько однобок по развитию… Нет, нет, я не поверю, пока не встречу кого-нибудь, кто видел его лично. Ты не знаешь, где он жил?

— Поищи Модрогана… Он тоже не верит, — резко ответил Шумер, с видимым отвращением выслушав характеристику, данную покойному круглым доцентом.

Он сел в машину, захлопнул дверцу и отъехал. Надежда, что вне университетских стен его перестанет тошнить, не оправдалась — к горлу подкатывало все настойчивее. Он опустил стекло и высунулся, подставив лицо встречному току весеннего воздуха. Машину он вел кое-как и, свернув на Академическую, едва не сбил старушку, которая рассеянно плелась через дорогу, как будто сама искала смерти. Ему никак не удавалось избавиться от одной мучительной мысли, гвоздем засевшей в мозгу, сорвавшей ему лекцию. Он вовремя спохватился, еще чуть-чуть — и впал бы, вроде Роберта Уолсера, в бред, накрутил бы вместо цитат бог знает чего. И так чуть было не проговорился Модрогану: «Не может быть. Я же его на днях видел. Кажется, в воскресенье… И потом, он был мне… И потом, он был мне должен сто лей». Его бросило в краску. Он не замечал за собой ни мелочности, ни скупости. Но подсознание работало, и посреди рефлексий Уолсера разматывался клубок их последней с Ботяну встречи.

— Мне нужна одна вещь, которую я могу купить только на твои деньги… — ехидно сказал Ботяну.

— Пожалуйста, если это доставит тебе удовольствие, — ответил Ионеску, вынимая портмоне.

— Доставит… Уверен… И тебе тоже, возможно.

— Сколько тумана! А яснее — женщина?

Ботяну улыбнулся.

— Когда узнаешь, поймешь, что яснее я не мог. Для меня самый любопытный тип — это тот художник, помнишь, мизантроп, рядящийся в оптимиста, который всю свою жизнь отказывался от почетных званий, наград и премий, так что государству, которому он оказывал услуги, иногда, правда, медвежьи, в конце концов не оставалось ничего иного, как отблагодарить его национальным трауром. Но только это на него уже не произвело впечатления. — Ботяну принужденно засмеялся. — О деньгах не беспокойся. Я буду пунктуален.

— Да брось ты с этими деньгами, вот заладил!

— А как же… Ты ведь меня знаешь… В долгу оставаться я не люблю.

— Сотни тебе хватит?

— Думаю, да.

— Смотри, а то пожалуйста…

— Нет, благодарю… И когда у тебя выдастся свободная минутка, когда в интимной обстановке у тебя будет свидание с самим собой, если такое еще бывает, так вот, тогда вспомни наш сегодняшний разговор.

— Ладно…

— Только не спеши. Все приобретает истинный смысл лишь с течением времени… Прощай…

— Что за новости? До свидания.

— Действительно, формула допотопная… Но я все же повторяю: прощай!

Они расстались, как встретились, на улице, где-то у Малого театра.

И вот теперь, направляясь домой в своей машине, Ионеску заметил, что его занесло в те места, где они гуляли с Ботяну, — обычно он ездил другой дорогой. Остановив машину, он смерил взглядом улицу в оба конца. Вот сейчас Ботяну покажется из-за угла, с хитрой улыбкой на губах или даже хохоча, как после удачной шутки. Он ждал, но улица была пуста. Следовало бы уехать отсюда, но машина не слушалась. Он вылез из нее и сделал несколько шагов. Тротуар показался ему мягким, резиновым, заглушавшим шаги, как будто он ступал босыми ногами. Солнце палило с белесого безоблачного неба, дома и деревья стояли немые, застывшие. Где-то здесь должен быть магазин зеркал. Он вдруг понял, что ищет его, озираясь по сторонам. И тут заметил странную вещь: он отбрасывал на асфальт две тени, подлиннее и покороче, словно две часовые стрелки. Он подумал, что кто-то идет за ним следом. Нет, никого, только зеркала сверкнули в витрине, преломляя солнечный свет, удваивая тени. Сзади тихо подкатила черная машина, из ее окон торчали две толстые белые свечи. Букеты, прикрепленные к свечам, загораживали сидящих внутри. Поравнявшись с Ионеску, машина стала, задняя дверца на секунду приотворилась, и бледная, словно восковая, рука втянула, слегка даже надорвав, подол прищемленного дверцей свадебного платья. Горящая свеча наклонилась, и на пепельный асфальт пролилась и зазмеилась к водостоку тягучая струйка воска. Машина бесшумно отъехала, Ионеску так и не увидел лица невесты, только белая вуаль затрепетала в окне, а на тротуаре осталось расплываться пятно крови. Нет, это кровавое половодье заката плеснуло на спину восковой змеи. Он хотел уйти, но не мог отвести глаз от игры солнца на матовой глади воска. Пожалуй, впервые он постигал глубинный смысл «Мягких часов» Сальвадора Дали, воплощения иллюзорности времени: на фоне условного пейзажа разбросаны аморфные циферблаты часов, стекающие к водостокам по пустым тротуарам. Тягостный, обволакивающий морок без начала и конца. Он не дождался, пока загустеет воск, накапавший со свечи, и ковырнул его ногой, измазав кончик ботинка в белесом маслянистом желе.

— Дорогой мой, — зазвучал в ушах голос Ботяну, невозмутимый, усталый, — ты в своем творчестве всегда был расщеплен надвое. Потому-то тебе и не удалось ничего создать после той юношеской вспышки, которой ты всех поразил. Извини за резкость, но у меня нет выбора. Со временем твой дар выродился в трюкачество ярмарочного мазилы, который выставляет на публику всегда одну и ту же сенсационную картину, так ловко намалеванную, что когда посмотришь справа, на ней — благочестивейший Иоанн Златоуст, а посмотришь слева — Сатана. Ты молодец! Я так не могу и потому ухожу. Дай мне сотню…

Сотню он дал. На этом самом месте, где сейчас застывает пролившийся из свечи воск. Но они расстались не сразу, а бродили еще часа два и успели сказать друг другу больше, чем за тридцать без малого лет приятельских отношений. Дав ему денег — а отдавал долги Ботяну всегда аккуратно, — Ионеску воспользовался случаем и прочитал ему по старой памяти мораль, причем увлекся и, не скупясь на примеры, подробно расписал, что именно следовало бы предпринять неудачнику Ботяну, дабы состояться как творческая личность.

Только теперь Шумер понял, сколько снисходительности проявил Ботяну, приняв нотацию, как бесплатное приложение к одолженной сотне. А потом пошел домой и покончил счеты с жизнью. Глупо, бессмысленно, непостижимо, но факт.

Едва Ионеску вернулся домой, позвонил Модроган, и на вопрос, видел ли он покойного, разразился длинной речью:

— Жуткое зрелище, поверь мне, лучше получить пятьдесят ударов по пяткам, чем один раз увидеть лицо вроде этого. Он смеется, подлец, нагло смеется, как будто подложил нам свинью и доволен. На Ботяну не похож ни капли, я даже подумал, не подменили ли нам труп, но если приглядеться, узнать можно, всегда был кощей кощеем, а теперь толстый, как бочка, раз в жизни выглядит по-человечески, и то после смерти, и хохочет тебе прямо в физиономию, как будто удачно сострил, он это нарочно все устроил, помяни мое слово, лучше на него не глядеть, во сне приснится, морда такая довольная, как будто ему все в жизни удавалось… И знаешь, ведь без всяких видимых причин… Если бы он ничего не оставил — ну, свидетельств своего намерения, — можно было бы подумать, что это просто нелепая случайность.

— Значит, он что-то оставил?

— А, ты, наверное, думаешь, какое-нибудь объяснение, записку? Нет, мелодрама не в его вкусе, то есть была не в его. Нашли только аптечный чек на девяносто восемь лей, за два тюбика люминала, и на столике у кровати две баранки по восемьдесят бань штука, одна даже надкушенная… А в блокноте единственная запись: «Шумеру — сотня», — и дата, и больше ничего, абсолютно ничего, то есть кроме еще одной даты, сегодняшней, идиотизм, как будто он на сегодня что-то планировал — и сдача, сорок бань… В сумме, представляешь себе, люминал и баранки — ровно сто лей. Я, признаться, не хотел бы теперь оказаться в твоей шкуре — одно сознание, что это на мои денежки он купил себе яду…

Ионеску-Симерия не полез за словом в карман, его острого языка недаром боялись, и цинично отрезал, что готов оказать подобную же услугу и Модрогану, за ним дело не станет. А потом бросил трубку и выдернул телефонный шнур из розетки.

В квартире было душно, хотя утром он нарочно не поднял шторы, чтобы ее не нагрело солнце. Он прошел в мастерскую, теперь служившую гостиной, где он сохранил богемную обстановку своей молодости, где годами стояли начатые скульптуры — его невоплощенные замыслы — и где ему нравилось подчас принимать ту или иную восторженную студентку, — раздвинул занавески огромного, как витрина, окна и открыл фрамугу. Дурнота не только не отпускала, но делалась невыносимой. Он поискал в холодильнике виски — спиртное у него всегда водилось, даже тогда, когда исчезало из продажи и приходилось прибегать к услугам кельнеров «Капши», получавших кое-что по спецзаказам из-за границы, — налил полный стакан, бросив туда и несколько кубиков льда, залпом выпил. Ему сразу же полегчало. Он налил еще стакан и отставил его на круглый, обитый медью столик, купленный у одного турка. Опасаясь нежелательных визитов — как она его умоляла сегодня, эта Анна-Мария, — он пошел к двери и отключил звонок. Снял пиджак, повесил его на спинку стула, ослабил галстук и расстегнул ворот рубашки. Выходя из прихожей, он мельком взглянул в зеркало у входной двери и испуганно остановился. Смуглое, даже зимой как будто загорелое лицо теперь было мертвенно-бледным, даже чуть синюшным. Он оттянул рукой кожу на щеках, разглядывая круги под глазами. В пятьдесят лет у него сохранились отличные зубы, матовая и гладкая кожа — складки у рта, как печать зрелости, только подчеркивали определенность черт. Овал лица не утратил тонкости, а серебряные нити в густых, темно-каштановых волосах лишь оттеняли его моложавость. Голубые глаза, по-юношески ясные и живые, пугали своим пронзительным и пытливым взглядом — взглядом захватчика. Ибо как только он обнаружил в себе тайный дар ловца душ, тотчас же появилась и потребность пускать этот дар в ход, и со временем это вошло в характер.

Но теперь его уверенное, тщательной чеканки лицо выдавало усталость и тревогу. Весть о смерти Ботяну прогремела как гром среди ясного неба, но не меньше поразила его и собственная реакция — идиотская мысль про сто лей. Он яростно отвергал возможность подобной мелочности, она унижала его и была будто навязана со стороны — ему, который всегда отдавал себе отчет во всех своих действиях.

В своей жизни Ионеску совершал немало такого, что озадачивало других, — поступков небезупречных, может быть, даже отталкивающих, — но для него лично не лишенных смысла, поскольку он привык подводить рациональную базу под каждый свой жест. На этот раз что-то серьезное ускользнуло из-под его контроля, бесстыдно обнажив скрытую черту натуры, одно предположение о которой он в другое время отмел бы с негодованием.

Стакан на турецком столике запотел. Он отпил виски и бросился на диван, низкий и широкий, настоящий гаремный диван.

Теперь надо было припомнить, о чем они говорили с Ботяну в воскресенье вечером, когда тот как бы случайно повстречался ему возле «Капши» и когда он, Ионеску, желая развеяться после необычно обильного ужина, сам предложил пройтись. Странно, но из их разговора, кроме каких-то обрывков, ничего не всплывало. Зато мысль о своей злосчастной подсознательной реакции, о копеечном сожалении терзала его неотступно, не давая навести в голове порядок. Он ворочался на диване, пытаясь найти удобную позу и расслабиться, но безуспешно. Тогда он встал, допил виски, налил еще и снова повалился лицом вниз на прохладное шелковое покрывало.

Смутно вспомнилось, что в какой-то момент Ботяну заговорил о праве на последний протест — самоубийство. Нет, кажется, наоборот, это он сказал, а Ботяну в ответ усмехнулся. Да, конечно, он усмехнулся и добавил, что такие вещи делают, а не обсуждают. Тогда Ионеску не придал значения тону, каким Ботяну произнес эти слова, ему и в голову не пришло заподозрить, что свое решение тот уже принял… Подумать только, два часа провести в обществе человека, который знает, что вот сейчас вы расстанетесь и он пойдет и покончит с собой, — и за эти два часа ничего не заметить, не почувствовать, не испытать никакой потребности глубже вникнуть в состояние человека, который сам себе вынес смертный приговор! Его, Ионеску, ввела в заблуждение внешняя невозмутимость Ботяну: в его улыбке снисходительность так тонко мешалась с презрением, что хотелось надавать ему пощечин и тут же — умолять о прощении. В силу странной особенности своей памяти, Ионеску мог воспроизвести только то, что говорил он сам, а реплики Ботяну как будто тонули в неясном бессмысленном шуме, хотя тот изъяснялся, как всегда, ясно, логично и по существу. Один раз Ботяну похвалил жизненную силу Шумера, его напористость, способную смести с дороги любое препятствие, и за этой похвалой Ионеску только теперь разглядел иронию. Тогда же он с удовольствием стал дорисовывать свой портрет в свойственной ему выспренней и несколько схоластической манере, столь далекой от простоты и прямоты Ботяну.

— Да, милый мой, к несчастью, а может быть, и к счастью, ибо все позитивное одновременно может оказаться и глубоко негативным, и наоборот, во мне живучесть, воля к работе, страстность могут иногда брать верх над разумом. И тогда я думаю, что мой разум по-настоящему силен именно моей живучестью и страстностью. Но живучесть и страстность сами по себе необходимо предполагают иррациональность. Или, если угодно, рациональность подсознания. …Я не слишком витиевато выражаюсь?

Снова мягкая, снисходительная улыбка превосходства.

— Да нет, продолжай. Мне еще не приходится делать усилий, чтобы понять тебя.

— Я так бурно живу потому, что, скажу тебе по секрету, не знаю, зачем я живу. Может быть, я стремлюсь к абсолюту? Может, и так. Но что есть абсолют? Нечто недосягаемое, и каков он, нам не узнать… Ты не смотри, что я заикаюсь — в переносном смысле, конечно, не в буквальном. Я обожаю заикаться. Тогда появляется неопределенность и, значит, поиск смысла. Определенность убивает меня своей относительностью.

— Все же, прости, ты что-то здесь напутал.

— А ясность, которой у тебя, кстати, в избытке, — это утопическая цель человечества. Реально достичь ясности можно, лишь до предела усложнив вещи и все окончательно перепутав. В нашем рациональном мире, — черт, где это я прочел или это я первый сказал? — чтобы восстановить основные истины, пришлось бы силой ввести иррациональность.

В ответ — снова улыбка, как будто Ботяну напрашивался на пощечину. Но как мог он, Ионеску-Симерия, за улыбкой не разглядеть лица! Он силился вспомнить, смотрел он Ботяну в глаза или нет. Может быть, только когда вручал ему эти несчастные сто лей — цену двухчасовых нотаций? Но улыбку его он чувствовал и не глядя — скептическую, колючую, загадочную улыбку человека, который знает, что скоро всех огорошит. С той же улыбкой Ботяну заметил, что главная добродетель Шумера — злость. Эту реплику Ионеску-Симерия отлично запомнил, в памяти возник усталый, серьезный, как бы гаснущий голос Ботяну. Ни восхищения, ни насмешки — констатация факта, вне нравственных оценок:

— Милый друг, озлобиться легко при условии, что у тебя, по сравнению с другими, чего-то нет: ноги, руки или, скажем, глупости. Причем физическое увечье не так страшно: калеки бывают вполне безобидными. Гораздо хуже — недостаток глупости. Вот где источник злости гениев — самой, впрочем, красивой злости, — источник зубоскальства, иронии и цинизма. Прежде всего цинизма. Руки-ноги у тебя есть, но все же ты калека. Глупости тебе недостает. Понимаешь, о чем я?

— Прекрасно понимаю. Хотя черт его знает, насколько это верно. На самом деле, признаюсь тебе как на духу, с цинизмом, если угодно, — иногда просто потрясаешься собственной глупости. А послушаешься так называемого здравого смысла — еще больше дров наломаешь… Как видишь, я смотрю на себя трезво… Когда человек работает столько, сколько я, ему трудно не ошибаться. У меня кафедра, я пишу, уйти от всего и лепить удается редко. Но вот тут-то и наступает самое страшное — когда ты вынужден признать, что ком сырой глины ближе к истине, чем статуя, которая готова в твоем воображении. Руки опускаются. Так что же — взять и убить себя? Нет, я еще повоюю. И оставлю по себе память. У меня есть друзья, правда, немного, всего несколько, а вернее, двое-трое, да и то я в них часто сомневаюсь, но мне нравится считать их друзьями; зато врагов сколько угодно, и я не даю им спуску. Бывают удачи, выходят книги, я ращу учеников, соратников. Но рано или поздно моя рать обращает штыки против меня. Тогда я начинаю все сначала. Сизиф? Ему было легче: он вкатывал в гору глыбу. Я качу вверх души. И они предают учителя, как только завидят вершину. Утрата, по моему мнению, — это не смерть друга, а его измена… И я не мирюсь, а даю выход ярости — наношу ответный удар. А как же иначе? Но это очень тяжко — так жить. Чтобы вынести такую трезвость, нужен наркотик. Работа. До седьмого пота. Меня боятся. Кто-то заискивает, кто-то ненавидит, большинство — вонзает мне нож в спину. Но я намерен победить… Знаешь, что меня радует? Я не подвержен астении. Я вообще склоняюсь к мысли, что астения — болезнь покорных, закомплексованных, забитых, и ее корень — в разладе между тем, что ты хочешь, и тем, что тебе навязывают. Ты, например, — типичный астеник, хотя бы потому, что ты — мечтатель… Ты пытаешься уйти от действительности, а она тебя настигает.

Так, штрих за штрихом, Ионеску-Симерия восстанавливал свой последний вечер с Ботяну. Но скоро устал и бросил. Только одна неотвязная мысль буравила мозг: сто лей. Теперь он отчетливо вспомнил: это был единственный за весь вечер раз, когда он взглянул Ботяну в лицо. Ни в ком другом он не замечал такого сочетания противоположных начал — смирения и гордыни. Если бы он взялся когда-нибудь писать с него портрет, он попробовал бы уловить именно это выражение. Жалкий, когда он просил, не объясняя, зачем ему деньги; высокомерный, когда обещал их вернуть, что теперь уже невыполнимо. Может быть, именно эта ложь, первая за все время их знакомства, и вызвала у Шумера мысль, от которой ему делалось совестно.

Он тяжело приподнялся, взялся было за стакан, но передумал, в голове и так шумело. Взгляд задержался на желтоватой жидкости, в которой дотаивали оплывшие льдинки. За окном темнело, это чувствовалось по удлинившимся теням и по свежести, веющей от приоткрытого окна. Вдруг ему показалось, что виски в стакане помутнело, диван качнулся, красная штора, сдерживающая напор заката, размякла, разжижилась и заструилась куда-то — медленно, тягуче. Стояла свинцовая, холодящая лоб тишина, гул города отодвинулся далеко, а в самой комнате все замерло.

И тут зазвонил дверной звонок, настойчиво, громче обычного. Кто-то снова и снова нажимал на кнопку. Ионеску четко помнил, что отключил звонок, и все же по дому шел оглушительный, невыносимый трезвон. Дверь в прихожую была открыта, и он ясно видел, что шнур от звонка болтается, выдернутый из розетки. Значит, это звенит в ушах? Но в тот же миг раздался стук в дверь. Сначала слабый, потом все сильней. Удары были глухие, как будто колотили свертком тряпок или подушкой. Там явно кто-то был — заметил, что напрасно нажимает на кнопку звонка, и в отчаянии принялся стучать. Ионеску хотел было заткнуть уши и вдруг услышал собственный крик.

— Кто там?

— Это я, — донесся до него спокойный, усталый, как бы гаснущий голос, от которого у Шумера мороз пошел по коже. Он узнал этот голос. И спросил почти шепотом в надежде, что его не услышат.

— Кто «я»?

— Я, Ботяну, открой.

Так. Или это дурацкий розыгрыш, или он сходит с ума. Ионеску вжался лицом в шелковое покрывало, тут же намокшее от пота, и решил молчать. Но удары в дверь возобновились. Чем это он? Чем он стучит?

— Чем это ты, господи?

— Ладонью, чем же еще, ты что, не слышишь?

— Что тебе надо?

— Открой.

— Нет, что тебе надо?

— Я пришел вернуть тебе деньги… И поблагодарить. Они доставили мне удовольствие… Ну, открывай же.

Нет, чепуха, это кто-то его разыгрывает, нашли чем шутить. Какой там Ботяну, Ботяну три дня как умер, его нашел молочник — догадался по трем бутылкам скисшего молока и по запаху…

— Черт с ними, с деньгами, отдашь в другой раз.

— Нельзя. Нет другого раза. Я должен отдать сейчас. Как обещал.

— Ладно, считай, что ты их мне уже отдал, все в порядке. И уходи, оставь меня.

— Отдам и оставлю. Иначе нельзя.

— Ты напрасно теряешь время. Дверь на замке и на собачке.

— Да?.. Посмотрим…

И Ионеску не то услышал, не то почувствовал, как Ботяну кружит вокруг его квартиры. Но как это возможно? Ведь квартира высоко, и она не единственная на четвертом этаже. Значит, Ботяну проходит сквозь стены? И как в кошмаре — потому что у него было четкое ощущение кошмара и одновременно яви, словно ему снился сон во сне, — он увидел, как Ботяну, сплющившись, проскользнул под потолком в щель фрамуги. Встав подле Ионеску в ногах дивана, он разом обрюзг, приняв вид трупа, обнаруженного молочником, и распространяя приторный, тошнотворный запах.

— Вот сотня, Шумер, — сказал он, бросая купюру на диван. — Не обижайся. По-другому я не мог… Ты слышишь? Я принес тебе одолженную сотню.

Нет, не поднимать глаз. Он был страшен. Лежа ничком, Ионеску видел только вздутые лодыжки, распирающие башмаки, шнурки, готовые лопнуть, и расходящиеся швы на брюках.

— Как, ты даже видеть меня не хочешь? — печально проговорил Ботяну. И Ионеску почувствовал на затылке руку — рыхлую, холодную, тяжелую, как земля, насильно поворачивающую его голову лицом вверх.

— Я же сказал тебе: прощай…

Ионеску-Симерия очнулся с резкой болью в затылке. Лед в стакане давно растаял, и виски нагрелось. Он через силу глотнул, выпустил стакан из рук и стиснул затылок ладонью. Шелковое покрывало сбилось в комок, как будто кто-то отчаянно метался по дивану, слишком широкому для одного.

Он встал — и стены поплыли. Добрался до ванны и сунул голову под холодный кран. Тошнота не проходила, в ноздрях засел отвратительный сладкий запах, затылок давило клещами, шейные мышцы онемели, так что голова не ворочалась. Ему стало жутко. Он распахнул было окно, но тут же снова закрыл и торопливо принялся приводить себя в порядок.

Необходимо уехать. Сесть в машину — и прочь из Бухареста. Куда угодно, только сию же секунду прочь, прочь…

Он обнаружил, что ищет что-то по дому, что — не мог вспомнить, махнул рукой, но у самых дверей до него дошло: он не обут и ищет ботинки. Он нашел их на диване — наверное, слетели с ног, когда он ворочался с боку на бок; выловив их по одному и поставив на пол, чтобы обуться, он заметил на носке левого какую-то мерзость — налипший кусок белесого, как сало, воска. Надо было поискать другую пару, но кишки сводило от тошноты. Задыхаясь, он выскочил в одном правом. И только нажав на педаль оцепления и ощутив ступней ее рифленую резиновую поверхность, он подумал, что так ехать нельзя, но возвращаться не стал.

Машина словно сама вывезла его на шоссе, ведущее в Питешты, но в Титу он опомнился и спросил себя, почему его потянуло сюда? Однако переигрывать было поздно — пришлось бы снова пересекать Бухарест и непременно через те места, где они гуляли с Ботяну, а может, он не удержался бы и поехал посмотреть на тело, дабы удостовериться, что все происшествия этого дня были в чистом виде кошмаром. Он гнал машину в сгущающихся сумерках, не думая о ночлеге. Где-то на Олте, на окраине Кэлимэнешть, жила одна хозяйка, у которой он несколько раз останавливался, но, когда около полуночи он добрался туда, ни огонька не светилось в окнах, и он проехал мимо.

Понемногу наступал покой. Только разутую ногу, которой приходилось жать на педаль, саднило, и все чаще думалось, что он свалял дурака и что, по крайней мере, мог бы купить ботинки где-нибудь по дороге. В Козий он вышел посмотреть на монастырь при лунном свете и даже припомнил из Григоре Александреску: «Тени башен над волнами…» Но, вернувшись в машину, увидел на сиденье рядом с собой левый башмак с прилипшим к носку воском — и разом всплыла в уме картина сегодняшнего страшного дня, подол белого платья, защемленного дверцей машины, толстые свечи из окон, «Мягкие часы» Сальвадора Дали и вздутое тело Ботяну, утончающееся до ширины лазейки под потолком и скользящее вниз по тягучему водопаду шторы. Он стал было напяливать ботинок — но с таким ощущением, будто втискивает в него опухшую ногу Ботяну, что шнурки вот-вот лопнут и что воск тает и расплывается на сиденье кровавым пятном. В раздражении он зашвырнул ботинок на монастырский двор и рванул машину.

По дороге на Сибиу, в Вештеме, ему вспомнилось, как ровно три года назад он прочесал все село, дом за домом, в поисках икон на стекле, которые еще оставались после того, как музейные сотрудники, иностранные туристы и спекулянты за бесценок скупили у крестьян лучшие образцы. Он потерял покой, увидев у одного своего коллеги, знаменитого работами по Возрождению, потрясающую их коллекцию. К тому же края его детства, окрестности Симерии, были родиной этого утраченного народного искусства, так что ему сам бог велел предпринять вылазку в трансильванские села, сохранившие обычаи прадедов. Ботяну, которого он пригласил с собой, с любопытством наблюдал, как он окручивает крестьян, подлаживаясь под народный говор, и выманивает за две-три десятки иконы, свято хранимые веками.

Раз Ботяну сказал ему там же, в Вештеме:

— Знаешь, Шумер, Бодлер говорил, что гений — это не что иное, как по собственной воле обретенное детство. Ты как-то обронил замечание про ужас перед детством… Ты и не думаешь его искать, так что же ты обрящешь?

Ионеску колко ответил:

— Твоя драма, милый мой, банальна и носит имя цитатомании. Это модная болезнь, но если некоторые цитируют классиков марксизма, чтобы не приходилось самим думать, то ты все время ищешь что-то особенное, до чего хотел бы додуматься первым…

— Ты прав, — почудился ему рядом голос Ботяну. — Если бы я не поспешил взвалить на себя непосильную ношу чужой мудрости, может быть, я и питал бы смешную надежду придумать что-то новенькое… А так — придет что-нибудь в голову, кажется, свежая мысль, а начнешь копаться — она уже давным-давно записана в книгах. Ты вот — не копаешься. В этом твое спасенье.

— Да, может быть.

— Ты мне не ответил про детство.

— А с чего ты взял, что я его не ищу?

— Потому что ты скрытничаешь, никогда о нем не говоришь… И не тянет тебя к твоим истокам…

— Тянет — не тянет, я тебе докладывать не обязан. Ты прекрасно знаешь, что сентиментальность мне отвратительна.

— Знаю… Подозреваю, что и детство тебе отвратительно.

— Ты угадал. Детство я ненавижу.

— Что-что, Шумер? Вот так, с места в карьер, ты делаешь мне столь серьезное признание? Что это на тебя нашло?

— В нужную минуту я иду на откровенность, так удобнее.

— А почему ты его ненавидишь, детство?

— Все очень просто — потому, что у меня его не было. Село в глубинке. Дикость. Глина и грязь… Жизнь — одна, на свет появляешься один-единственный раз — и меня угораздило родиться в этой дыре!.. Ты в состоянии понять или нет, что если бы я родился во Франции, я сейчас был бы гением?.. Так что же ты советуешь мне «вновь обрести»? Клеймо своего рождения?

— А я в городе родился, на окраине, — пробормотал Ботяну, явно желая замять разговор. — Скажи мне лучше, Шумер, зачем тебе понадобились иконы?

— Не знаю. Никаких практических намерений у меня нет. Они мне просто нравятся.

— У тебя все просто. Но ни с того ни с сего ты ничего делать не станешь.

— Считай, что я спасаю достояние национальной культуры. Народ их угробит. Для них теперь древние иконы — не бог весть какая ценность. Я даже жалею, что не привез с собой литографий. Они им больше по вкусу. Обмен пошел бы бойчее…

— А то, что это жульничество, тебя не смущает?

— Я знаю одного человека, у него в коллекции сотни четыре икон, все прошлого века. Он исколесил порядочно верст с фотоаппаратом и увеличителем. Да ты его тоже знаешь, он важная персона, со званиями, его и за границей печатают, но он не постеснялся выдавать себя за бродячего фотографа и без зазрения совести менял иконы на семейные фотографии, правда, внушительных размеров, и крестьяне позировали ему, держа на коленях своих святых в окладах. Таким образом он запасся и своего рода оправдательными документами… Ловко придумано, а? Так что я, пожалуй, в следующий раз захвачу каких-нибудь репродукций, поищу у себя в папках. Если их вставить в новенькие рамочки, будет загляденье… По крайней мере, стены голыми не останутся.

Больше он в Вештем не вернулся.

И вот — ровно шуршит под шинами асфальт, дорога тонет в темноте. На полной скорости Ионеску-Симерия проскочил Сибиу и, не задумываясь, взял курс на Себеш. Когда позади осталась Меркуря, его осенило, что он держит путь к родительскому дому.

Почти десять лет не был в родном селе — и, поди же, в час испытаний ноги сами понесли его в те места, от которых он давно отвернулся и где остались его корни. Собственно, одна только старая мать, мунтянка. Она вдовствовала уже четверть века и ждала либо сына, либо конца, не зная, чего дождется прежде.

И чем ближе были отчие края, тем яснее Ионеску понимал, что у него не хватит духу равнодушно миновать поворот на Пуркэрены. Хотя тут было одно обстоятельство…

…Он читал на телевидении курс популярных лекций по эстетике и каждую пятницу появлялся на пятнадцать минут в вечерней программе, разглагольствуя о художниках, поэтах и композиторах. Старуха мать написала ему, что ходит любоваться на него к повитухе или к попу — больше ни у кого в Пуркэренах телевизоров не было, и Ионеску пообещал прислать ей телевизор в подарок. Но прошло четыре года, а он так и не выполнил посула. Руки не доходили, и потом, он любил потешить себя картиной, как он собственной персоной появляется в Пуркэренах с телевизором в охапке, к вящей гордости и радости старушки, сам его устанавливает и подгадывает включение к моменту своей передачи. Это будет эффектно, он обнимет старую мать за плечи, и они вдвоем станут смотреть на Беноне, сына Иона Иона, чабана из Пуркэрен, на маленького Беноне, который стал важным профессором в столице. При мысли об этих трогательных минутах у него слезы наворачивались на глаза.

Как же явиться к матери без телевизора? Да еще босиком, после безумной ночной гонки, с ужасом в душе от того, что совершил над собой его единственный друг.

Светало, синело вокруг. Горы еще придерживали солнце за скалистыми вершинами, но до восхода оставалось недолго. Старушка все поймет, и обрадуется, и не станет напоминать о невыполненном обещании. Вот только как ей объяснить, что в каплях воска, которые пролились из свадебной свечи, он увидел плач свечи погребальной — плач по себе, живому…

От шоссе дорога к селу, примостившемуся у гребня горы, повела его вдоль лесного ущелья, еще через три деревушки, а потом затерялась в путанице тропинок, по которым можно было пройти только пешком. А он-то думал, что за десять лет пуркэренцы довели дорогу до верха! Оставив машину в укромном месте, он стал подниматься в гору. От росы сразу промокли носки, но прохлада действовала на него освежающе. С каждой минутой он набирался сил, и постепенно рассеивался кошмар бессонной ночи. Он узнавал места, за каждым поворотом тропинки стояло воспоминание. Одиночество на горных кручах, по которым он некогда носился диким козленком, было привычным, умиротворяющим, как тихая гавань — сколько же лет он откладывал возвращение!

Когда-то он ушел отсюда юный и нищий, перекинув через плечо новые, ненадеванные ботинки, с намерением обуть их только в городе, на народе. Ушел в залатанных на заду домотканых портках, зато с общего благословения, как надежда села. И вот он возвращается: в славе, богатстве, но старый и одинокий — и с тайной мыслью, что отдал бы весь свой жизненный выигрыш, чтобы снова стать тем юношей, честолюбивым, самонадеянным, но чистым. Признают ли его пуркэренцы за своего, или он для них давно чужой? Может быть, он ушел так далеко, что ему уже нет возврата?

Он взбирался на гору, отдуваясь, с передышками, во время которых его подмывало повернуть назад, к своей машине, и спастись бегством. Но собравшись с духом, он всякий раз снова пускался в путь, несмотря на то, что носки изодрались о камни, и предстоящая встреча с селом пугала сильней, чем любая неизвестность.

Оставался последний перевал, за ним — вековой дуб и дикая черешня на краю кладбища, дакийского кладбища без крестов, с резными столбами, разными для мужчин, женщин, парней и девушек. На верхушку столба в изголовье умершего юноши сажали деревянную птицу с опущенными крыльями. Надо будет задержаться там, поискать свой столб, на нем должна стоять дата его ухода из села, день и час, когда он отряс от ног всю эту глину и грязь… Не упал ли его столб, не забросили ли его в дальний угол? А может, даже сожгли — по обычаю свалившийся столб не ставили на место, ибо это означало порвать узы, связующие покойного с матерью-землей. «Мы взялись тесать тебе столб, сынок», — написала ему мать три года спустя после его отъезда, и он, ужаснувшись при мысли, что его могут похоронить заживо, послал матери весточку, вложив в конверт немного денег. С тех пор он регулярно черкал ей по нескольку строк на бланках денежных переводов, а иногда баловал открыткой из-за границы, зная, что с этой открыткой мать обойдет все Пуркэрены.

Село было точно таким же, каким он его оставил. И вокруг — все те же холмы и омуты, все та же глина. Мощные тектонические сдвиги, породившие горы Фэгэраш, Пэрынг и Ретезат, словно были остановлены невидимым препятствием; каменные колоссы встали на дыбы и спасли небольшое солнечное плоскогорье и россыпь пологих холмов. Там, позади, откуда пришел Ионеску, зияло Сосновое ущелье. Впереди, за плоскогорьем, возвышались гребни Карпат. Глядя на отчее село, Ионеску впервые открыл, что этот уголок словно создан по человеческой мерке, что здесь все соразмерено с твоими силами, дабы тебя и подхлестывать, и осаживать в твоих начинаниях.

Он вернулся босой, сердце прыгало в груди, но волнение было очистительным, и жег стыд за то, что он слишком долго хулил ту благословенную грязь, на которой был замешан. Ничего не изменилось. Только телеграфные столбы тянули провода с холма на холм, и на месте старой школы выросла новая, сияющая свежей побелкой. С Черешневого холма глядела тоже подновленная церквушка с деревянной колокольней, крытой жестью. Стадо овец ползло вверх по склону, туда, где семья опаленных молнией дубов раскинула голые ветки над деревянным крестом — памятью о пастухах, не вернувшихся к своим стадам. Тут когда-то ютилась землянка, из которой Беноне однажды вытащил разбитого ревматизмом отца под бормотанье о чудищах, живущих в сплетении дубовых корней и ломящихся в землянку, вырытую у подножия деревянного креста.

Здесь в Беноне пробудился скульптор, в этой зажатой щупальцами корней землянке, где его юный ум, вскормленный на причудливых образах сказок, бился над разгадкой видений умирающего отца.

Это случилось в сорок четвертом году, он только что окончил университет, а учился он долго, с перерывами, мешали материальные трудности, хотя за отличные успехи ему иногда подбрасывали пособие то министерство культуры, то ассоциация писателей — по протекции одного известного поэта, уроженца Сибиу. Из лицея по тем же причинам он тоже вышел поздно, в призывном возрасте, но сразу же поступил в университет, а в конце войны, в сорок четвертом, от мобилизации его спас исключительный успех первой выставки его скульптур. Четыре года, с сорокового по сорок четвертый, он был учеником Винченциу Петры, самого знаменитого бухарестского скульптора, профессора по теории изящных искусств и видного фольклориста. В сложной послевоенной обстановке, когда связь с фольклорной традицией на время прервалась, автор известной «Истории румынского искусства» надеялся, что один из двух его учеников пойдет по его стопам. Сам он был настоящим энциклопедистом: знатоком эстетики, скульптором и поэтом. В еженедельнике «Наше время» он вел раздел хроники, а факультетскую кафедру использовал как трибуну, и его курс по истории искусств, который он читал в университете, собирал самую большую аудиторию, став событием в университетских кругах Бухареста. Он умер внезапно. Но к тому времени Ионеску-Симерия уже успел поссорить его с Ботяну, сделав ставку на вспыльчивый характер маэстро, которого легко было вывести из себя — стоило только намекнуть, что против него строятся козни. Успел Ионеску и продвинуться по служебной лестнице и, не имея званий, добываемых стажем и экзаменами, занял университетскую кафедру на основании сомнительного доцентского удостоверения, которое Потра выбил для него у министра. Тогда, в начале карьеры, в последний военный год, его вызвали в Пуркэрены известием о серьезной болезни отца, человека небогатого, но гордого, который никому не кланялся, а держал овечье стадо на восемьдесят голов и сам его пас. Помешавшийся на военной угрозе жандармский исправник, одержимый идеей бомбардировки Куджира американцами и возможной высадки воздушного десанта в Пуркэренах, состряпал приказ о мобилизации и заставил беднягу Иона Иона день и ночь сидеть в земляном убежище под крестом, чтобы в случае чего подать сигнал тревоги. Ион Ион, вооруженный охотничьим ружьем и биноклем времен первой мировой, так и не заметил на небе ничего подозрительного, зато сырость и могильный холод землянки пробрали его до костей, вызвав обострение застарелого ревматизма, который вскоре сковал все его суставы. Беноне застал отца на грани помешательства. Жандармский исправник объявил верхушку холма с землянкой, крестом и дубами стратегической зоной и обнес ее колючей проволокой, так что полная изоляция и приступы боли чуть не свели старика с ума. Три дня и три ночи Беноне провел под землей, слушая бред отца, который видел в корнях, проросших сквозь крышу землянки, как корявые сталактиты, образы из Апокалипсиса. Потом он на одеяле выволок отца наружу и дотащил до села, где тот и скончался еще через три дня. Беноне, который последние годы жил, зарывшись в книги, жадно глотая всю подряд библиотеку Винченциу Потры, вдруг соприкоснулся со зловещей простотой смерти, и при этом запоздало обнаружил, что даже не любил, а боготворил отца. Сразу после похорон он вернулся в землянку и в замогильной тишине этой норы, вырытой под обугленными дубами, глазами отца увидел чудищ, мучивших умирающего. И будто кто-то толкнул его на схватку со смертью: он лихорадочно принялся за работу; отрубал почерневшие корни дубов, долбил и резал, добиваясь сходства с образами, которые видел он один. Через несколько месяцев были готовы два десятка скульптур — равно утонченных и примитивных, воплощение дантовского страдания, протеста и фантазии. Беноне исхудал — кожа да кости, — глаза горели, руки были сбиты до крови грубыми инструментами, предоставленными в его распоряжение мастерами по погребальным столбам, он впал в немоту и с трудом выдавливал из себя слово, лишь давая указания помощникам. Кончив работу, он слег и провалялся три недели. Овдовевшая мать выхаживала его отваром еловых почек на меду, молоком буйволицы и заячьим салом.

Пораженный оригинальностью скульптур, поп Станчиу вызвал из Бухареста Винченциу Потру, и тот обнял юного скульптора, предсказав ему большое будущее. Используя всю свою влиятельность, он устроил ему выставку в Симерии, а потом помог перевезти ее в Бухарест, где сын крестьянина из Пуркэрен добавил к своей фамилии «еску» и через черточку — название города, давшего ему второе рождение. Так в тревожное военное время в румынском искусстве появилось новое имя: Беноне Ионеску-Симерия.

Выставка в Бухаресте принесла ему признание и протекцию самого влиятельного критика журнала «Эхо» Валентина Ботяну: он провел параллель между гениальным примитивизмом шумерского искусства и работами молодого скульптора из Пуркэрен и нарек его Шумером, объявив во всеуслышанье, что родился новый Брынкуш[5]. К сожалению, почти все, что вышло из-под долота Шумера в то лето, сгорело вместе с Национальным театром, в фойе которого помещалась выставка, во время отступления немецких войск и артобстрела. И сам Шумер после гибели скульптур как бы угас, перегорел и свел все усилия к тому, чтобы сохранить за собой завоеванное место в искусстве. Ваять больше не брался — его работы утратили оригинальность, стали перепевами собственных мотивов либо подражанием Брынкушу, а ведь поначалу он был вполне самобытен, и его сближение с именем великого мастера было условным — по сходству источников вдохновения и, может быть, приемов, заимствованных у народных мастеров, которые вкладывали в каждую резную деревяшку душу, отягощенную мифами и символами…

Ионеску-Симерия потихоньку поднимался на холм, где прошли последние дни его отца. Скошенная трава колола ступни, но деваться было некуда: он по доброй воле пошел на эту Голгофу. Задыхаясь, он наконец одолел подъем. Землянка осыпалась, и деревянный крест завалился. Семья обугленных дубов еще держалась, бессильно клонясь над ямой, заросшей бурьяном. Шумер долго вглядывался в это место, показавшееся ему чужим. А разве не здесь он пережил минуты кристальной чистоты — то, что называют вдохновением? Но сейчас он устал. Бегство от глупого кошмара, бессонная ночь за рулем, предрассветная дорога сквозь спящие села, образы забытого мира, который он оставил, как ему казалось, навсегда, взбаламутили его — только бы понять, нащупать смысл этой встряски.

Он повернулся и пошел к дому. И едва успел удивиться, что еще никого не встретил, как у подножия холма увидел сухого старца в холщовой рубахе и пыльных портах, с косой на плече. Тот уважительно приветствовал Шумера, стянув с головы старую войлочную шляпу.

— Филимон Василе, сынок, семьдесят четыре года, у меня тоже сын, два года я его держал в ремесленном училище в Орэштие, теперь он важная птица, живет в Куджире, зарабатывает тысячу семьсот в месяц, а мне — хоть бы полушку… Цигарки у тебя не найдется?

Ионеску без слов протянул ему всю пачку. По имени он его помнил. Это был один из самых зажиточных крестьян в селе — держал сотню овец — и только на его памяти переменил пять жен из разных сел. Старик вытянул из пачки сигарету и долго восхищенно ее разглядывал, приговаривая:

— Важная цигарка, видно, что из столицы… Да ты, сынок, кого ищешь-то? Может, я тебе что подскажу?

Ионеску молча поклонился и пошел своей дорогой, а старик все бубнил ему вслед:

— Уж ты не здешний ли, дорогой товарищ, то-то я гляжу, что это он босиком по скошенной траве, или башмаки у тебя увязли в трясине — речка-то наша разлилась и мост снесла, а его только поставили, новый…

Родительский дом стоял на замке. Он привычно полез за ключом под низкую стреху — ключа на месте не было. Прижав лоб к стеклу и прикрывшись ладонью от света, он заглянул в окно и понял, что в доме живут, в ведрах была вода, в котелке — остатки мамалыги, в кувшине — свежий желтый донник.

Он как будто испытал облегчение, что не застал мать дома, хотя было, конечно, и тревожно, и жаль. Поколебавшись, он решил не ждать. Вынул блокнот, набросал несколько торопливых строк, что, дескать, был неподалеку по срочным делам и очень сожалеет, что ее не застал. Сложил вчетверо пять банкнот по сто лей, пошарил глазами, где бы их оставить — и в надежном месте, и на виду. Но тут у него за спиной кто-то вскрикнул и хлопнул в ладоши. Он обернулся: толстая, приземистая старуха глядела на него скорее испуганно, чем с радостью, закусив угол платка.

— Батюшки-светы, хозяин наш вернулся, Беноне, вот и не верь после этого в чудеса! Хорошо, что Лины нет дома, а то бы ее удар хватил… Давай-ка войдем, ключ у меня, ты меня не помнишь, а я тебя принимала, когда ты родился, пойдем посидим, перекусим, пока Лина не вернется, она ушла в Сугаг, через перевал, двоюродная сестра у нее умерла. Она вот-вот должна вернуться.

Старуха отперла дверь и втащила его в дом, не дав опомниться. Ионеску с любопытством разглядывал ее сморщенное, как изюм, лицо, кривые, узловатые, похожие на виноградные корни пальцы, паклю волос. Она напоминала одну из его первых скульптур, только для той он подобрал обрубок, будто вырванный взрывом из ствола, увидев в неровной волокнистой поверхности разметанные в ужасе волосы. А дальше оставалось только наметить в этом куске дерева женское лицо и рот, искаженный в крике. Он так и назвал скульптуру: «Крик», и некоторые критики утверждали, что, если приложить к ней ухо, услышишь стон леса.

— Я тут мамалыгу запекла, дай-ка только выну из печи, угощайся, с брынзой, с водкой, ты, верно, проголодался, путь-то неблизкий.

— Не надо, не хлопочите, я лучше прилягу, а вы мне расскажите про маму.

— Да ты только попробуй, увидишь, какова на вкус, теплая, с яичком, со сметаной, там у вас в городе так небось не стряпают.

Она принесла запеченную мамалыгу, брынзу из бурдюка, кувшинчик цуйки и села смотреть, как он уплетает за обе щеки.

— Я тут Филимона Василе встретил по дороге. Это не тот, что жен все менял, наш голова?

— Тот помер, сынок, лет восемь тому, тело у него загноилось, как и душа, прости его господи, надо быть, съел овцу, которую волк укусил, — глаза от этого заплывают… А этот Филимон — горемыка, обижен сыном, он тебе, чай, сказывал, он ко всем пристает… Ты доедай, доедай, она, когда остынет, нехорошая. А про Лину что тебе сказать? Старость не радость, надеяться не на что. Тебя она всякий день поминает, не приведи бог, говорит, помереть, пока сына не повидаю, и, гляди-ка, дождалась… Прошлую пятницу, помню, просит она у меня пилюлю, не могу, говорит, голова лопается, я-то уже после поняла, что ей не пилюля нужна была, а чтоб я из горницы вышла и оставила ее одну с телевизором, там ты как раз речь держал и картинки показывал, культурные такие… Вот сбегала я за пилюлей — а они у меня всегда под рукой с той поры, как я коликами маюсь, — гляжу — а она ящик-то этот обняла и целует в стекло: ты там тары-бары всякие разводишь, речи, известно, ученые, ну да и мы кое-что кумекаем. Да, так я поначалу решила, что она от боли-то головной рехнулась, а после мне стыдно стало: что там голова, скучает она по тебе, вот что. И уж как она тебя, сердешная, лобызала, как святого Антона Чудотворца!.. Нужды она ни в чем не знает: и свое положенное получает, и то, что ты посылаешь, а вот тоскует, сил нет, для матери ребенок — всегда ребенок, хоть он и оторвался от дому и бродит невесть где годы напролет. Я-то сама не рожала, но роды принимала у трех сел, и все вы — будто мои деточки, и всех жду, как мать… Э, да что это я, старая баба, разболталась, тебе бы дух перевести с дороги, ложись, вздремни, нигде так сладко не спится, как в родительском дому…

Выходило так, что на холме с крестом, под зазеленевшими дубами, построил себе дом Ботяну. Пуркэрены исчезли, и все вокруг, насколько хватало глаз, было уставлено глиняными горшками, покрытыми глазурью, сверкавшей на солнце. Две старухи переворачивали каждый горшок горлышком кверху в поисках голубой шерсти и шептались между собой. Ботяну держал клубок за спиной, еле сдерживая смех и подмигивая деревенскому мальчику, который работал над птицей с раскинутыми крылами — из тех, что украшают столб на ранней могиле. Деревянная птица билась, пытаясь взлететь, и только столб, из которого вырастали ее лапы, не пускал, держал крепко.

— Шерсть у меня, Шумер, — хихикал Ботяну, — а твоя птица — вылитая сорока, то-то профессор рассвирепеет, когда увидит… Дашь сотню — буду молчать, и он не узнает, что ты его надул. Он у нас рассеянный, сам ничего не заметит. Посмотрит слева, увидит Иоанна Златоуста, посмотрит справа — Сатану.

— Голубая, соседка, голубая, а не красная… У меня был целый клубок, куда я его сунула, в который горшок, ума не приложу…

Беноне открыл глаза. Мать сидела на табуретке в ногах кровати и штопала ему носки.

Она подняла голову и со слезами на глазах проговорила:

— Спи, моя радость, спи, ты притомился. Я знала, ты давно идешь ко мне — и ох как долог был путь.

Еще не веря, что это не сон, Беноне вскочил с кровати и обнял мать.

— Целую руку, мама.

— Глаза твои целую, сынок, и слава богу, что ты меня застал еще в живых.

— Что ты делаешь, мама, это же эластичные носки, а ты их — голубой шерстью.

— Другой нет, сынок, подойдет и эта, лишь бы дыры заштуковать. Я достала с чердака отцовские ботинки, соседка сказала, ты босой пришел. Чудо, что они не покоробились, хорошо, я их смазала тогда заячьим жиром и внутрь напихала соломы, теперь они тебе не натрут… Я была у Думитры в Сугаге, она за мной посылала, корова у них захворала, ну, корову-то я вылечила — у ней просто ласточка под брюхом пролетела, и она стала одной кровью доиться, — я ее заговорила и молоко вернула, а вот саму Думитру мы схоронили, она давно ждала, что ее господь приберет… Корову забрали внуки, такой у них с Думитрой был уговор, что она им оставит корову… А мне мою малость даже некому завещать, ты совсем от дома отбился, летом хотя бы наезжал или сына бы привез, я слышала стороной, что у тебя сын, так вот и умрешь, не повидав внука…

— Да, мама, у меня сын, ему седьмой год, осенью пойдет в школу.

— А кто мать?

— Мы не были женаты, сначала жили вместе, потом договорились, что мальчика она оставит мне, и она уехала…

— Бедная, как же она одна, без ребенка? Ты его хотя бы крестил? Как назвал?

— Ионом, как отца. Я знал, что тебе это будет приятно. Скажи, почему ты меня назвала Беноне? Имя совсем не наше.

— Так священник хотел, тот, что был перед Станчиу, он ученый был, окрестил тебя и сказал, что душа у тебя будет добрая… А она хотя бы заботится о ребенке?

— Кто?

— Да матушка его, кто же еще, или она, как кукушка, бросила и забыла?

— Заботится.

— А он красивый?

— Мальчик как мальчик.

— Вот, правый готов… А как же ты так пришел?

— Как — так?

— Разутый.

— Надо было переходить вброд, я и оставил ботинки в машине.

— В какой еще машине?

— В своей. У меня собственная машина. Я хотел ее тебе показать.

— А их никто не возьмет?

— Кого?

— Ботинки.

— Я их запер.

— Да вообще-то у нас здесь не крадут. Пока ты будешь у меня, носи отцовские… Ты там стал большим человеком, я знаю. То и дело по телевизору выступаешь. Был бы отец жив!.. А тебя из Бухареста никуда не пускают, кроме как за границу, да?

— Как это не пускают, раз я здесь?.. Я и тебя с собой могу забрать, если поедешь.

— Куда мне ехать, грехи мои тяжкие… До Сугага еле доплелась, думала, сейчас дух вон. Лучше ты наезжай почаще. И мальчонку привози. Привезешь?

— Надо бы привезти.

— А то можешь его здесь отдать в школу… У нас школа хорошая, сам знаешь, она и тебя в люди вывела… Когда эту строили, новую, люди возили песок снизу мешками, на лошадях… И электричество провели. Ты его в какую хочешь школу?

— Да в немецкую.

— Теперь так положено? Наши уже нехороши?

— Хороши, почему же. Но я его с детства учу языку, чтобы ему в жизни легче жилось.

— Дай-то бог! Но как же мне с ним говорить, я по-немецки не знаю?

— Обыкновенно, как и со мной.

— А ты не мог ее не бросать?

— Кого?

— Его мать. Грех велик — отнимать ребенка от материной груди. Она что, верность тебе не блюла?

— Оставь, мама, не будем об этом.

— Как знаешь. Ты первый начал. Вот и левый готов. Ты, видно, до сих пор ботинки скашиваешь, как в детстве. Твой дядя, Виссарион, отцов брат, тоже башмаки скособочивал. Два года как умер, бедняга. А уж как он тебя помнил!.. Газеты покупал — все искал про тебя известия. Это он тебя работе по дереву научил. Помнишь его?

— Еще бы. Он был старый?

— Старый-то старый, да еще бы продержался. Он говорил бывало: «Жаль, не знает Беноне, что я хвораю, а то прислал бы мне всяких заморских лекарств…» А отписать тебе стыдился. Ты уж пожертвуй сколько-нибудь на помин его души… И сходи на кладбище, молви ему доброе словечко… А она его не хочет назад забрать?

— Ты о чем, мама?

— Да я про ту женщину, с которой ты жил… Все-таки ее ребенок, кровинка…

— Нет, мама, так суд решил. Далась она тебе…

— Да, не идет из головы и все тут. А кто его нянчил?

— Другая женщина.

— Это которая по-немецки знает?

— Да, я ей плачу.

— Зря. Мать никто не заменит. Оставь мне его, пусть поживет, здесь ему будет хорошо.

— Я смотрю на тебя, мама, какая ты стала одухотворенная, прямо гравюра Кранаха.

— Какая-какая я стала?

— Я говорю, у тебя лицо стало как у пречистой богоматери, той, что поп Станчиу выставлял на престольный праздник.

— Ты его помнишь?

— А как же.

— Его тоже в живых уже нет, царство ему небесное. Добрый был человек. А мне говорил, что я — мать художника. Это все равно что профессор?

— Почти что. Скажи, у кого-нибудь еще остались иконы на стекле?

— Мало осталось, все повыгребли. Говорят, их покупают, чтоб за границу продать. У меня тоже есть одна, от свекрови. Ее сыростью тронуло, краска в одном углу облупилась, а так она хорошая. Ты, может, умеешь ее подновить?

— Нет, мама. Храни ее так. Только на солнце не выставляй. Если бы ты мне собрала по домам еще икон, сколько можешь, я бы за ними приехал. Деньги я тебе оставлю.

— А что ты с ними будешь делать?

— Держать у себя.

— Это хорошо. Да обращайся с ними как подобает, икона — вещь святая, от прадедов. У меня на чердаке твои поделки лежат, несколько штук… Поп Станчиу все уговаривал ему отдать, а я не дала, сохранила, думала, может, тебе еще когда пригодятся. Не слазишь за ними?

— Попозже. Ты прости, что я тебе не привез телевизор. Я не знал, что поеду, так получилось. Всю ночь гнал машину.

— Ты бежал, сынок. А от чего, можешь мне сказать?

— Ни от чего я не убегал, мама. Мне просто дали три выходных, вот я и поехал.

— И у тебя ничего не случилось?

— Как тебе сказать, мама… Я, пожалуй, поднимусь на чердак, посмотрю, что там осталось.

— Ты ведь хотел после. А зачем же ты поехал на ночь глядя?

— Так получилось. Я сначала хотел просто выехать за город, прогуляться, а потом — все дальше, дальше, гляжу, а я уже здесь…

— Что-то тебя позвало, сын. Может, настал мой последний час и тебя мне послал всевышний, я ведь все молилась, чтоб он меня не прибрал, пока я тебя не увижу. Раз ты говоришь, что ничего не стряслось!

— У меня друг умер, а я с ним не простился. Он наложил на себя руки.

Мать намотала обрывок нитки на клубок и с протяжным вздохом сказала:

— Что-то его допекло, иначе бы он такого над собой не сделал… А ты не мог ему помочь?

— Я помогал, мама… В ту ночь, когда он на такое решился, я одолжил ему сто лей… Не в первый раз… А потом, вчера вечером, он явился мне во сне и сказал, что пришел вернуть деньги…

— Это значит, у него на тебя зуб.

— У кого, мама, у покойника?

— У покойника… Ты ему ничего плохого не сделал?

— Да что я мог ему сделать, мама, он же мне был другом!

— И ему не у кого было больше попросить денег?

— Другие ему бы не дали. Хотя он сказал, что ждет именно меня. Может, он у других и не просил.

— Тебе нужно вспомнить все до последнего словечка, о чем вы в тот вечер говорили, и на все, что он тебя спрашивал, дать ответ. И еще дать кому-нибудь сто лей, первому встречному, поутру, на большой дороге, на помин его души, иначе он тебя не отпустит и будет мучить, пока ему не надоест. И знай, что им это не скоро надоедает, покойникам, особенно тем, которые от нас при жизни видели не только добро, но и зло.

— Он ничего и не говорил. Только — что устал, смертельно устал. И что ему досадно, что приходится отступать, не начав. А ты суеверная. Чего доброго, заставишь меня и в вурдалаков поверить.

— Я верю только в людей, сынок. В каждом, и в праведном, и в грешном — частичка бога. Скажи мне, Беноне, по совести, вот ты стал тем, что ты есть, а живешь ты по-божески?

Шумер помедлил и ответил, краснея:

— Как тебе сказать, мама… Кто говорит, что да… А кто…

— А ты, сын, ты сам что скажешь?

— Я же не исповедоваться приехал, мама…

«Искусство — это характер, Шумер, и только характер, — сказал ему в тот вечер Ботяну. — Всю свою жизнь художник корпит над своим характером, а стихи, скульптуры, симфонии или романы — всего лишь пот этих его трудов… Ты давненько не потел…»

— Полезай на чердак, милый, поищи свои поделки… Может, пригодятся… А я тебе пока соберу поесть.

На чердаке пахло дымом, прогнившей дранкой, детством. Воздух был сух и тепел, осы жужжали вокруг связки нарезанных ломтиками сушеных яблок, пауки плели мягкие сети, он бросился на сено, закрыл глаза, вдыхая его запах, и, незаметно уснув, увидел странный сон, который ему уже не вспомнить никогда, никогда…

Перевод А. Старостиной.

ЧУЖАЯ СМЕРТЬ

Смерть — это то, что случается с другими.

Поль Валери

Только услышав шуршанье колес по асфальту шоссе, Клара поняла, что уехала с ним, что они молча сидят рядом, думая каждый о своем, и что вернуться назад уже нет никакой возможности. Она попыталась припомнить, так ли уж хотел Клаудиу, чтобы она его сопровождала, ведь эта идея принадлежала ей самой, она сказала так, между прочим: «А что, если бы ты взял меня с собой?», и потом заставила его себя упрашивать, настаивать. Ее согласие он принял с преувеличенной радостью, почти ребяческой, говоря, что при ней ему всегда везет в авторалли.

На капоте его гоночной машины красовались три голубые вертикальные полосы на белом квадрате — знак участия в соревнованиях, а на дверцах — номер, тоже голубой на белом фоне. Это был похожий на снаряд кровавого цвета спортивный «ягуар» с низкими кожаными сиденьями, глубокими, уютными, вызывающими острую жажду дальних дорог, желание мчаться и мчаться вперед, наслаждаясь скоростью в сто сорок километров в час под пулеметные очереди выхлопных труб, в бешеной гонке «на краю гибели».

И вдруг ей вспомнилось совсем другое путешествие, поздняя осень, пустынный пляж к северу от Мамаи. И машина была другая — жалкий драндулет, купленный по случаю, поменявший уже с десяток хозяев. И сидел с ней рядом совсем другой человек, несколько удрученный беспомощностью своего автомобиля. Свернув с шоссе, ведущего в Мидию, они словно поплыли, как это бывает во сне, по песчаным дюнам в сторону пляжа, омываемого морскими волнами. Но их тяжелый «шевроле» с не слишком искусным водителем вскоре увяз в песке и, несмотря на все их усилия вытащить его, стоял, погрузившись по самый капот в песок, смешанный с мелкими осколками ракушек.

Промаялись они часа два, не меньше, пока их не выручил шофер полуторки — у него достало смелости перемахнуть через дюны, зацепить машину тросом и дотащить до берега моря, где они и остались на весь день под мягкими лучами октябрьского солнца, затерянные в пустыне просторного пляжа. Там не было ни души, кроме них, негостеприимного моря и этого драндулета — черной машины, похожей на обломок судна после кораблекрушения или на какое-то морское чудище, выброшенное прибоем на безлюдный берег.

У них было с собой вино «Мурфатляр», они закусывали его кисловатыми, недозревшими яблоками. Они купались и целовались — она еще долго ощущала соленый, от морской воды, привкус его губ, любовалась его молодым сильным телом удивительной белизны. Он жаловался, что все лето проработал, расписывая новую церковь неподалеку от Топраисара, и ему некогда было позагорать на солнце… Она заснула нагой, разметав по песку свои золотистые волосы, а он собирал ракушки, морские звезды и цветы с колючих кустов. Когда он разбудил ее, она вздрогнула, охваченная какой-то странной тревогой, чуть ли не паническим испугом, но, увидев рядом с собой его, неловко протягивающего ей букет цветов, сразу успокоилась:

— О! Это ж бессмертники! Какая прелесть!..

— Вот именно! — с особым значением подтвердил он. — Это для тех, кто никогда не расстается…

Она рассмеялась, обняла его, и они покатились по склону дюны.

— Смотри-ка, ты успел загореть!

— Так скоро? Даже не верится. Скажи, почему ты так испугалась, проснувшись? Видела дурной сон?

— Да, и никак не могла сообразить, где я. Мне что-то снилось. О прошлой ночи… Не было ли это грехом?

Они провели ночь на хорах церкви возле Топраисара, на импровизированном диване из половиков и церковных ковров, сложенных в кучу, чтобы не порвались и не запачкались во время работ. Вокруг них горели бронзовые светильники, их обступали суровые лики свеженамалеванных святых, словно вобравшие в себя тепло земли и похожие на добруджанских крестьян, что глядели смиренно и молча на их любовь. А художник с рыжей бородой, придававшей его молодым, в чем-то еще отроческим чертам оттенок грубоватой зрелости, художник, чьи сильные руки так глубоко и полновластно умели ее взволновать, всей душой переживал радость возвращения к себе, после долгих недель изнурительного труда на лесах и подмостках под самым куполом, переживал восторг давно вожделенной любви, возрождение и преображение через любовь. Клара нежно целовала его плечи, прижималась щекой и губами к его груди, обвивала его шею своими длинными светлыми косами, которые мягко блестели при свете свечей, и тихо стонала, гася в себе желание громко кричать и все же не умея погасить его полностью.

— Джео, ты пахнешь ангелом, — говорила она, целуя его с какой-то материнской нежностью.

— А ты — сатаной, — смеялся он.

— Молчи, не произноси в церкви этого слова.

— Ну, я нарисовал здесь и немало дьяволов. По заказу причта. Сколько святых, столько и чертей. А почему так? Бог его знает. Я нарисовал и тебя. Хочешь посмотреть?

В самом деле! Она узнала себя в одной из крестьянок, плачущих над плащаницей Христа.

— Почему ты взялся расписывать церковь?

— Это солидный заказ, он достался мне по конкурсу и даст возможность полгода спокойно работать на самого себя. Недели через две я закончу эту работу, вернусь в Бухарест, и мы будем видеться каждый день…

— Каждый день?

— Конечно. То есть, это от тебя будет зависеть…

— Почему от меня?

— Потому что… поскольку… есть ведь еще…

— Что еще есть?

— Не что, а кто…

— Хорошо, а если он не пустит меня? Ты знаешь, что он делает? Вечером запирает меня, а ключи берет с собой и открывает только утром, когда идет провожать меня на работу. Что ты на это скажешь?

Джео ладонью прикрыл ей рот.

— Тебе холодно?

— Немного…

— Тогда пошли.

Солнце догорало в немой агонии, заходя за тихие холмы Добруджи. Дюны отбрасывали длинные тени на янтарный песок, шевелящийся от малейшего дуновения ветерка. Море одну за другой накатывало волны, и в их пене отсвечивал тусклый пурпур заката.

— Гляди, вот бы мне платье такого цвета, — сказала она, указывая на полосы в небе.

— Не думаю, чтобы ты нашла что-то подобное. Но я воспроизведу для тебя эти краски на полотне.

Они проехали мимо ограды опустелого кемпинга, ища дороги, чтобы выехать на шоссе. Они остановились у какой-то стены — дороги не было. Они вернулись обратно, миновав то место, где утром завязли с машиной. Но и тут путь был прегражден толстой металлической трубой, которая пересекала пляж и уходила далеко в воду. Солнце уже село, ветер усиливался. Старый «шевроле» метался между морем и землей, из одного конца пляжа в другой, готовый врезаться в эту глупейшую железную трубу, пересекавшую пляж.

Джео что-то пробормотал, и в его голосе слышалась настоящая тревога.

— Это что-то невиданное, — с преувеличенным беспокойством воскликнула она. — Из ряда вон выходящее! Ты непременно хочешь выбраться отсюда?

— Ты сама знаешь, что мы должны уехать до темноты…

Теперь, вспоминая тот день, она вдруг мучительно затосковала по нему, ее охватило какое-то странное, неясное волнение, даже страх. Она горько пожалела, что уехала, не предупредив Джео, и теперь решила, что никогда больше не увидит его.

Она обернулась и пристально поглядела на Клаудиу. Он вошел в ее жизнь жестоко и властно, подчинив себе все ее существо, научив познавать запретную любовь по квартирам своих холостых дружков и даже убедив ее подружиться с его собственной женой «ради приличия». Она покорно слушалась его, хотя до того ни один мужчина не командовал ею, однако у Клаудиу была напористость бывшего форварда, для которого правила игры не служат препятствием в толчее на поле, когда он мог уложить на землю противника недозволенным ударом.

Вначале она восхищалась им, будучи убеждена, что любит его потому, что он не похож на других слишком молодых мужчин, которых она знала до него. Любит за его неуемное желание верховодить, за его мужскую силу и обаяние. Но со временем стала понимать его настоящую сущность и разбираться в причинах их слишком затянувшейся связи.

В молодости он был если не красивым, то привлекательным мужчиной, а теперь его взгляд, в котором когда-то можно было угадать гибкий практический ум, все чаще выдавал озлобленность и хищную повадку мелкого загнанного зверька.

Она никогда не видала его на футбольном поле, однако знала, что он слыл настоящим виртуозом кожаного мяча. Но на вершине славы с ним произошел глупейший несчастный случай, который навсегда отстранил его от спортивных состязаний. Физическое излечение не избавило его от моральной подавленности. Оказавшись вне игры, Клаудиу воспользовался дружбой с одним крупным государственным деятелем, большим любителем футбола, который, сочувствуя, помог ему. Клаудиу быстро усвоил все, что необходимо для проникновения в высшие сферы спортивной администрации. Он стал участвовать в автомобильных гонках, без претензии на первенство, потому что на это требовался возраст помоложе, но, во всяком случае, долгое время занимался этим видом спорта. Ему нужно было как-то оправдывать свое присутствие в том обществе, в кругу которого он вращался, и, несмотря на многие неудачи, он не отступал. И Клара любила его именно за это упорство.

Вместо гладкого шоссе, пожираемого мчащимся красным «ягуаром», она, зажмурив глаза, вновь видела пустынный пляж по ту сторону Мамаи, дюны, сверкающие янтарным блеском, красоту тихого солнечного заката, машину, затерянную в песках, мечущуюся в поисках дороги, видела осенний берег моря, заливаемый волнами. Тогда, чтобы как-то отвлечь Джео, который нервничал за рулем, она сказала:

— Мы, пожалуй, похожи на героев японского фильма, не знаю, видел ты или нет, — герой там попадает в глубокую яму, где живет одинокая женщина, и день за днем борется с песчаной осыпью… Странно, что я забыла название фильма, но я хорошо помню, что в какой-то момент те, кто загнал героя в эту яму, подбивают его любить эту женщину у них на глазах, обещая, что позволят ему выбраться, и подначивают его сверху дикими криками. Это было ужасно, и об этом я вспомнила вчера вечером, когда святые глядели на нас с церковных стен, мне захотелось убежать, позвать тебя в поле, на копну сена, как в ту нашу ночь в Фрумушанах. Но я поглядела на тебя, ты был счастлив, и я перестала бояться…

— Мы и сейчас на большой арене, — сказал Джео, — и за нами следят ненасытные глаза, но ты знаешь, они видят лишь наши тени: слишком далеко загнали нас и сами теперь нас не могут распознать, а собак спустить еще не решаются…

— Мне страшно, зачем ты так говоришь?

— Прости, сам не знаю, что на меня нашло, должны же мы в конце концов найти выход, а ты продолжай, говори, я люблю тебя слушать…

— Брось, я не умею рассказывать, сам знаешь… Так вот, герой вкопал в песок кадку, над которой натянул целлофановую пленку, как кожу на барабане. Ночью песок дышал паром, и вода, как пот, скапливалась на целлофановой пленке и капала в кадку. Не сделать ли и нам нечто подобное, если придется заночевать на пляже?.. Потом женщина заболела, и крестьяне, вытащив ее, чтоб отвести к врачу, забыли веревочную лестницу, по которой пленник мог выбраться, но он не убежал, он научился добывать воду для людей и считал себя свободным…

На следующий день художник отвез ее на «шевроле», побелевшем от морской соли, в ту церковь рядом с Топраисаром и показал, что написал кириллицей на страницах книги, которую держал в руках один из святых: «Свобода живет в сердцах людей. Если она перестает существовать в них, если умирает, никакая конституция, никакой закон и никакой судья не смогут ее спасти!»

— Это ты сочинил?

— Иногда и я мыслю…

— А зачем написал здесь?

— Чтобы не забыть…

Вспомнив об этом и еще о том, как обнял и поцеловал ее художник, а косые лучи света мягко струились сквозь церковные окна, Клара внезапно почувствовала, что ей нечем дышать, что она задыхается, будто железная лапа сдавила ей горло. Она попросила Клаудиу остановиться, и он, недоумевая, спросил:

— Тебе плохо?

— Наверное, от скорости…

— Если долго будем стоять, придется ехать еще быстрее.

— Одну минутку, прошу тебя. И не ходи за мной.

Она вышла из машины и пошла обратно по обочине шоссе, пролегавшего через лес.

Она чувствовала, что Клаудиу следит за ней в зеркальце, и, чтобы избежать его взгляда, углубилась в лес. Наступали сырые сумерки, пахло прелыми листьями. В ста шагах от шоссе была тишина и темнота. Она остановилась, чтобы перевести дух, оперлась на ствол дуба, обросшего с севера мхом. Прижавшись к дереву, уже потерявшему листву, она смежила глаза, уронила руки вдоль тела и прислушалась к биению сердца. Она не помнила, сколько времени простояла так. И вдруг услышала гудок машины и стук зло захлопнутой дверцы. Значит, он был там, он напоминал о себе, не позволял ей побыть одной, укрыться, удрать. А гудок «ягуара», который некогда казался ей мелодичным, «вагнеровским», как ей нравилось говорить, теперь звучал резко, отрывисто, как собачий лай. Она впилась ногтями в мох, неожиданно холодный, словно лицо покойника. Она испуганно отшатнулась от ствола и устремилась в глубь леса, пока металлический лай не превратился в слабый немощный оклик. И поняв, что находится одна-одинешенька в сумрачном лесу, почувствовала страх. И еще ей показалось, что случилось что-то тяжкое, непоправимое после ее отъезда из Бухареста — нельзя было уезжать, не предупредив Джео. Однако Клара взяла себя в руки и приказала себе прежде всего осмотреться и кратчайшим путем выйти на шоссе. Сумерки сгущались, и эхо множило гудки и звуки ее имени, гневно выкрикиваемые Клаудиу. И при одной только мысли, что звуки эти могут смолкнуть и она останется одна, она побежала очертя голову. Выскочила на шоссе довольно далеко от машины и побежала, задыхаясь, на свет фар. Она вся взмокла, кофта прилипла к спине, волосы сбились и хлестали по лицу. Клаудиу молча смотрел, как она бежала, как упала в изнеможении на подушки сиденья. Клара знала, что он все равно разбушуется, что бы она ни сказала, и потому молчала тоже, не видя смысла в объяснениях. Она нащупала дорожную сумку, достала теплую шаль, накинула себе на плечи. Потом обтерла лицо платочком и откинулась на сиденье, стараясь отдышаться. Немного погодя она сказала бодрым голосом:

— Представляешь, только теперь, пока я бежала, я рассмотрела номер на дверце машины — двадцать пять. Мой возраст. Он принесет тебе счастье.

— Он всегда приносил мне счастье, — ответил он с такой злостью, которая превратила «счастье» в «несчастье».

— Ты упрекаешь меня?

— Тебя? В чем я могу тебя упрекнуть? И какой в этом прок?

— Действительно, я неисправима. Прошу меня простить!

— Зачем ты пряталась?

— Ты прекрасно знаешь, что я могу принимать дурацкие решения и держаться их, вопреки здравому смыслу. Иной раз я даже догадываюсь, почему вдруг так поступаю. — Она чувствовала, что тон у нее несколько театральный, но продолжала убежденно:

— Мне казалось, что ты идешь за мной следом. А когда поняла, что ты остался у машины, было уже поздно. Почему ты не пошел за мной?

— Ты запретила!

— Да, но ты не должен был слушаться!

— А если бы ты увидела, что я пошел за тобою?

— Это было бы ужасно. Я презирала бы тебя.

— А теперь ты презираешь меня за то, что я не пошел! А если бы я уехал?

— Ты мог бы? Это становится интересным!

— Жаль, что не сделал этого.

— Ты бы вернулся! Признайся, что вернулся бы!

— Что с тобой было?

— Если я скажу, ты поймешь?

— Попробую.

— Там… мне показалось вдруг, что я прикоснулась к лицу мертвеца.

— Мертвеца с бородой… Ха! Ха! — засмеялся Клаудиу.

Она была поражена, догадавшись, что и он думает о том, что и она. Но когда он, довольный, рассмеялся, резко сказала:

— Глупый смех! Не нужно было делать то, что мы делали вчера. Ты не должен был настаивать… Это было гнусно. Несправедливо. Как могла я тебя послушаться?!

— Брось, все было хорошо.

— Для кого?

— Для тебя… для нас… для меня…

— А для него?

— И в особенности для него! Это заставит его спуститься на землю. Слишком долго он витал в облаках!

— Ты так думаешь?

— Разве он не знал, что отнимает тебя у меня?

— Не совсем. Здесь моя вина: он восхищался тобой, нет, нет, не гримасничай, ты не прав, уверяю тебя, он искренно восхищался тобой, ты был ему дорог, и вначале он не знал, что мы вместе… Ты снова глупо улыбаешься… Разве обязательно было всем знать это? Он видел тебя в игре, и ему всегда нравилось твое поведение на поле, смелость, с которой ты встречал противника… И где он нашел в тебе смелость и напористость?

Она хотела быть жестокой, уязвить его, выказать ему свое презрение и, даже если это унизило бы ее, отомстить за ту легкость, с какой вернулась опять к нему: ведь тогда, когда Клаудиу обнаружил ее связь с Джео, она поклялась, что никогда больше не увидится с художником.

— Я тебя хорошо изучила, — продолжала Клара. — Верь мне, в первый раз, когда я была у него, он и понятия не имел о наших с тобой отношениях. Я уже говорила, что он хорошо знал тебя, но этой «детали» не знал. Я держала его на расстоянии, хоть он и нравился мне, я сказала ему, что не буду ему принадлежать до тех пор, пока не разберусь и не покончу с тобой. Так ему и сказала!

— Ну, и?

— И он не настаивал. Он стал искать для меня «брынкушские», как он говорил, камни. Мы были с ним в горах, где нас приютили одинокие старики крестьяне, отшельники, сказочные старик и старуха, он все время повторял, что мы живем как в сказке, в горной колыбели, где вершины сталкиваются лбами… Было холодно, а у тех крестьян во дворе росли несколько яблонь, которые никак не могли расцвести. Ночью он постелил себе на лавочке в одной комнате со мной, напялил на себя тулуп старика хозяина, чтобы не мерзнуть, и мне стало жаль его. Он был как малый ребенок…

— Ну, и ты…

— Да, я позвала его к себе. Да, вот так и поступила! Я спешу тебе ответить, чтобы ты не сказал какой-нибудь гадости. Меня поражает твоя догадливость.

— Элементарная логика! Я знаю тебя так же хорошо, как самого себя.

— Действительно. Я иногда ужасаюсь, до чего же мы с тобой похожи.

— Я его уничтожу.

— Его? У тебя кишка тонка, несмотря на все твои связи… Он же художник…

— Черта с два! Ты понятия не имеешь, сколько у него врагов! Он всегда в искусстве был конъюнктурщиком.

— Нет, он человек убежденный. И талантливый. В отличие от некоторых.

— Сравниваешь? Скажи, он подарил тебе хоть одну картину?

— Он отдал бы мне все, что у него есть, если б я захотела! Все, что он написал с той поры, как мы вместе, связано только со мной, с моим миром, с нашей любовью. Знаешь, я рассказала ему о бабушкином доме, том доме с глубокими подвалами, с покоробленными стенами, которые так меня восхищали. Сколько бы раз ни посылали меня вниз за чем-нибудь, я оставалась там на долгие часы, забыв, зачем пришла, зачарованная фигурами и лицами, что виделись мне одной в трещинах на стенах, во вздувшейся глине, забеленной известью, где я открывала для себя целый сказочный мир… Он поехал со мной туда, мы нашли дом, он внимательно осмотрел его, а потом создал тот странный цикл из шести полотен, который назвал «Стены детства». Не многие их поняли, возможно, только те, у кого было такое же детство и они еще не забыли его… Я всем сердцем любила моего художника, когда он работал. Тогда его осеняли мощь и красота, которых никогда и ни у кого я раньше не видела. Успокойся: я любовалась его работой, а не обнималась с ним. Хоть мне и хотелось иной раз, чтоб все было наоборот! Я взяла у него только нарисованный углем портрет, тот портрет, который я повесила над комодом, я стерла его подпись и сказала тебе, что кто-то другой нарисовал меня.

— И ты думаешь, я поверил?

— Я боялась, что ты бросишь его в огонь. Я всегда боялась тебя. Почему у меня такой страх — сама не знаю! Да, он нарисовал меня еще раз, на церковной стене, среди святых, там тебе до меня не добраться!.. В воскресные дни приходят крестьяне и молятся на меня.

— Большая им выпала радость…

Она замолчала и словно забыла и про него, и про то, где находится. Ее глаза, только что живые и блестящие, потускнели.

— Кто еще участвует в гонках? — наконец спросила она.

— Видишь? Сама меняешь тему, когда она тебя не устраивает!.. Если тебе интересно, пожалуйста — будут все, кого ты знаешь. И еще две заявки от иностранцев. Один француз на «рено», он работает в Питештах, и один итальянец на «фиате». Соперников немного, потому что ставка невелика, сезон неподходящий, и вся эта затея носит сугубо провинциальный характер, это инициатива местного автоклуба, состоящего из нескольких задавак, которые впервые сели за баранку собственного автомобиля. Надо преподать им урок.

Казалось, и его устраивала перемена темы, и он увлекся, заговорив о предстоящих состязаниях, но внезапно, словно проснувшись, спросил:

— И все же ты мне так и не сказала, почему так долго пробыла в лесу?

— Я заблудилась… Искала дорогу, испугалась, что ты уедешь, оставишь меня одну…

— Но ты же знаешь, что я никогда бы не сделал этого!

— Даже теперь?

— Именно теперь. Ты так нужна мне…

— О боже, хоть бы раз ты сказал, что я больше тебе не нужна!

— Придет время — скажу…

— Если б я могла уйти от тебя раньше, чем это услышу!..

— Почему же не уходишь? Раз ты уже попробовала. Но вернулась. Ты уходишь и возвращаешься…

— Наверное, потому, что я слабая.

— А не потому ли, что я сильный? И сильнее других…

— Да, если тебе это доставляет удовольствие, ты сильнее многих. Но на этот раз я не вернулась бы. Я была так далека от тебя… И сейчас тоже… Особенно после того, как ты заставил меня сделать так, чтобы он расстался со мной… И кому какой от этого прок? Бесполезно, понимаешь? Глупо и бесполезно. А для меня унизительно… Он не сомневается, что все это подстроено тобой и что ты заставил меня сказать ему; он не верит, что это было на самом деле.

— Еще бы, так куда удобнее. Зачем создавать себе проблемы?

— Знаешь, ты его не испугал, не это заставило его отказаться…

— Ты так думаешь? Он негодяй, я уже сказал тебе. Ты такая женщина, от которой просто так не отказываются. Только под давлением. Да и то не окончательно… Мне кажется, я…

— Действительно, он реагировал не так, как предполагаешь ты. Он насмешливо смеялся. Он взял яблоко и с удовольствием стал его грызть, я чуть не возненавидела его из-за этого яблока. Полное спокойствие, никаких нервов, ледяное отчаяние, которое могла видеть лишь я… Он съел это яблоко, глядя на меня в упор… и словно бы не видя меня вовсе. А потом жестоко обругал тех типов, которых ты подослал ко мне…

— Я подослал?

— Мне хоть не лги, я тебя знаю! Он выругался… Сказал, что узнает твой стиль… Начинает в тебе разбираться… Благодаря мне. Моя, как говоришь ты, неверность — это не эротика. Я ему рассказала кое-что о нас с тобой… Успокойся, не все… И он сказал, что пугает его только одно — моя убежденность. Я тогда и в самом деле была убеждена, что поступаю хорошо и правильно… Именно это и отдалило его от меня, а не ваша дешевая инсценировка. А потом он… он сделал что-то ужасное, я никогда не думала, что он способен это сделать. Такое женщина никогда не забудет!.. Но ты не узнаешь…

Он подумал, что рано или поздно она сама ему все расскажет, и не стал настаивать.

В Галац они приехали ночью. В гостинице не нашли места, как и предвидел Клаудиу, — и пришлось остановиться в доме для приезжих в порту. Там же остановились еще восемь гонщиков, молодые мужчины, одинокие, с женами или приятельницами, шумная толпа, выстроившая в ряд свои машины на берегу Дуная. Был конец недели, на следующий день их ждали совсем не трудные состязания, и они решили гульнуть: пошли в ресторан «Рыбак» на ужин, устроенный автоклубом, где их ждала остальная компания. Их встретили веселыми приветствиями.

— Братцы, скорей место для «ягуара» Клаудиу Гросу — хранителя старинного стиля…

— Послушай, Гаврилеску, ты никак не можешь бросить гонки? — Клаудиу хлопнул по плечу того, кто встретил их приветственным возгласом, и уселся с Кларой на отведенные им за столом места.

— Знаешь, объявился еще один «ягуар», местный, некий галацкий врач купил себе машину этой марки, два года тренировался на ней и теперь хочет поднять престиж своего клуба. Но напрасно, он тебе не соперник. Целую ручки, мадам, ваше присутствие украшает наше скромное общество.

Женщины глядели на Клару с кривыми завистливыми улыбками, но она давно привыкла к ним и приветливо улыбалась в ответ. Трое из них были ее старые знакомые, жены друзей Клаудиу, и Клара помахала им через стол. Она заметила напротив себя инженера-француза, а рядом с ним двух девушек, похожих одна на другую как две капли воды — наивные, неуклюжие девчушки, обе блондинки, безвкусно одетые в одинаковые кричаще-розовые платья. Одна из них поймала на себе Кларин взгляд и, собрав все свое мужество, сказала дрожащим голосом:

— Я и моя сестра, мы знаем вас, вы так прекрасны и так всегда красиво одеты! Моя сестренка вырезала ваш портрет с обложки журнала «Флакэра» и повесила вместе с портретами артистов у себя над кроватью.

Француз, который изо всех сил старался обратить на себя внимание Клары, воспользовался речью своей соседки и попросил его представить.

— Вы рождены для того, чтобы блистать, бьюсь об заклад, у вас идеальная, полная достоинства походка, вы выступаете как принцесса и в довершение — этот великолепный загар! Скажите, вы не снимались в кино?

Польщенная Клара улыбнулась. Она не раз пыталась сниматься в фильмах, в институте играла в студенческом театре, и недурно. Но ей удалось появиться лишь в нескольких киножурналах, рекламирующих модные платья, что и помешало, наверное, ей приблизиться к настоящему экрану. Все ее старания не увенчались успехом. Через подругу она познакомилась с режиссером из Буфти, и, хотя он удручал своей посредственностью, она сделала все, что было в ее силах, чтобы с его помощью пробиться в мир телеэкрана. И все-таки, несмотря даже на поддержку без пяти минут знаменитого писателя, который клялся, что напишет роль специально для нее, кинозвездой она не стала.

— Вам бы выступать в Париже, мадам, вам к лицу любое платье, вы покорили бы всех!

Она смутилась, не поняв, отпускает ли француз дежурные комплименты или говорит искренне. И ответила с некоторым вызовом:

— Я демонстрирую только те платья, которые сама создаю. Надеюсь, вы чувствуете разницу между обычной манекенщицей и автором модной одежды. Мне самой приходится представлять публике свои маленькие творения, но мне так легче и вдобавок на этом категорически настаивает моя фирма.

Ей было неприятно, что она как будто оправдывается, но считала необходимым внести ясность.

— О! — восторженно воскликнул француз, — не будь у меня соперника в лице вашего спутника, я боролся бы за приз лишь для того, чтобы бросить его к вашим ногам!

— Благодарю вас, вы очень любезны! Но я вижу с вами двух прелестных девушек, они словно сошли с модной картинки…

— Оставь их в покое, дорогая, — шепнул ей Клаудиу. — Ты что, не видишь? Они совсем еще овечки, а этот сладкий тип смахивает на растлителя. Ну их к черту!

Им принесли аперитивы в чисто провинциальном стиле, но она отказалась пить, ее не прельщали ни сливовая цуйка, ни вермут, ни тем более «амалфи» — смесь цуйки с вермутом. Клаудиу встал и через минуту вернулся со стаканом, в котором плавали кубики льда.

— Специально для тебя, — он протянул ей стакан. — Я знаю, что ты любишь.

— Что это?

— Виски.

Она приняла от него стакан, крепко сжала его в руке, зажмурила глаза и замерла. Заинтригованный Клаудиу спросил:

— Что с тобой?

— Прости меня, я не могу пить. Но благодарю тебя.

Глупое название чужеземного напитка опять ее растревожило. Вместе с Джео они смотрели по телевизору фильм об одиноком ковбое, который, словно из прошлого века, забрел в современную путаницу автодорог, застрял в сетях условностей и ограничений. А он мог жить только совершенно свободным и только так, как велит ему сердце. У него была кобыла и звали ее Виски, умное животное, красивое, с белой гривой, зачесанной набок. Она была единственным его другом, люди давно ему опостылели. Отряды полицейских, снабженных современными средствами преследования, на вертолетах, на джипах, с радиотелефонами охотились за этим одиноким ковбоем, который сбежал из тюрьмы спустя сутки после приговора. И когда ему наконец удалось прорвать все полицейские кордоны, когда ему осталось лишь пересечь автостраду и его ждали лес и свобода, Виски внезапно испугалась машин и гудков, взвилась на дыбы и, заметавшись в панике, попала вместе с всадником под гигантский грузовик, набитый унитазами… Заурядное дорожное происшествие…

— Ты — Виски, — сказал ей тогда Джео, и слезы блеснули у него в глазах. — Ты убьешь меня так же, как и она, нечаянно, из любви и преданности, я чувствую это.

Его волнение показалось ей тогда странным.

Она поставила стакан на стол и вышла. Клаудиу начал рассказывать всевозможные происшествия во время соревнований за границей, а все увлеченно его слушали.

Она спросила, где телефон, и заказала Бухарест. Услышав мужской голос на другом конце провода, она почувствовала, что сейчас упадет, и оперлась о стену, едва вымолвив сдавленным от волнения и страха голосом:

— Алло, Джео, это Виски, — и покраснела от стыда. «Виски» звучало как-то фривольно в присутствии служителя ресторана, который возился в двух шагах от телефона.

— Вам нужен художник Джордже Андрееску, девушка? Мне очень жаль, я его друг, он уступил мне свою мастерскую, а сам куда-то уехал, не знаю куда, скорей всего в глубинку…

Она медленно положила трубку на рычаг, хоть и слышала с того конца провода взволнованный голос: «Алло! Говорите! Прошу вас…» А у нее в ушах звучали слова, сказанные давным-давно, тихим вечером, когда у них с Джео все только начиналось: «Не сердись, — говорил он, — что мы все сидим у меня в мастерской, я хочу, чтобы ты была рядом, когда я работаю. Может быть, у меня странные представления о любви, но я прячу ее от людей; я знаю, тебе нравится гулять, бывать на людях, общаться с друзьями. А мне это претит, мне кажется, что любящие ни в ком другом не нуждаются, ведь любовь — это тайна двоих. Это, во-первых, тайна каждого из любящих, мир его собственных чувств и мыслей, абсолютно личных и непередаваемых, во-вторых, тайна их обоих перед всем остальным светом. Посторонним тут нечего делать. А когда допускаешь соглядатаев и досужие разговоры, то кончается тем, что о жертвах говорят потом с сожалением: «Ой-ой! Мы желали им только добра…» Понимаешь? Пусть я кажусь тебе эгоистом, но я не умею любить иначе…»

Она вернулась в зал неверной, шаткой походкой. Никто ничего не заметил, все внимание было обращено на Клаудиу, только инженер-француз вопросительно взглянул на нее.

— Братцы, — воскликнул вдруг Гаврилеску, — мы тут сидим себе и греемся, — я не говорю, что это плохо, но мы еще не осмотрели трассу! Это не иначе как диверсия со стороны хозяев, они отвлекают нас стерлядкой и одобештским вином, чтоб мы забыли, что нас ожидает завтра. Кто за то, чтобы прервать заседание?

И, несмотря на протесты хозяев, все направились к месту завтрашнего старта.

— Может, ты пойдешь отдохнешь? — спросил Клаудиу.

— Спасибо, — отказалась она. — В комнате пять коек. Не представляю себе, как мы будем ночевать!

Трасса была достаточно трудной, со спусками и подъемами, с неожиданными поворотами, но Клаудиу был спокоен, на своем «ягуаре» ему нечего было тревожиться.

Они вернулись в дом приезжих и, посмеиваясь над всеми удобствами и неудобствами, кое-как распределили кровати. Овечкам — одну, французу — другую, Гаврилеску с женой получили диван, а две оставшиеся кровати достались Кларе и инженеру из Бухареста, щуплому и очень нервному человеку. Он был владельцем «фиата-1300» и похвалялся, что внес в его конструкцию прямо-таки революционные усовершенствования.

— Я лягу на полу, — сказала Клара Клаудиу, — сложу ковер вчетверо, а ты принеси из машины спальный мешок. Прошу, не перечь. У тебя завтра гонки, ты должен хорошенько выспаться.

— Милые женщины! — провозгласил Гаврилеску. — Предлагаю вам раздеться и улечься. А мы выйдем в коридор выкурить по сигарете.

Когда мужчины вышли, овечки кинулись к Кларе рассмотреть ее туалет. Она не спеша раздевалась, глаза девушек сияли, немое восхищение округлило их ротики, словно начался чудесный спектакль. Девушки выглядели умилительно, было что-то неискушенное и отроческое в их угловатых фигурках.

— Однако ты совсем отощала, дорогая, — завистливо сказала жена Гаврилеску. — Неужели твоя работа требует, чтобы ты была кожа да кости?

— Да что вы! Это же великолепно! — бросилась на защиту Клары одна из овечек. — Зачем вы так говорите, неужели она должна быть такой, как вы?!

— А вы не вмешивайтесь, молоко на губах не обсохло, а уже с мужиками шляетесь. Боже мой, куда смотрят ваши родители? Будь вы моими дочерьми, я показала бы вам такие прогулочки!..

— Господин Роже — папин коллега в Питештах, если вам угодно. Папа разрешил нам, мы обе учим французский и никогда не бывали на автогонках! — обиженно ответила вторая, а Клара прыснула со смеху, девчушки так были похожи одна на другую, что им бы пристало говорить хором.

Когда мужчины вошли и погасили свет, Клара почувствовала, как Клаудиу ее обнял, поднял и уложил на кровать. Он шепнул, чтоб она не протестовала, поцеловал в глаза, укрыл пледом, а сам перебрался на пол в спальный мешок.

— А вдруг я ночью к тебе приду, — сказал он ей.

— Ты с ума сошел! — она содрогнулась от страха и отвращения. — Я закричу, слышишь! Лучше умереть…

Она следила за ним в темноте, следила, как он укладывается, твердо решив не засыпать, пока не услышит хорошо знакомое легкое посапывание. И сама не заметила, как погрузилась в сон. Вдруг она проснулась, испуганная вспыхнувшим светом и чьим-то грубым голосом:

— Это меня не касается. Здесь мое место, здесь моя кровать, а вы можете идти и жаловаться администрации.

— Ладно вам, дорогой товарищ. — Гаврилеску пытался кого-то утихомирить. — Вы приходите среди ночи, видите, что тут спят, заявляете, что это ваша комната, и хотите выбросить нас на улицу… Ну разве это логично?

— Это меня не касается.

— Послушай, мы приехали на завтрашние автогонки, — вмешался щуплый инженер. — Устройся и ты где-нибудь…

— Во-первых, я вам не «послушай»…

— Хорошо, но будьте и вы повежливее! Здесь есть и иностранцы, а вы скандалите!

— Чужие пусть мотают отсюда, я с ними не хочу иметь дела!

— Да гоните его вон, братцы, не видите, что он пьян, — взорвалась жена Гаврилеску.

— Дамочка, я не пьян. Я готовлю поле и умираю от усталости. Прихожу спать после труднейшего рабочего дня и застаю вас здесь.

— Только вы один и работаете?! — гневно продолжала жена Гаврилеску.

— Да, и вы работаете, как же, задницы протираете в своих машинах, кто скажет, что это не работа?!

Клара приподнялась на локте, поплотнее укрывшись пледом.

— А ну, прекратите наконец! Чего вы хотите?

— Девушка, кровать, где вы лежите, моя. Или вы ждете, чтобы я лег с вами? Вылезайте!

Тогда наконец подал голос и Клаудиу. Он приподнял голову и спокойно сказал:

— Послушай, парень, если ты в два счета не очистишь помещение, я подмету его тобою. И чтоб я не слышал больше ни звука!

— И не подумаю! — Желая показать всю свою решимость, пришелец подтянул к себе стул, на котором овечки сложили свои платья, и грузно плюхнулся на него. Угрожающе добавил: — А девушке я даю на размышление одну минуту. Если она не уберется, я стащу ее за косы!

Наступило молчание, постояльцы переглядывались. Француз неизвестно чему улыбался, жена Гаврилеску теребила мужа, шепча ему что-то на ухо, овечки испуганно глядели на свои скомканные платьица. А незваный гость глядел на наручные часы, отсчитывая секунды. Когда время истекло, он поднялся со стула и положил тяжелую руку Кларе на плечо.

— Я просил тебя по-хорошему, — и резким движением стащил ее на пол. Клара успела ухватиться за его пиджак, повернуться на пятках и встать на ноги скорее, чем поняла, что произошло. Не дожидаясь, когда кто-то из мужчин бросится ей на помощь, она с размаху влепила пощечину своему обидчику. Клаудиу замешкался, натягивая брюки, француз выскочил из постели в одних трусах, овечки испуганно вскрикнули и лишь щуплый инженер, в котором нельзя было предположить особой храбрости, слепо, как тигренок, прыгнул вперед и ударил головой в живот хулигана. Тот икнул от боли, ухватил инженера за пижаму и шмякнул его о шифоньер, который разлетелся вдребезги. Клаудиу натянул наконец на себя брюки, но француз опередил его. Он встал во весь рост перед пришельцем, приподняв руки и выставив вперед ладони. Его спокойная улыбка выражала злую уверенность и хладнокровный расчет. Он быстро выговорил, мешая румынский с французским:

— Значит, камарад, хочешь скандаль?

— А, это ты корчишь из себя иностранца? Я же просил тебя убраться подальше, теперь пеняй на себя…

И он ткнул ему кулаком прямо в лицо, но в тот же миг, сам не понимая почему, оказался распластанным на паркете. Он с недоумением поднялся на ноги и снова бросился вперед, ослепленный яростью. А француз распахнул двери и ждал его в дверном проеме. Клара увидела, как он провел прием джиу-джитсу, и комната содрогнулась от падения грузного тела. Ошеломленный пришелец с трудом встал, вытер нос рукавом и мутным взглядом искал противника. На его пути стоял Гаврилеску. Верзила вдруг ударил его по голове, да так, что тот отлетел в сторону. Тогда жена Гаврилеску бросилась на него и двумя пальцами — указательным и средним — ткнула его в глаза. Ослепленного пришельца выставили за дверь и спустили вниз по лестнице. Прибежали постояльцы из соседних комнат, началась суматоха: хлопанье дверей, ругань, крики, вопли плачущих овечек, в испуге покинувших свою постель и накрывших головы подушками. Вытерев с лица кровь, верзила поднялся, глянул на тех, кто поджидал его на верхних ступенях лестницы, и снова полез на них, как бык, на четвереньках, воя и пытаясь боднуть их головой, а те победно глядели на него. И тогда Клара увидела, как Клаудиу, воспользовавшись выгодной позицией, с какой-то прямо-таки зверской жестокостью ударил того ногой в рот. И, услышав глухой звук удара по костям, она мучительно застонала.

— Оставьте его, ради бога, хватит!

Но было поздно. Человек пять набросились на пришельца и принялись методично избивать его кулаками, ногами, и Клаудиу был среди них. Он словно играл в футбол. Прячась за спинами тех, кто стоял впереди, он исподтишка наносил лежачему удары по голове носком ботинка, пока тот не растянулся без чувств на ступеньках. Клара почувствовала, как в ней что-то оборвалось, словно ботинок Клаудиу с развязанными шнурками бил по ней. Она спустилась вниз к лежащему и попыталась помочь ему подняться. Тот встал, шатаясь, яростно оттолкнул ее и ушел в темноту. Она долго глядела ему вслед, — избитый человек шел, еле передвигая ноги, держась за стены, — потом она вернулась в комнату. Француз, который не принимал участия в последнем побоище, уже лежал в постели, овечки продолжали стонать, прижавшись друг к другу, как испуганные детишки, жена Гаврилеску отвратительно ругалась, щуплый инженер пытался приладить на место дверцу шифоньера. Постепенно наступила тишина, никто не испытывал желания комментировать случившееся.

В комнате словно висел стыд от позорного поступка, но Клара убедила себя, что тот, кого избили, получил по заслугам, и мало-помалу успокоилась, слыша ровное дыхание уснувших. Лишь одна из овечек всхлипывала, как обиженный ребенок.

Вспомнив, как жена Гаврилеску впилась накрашенными ногтями в глаза того человека, Клара почувствовала холодную дрожь. Прошло уже более часа, а она все еще не могла уснуть.

Внезапно она услышала шаги на лестнице, дверь комнаты распахнулась, ударившись о стену, кто-то включил свет и прогремел:

— Где тот, кто бил тебя, Кулай? Покажи его мне!

В дверях теснились человек семь, а возле того, кто вышел на середину комнаты, стоял избитый с лицом в кровоподтеках.

Вспыхнула драка, жестокая, мужская драка по всем правилам. Примчались сюда и все остальные гонщики, приютившиеся в доме приезжих, и с ходу включились в сражение. Только Клаудиу исчез, он сказал Кларе, что сбегает за милицией.

— А эта? — вдруг услышала Клара. Дружок Кулая ткнул в нее пальцем. Кровь застыла у нее в жилах.

— Эту оставь в покое, дядя Джикэ, я видел, что ей жаль меня.

Лишь через полчаса Клаудиу вернулся и с ним несколько милиционеров. Они пустили в ход резиновые дубинки и быстро навели порядок. Только «дядя Джикэ» никак не мог успокоиться, рвался из рук милиционеров, стремясь продолжить драку.

— Как же так, вы, народная власть, вы против нас, за этих буржуев? Мы портовые рабочие, докеры, мы еще с вами потолкуем…

Когда зачинщиков драки вывели из комнаты, к гостям обратился офицер милиции:

— У вас завтра гонки, после них и поговорим. Придется заплатить за причиненные убытки. Мы разберемся, кто виноват.

Уже не спалось. У Гаврилеску вдобавок возникло предположение, которое взбудоражило и остальных:

— Братцы, а что, если они попортят наши машины?

Клара с признательностью посмотрела на Гаврилеску, она как раз придумывала повод, чтобы выйти из этого проклятого здания. Они пошли к машинам и решили проехаться по берегу Дуная. Клаудиу отделился от попутчиков, свернул к опушке леса и остановился.

— Смотри, больше не убегай! — сказал он ей, устраиваясь поудобнее на сиденье и пытаясь вздремнуть.

— Ладно, — покорно прошептала она.

Мимо проехали машины остальных, и фары заставили тени деревьев кружиться вихрем, как в хороводе.

И вновь, как тогда в лесу, Кларе стало душно, она задыхалась, словно железная лапа сжала ей горло. Клаудиу тихонько посапывал, свидетельствуя, что его совесть совершенно спокойна. А Клара снова слышала голос Джео — слов теперь точно не вспомнить, но говорил он о смерти. Это было ночью, на опушке леса, на шоссе, ведущем в Питешты, куда они отправились на его старом «шевроле», чтобы подышать свежим воздухом. Так же кружились вокруг них тени деревьев, спугнутые фарами проезжающих мимо машин. Она медленно пила пиво прямо из бутылки, которую Джео купил у заставы…

Автогонки были так себе.

Клара сидела среди немногочисленных зрителей на склоне у поворота, считавшегося самым опасным, с ней увязались и две овечки, они переговаривались за ее спиной, восхищаясь виражами проносящихся мимо них болидов. А она никак не могла сосредоточиться на гонках, от рева моторов, от гари выхлопных газов подступала дурнота, но уйти было некуда, да и овечки не отпускали, следуя за ней, как две тени.

— Как вас зовут, девочки? — спросила она после первого тура автогонки.

— Меня Танци, а ее Лена… Мы родились в день Константина и Елены, потому одновременно празднуем именины и день рождения. Приезжайте к нам в Питешты хоть разок! Мы будем счастливы.

— Скажите, не случалось вам вдруг перепутаться, не знать, кто из вас Лена и кто Танци?

— Ой, какой странный вопрос вы задаете, как же это мы можем перепутаться? И мама нас не путает, а вот папа иногда ошибается! А нам хоть бы что, только смеемся, когда люди сбиваются с толку, особенно ухажеры…

Девушки продолжали лепетать, но она уже не слышала их. На нее напало какое-то странное оцепенение, из которого ее выводил очередной заезд и ликующий вопль овечек, и тогда она машинально начинала искать глазами «ягуар», чей голубой номер на дверцах совпадал с ее возрастом.

И опять она была там, в мастерской Джео, сидела на низеньком диванчике, стыдливо поджимая ноги, на которых морщились плохо натянутые чулки. Ей уже не хотелось быть красивой, ей хотелось как можно скорее сказать все и уйти, уйти любой ценой, раненной, оскорбленной, униженной — но уйти и знать, что он в безопасности, а она будет жить, как жила прежде, до него… Она сказала ему, что искала его весь вечер, прямо отчаялась, а он недоверчиво улыбнулся, он видел через окно мастерской машину Клаудиу, оставшуюся стоять за углом, он знал, что она приехала вместе с Клаудиу и что тот ждет, чтобы она поскорее вышла.

— Меня посетили два типа, — говорила она, — ты догадываешься откуда, и сделали мне гнусное предложение, намекая, что при моей профессии мне это удобней, что им прекрасно известна вся моя жизнь и, разумеется, связь с тобой, что они могут доказать фотоснимками, и, ужаснее всего, мне почудилось, что Клаудиу все время следил за нами, знает о каждой нашей встрече, даже о той, на берегу моря, и о той надписи, что ты сделал на церковной стене… Было бы лучше, дорогой мой, чтобы мы не виделись некоторое время, не встречались здесь, ты не ищи меня, я боюсь, что с тобой случится что-то страшное, ведь ты готовишься к выставке в Вене, и я не хочу, чтобы у тебя были неприятности из-за меня. Ведь они на все способны! Я искала Клаудиу, хотела убедиться, что все это исходит не от него, мне не верится, что он способен на такое… это было бы слишком…

— Было бы естественнее искать первым делом меня, — сказал Джео, откусывая кусочек яблока, скорей для того, чтобы увлажнить пересохший рот и погасить презрительную улыбку.

— Я не знала, где ты, а по телефону звонить не хотела.

— Я уже третий час дома и жду тебя.

Она говорила не переставая, не заботясь ни о какой последовательности, торопливо минуя противоречия, упорно повторяя, как хорошо вызубренный урок, что им необходимо немедленно расстаться.

— Ладно, деточка, не терзай себя. Если считаешь, что так лучше, поставим на этом точку.

— Да? Вот и Клаудиу говорил, что тебе, в сущности, на все наплевать! — и, сказав это, Клара тут же спохватилась, что сделала ужасный промах. И закусила губу.

— Тут он оплошал, — спокойно сказал Джео. — Я ни на йоту не поверил тому, что ты тут наговорила, руку готов дать на отсечение, что все это подстроено по его указке! Но меня заставляет согласиться на разрыв та убежденность, с какой ты рассказываешь эту сказку.

— Считай, что это сказка, если так тебе легче, но я тебе докажу, я записалась на прием к самому министру и завтра же добьюсь полной ясности! Как они смели подумать, что я клюну на такое?..

— Не нужно, деточка, никаких министров. Сиди спокойно. У них дела поважней, им некогда копаться в твоих любовных историях. Ответь только: ты вернулась к Клаудиу?

— У меня есть старые долги, за которые приходится расплачиваться… И я должна была сделать что-то, иначе сошла бы с ума…

— Могла бы прийти сюда, остаться у меня, но… теперь уже поздно. Иди!

— И это все? Нет, перед уходом обними меня, может быть, это в последний раз…

— Перестань, считай, что последнее объятие уже было!

Она медлила, ей казалось, что все произошло слишком легко, буднично, без должной трагической ноты. Джео все откусывал яблоко, которое никак не кончалось, и Клара вдруг подумала: она бесповоротно погубила что-то прекрасное, может, самое прекрасное в своей жизни, и еще неизвестно, достоин ли этой жертвы человек в красном «ягуаре», ждущий ее… Она бросилась к Джео на грудь и разрыдалась: она, решившая покинуть, оказалась покинутой. Но вопреки отчаянию, она все-таки полагала, что поступает правильно, так подсказывал ей женский инстинкт, тяга к жертвенности, бессмысленное выражение преданности через отказ от любви, ведь она боялась, что в противном случае Джео пострадает как художник, пусть ненадолго, но пострадает, несмотря на то, что он с показной бравадой отмахивается от подобного рода вещей.

И все-таки демонстративное спокойствие Джео оскорбляло ее, и, вспомнив, как он разводил теории о тайне и таинстве любви, она не смогла удержаться и со злобой бросила:

— Прости, но мы жили с тобой как в норе. Я сыта такой крысиной жизнью.

Он так и застыл, впившись зубами в яблоко. Лицо стало бледным, как лик святого из той церкви. Огрызок яблока застрял в бороде… И тогда он совершил то ужасное, что отпечаталось в памяти Клары, как клеймо, навсегда, без какой-либо надежды на избавление. Он вскочил, сорвал с мольберта влажную тряпицу, прикрывавшую его последнее полотно. На картине была она, нагая, во весь рост, написанная прекрасно и смело, может быть, даже бесстыдно, — одно из тех произведений, которым суждено из-за людского ханжества долго отлеживаться в запасниках музеев. Джео спокойно оглядел картину с какой-то странной, пугающей улыбкой, — она еще никогда не видела, чтобы он так улыбался. И, улыбаясь, он плюнул на картину. И быстро обеими руками разорвал полотно.

Клара содрогнулась. Она почувствовала, что плевок обжег ей живот, груди, бедра, лицо, проник в тело и ничто не сможет стереть его. Она молча поднялась, едва не крича от боли, и, не в силах спросить, зачем он это сделал, подошла и поцеловала его, вбирая в себя аромат яблока, и на какой-то миг смежив веки, вспомнила соленый запах моря того последнего солнечного дня поздней осени.

Долго молча она глядела на него. Возможно, она попыталась бы поправить хоть что-то; сказать, что испугалась того великого счастья, которое они пережили вместе, что такое счастье уже невозможно, она знала, что ей придется платить за него, но разве мужчина может понять, что женщина решилась покинуть его от избытка счастья!

И она ушла, взглянув сквозь пелену слез на разорванную картину, и ей вдруг захотелось, чтобы стерлась и та надпись на церковной стене, и «брынкушские» камни были брошены в горную пропасть, и исчез тот пустынный пляж, откуда они с таким трудом выбирались, — пусть все это выветрится из ее памяти!..

Клаудиу пришел вторым, первый приз выиграл житель Галаца. Французский инженер занял третье место, — овечки прыгали от радости. Клаудиу вернулся расстроенным, на предпоследнем круге он повредил левое крыло машины, на миг потерял управление, машина крутанулась, и, пока он выправил ее и продолжил путь, несколько драгоценных секунд было потеряно безвозвратно. После первых семи заездов у него были великолепные шансы на первое место, а приз был немалый, хватило бы купить ей спальный гарнитур.

— Ничего, дорогой мой, хорошо, что все кончилось. Если нас не задержат из-за вчерашнего глупого происшествия, мы спокойно вернемся домой и забудем этот день.

— Как это «задержат»? При чем тут мы? Я же вызвал милицию, следовательно, не мог находиться среди тех, кто дрался.

— Ну, ладно, — устало ответила Клара. — Ты всегда прав.

Они снова встретились со всей компанией в «Рыбаке». Довольные победой, хозяева устроили великолепный банкет и пригласили на него офицера милиции, которого вызывали прошедшей ночью. Атмосфера быстро разрядилась, поражение бухарестского автоклуба было предано забвению, задетая амбиция отступила перед спортивной выдержкой, и офицер, довольный победой команды своего города, объявил гостям, что они спокойно могут отправляться домой.

С хозяевами распростились только в сумерках. Бухарестские гости были счастливы, что ночной скандал забыт и не повлек за собой никаких последствий. Был холодный вечер начала ноября, и предложение Гаврилеску: «Братцы, не сделать ли нам прощальный тур по берегу Дуная?» — было принято с радостью.

Все они гурьбой отправились на набережную. Машина Клаудиу вырвалась вперед, остальные тесной группой мчались по улицам города, стремясь обогнать друг друга. Дунай был все ближе и ближе, улица, по которой они мчались, упиралась в парапет набережной, и машины резко сворачивали вправо и влево, взвизгивая тормозами и выстраиваясь вдоль реки. По разогретой колесами машин мостовой быстро приближались последние машины, которым уже становилось тесно на набережной. Последним шел «рено» француза, догонявший машину Гаврилеску. Француз пошел на обгон, но улица кончилась, Гаврилеску резко свернул направо, а иностранец, не знавший местности, промчался вперед… Отчаянно заскрипели тормоза, и «рено» свалился с набережной. Секунда всеобщего оцепенения, немого крика. Клара, находившаяся неподалеку от того места, где сорвалась машина, упала на колени и застонала, словно ее ударили. На мостовой чернели следы от шин…

Вода Дуная отступила довольно далеко от берега, и там, куда упала машина, был только ил. Мужчины спустились вниз и вытащили из машины пострадавших. У француза была сломана ключица, рука беспомощно болталась, он шагал с трудом, как пьяный. Овечки, с ног до головы обляпанные грязью, выглядели самым жалким образом, но, казалось, целы и невредимы. Вдруг одна из них, как только ее вынесли на набережную, двинулась, не дыша, сомнамбулически, словно в трансе, к машине Клары. Рот у нее открылся, из груди вырвалось сдавленное, на одной ноте протяжное «а-а-а». Она прошла мимо Клары, которая вскочила на ноги и попыталась помочь ей, прошла, ничего не видя, и упала на сиденье машины, запрокинув голову. Руки ее, мелко дрожа, повисли вдоль тела, будто поломанные крылья. Непрерывный, бесконечный крик «а-а-а» внезапно захлебнулся в потоке крови, хлынувшей бурно, как немой взрыв, изо рта, из носа, из ушей несчастной девушки.

— Лена-а-а! — крикнула ее сестра, и все обернулись, пытаясь понять, что происходит в машине Клары. Девушка лежала, вся облитая красным — лицо, плечи, платье, мелкая дрожь прошла по ее телу, и вдруг кровь перестала хлестать, словно иссякла.

Один из участников гонок, доктор, поспешил на помощь, он вынес девушку из машины, сделал искусственное дыхание и один за другим три укола, но потом махнул рукой и отбросил четвертую ампулу прочь.

— Травматическое кровоизлияние, скорей в больницу, может, еще спасут… И прихватите сестру, не то опять случится несчастье…

Клара снова упала на колени, прижалась лбом к земле, застыв как в глубоком поклоне. Клаудиу подошел, поднял ее, она взглянула на окровавленную машину, и ее замутило…

Позже, перед отъездом, она вытерла губкой кровь с сиденья. Ее движения были какие-то странные, медленные, бережные, словно она старалась стереть следы собственной крови…

Перевод К. Ковальджи.

ПЛЕШИВЫЙ ОРЕЛ

Это была хищная птица, внушавшая только ужас. Королевский кондор из Андийских Кордильер с мощным лиловатым клювом, изогнутым наподобие ятагана, с когтями, как крюки. Серые с золотистым отливом крылья укрывали его тело, точно латы. Голая шея была, как у индюка, усыпана сизыми бусинами, вроде капель пота и крови, запекшихся на дубленой ветрами коже, а плешивую голову со скошенным лбом окаймлял желтоватый пушок, словно корона властелина пернатых.

Вечно настороженный, словно закованный в неземное превосходство, плешивый орел казался базальтовой глыбой, упавшей с неведомой звезды в грязную клетку среди мусора, обглоданных костей, кисло пахнущего помета и сладковатого духа дохлятины. Вместе с ним был водворен за железную сетку и дуб, безлистный, похожий на скелет, и с его ветвей плешивый орел озирал всех обитателей зоосада, как мудрый и грозный вожак пиратской шайки.

И в неволе эта птица все еще сохраняла царственную осанку. Лишь те, кто пристально вглядывался в нее, пытаясь угадать, какие темные инстинкты кроются за ее всегдашней неприступностью, замечали порой во взгляде хищника неописуемую грусть и апатию, словно у собаки, потерявшей хозяина, или пленника, замученного палачами и давно со всем смирившегося. В такие минуты орел зажмуривался, потом вдруг распахивал один глаз, огромный, недоуменный, таящий немой вопрос и беспокойные отблески страха. Но, как правило, немногочисленные посетители зоосада, что задерживались у вольера с плешивым орлом, видели в нем лишь воплощение неукрощенной воли, хищный клюв, готовый впиться и терзать добычу, размах крыльев и мучительную дрожь когтей, вцепившихся в сухое дерево, — униженное величие, скованная сила. И неволя орла доставляла им удовольствие.

Только ребенок чутьем угадал истинную сущность плешивого кондора и осмелился — спустя много лет после пленения птицы — бросить ему вызов. Это был мальчуган с виду лет шести (на самом деле ему пошел десятый), с худым веснушчатым лицом, слабой грудью, и тонкими, словно веточки деревца, росшего без солнца, ручонками, с большими черными глазами, которые влажно светились печалью, сродни орлиной в минуты его апатии. Вихрастая голова, слишком большая для щуплой фигурки мальчика, чудом держалась на шейке, такой хилой, что когти кондора переломили бы ее, как сухую былинку. Мальчуган носил парусиновый коричневый костюмчик, из коротких штанин торчали его ножки, как спички, — далеко на таких не убежишь…

Звали его Филипп. Он знал всех зверей в зоопарке, он дал им всем по собственному разумению имена или прозвища, согласно повадкам и нраву каждого. К королевскому кондору он вошел не сразу. Неделями он вертелся поблизости и вот однажды, стиснув зубы, шагнул прямо к нему в клетку, словно зачарованный неподвижным взором орла, шагнул, как лунатик, влекомый неодолимым притяжением. Раньше он часами глядел в печальные, немо вопрошающие орлиные глаза, и узрел в их матовой глубине, подобной закопченному стеклу, какое-то смятение, и понял, что нечто тайное, невысказанное связывает его, дитя человеческое, с этой плененной птицей. Может, именно поэтому его так тянуло к вольеру плешивого орла, восседающего на сухом дубовом суку. Может, поэтому у него возникло к нему особое отношение, иное, чем ко всем остальным зверям.

Он вошел, никем не замеченный. Выждал мгновение, когда лучи солнца воспламенили крылья орла, и вошел. Сердце его отчаянно билось, ноги подкашивались, взгляд впился в зрачки хищника, который выдавал свою ярость тем, что терзал когтями сухую кору дерева. Орел расправил крылья, закрыв ими все небо над вольером, а у перепуганного мальчугана уже не было сил убежать. Голова хищника дернулась вниз по косой, как наконечник копья, целясь в тщедушное существо у подножия мертвого дуба. Шея орла покраснела, как железный прут, раскаленный в огне, точно кровь готова была брызнуть из вспыхнувших огнем глаз кондора.

Жертва принадлежала ему.

Наконец-то, после стольких восходов и заходов солнца, — он не помнил, сколько их было, — он заполучил в когти одного из племени тех, что там, далеко в Андийских Кордильерах, воспользовавшись неискушенностью его молодости, заманили в ловушку, связали и продали чужеземцам. Дитя человеческое замерло у подножия дерева. Его пригвоздил к стволу огненный взор орлиных глаз, и, во власти страха, он медленно присел на корточки, готовый втиснуться в землю, покрытую пометом и пятнами крови. Они долго глядели друг на друга, орел скачками спускался вниз по черным веткам, которые скрипели, как сухие костяшки, а замерший ребенок не отводил от орла глаз с отчаянным упорством укротителя, — и орел стал успокаиваться, огонь сверкающих глаз потускнел, огромные крылья перестали угрожающе вздрагивать, словно птица решила оставить в живых свою жертву до другой трапезы.

Раньше мальчик не осмеливался приблизиться к плешивому орлу, потому что видел однажды, как тот разорвал в клочки неосторожную белку, не нашедшую для своих проказ другого места, кроме этого сухого дуба. Он мигом растерзал ее, но не затем, чтобы съесть, а из мстительной зависти к той свободе, которой пользовался этот глупый, игривый зверек. Но потом мальчику показалось, что старый королевский кондор плачет. И ему стало жаль его, гордого, могучего и такого одинокого, покинутого всеми, жаль его суровой и неумолимой судьбы. Слишком уж боялись орла сторожа, обходили стороной или держались на почтительном расстоянии от клетки, грозя ему, а иногда даже били крючьями, на которых подавали ему пищу. Даже отец мальчика опасался орла. Было что-то особое в поведении этого хищника, что-то такое, чего не сумели сберечь в себе остальные звери в зоопарке, и его внушало почтение к нему. Пожалуй, это была гордость, непреклонность, невозможность унизить его голодом и смягчить лютую ненависть к тем, кто поймал его и запер в клетку.

Ребенок проник в запретное царство кондора, не думая о том, что может не выйти из него живым. Хищник издал пронзительный крик, похожий и на вопрос, и на предостережение, и на сигнал к атаке. В зоопарке сразу воцарилась тишина, словно все животные внезапно почуяли над собой крыло смерти. Солнце клонилось за железные прутья громадных клеток в глубине парка, и вечерние тени медленно пересекали этот уголок искусственных джунглей. В зеленых зарослях раздался резкий крик павлина, и ему тут же откликнулся громкий всплеск, словно тяжелое, грузное тело рухнуло в бассейн, полный воды. Дятел, который изредка позволял себе выклевывать червяков из дуба, где восседал орел, опустился на верхнюю сетку и с любопытством следил за тем, что должно было произойти. Мальчик дрожал, не в силах отвести глаза от гипнотизирующего орлиного взора, в котором тускло горели страстное желание и недоумение, предвкушение давно ожидаемой расплаты и ненависть.

Но в то же время за всем этим сквозил еще и отблеск страха, он-то, наверное, и заставлял крылатого хищника медлить, оттягивать свой бросок.

Дикие звери, инстинктивно насторожившись, ждали атаки орла. А дитя человеческое медленно встало на ноги. Безоружное, беззащитное, с влажными от пота висками, на которых, как и на тоненькой шейке, от судорожных ударов сердца бились голубые жилки. По ним текла горячая кровь, плешивый орел прекрасно это знал, нужно было только камнем броситься вниз и глубоко вонзить острие кривого клюва. Но он был сыт, все ему претило. Он часто видел этого мальчугана, который слонялся поблизости, и он ждал его. И если малец оказался здесь, то никуда он не денется.

— Меня зовут Филипп, — сказал орлу мальчик. — Ты могуч, у тебя крылья и острые когти. Все боятся тебя. А я вот не боюсь… Погоди, не прыгай! У тебя здесь грязно, вонь стоит, дуб совсем прогнил… Хочешь, чтоб тебя тоже звали Филиппом, как и меня? Я бы согласился, и я был бы рад иметь такие крылья, как у тебя. Я бы мог тогда летать!.. И полетел бы… Хочешь, я вычищу тебе вольер, прогоню дятла, он, я знаю, досаждает тебе, я замажу цементом трухлявый ствол твоего дуба, а ты научи меня летать, ладно?

Орел перестал скрести когтями сук и глядел на мальчика то одним, то другим глазом, как смотрят домашние птицы на червяка. Орел внимательно слушал, словно старался вникнуть в его слова. Миг оцепенения прошел. Обитатели зверинца опять задвигались. Невдалеке послышалось медвежье рычание, и чайки тут же отозвались гортанными криками. Вдали среди клеток раздался голос, по-домашнему зовущий, словно хозяйка сзывала кур: «Цып-цып… цып… цып!» Заржала зебра, крякнул дикий гусь, заревел ослик, запряженный в тележку с мясом. Служитель зоопарка торопил ослика, чтобы вовремя накормить хищников, а тот вдруг встал и заревел хрипло и пронзительно, как надтреснутый горн. И тут же Филипп услышал за своей спиной топот ног и увидел, как кондор встревоженно вскинулся.

Бегущий человек был вооружен длинным багром с кривым железным наконечником — оружие известное всем диким зверям, томящимся в зоопарке. Человек размахивал багром и кричал:

— Эй!.. Прочь!.. Лысый черт, стервятник, сдурел совсем! Получишь у меня!.. А ты выкатывайся оттуда, щенок проклятый, пока тебя не заклевала эта вонючая бестия!..

Топоча сапогами, он подбежал к сетке и замахнулся багром, как дубиной:

— Кыш, кыш!.. Прочь!..

И сплеча ударил багром по стальной сетке. И тогда, вздрогнув, как от электрического тока, орел метнулся с ветки и гневно впился когтями в решетку всего в двух вершках от лица оторопевшего сторожа. Тот не ждал ничего подобного и растерянно смотрел, как окровавленный клюв хищника в бессильной ярости кромсает стальную сеть. Потом, стараясь скрыть свой испуг, сторож еще раз стукнул плашмя по сетке багром. Орел издал дикий клекот и раскинул крылья, закрыв ими стену вольера, подняв облако пыли, пуха и перьев. Филипп, смекнув, что дело принимает совсем нежелательный оборот, тихонько улизнул из вольера. Гнев человека, который лупил багром по стальной сетке, показался ему бессмысленным, а бессилие орла — унизительным. И он со слезами встал между сторожем и вольером.

— Не мешай, я проломлю башку ему, стервятнику, вишь, кидается на меня, а кто его своими руками до отвала кормит? А ты, щенок, чего лезешь прямо в пасть этого змея? Зачем я тебя, паршивца, растил, зачем с тобой маялся? Чтоб эта дрянь сожрала тебя?

Отец Филиппа до того, как устроился в зоопарке, работал подметальщиком на трамвайной линии, человек он был малограмотный, приехал в Бухарест из Трансильвании и сводил концы с концами скорей благодаря своему простодушию и доброму нраву, чем рукам, которыми брался за любую, даже самую тяжелую работу. Сторожа зоопарка прозвали его «Цып-цып, кыш-кыш», потому что именно так он всегда обращался к своим подопечным. Он стал сторожем в зоопарке, расположенном в лесу на окраине города, благодаря необычному случаю, обнаружившему его призвание.

Однажды на цирковом представлении, куда отец Филиппа пошел посмотреть на клоунов и экзотических животных, была объявлена лотерея. Разыгрывался старый больной верблюд, облезлый, дрожащий и ни на что уже не годный. Его вывели на середину арены, карлики и акробаты издевались над ним, придумывая всевозможные забавные трюки. И вот единственный выигрыш выпал как раз на билет отца Филиппа, который смеялся до слез, стоя на галерке, и от всей души жалел несчастного верблюда. Розыгрыш верблюда в лотерее был задуман как цирковая шутка, ради потехи над счастливчиком-зрителем. Но отец Филиппа, узнав, что после спектакля этого короля пустыни, который всю свою жизнь провел на арене цирка, собираются усыпить, вдруг всерьез предъявил права и потребовал выигрыш. Циркачам ничего не оставалось делать, как вручить ему верблюда. Вот так и очутился он на улице с горбатым верблюдом на уздечке, растерянный и не знающий, как быть, владелец экзотического животного, больного и никому не нужного.

Он привел верблюда домой, поместил в деревянном сарае, накормил хлебом и теплым молоком. Верблюд жадно ел и пил, кашляя и чихая, как человек, и глядел на хозяина благодарными глазами больного, впавшего в детство старика, но, как оказалось, умирать он пока не собирался.

Через несколько недель верблюд набрался сил к удивлению своего нищего покровителя, которому животное не могло отплатить ничем, кроме номеров, заученных в цирке, что забавляло соседей. Когда зима кончилась, хозяин как-то ночью вывел верблюда за городскую окраину и оставил его там — пусть себе пасется на воле! А сам вскочил в последний трамвай и — поминай как звали! Но горбатый словно угадал его намерение и галопом пустился за ночным трамваем, хрипло фыркая и оглашая уснувшие кварталы громким топотом длинных ног… Тогда кто-то посоветовал подарить верблюда зоопарку. Так он и поступил. В трамвайном депо он стал всеобщим посмешищем из-за своего слепого счастья, вот и решил остаться в зоопарке среди диких животных и устроился сторожем. Здесь он прижился, завел семью и дом, женившись на старой деве, которая и подарила ему сына. Жена его умерла при родах, и он остался с тщедушным младенцем на руках. Он назвал его Филиппом и растил, как мог, с помощью ветеринарного врача, который приходил два раза в неделю осматривать зверей. Ребенок был тихий, сонливый, и, когда ему еще и двух лет не было, отец в шутку уложил его в сумку кенгуру, детеныш которой умер, и Филипп, вместо того чтоб испугаться, устроился поудобней и уснул. Позже ребенок привык покачиваться между горбов верблюда, сидеть на бесконечно длинной шее жирафа, кататься верхом на страусе, плавать вместе с бобрами и выдрами, играть с медвежатами…

Он рос, не так уж много зная о людном городе по ту сторону леса. Может, поэтому в дни, когда зоопарк ломился от посетителей, Филипп нервничал, проявлял странное недовольство, словно и он принадлежал к миру дикой природы. Со временем он хорошо изучил все повадки зверей в зоопарке. Тех, которые не подпускали его близко, он уважал, но не боялся. Не любил, однако, гиен, змей, волков и шакалов, враждебных и лукавых животных, он обходил их стороной, бормоча арделянские ругательства, услышанные от отца. С Пандидом, бенгальским тигром, он разговаривал на расстоянии, зато с двумя детенышами злой и вечно стонущей львицы Сиерры (единственный лев в зоопарке был застрелен по приказу начальства), ставшими его верными друзьями, он часто играл. Кроме Сиерры, Филипп сохранял почтительную дистанцию с зубром Ретезатом и Валатуком — гиппопотамом. Орангутанг Сократ, прозванный так ветеринаром, бывал с ним то тихим, то капризным, а многочисленное семейство Маргиолицы — обезьянки с острова Явы — просто считало Филиппа одним из своих, правда, голым и недоразвитым из-за своей близости к людям, от которых, кроме права свободно разгуливать среди клеток, он перенял отвратительный запах и привычку есть, пользуясь вилкой.

Со временем Филипп подружился и с плешивым кондором, а отец вынужден был смириться с этим, догадываясь, что между хищной птицей, внушавшей ему только страх, и тщедушным, кожа да кости, мальчонкой существует таинственная связь, с которой надо считаться. Орел так привык к Филиппу, что отказывался принимать пищу из других рук. Это выводило из себя Цып-цып, кыш-кыша. Втайне он ненавидел орла и, опасаясь какой-нибудь его злобной выходки, даже подумывал навесить на вольер замок, чтобы хищник не вздумал как-нибудь испробовать свой клюв на слабом темечке мальчика.

Но ему не удалось привести в исполнение свой план потому, что как раз в тот день, когда он решил раз и навсегда запереть орла от Филиппа, в зоопарке произошло неожиданное происшествие.

Отец собрался было под благовидным предлогом услать Филиппа, как вдруг какой-то бородач подошел к вольеру с орлом и спросил:

— Чем вы здесь занимаетесь?

Кыш-кыш заметил, что из-за спины бородача выглядывает мужчина помоложе с кинокамерой в руках.

— Чем надо, тем и занимаюсь, — уклончиво ответил он, искоса посматривая на того, с камерой.

— А точнее?

— Да я уж сказал. Смотрю за порядком, за зверями. А вам на что?

— Нам нужен этот орел.

Кыш-кыш по-пастушески оперся на багор и ответил, отшучиваясь, как человек, не привыкший вступать в разговоры с незнакомыми:

— Удивляюсь, в пищу он не годится, яиц не несет, это ж орел, а не курица, дом не сторожит и подавай ему только живое мясо. А если хотите из него чучело сделать, то придется повременить, он из долгожителей, его поймали лет сто назад, — врал Кыш-кыш, — и он еще поживет…

— Ладно. Ладно, — досадливо улыбнулся бородач. — Сколько он стоит?

— Кто?

— Орел.

— Может, вы не туда попали, уважаемый… Здесь не птичий рынок, и это вам не гусь… Гляньте, какие у него глаза — гром и молния! Да и как же так: сколько стоит?

— Цена, говорю, какая?

— Вы покупаете редкости?

— Покупаем.

— У меня есть верблюд. Если хотите, могу показать. Староват, правда, но для чучела сгодится…

— Верблюды есть на складе бутафории, нам не нужно, — вмешался в разговор оператор. — Он кинорежиссер, — продолжал он, кивнув на бородача. — Он делает фильмы — художественные, полнометражные, для широкого экрана, знаешь, сударь, с чем это едят?

Отцу Филиппа понравилось, что его назвали «сударь», и он восторженно ответил:

— Я четыре раза смотрел «Хатари»!.. Это он делал?

— Ну, хватит! — прервал их бородач. — Скажи лучше, с кем надо поговорить?

— О чем это?

— Об орле.

— Он не продается.

— Мы возьмем его напрокат. На один день, пока снимем нужный эпизод, а потом вернем его вам.

— А если улетит?

— Не улетит, мы его привяжем.

— Чем?

— Нейлоновым шнуром. Он взлетит, насколько ему шнур позволит, вот увидишь…

— Да он его оборвет!

— Ни за что. Шнур нейлоновый, я же сказал.

— Любой оборвет… Пройдите к заведующему… Может, разрешит… А как вы его возьмете?

— А это как раз ваше дело…

— Мое? Вы что думаете, я сдурел, что ли?

— Заработаете две сотни, сударь, — сказал оператор. — Зачислим в статисты, заплатим…

— Обойдусь! Вы гляньте только на его когти… На клюв! Только мой сынок с ним дружит, только его он терпит…

— Получит и он сотню. Сколько ему лет? — спросил оператор.

— Девять.

— Детям только пятьдесят… Такой тариф… Маловато, но искусство требует жертв. Позовите его, — сказал бородач.

— Добавьте сотню и на него, и мы доставим птицу, куда прикажете… Но чтоб шнур был крепким, лучше проволоку или что-то в этом роде, иначе будет скандал… И добудьте клетушку, не на плечах же его нести. Где вы хотите его снять?

— В горах, километров за сто отсюда, ведь это же королевский кондор, где же еще?

И в самом деле, только Филиппу удалось вывести орла из вольера. Через туннель из толстой проволоки, вроде тех, по которым выводят львов на арену цирка, слегка подталкивая сзади, орла загнали в фургон. Когда шофер завел мотор, — пленная птица забилась, охваченная паникой. Филипп глядел на нее сквозь окошечко из кабины, тоже перепуганный, но и радостно возбужденный путешествием в неизвестность. Он впервые ехал так далеко. Ему хотелось увидеть горы, о которых он столько слышал, и ради них он готов был стерпеть все превратности этой неожиданной поездки.

Впереди мчалась машина со съемочной группой, за ней фургон с орлом. Филипп сидел между шофером и отцом и глядел не отводя глаз на своего крылатого друга, которому эта длинная дорога, видно, не доставляла никакого удовольствия. Орел глядел на бесконечную серую ленту шоссе, что разматывалась за машиной, и это беспрерывное движение словно завораживало его. Но во время остановок в небольших городишках, где зеваки обступали фургон и таращились на экзотическую птицу, орел приходил в неистовство, кидался на любопытствующих, бился крыльями о стальную решетку, и она звенела так, словно в нее бросали камнями.

Дорога зазмеилась по горным склонам, и плешивый орел прижался грудью к зарешеченной двери, глядя на далекие цепи горных кряжей, словно узнавая в их очертаниях что-то давно забытое, глубоко запрятанное в нем самой природой и внезапно пробудившееся от свежего горного воздуха. Горы были невысокие, серые, неказистые, по сравнению с теми, что смутно вставали у него в памяти, но все же это были горы со скалистыми вершинами, увенчанные то тут, то там белыми снеговыми шапками, заросшие сосновым лесом и укутанные облаками.

Они доехали до Бучагского Сфинкса — серой скалы, по прихоти ветров и ливней превращенной в львиную голову с могучей гривой. Сфинкс был похож на гигантского идола, забытого в этой горной седловине после какого-то языческого ритуала. Возле него и разбили киношники свой лагерь, расставили аппаратуру — лебедки, юпитеры, огромные глянцевые щиты, сверкающие на солнце, как огненные зеркала. У подножия Сфинкса толпилось десятка два бородачей, одетых в звериные шкуры, с пиками в руках. Среди них находилась и золотоволосая девушка. Филипп таких никогда в жизни не видел, — с кукольным личиком, со сверкающей белой кожей. Нагота ее была едва прикрыта на груди и бедрах лоскутами леопардовой шкуры. Девушка подошла к клетке с орлом и захлопала в ладоши, радуясь как ребенок:

— Потрясающе! Гениально! То, что надо! Где вы его нашли? Ах, маэстро, вы просто чудо! Он не кусается? Надеюсь, он дрессированный?

— Скорее, скорее, готовьте кадр, не то солнце зайдет, — кричал режиссер своим подручным. Потом ответил девушке: — Нет, милая, он не кусается, а терзает! Сохраняйте дистанцию, он опаснее тигра. Только этот постреленок добился его признания. Как тебя зовут, малыш?

— Филипп.

— Как же это тебе удается?

— А никак… Просто он меня слушается.

— Тогда, если он тебя слушается, — сказал режиссер, протягивая ему моток нейлонового шнура, — крепко привяжи ему вот это к лапам и отведи вон туда, на вершину Сфинкса. Мы дадим тебе знак, когда его отпустить.

Отец Филиппа подошел к режиссеру и взял моток.

— Постой, постой, начальник, — сказал он. — Такая ниточка хороша для удочки, а не для этого…

— Порви ее, если сможешь!

Кыш-кыш обмотал ниткой руки и, крепко сжав кулаки, рванул изо всех сил в разные стороны. Эластичная прозрачная нить зазвенела, но не порвалась.

— Ишь ты, чертовщина! Здорово! Тогда все как условились… Выкладывайте денежки и — по рукам, а то нас ночь застанет. Эй, ты, чего ждешь, цепляй ниточку!

— А если он вырвется, папа?

— Ты за ним…

— Да, но он высоко летает… Я до него не достану…

— Он никуда не денется. Что он, дурак, чтоб смотаться? Где он найдет еще такую житуху, как у нас? На, сделай узел, как я тебя учил, затяни как следует, а другой конец проденем сквозь решетку в кабину машины и привяжем… Так легче водворить его обратно. Будем держать в десять рук, не волнуйся!

— Но он улетит, папочка, знаю, что улетит… И мы его больше никогда не увидим!

— А если улетит, пусть летит на здоровье, они заплатят! Ты что, будешь жалеть о нем тысячу лет? Он проголодается и вернется как миленький, что ему здесь жрать, камни?

— Не знаю, но здесь ему воля…

— Готовы? — крикнул режиссер. — Что вы там копаетесь?

Отец поднял зарешеченную дверцу и подтолкнул Филиппа в клетку. Подождал, пока сын привязал шнур орлу к лапе, и передал нейлоновый моток через окошечко в шоферскую кабину. Затем вытащил секции проволочного туннеля, по которому пройдет орел до подножия Сфинкса. Под любопытными взглядами съемочной группы Кыш-кыш разложил железный рукав по земле. Когда все было готово, он крикнул:

— Отойдите! Кто не хочет рисковать жизнью — берегись! Мы выпускаем эту бестию! Ну, сынок, выводи орла на травку!

Но плешивый орел был слишком напуган необычной возней. Окружающие смеялись над обилием предосторожностей сторожа зоопарка, кто-то даже потихоньку подкрался сзади и выдернул перышко из орлиного хвоста. Птица молниеносно обернулась и ударила клювом по решетчатому проходу, едва не перевернув его.

Кыш-кыш бросился на статиста, который бежал, высоко держа перышко, как трофей.

— Что ты делаешь, паршивец, со смертью играешь?

— Брось, дядюшка, орлиное перо — лучшее лекарство от страха!

Тут режиссер поднял рупор и властно возгласил:

— Готово! Начинаем!.. Тихо, идет съемка! Всем по местам. Барышня, прошу в кадр! А ты, Даскалеску, вытащи перо из шевелюры, ты что, в индейцев поиграть захотел? Ну, малыш, вперед.

Орел передвигался с трудом, семеня спутанными лапами. Филипп придерживал нить, стараясь, чтобы она не мешала птице идти. Его отец у фургона разматывал клубок. Кондор смешно топал, часто останавливаясь, пробуя развязать клювом узлы, стягивающие лапы, и все пытался взмахнуть крыльями, но ему мешали решетчатые стенки туннеля. Орел словно к чему-то готовился. Словно чувствовал, что в конце трудной дороги его ждет свобода, и шел к ней медленно, успокоившись, покорно следуя за мальчиком, ведущим его. Этот нелепый путь, последний путь среди решеток, вел не в новую клетку, а к подножию серой скалы, похожей на львиную голову, а над скалой голубел вольный простор неба. Нейлоновый шнур змеился по земле позади орла, задевая колючие пучки сухой травы.

Наступила напряженная тишина. Все заняли свои места, золотоволосая красавица начала как-то странно кланяться, бить поклоны перед Сфинксом, камеры приготовились к съемке, а режиссер медленно шел вдоль туннеля и объяснял Филиппу, что тот должен делать:

— Дай ему подняться на вершину скалы, держи его там, чтобы не взлетел раньше времени… Сам спрячешься за скалу, чтоб не попасть в кадр и не испортить мне пленку. Когда услышишь выстрел, отпусти его, пусть летит… Понял?

Филипп остановился. Плешивый орел сурово глядел сквозь решетку на режиссера. Под его скошенным лбом рождались, казалось, еще неясные замыслы.

— Какой такой выстрел? Кто будет стрелять?

— Я. Мы должны заставить орла взлететь, не так ли? Я выстрелю, а ты отпустишь привязь, и птица взлетит, насколько сможет. Потом мы вернем ее обратно и повторим этот эпизод два-три раза.

— Опять с ружьем?

— С пистолетом.

— Настоящей пулей?

— Какая разница? Я же стреляю в воздух!

— Так нельзя, так мы не договаривались… Так застрелили Уганду, льва, когда он выскочил из клетки.

— Кого, кого?

— Уганду, льва, его больше нет, шкуру содрали, а мясо отец отдал гиенам, а это был африканский лев, ласковый, как старый пес…

— Кто же его пристрелил?

— Милиционер.

— Лев убегал?

— Да, убегал… но вернулся, а тот получил приказ застрелить его, потому что он опасен для людей. А Уганда часа два побродил по лесу и вернулся к своей клетке, тут подоспел милиционер и застрелил его, у него был приказ… Лев был старый, ел один фарш, почти ничего не видел. Но у милиционера был приказ застрелить его… В лесу гуляет народ, на машинах ездят, а убил он его у самой клетки… Умоляю вас, не стреляйте, а то я его не выпущу.

— Так у меня же холостые патроны.

— Как это — холостые?

— Холостые. Вроде хлопушки. Надо пугнуть его, чтоб он взлетел в тот момент, когда нужно. Понял?

— Да, теперь понял. Но только правда без пуль стреляйте, ведь пуля слепая, ничего не видит, кто знает, куда попадет. А нельзя как-нибудь иначе?

— Нельзя. Говорю тебе, от этих выстрелов никому никакого вреда, один только шум, можно считать, что их вообще нет!

— Это точно?

— Если я говорю…

— Ладно, а вон тот дяденька в руках ружье держит. Он что будет делать?

— Это охрана, на всякий случай…

— Какой случай?

— Ну… Кто его знает. Птица-то опасная, ты же сам говорил… У нас здесь знаменитые актеры, они соглашаются играть, только если им будет обеспечена полная безопасность… Но он не будет стрелять, ты не беспокойся… Даю тебе честное слово!

— Ладно.

— Значит, ты понял. Как услышишь выстрел, отпусти его. Будь внимателен, не суйся в кадр, иначе все испортишь…

Плешивый орел покорно пошел с Филиппом на самую вершину Сфинкса. Там мальчик остановился, погладил крылья орла, ласково шепча ему что-то. Снизу эта огромная птица, застывшая на каменной львиной голове, казалась зловещим символом смерти. Внизу голубели горные долины, по ним струился белый туман, небо затягивалось свинцовыми тучами, резкий ветер засвистел в слепых глазницах Сфинкса.

Режиссер крикнул в рупор:

— Эй, постреленок, прячься, а то скоро стемнеет.

Филипп оставил орла одного. Его распущенные крылья покрывали почти всю голову Сфинкса. Филипп держал нейлоновый шнур, ощущая ладонью каждое движение кондора, а тот кривым клювом дергал узлы, связывающие его лапы, с силой тянул их, пытаясь разорвать.

Спустившись вниз, Филипп услышал металлический голос режиссера, прозвучавший словно призыв к атаке:

— Готово!.. Внимание!.. Мотор!..

И тут же тишину разорвал выстрел, швырнув по горам испуганное эхо, сухое, как хлопок пощечины.

Филипп отпустил нейлоновую нить. Но орел не взлетел. Он широко раскинул крылья, словно хотел сохранить равновесие, и стал гневно скрести когтями скалу.

— Сто-о-оп! Сто-о-оп! — раздался крик из рупора, сопровождаемый градом ругательств, в которых не без труда можно было разобрать несколько слов, адресованных Филиппу:

— Что ты наделал, олух, почему не отпустил его?

Филипп увидел пунцовое от гнева лицо режиссера.

— Но я же его отпустил!

— А почему он не взлетел, черт бы его побрал?

— Не знаю! Может, потому, что связан?

— А может, он глухой?

— Нет, он не глухой. Он всегда все слышит. Хотите, я позову его?

— Тогда скажи ему, чтоб взлетел! Черт возьми, он же не индюк!..

— Я думал, он взлетит, обязательно должен был взлететь, но я же сказал, может, ему мешает привязь!..

— Развяжи его.

— Как же это развязать? А если он не вернется?

— Пусть улетает ко всем чертям! Сниму всего один кадр, я готов рискнуть. Кстати, ты говорил, что он тебя слушается! Позовешь его потом, и он вернется! Ну, развязывай!..

Глаза мальчика заговорщицки сверкнули. Ему понравилось, что плешивый орел улетит навсегда, что он взовьется ввысь, туда, где никто его не поймает, и полетит через моря и земли на свою далекую родину на другом краю света. Нет, он не позовет его. Что бы ни случилось, он не позовет его обратно.

И Филипп опять взобрался на вершину Сфинкса и развязал лапы орла. Птица пристально поглядела на него, мальчик провел рукой по его крыльям и опять отошел.

— Внимание! — снова закричал режиссер в рупор. — Готово! Давай, Опреску, вместе! Оба разом!..

Филипп увидел, как режиссер поднял пистолет, а вооруженный человек вскинул ружье, но мальчик не успел подбежать и остановить его. Выстрелы раздались одновременно с криком режиссера:

— Мотор!..

Плешивый орел вздрогнул. Замер на миг, словно пуля попала ему прямо в сердце и он, перед тем как упасть, ищет опору. Распластанные крылья беспомощно били по воздуху.

Несколько секунд камеры продолжали снимать, золотоволосая красавица била поклоны, люди, одетые в шкуры, задвигались, как было условлено. Из рупора снова вырвался поток ругани.

— Сто-о-оп! Сто-о-оп!

Филипп увидел, как режиссер схватил камень и швырнул его в сторону Сфинкса. Но он в орла не попал. Следующий камень просвистел в двух вершках от головы орла. Человек, который осмелился вырвать у орла из хвоста перышко, подошел поближе, наклонился, поднял с земли что-то тяжелое и с размаху метнул в орла. От удара в самую грудь орел потерял равновесие и покатился к подножию Сфинкса, широко распластав крылья, чтобы удержаться…

— Не бейте его!.. Оставьте в покое! Оставьте! — закричал Филипп и побежал к упавшему орлу.

Орел был невредим. Люди подошли к нему с опаской, выставив вперед наконечники своих пик, а птица глядела на них с вызовом и презрением.

— Не прикасайтесь к нему! Отойдите! — кричал Филипп.

Режиссер протиснулся сквозь толпу и подошел к Филиппу. За ним, преодолевая страх и не веря собственным глазам, шел недоумевающий отец Филиппа.

— Что с ним? — спросил режиссер, и Филипп почувствовал, что тон его не предвещает ничего хорошего.

— Не знаю, дяденька. Оставьте его в покое, — умолял он, готовый расплакаться.

— Давно он у вас в зоопарке?

— Да… думаю, лет двадцать… — неуверенно ответил отец Филиппа. — Я уже застал его там, а привезли его птенцом!..

Режиссер пристально поглядел на плешивого орла, который вскинулся, приготовясь защищаться, и сказал, успокаиваясь:

— Пожалуй, он просто болен…

Филипп внимательно посмотрел на режиссера, удивленный тем, что тот ни о чем не догадался, значит тайна принадлежит ему одному, и, опустив глаза, прошептал:

— Нет, дяденька, он не болен…

— Тогда ступайте вон! Забирайте вашу крашеную ворону!.. Как мы отчитаемся за потерянный день?

Оператор приблизился и сказал с упреком:

— Я же говорил вам, шеф, лучше попробовать с чучелом. Так и американцы делают!..

Режиссер бросил на него уничтожающий взгляд.

— Это ты ляпнул, потому что рот был открыт! А ты, парень, забирай свое пугало и не стращай народ. Освобождайте место, да поскорее! Ты сказал им, Даскалеску, чтоб в палатке было тепло? А то, как на грех, почки у меня стали пошаливать… А какие у него крылья, господи, какие крылья!..

Отец Филиппа торопливо убирал решетку туннеля и укладывал ее в фургон, а Филипп медленно шел с ковыляющим рядом орлом сквозь строй людей, одетых в звериные шкуры, с готовыми к удару пиками. Даскалеску, тот самый, что осмелился вырвать у орла перо, тихонько подобрался сзади и пнул птицу ногой. Орел молниеносно обернулся и впился клювом обидчику в ногу. Раздался отчаянный вопль, те, что с пиками, вместо того чтобы броситься на помощь, пустились наутек, и только Филипп не растерялся, разжал стальной клюв птицы и освободил того, кто посмел оскорбить орла. Все это произошло за несколько мгновений. Человек стонал и вскрикивал, жалуясь:

— Он покалечил меня, братцы, покалечил! Пристрели ты его, Одобеску, чего ждешь? Он же всех нас растерзает! Стреляй же скорей, я хочу съесть его жареным, что я ему сделал?..

Но Филипп уже увел орла в фургон, и машина отъехала. Град камней полетел им вслед, барабаня по железной крыше, попадая сквозь редкие прутья в клетку, а те, что бежали за машиной, швыряя камни, громко гоготали.

И было им всем невдомек, что после стольких лет неволи орел разучился летать.

Перевод К. Ковальджи.

Примечания

1

Хория, Клошка, Кришан — предводители крестьянского восстания 1784 года.

2

Десятое мая — день объявления Румынии королевством.

3

Лэутар — народный музыкант.

4

Обещать благородно, выполнять — было бы мещанством (фр.).

5

Брынкуш — знаменитый румынский скульптор.

Content

Кенар и вьюга

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПИСАТЕЛЕ ГРИГОРЕСКУ

КОРОЛЕВСКИЙ КОЛОДЕЦ

КИНЕМАТОГРАФ «МАДАГАСКАР»

ЛИХОРАДКА

ФЛАГШТОК

ТЕЗКИ

СОКРОВИЩА МОНТЕСУМЫ

КЕНАР И ВЬЮГА

ЭВРИКА

ОДЕРЖИМОСТЬ

ТЩЕСЛАВИЕ

ЧУЖАЯ СМЕРТЬ

ПЛЕШИВЫЙ ОРЕЛ

Примечания