Жорж Минуа

Бланка Кастильская

Введение

Возможно ли написать биографию Бланки Кастильской?

Пустой вопрос, можно сказать, и совершенно надуманный, поскольку последующие страницы должны дать на него положительный ответ. Но мы должны договориться о термине "биография". Вскоре после смерти Бланки Кастильской, в 1252 году, на ее могиле в аббатстве Мобюиссон была установлена медная табличка с этой эпитафией на латыни:

Эта Бланка, которую оплакивает французский народ, вышла из тебя, о Кастилия, как сияющая звезда на небосклоне. Ее отцом был король Альфонсо, а мужем — король Людовик. Когда она овдовела, то правила как регент, чтобы народ мог наслаждаться спокойствием. Во время путешествия сына за границу она управляла страной, как и прежде. Наконец, женщина, под управлением которой французская нация приобрела такую мощь, посвятила себя Иисусу Христу в своем монастыре. Такая великая прежде, она теперь лежит здесь в одежде бедной монахини.

Этим все сказано, или почти все. Остальное — это комментарии, предположения, споры, пересказ. В этом и заключается проблема. Ибо существует проблема: описать жизнь средневековой королевы опираясь на достаточное количество достоверных фактов, чтобы заслужить название "биография" и выйти за рамки простого некролога, — задача почти невыполнимая или, по крайней мере, чрезвычайно сложная.

Прежде всего, мы сталкиваемся с трудностями средневекового периода, где, как замечает Эрве Мартен, "лаконичность источников может побудить историка заполнить пробелы в документации, рассуждая в соответствии с правдоподобием". Некоторые "историки" не уклоняются от этого и даже заходят настолько далеко, что заимствуют сведения из повествовательной литературы того времени, что превращает биографию в настоящий роман. В 2006 году в британском коллективном труде Medieval Biography, 750–1250 (Составление средневековых биографий, 750–1250) эти трудности, присущие составлению средневековой биографии были подчеркнуты. Неясности особенно значительны в период детства описываемого персонажа, во время которого формируется его личность. Детство не представляло интереса для средневековых хронистов; до 12 лет человека не существовало; так же как детство Иисуса является частью апокрифических легенд, детство средневековых государей освящается только через полностью выдуманные истории. Мужчины или женщины в Средневековье "рождались" примерно в 12 или 13 лет.

Эта первая трудность еще более усугубляется в случае с женщинами: "Они сами почти ничего не рассказывают о своей жизни; мы знаем о них со слов мужчин, их отцов или духовных отцов, бдительных хранителей их тел и душ", — пишет Эрве Мартен в книге Mentalités médiévales (Менталитеты средних веков). Хронисты XII и XIII веков почти все были церковниками, погрязшими в антифеминистских религиозных предрассудках. Средневековая богословская литература полна женоненавистнических высказываний, и "обесценивание женщин могло превратиться для некоторых монахов и священников в настоящую антифеминистскую истерию", как пишет Жан Делюмо. Для них "женщина — это неполноценный мужчина, сочетающий в себе физическое несовершенство и умственную неполноценность". Как мы увидим, самый большой комплимент, который хронисты делали Бланке Кастильской, заключается в том, что она проявила мужские качества, и что она почти заслуживала право быть мужчиной. Даже в той области, где она обычно ограничивается сексуальностью, в начале XIII века произошел регресс ее роли в деторождении: в то время как в концепции, унаследованной от Гиппократа и Галена, женщина играет активную роль в этом процессе, благодаря внутренней секреции вещества, необходимого для оплодотворения спермой, интеллектуалы, теологи и врачи теперь объединились вокруг аристотелевской модели, которая рассматривала женщину как чисто пассивный сосуд, простое вместилище, в котором мужской сперматозоид является единственным активным агентом. Говоря аристотелевским языком, женщина дает материю, а мужчина производит форму. Это последний этап в деградации образа женщины. В этом "мужском средневековье", по выражению Жоржа Дюби, хронистов почти не волновала судьба и роль этих низших существ. Одним из главных обвинений, которые мятежные бароны адресовали Бланке, заключалось в том, что она женщина: как она может претендовать на то, чтобы отдавать им приказы?

Однако этот период не был лишен выдающихся женщин-властительниц, поскольку в феодальном мире часто случалось, что владения "приходили в беспорядок" из-за отсутствия наследника мужского пола, или что этот наследник, был слишком юн, чтобы царствовать или управлять своими владениями и нуждался в помощи матери во время своего несовершеннолетия. Многие королевы, герцогини и графини времен Бланки Кастильской были энергичными и волевыми женщинами, обладавшими реальной властью: Элеонора Аквитанская, бабушка Бланки, Беренгария Кастильская, ее сестра, Изабелла Ангулемская, вдова Иоанна Безземельного, Констанция Бретонская, вдова Джеффри Плантагенета и опекунша его сына Артура, Жанна Фландрская, Бланка Наваррская, мать Тибо графа Шампани. Все они сыграли важную роль в истории Западной Европы около 1200 года. Но эта роль всегда приходилась на некие переходные периоды: эти женщины рассматривались как необходимая подмена, из-за отсутствия мужчины, эрзац-мужчина или своего рода необходимое зло; они были наследницами, дочерьми, вдовами, матерями…

Это касается и Бланки Кастильской, которая вошла в историю как "мать Святого Людовика". Дочь короля Альфонсо VIII Кастильского, невестка короля Филиппа Августа Французского, жена короля Людовика VIII, мать короля Людовика IX: всегда была привязанная к мужчине и никогда не была самостоятельной королевой. Ее титул появился благодаря ее браку с принцем Людовиком, который стал королем Людовиком VIII в 1223 году. Однако официальные акты принимались от имени короля, и хронисты — журналисты и историки того времени — следили за деяниями короля, а не королевы, которая появлялась в хрониках лишь изредка, когда, например, рождала мальчика, да и то не всегда. Из одиннадцати родов Бланки места и точные даты этих важных событий неизвестны, даже для будущего Людовика Святого. А когда она не рожала, чем занималась королева? Видимо она готовилась к следующим родам. Документы рассказывают о том, что происходило во время правления Филиппа Августа, Людовика VIII и Людовика IX, и сообщают только о действиях короля. Мы знаем, что королева где-то рядом, что она присутствует при этих событиях, что она, конечно, реагирует на них, но мы не видим, как она действует сама. В этом заключается большая сложность создания биографии королевы: всегда находясь в тени своего отца, мужа, сына, она является призраком, о котором мы можем только строить догадки. Биографии королев часто сводятся к истории правления их мужей.

В течение двенадцати лет (1188–1200) Бланка была ребенком, который не появляется ни в одном документе, она не существует; в течение двадцати трех лет (1200–1223) она — жена наследного принца, у нее нет личной инициативы, и всю сцену занимает подавляющая личность Филиппа Августа, ее свекра; в течение трех лет (1223–1226) она — жена короля, и только о нем говорят хронисты; в течение двадцати шести лет (1226–1252) она — королева-мать, что наконец дает ей возможность играть самостоятельную роль. К сожалению, ее сын стал настолько знаменит, что история запомнила ее только как воспитательницу героя, в частности, благодаря показаниям на процессе канонизации Людовика Святого. Бланка Кастильская, кажется, никогда не существовала сама по себе: она навсегда осталась "матерью Святого Людовика", настолько, что можно задаться вопросом, как это сделал Жак Ле Гофф в случае со святым королем: существовала ли Бланка Кастильская?

Возможно, лучшим доказательством сложности отслеживания ее жизни является крайняя скудость работ на эту тему: в период с 1895 по 2016 год ей не было посвящено ни одной достойной биографии, за исключением, пожалуй, биографии Жерара Сивери вышедшей в 1990 году. В 1895 году Эли Берже опубликовал Histoire de Blanche de Castille: reine de France (История Бланки Кастильской, королевы Франции), большой труд, который послужил основой для всех работ, касающихся этой королевы в течение XX века. Только спустя сто двадцать один год появилась превосходная биография, отвечающая всем критериям современной исторической науки, и, неожиданно для королевы Франции, это была работа на английском языке, написанная британским историком и профессором Университета Рединга Линди Грант: Blanche of Castile, Queen of France (Бланка Кастильская, королева Франции). Между этими работами ничего, или почти ничего нет.

Причина этого — скудость и особый характер источников. Ни один из них не сосредоточен на характере Бланки. Первая группа состоит из жизнеописаний, предназначенных для канонизации Людовика IX: Vita et sancta conversatio piae memoriae Ludovici quondam regis Francorum (Житие и священные беседы о памяти Людовика короля франков), написанное доминиканцем Жоффруа де Болье, духовником короля, Libellus, написанное его доминиканским капелланом Гийомом Шартрским, и Vie de Saint Louis (Жизнь Святого Людовика), написанная францисканцем Гийомом де Сен-Патюсом, духовником королевы Маргариты, супруги Людовика Святого. К этому следует добавить Vie de la princesse Isabelle (Жизнь принцессы Изабеллы) Ангнессы д'Аркур, в которой также прослеживается, в агиографических целях, жизнь ее матери Бланки. Все эти произведения, конечно, обладают достоинствами, но и огромными, недостатками этого вида литературы: они содержат интересные истории, но явно загромождены чудесами, приукрашиваниями, искажениями и преувеличениями, призванными возвеличить роль центрального персонажа. Бланка присутствует исключительно в роли благочестивой матери и воспитательницы в духе христианской веры. Более того, все эти произведения относятся к концу XIII или даже к началу XIV века и написаны людьми, которые знали Бланку только в последние годы ее жизни.

Это также относится к знаменитой Vie de Saint Louis (Жизни Святого Людовика) Жана де Жуанвиля, который, родившись в 1224 году, был на 36 лет моложе Бланк, а при дворе Капетингов появился только в 1241 году, когда королеве было 53 года. Его рассказ представляет наибольший интерес, но следует помнить, что он написал его более чем через 50 лет после смерти Бланки, около 1305 года, когда он сам был уже 80-летним человеком с ослабленной памятью. Одно из главных достоинств его работы заключается в том, что в ней представлена точка зрения светского сеньора, интересы которого отличаются от интересов клириков. Так, вместо того, чтобы видеть в королеве благочестивую мать, воспитывающую сына в набожности, он иногда показывает ее жестокой и навязчивой женщиной и упрекает короля в том, что он слишком подчиняется ей, в том числе и в супружеской жизни. Недавние исследования позволили предположить, что Жуанвиль, очарованный своим персонажем, королем Людовиком, был склонен отождествлять себя с ним: как и Людовик, он осиротел в раннем возрасте и находился под властью чрезмерно заботливой матери, Беатрисы, вдовы Симона де Жуанвиля. "Когда король увидел, что все мы собрались, он осенил свои уста крестным знамением, призвав на помощь Святого Духа, как я думаю, он сделал это, потому что как говорила мне моя госпожа мать, если всякий раз, когда я хочу что-то сказать, я должен призвать помощь Святого Духа и сделать крестное знамение над своими устами".

Многие французские, испанские и английские хронисты также оставили рассказы о современных им событиях из жизни Бланки Кастильской, но она редко появляется в них, лишь мимолетно или косвенно, в виде простого упоминания и часто с женоненавистническими предрассудками. Ригор, монах из Сен-Дени, и Гийом Бретонский, капеллан короля, являются двумя основными источниками информации о периоде правления Филиппа Августа, в то время как священник Николя де Брейе рассказывает о коротком правлении Людовика VIII. Об эпизодах альбигойского крестового похода повествуют цистерцианец Пьер Сернейский и капеллан графа Раймунда VII Тулузского Гийом Пюилоранский. Анонимная Chronique de Tours (Турская хроника), работа каноника аббатства Сен-Мартен, и цистерцианский Aubri de Trois-Fontaines (Приют Труа-Фонтен) также предоставляют информацию, но она очень неполная. К этому следует добавить очень официальные Grandes Chroniques de France (Большие французские хроники), Chronique des rois de France (Хронику французских королей) Бетюнского Анонима, который также написал Histoire des ducs de Normandie (Историю герцогов Нормандии).

Есть также мимолетные упоминания о Бланке в работах ее испанских соотечественников, в Historia de rebus Hispaniae (Истории Испании) архиепископа Толедо Родриго Хименеса де Рада и Chronica latina regum Castellae (Латинской хронике королей Кастилии) Хуана, епископа Осмы. Особенно хорошо осведомлены английские священнослужители, такие как цистерцианец Ральф Коггсхоллский, бенедиктинец Роджер Вендоверский и, прежде всего, его коллега из аббатства Сент-Олбанс Матвей Парижский. Последний, родившийся около 1200 года, является автором обширной Chronica majora (Большой хроники), которая не лишена ошибок и пристрастий, но остается и по сей день незаменимым источником. Он отводит Бланке Кастильской более важное место, чем другие хронисты, и не колеблясь меняет свое мнение о ней по ходу повествования. До 1236 года он повторяет клевету баронов против нее: "Они были возмущены, — говорит он, — что королевство королевств, Франция, управляется женщиной", и более того, развратной женщиной, которая спала с графом Шампани и папским легатом, "женщиной, которая, как говорили, была запятнана спермой графа и легата и которая преступила границы вдовьей скромности". Но затем Матвей восхищается тем, как она правила королевством во время крестового похода Святого Людовика: "Бланка была великодушна, женщина по полу, но мужчина по характеру, новая Семирамида, благословение века, и она не оставила королевство Франция без утешения".

Некоторую информацию можно также найти в рифмованной хронике Филиппа Муске (или Мушке), члена семьи богатых купцов из Турне, который интересовался в основном зрелищными мероприятиями, и в хронике, известной как Ménestrel de Reims (Реймсский Менестрель), которая в основном является сборником анекдотов, передает слухи и сплетни ходившие при двое, а также сатирико-политические куплеты исходившие из дворянской среды.

Все это составляет разнородную, анекдотическую и не всегда надежную коллекцию, в которой Бланка Кастильская появляется лишь изредка и вскользь. Одним из главных достоинств книги Линди Грант является то, что в ней использован еще один источник, которым ранее пренебрегали из-за его сухости как бухгалтерского документа: счета личного двора королевы. Бланка Кастильская была первой королевой Франции, чьи личные счета, или, по крайней мере, некоторые из них, сохранились, в частности, за 1203, 1213, 1226, 1231, 1234, 1237, 1238, 1239, 1241, 1248 годы. С помощью каталога актов Людовика VIII, опубликованного Шарлем Пти-Дютайи, картотеки и реестра покупок наследия аббатства Мобюиссон, а также некоторых фрагментов писем и счетов, хранящихся в Национальной библиотеке, Национальном архиве, Библиотеке Мазарини и Библиотеке Арсенала, можно составить определенное представление о финансовой стороне жизни Бланки. Даже самые тривиальные расходы могут дать ценную информацию о занятиях, интересах, действия и намерениях королевы, при условии, что они интерпретируются с осторожностью и проницательностью.

Эти скудные источники, по крайней мере, позволяют проследить общие контуры жизни Бланки Кастильской и набросать ее портрет, не забывая при этом об ограниченности документальных данных о женщине XIII века. В отсутствие подлинной биографии мы можем попытаться восстановить силуэт этой властной женщины, изучить ее саму по себе, а не как простой довесок к своему святому сыну. Она была важной фигурой в истории Франции, обеспечивая преемственность королевской власти на протяжении трех царствований, действуя во благо которой, она сама слишком долго оставалась в тени. Пришло время показать ее не только как дочь, невестку, жену и мать королей, но и как королеву обладавшую собственной волей и увлекательной индивидуальностью.

I.

1200: из Кастилии в Париж

23 мая 1200 года в очень скромной церкви норманнской деревушки Портморт, расположенной на северном берегу Сены, примерно в десяти километрах вниз по течению от Вернона, происходило бракосочетание. Женихом и невестой были два подростка, 13 и 12 лет. Столь скромная обстановка удивительна для личностей участников: невеста — Бланка, дочь кастильского короля Альфонсо VIII и его супруги Элеоноры, племянница английского короля Иоанна I Безземельного; жених — Людовик, сын и наследник французского короля Филиппа II Августа и его первой супруги Изабеллы де Эно, умершей в 1190 году. Обряд бракосочетания проводил архиепископ Бордо Эли де Малеморт. В маленькой церкви и снаружи находилась большая свита, большинство из которой были испанцами.

Но разве нельзя было найти более престижное место для празднования этого королевского брака между сыном короля Франции и дочерью короля Кастилии, брака, который скрепил примирение между двумя царствующими домами Франции и Англии, Капетингами и Плантагенетами? На это имелись особые обстоятельства. В то время Филипп Август стал объектом серьезной санкции со стороны Папы Римского, который наложил на его владения интердикт, т. е. там больше нельзя было проводить церковные службы и совершать таинства. Королевские владения начинались в десяти километрах к западу, в Живерни, где река Эпте впадает в Сену. Портморт находился на территории Плантагенетов, то есть в домене герцога Нормандии и короля Англии Иоанна, и интердикт там не действовал. Таким образом, Бланка Кастильская вошла в историю через черный ход, почти тайно.

Испания в 1200 году: Реконкиста и поиск союзов

Бланка только что прибыла из Испании, проехав более 1.000 километров из Бургоса, в сопровождении своей бабушки, Элеоноры Аквитанской. Эта поездка стала результатом соглашения, достигнутого между королями Франции и Англии в конце 1199 года, которое должно было разрешить столетний конфликт. Давайте вспомним факты.

С 1066 года, когда герцог Нормандии Вильгельм Завоеватель захватил корону Англии, англо-нормандская монархия была постоянной угрозой для короля Франции из рода Капетингов. Последний имел лишь теоретическую власть над своим огромным королевством, которое простиралось от берегов Ла-Манша и Атлантики до течения Шельды, Мёза, Соны и Роны и от Северного моря до Пиренеев. Эта огромная территория была разделена на множество взаимосвязанных территорий — фьефов — разного размера, которыми управляли люди, связанные с государем личными вассальными узами. В этой так называемой феодальной системе, общие черты которой хорошо известны, король находился на вершине пирамиды, он был сюзереном вассалов, которые приносили ему оммаж (вассальную присягу), обязуясь поддерживать его против любого другого сеньора. Если они не выполняли свои обязанности, король вызывал их в свой суд и мог конфисковать их фьеф: это называлось "commise". Однако сюзерен должен был обладать необходимыми возможностями для выполнения такого решения. Это было далеко не всегда так. Король мог полагаться только на ресурсы своего личного владения, "Королевского домена", небольшой, бесформенной территории, состоящей из нескольких фрагментов, протянувшихся от Компьеня до Буржа, через Париж, Этамп и Орлеан. В противовес ему, великие вассалы, герцоги и графы, управляли вотчинами, которые внушительной массой окружали владения Капетингов: Фландрия, Нормандия, Мэн, Анжу, Бретань, Шампань, Бургундия и огромная Аквитания с ее неопределенными границами.

С 987 года, с приходом к власти Капетингов, король Франции боролся за свое выживание и пытался ослабить удушающее окружение крупных фьефов, заключая браки и союзы, не прибегая к военной силе. В середине XII века он, казалось, был на грани поражения, когда в 1152 году Генрих Плантагенет, наследник Анжу, Мэна и Турени по отцу и Нормандии и Англии по матери, женился на Элеоноре Аквитанской, герцогство которой охватывало юго-западную часть королевства от Пуату до Пиренеев. К этому Генрих вскоре добавил Бретань, женив своего сына Джеффри на Констанции, наследнице графства, и взяв их сына, Артура, под свою опеку. Господин западной половины Французского королевства и король Англии, Генрих II Плантагенет, тем не менее, был обязан приносить оммаж и хранить верность королю Франции Людовику VII за все свои герцогства и графства на континенте. Для Капетингов разрушение империи Плантагенетов стало вопросом жизни и смерти. Но что они могли сделать?

К счастью для короля Франции, у Генриха Плантагенета была одна большая слабость — его собственная семья. Людовик VII, а затем его сын Филипп II Август, начиная с 1180 года, умело использовали ненависть, которая разъедала супружеские, братские и родственные отношения их противников: Элеонора против своего мужа Генриха II, Генрих Младший, Ричард и Джеффри против своего отца, Джон против своего брата Ричарда. Конечно, игра была очень опасной, и Капетинги не всегда выходили победителями, особенно когда с 1189 по 1199 год им противостоял Ричард Львиное Сердце, которого поддерживает его мать Элеонора Аквитанская. Таким образом, несмотря на свои политические маневры, Филипп Август был сдержан королем Англии, у которого он тщетно пытался отвоевать Нормандию.

В этой великой дуэли оба противника искали союзников и, естественно, обратились к испанским королевствам, соседям Аквитании. Во второй половине XII века Капетинги и Плантагенеты установили брачные связи с государями Кастилии, Арагона, Наварры, а также Португалии. В 1154 году Людовик VII женился на дочери короля Кастилии Констанции и имел в браке с ней двух дочерей, Маргариту и Аделаиду; в 1176 году Генрих II выдал свою дочь Элеонору замуж за короля Кастилии Альфонсо VIII; в 1191 году Ричард Львиное Сердце женился на Беренгарии принцессе Наваррской. Интерес к испанским союзам был продиктован, прежде всего, желанием контролировать южные подступы к королевству Франция.

Со своей стороны, испанцы надеялись заручиться поддержкой французских и английских рыцарей в своих внутренних войнах и особенно в своем великом предприятии по отвоеванию полуострова у мусульман ― Реконкисте. В XII веке Реконкиста была в самом разгаре, и все население было проникнуто крестоносным духом. В движении приняли участие четыре христианских королевства, бывшие как союзниками, так и соперниками, что привело к чередованию успехов и неудач в борьбе с мусульманами. Хотя, не имеющая выхода к морю, маленькая Наварра расположенная у подножия Пиренеев, играла роль, которая сводилась к контролю над горными проходами в Аквитанию, а Арагон, при правлении Альфонсо II (1196) и Педро II (1196–1213), смотрел больше на север, чем на юг, утверждая свои права на Тулузу и Лангедок, основная часть Реконкисты была проведена королевствами Кастилии и Леона, которые временами объединялись, а временами разделялись. В 1037 году Кастилия, ставшая независимым королевством, поглотила Леон и победоносно повела наступление на юг, оттеснив мусульман к Толедо, который был взят в 1085 году. Героический эпос, посвященный блестящим подвигам, вошел в литературу и сформировал менталитет кастильцев. Менее славные стороны реконкисты были быстро забыты, как в случае со знаменитым Родриго Диасом де Биваром, Сидом Кампеадором (1043–1099), который без  колебаний переходил со стороны на сторону в зависимости от обстоятельств.

Движение Реконкисты продолжилось в XII веке, в правление Альфонсо VII Храброго (1126–1157), которому удалось на несколько лет установить протекторат над Наваррой и Арагоном и провозгласить себя императором Испании, но в 1140 году ему пришлось смириться с отделением Португалии. Когда он умер в 1157 году, Реконкиста остановилась, с одной стороны, наступлением Альмохадов, которые пришли из Марокко и взяли Кордову, Севилью, Гранаду и Валенсию, а с другой — новым разделением Кастилии и Леона между двумя сыновьями Альфонсо VII: Фернандо стал королем Леона, а Альфонсо VIII — королем Кастилии. Но последнему было всего 3 года, и знатные кастильские семьи разделили власть над страной между собой. Только в 1166 году молодой Альфонсо VIII утвердил свою власть и начал долгое правление, длившееся более полувека, во время которого он получил прозвище Альфонсо Благородного.

В 1170 году когда ему исполнилось 15 лет, пришло время обзавестись супругой. Его советники выбрали англо-аквитанскую принцессу, Элеонору, дочь Генриха II Плантагенета и Элеоноры Аквитанской. Девушка родилась в 1161 году и ей было всего 9 лет. Два прелата и два кастильских барона попросили у короля Англии ее руки от имени короля Кастилии, и он дал согласие. Соглашение предусматривало, что юная Элеонора унаследует герцогство Аквитания после смерти матери, что могло привести к созданию обширной Испано-Аквитанской державы, простирающейся от Пуату до Андалусии. Этот проект был сорван, когда брат Элеоноры, Ричард Львиное Сердце, ставший герцогом Аквитании, отдал герцогство своей супруге Беренгарии Наваррской. Однако Альфонсо VIII, чувствуя себя ущемленным, предпринял несколько попыток захватить Аквитанию после смерти своей тещи Элеоноры в 1204 году.

На личном уровне брак Альфонса VIII и Элеоноры Английской был удачным. По словам хронистов, они хорошо ладили, вплоть до того, что полюбили друг друга, что являлось исключительным явлением, даже неприличным, для королевских пар, образованных по чисто политическим причинам. Альфонсо, пишет епископ Лука Туйский, "был очень мудр, благоразумен в решениях, храбр с оружием, необычайно щедр и тверд в католической вере", что не помешало ему завести роман с некоей еврейкой из Толедо, Рахилью, как гласила народная молва. Его жена, Элеонора, "была учтива, спокойна и красива, делала много милостей монашеским орденам и была очень милосердна к бедным, которых любил Бог. Она глубоко любила своего мужа, короля, и почитала каждого в соответствии с его рангом", — говорится в Chronique générale (Общей хронике). Влюбленные друг в друга они с честью выполняли свой долг королевской четы, произведя на свет десять детей, возможно больше, половина из которых умерла в младенчестве, что соответствует среднему показателю для того времени. В 1180 году, в возрасте 19 лет, Элеонора родила дочь Беренгарию, в 1187 году — еще одну дочь, Урраку, а в 1188 году — третью, Бланку, биографию которой мы пытаемся проследить; затем на свет появились Фернандо в 1189 году, Констанция в 1199 году, Элеонора в 1200 году и Энрике в 1204 году. Удачливые родители хорошо использовали своих дочерей: старшая, Беренгария, вышла замуж за короля Альфонсо IX Леонского в 1197 году, тем самым вновь объединив два королевства; Бланка вышла замуж за принца Людовика Французского в 1200 году; Уррака — за короля Альфонсо II Португальского, а Элеонора — за короля Хайме I Арагонского. Констанция же ушла в монастырь. Что касается сыновей, то Фернандо умер в 1211 году, а Энрике стал преемником своего отца в 1214 году, но умер в 1217 году.

Кастильский двор и королевская семья

Бланка родилась в середине зимы 1188 года, вероятно, в феврале. Есть некоторые сомнения относительно места рождения, что не имеет большого значения. Согласно Эли Бергеру, автору первой университетской диссертации о Бланке Кастильской в 1895 году, рождение произошло в замке Паленсия, на полпути между Бургосом и Вальядолидом. На самом деле, похоже, что Паленсию перепутали с Пласенсией, расположенной в 150 километрах к югу от Саламанки, очень близко к мусульманским территориям. Альфонсо только что отстроил там резиденцию, и известно, что королевская чета была там в начале марта 1188 года. В этом случае рождение дочери имело бы символическое значение: Бланка Кастильская была ребенком Реконкисты, отмеченным духом крестового похода. И действительно, вся ее жизнь прошла под знаком крестовых походов: она родилась в нескольких километрах от места боевых действий в Андалусии, ее детство было отмечено сражениями, такими как катастрофа, постигшая ее отца 19 июля 1195 года в битве при Аларкосе против халифа из династии Альмохадов, Якуба аль-Мансура. Крестовые походы будут сопровождать ее жизнь до самого конца жизни: крестовый поход ее дяди Ричарда Львиное Сердце и ее будущего тестя Филиппа Августа в 1189–1190 годах, крестовый поход на Константинополь в 1204 году, крестовый поход на альбигойцев с 1209 года, крестовый поход детей в 1212 году, крестовый поход баронов в 1239 году, крестовый поход его сына Людовика Святого с 1248 года, крестовый поход "пастушков" в 1251 году.

До своего отъезда во Францию в 1200 году она была погружена в эту атмосферу постоянной борьбы с исламом. Кастилия изобиловала замками, ставшими национальным гербом; множились ордена монахов-воинов, которые поддерживали пыл религиозных войн: орден Калатравы с 1158 года, орден Сантьяго с 1171 года, орден Трухильо с 1176 года, а несколько позже орден Алькантры. Эти духовно-рыцарские ордена, которые вскоре получили во владения огромные территории на юге страны, представляли собой грозные политические и военные силы. Огромный престиж святыни Сантьяго-де-Компостела, привлекавшей паломников со всей Северной Европы, способствовал поддержанию религиозной экзальтации. Многие французские рыцари совершали паломничество в Галисию, были установлены отношения между великими феодальными домами, в частности, с графами Тулузы, Бургундии и Шампани. Клюнийский орден был очень широко представлен в Кастилии и Арагоне, распространяя свой архитектурный стиль и посылая своих монахов-переводчиков вплоть до Толедо, чтобы перевести на латынь многие арабские работы, которые в свою очередь были переводами древнегреческих произведений.

Таким образом, с продвижением Реконкисты была создана цивилизация, которую можно назвать мультикультурной. К концу XII века христиане контролировали более двух третей полуострова, вплоть до линии, проходящей примерно от Валенсии до Лиссабона. Кастилия занимала большую его часть, вплоть до Гвадианы. На этих территориях смешались исконные христиане, христиане воспринявшие мусульманскую культуру, или мозарабы, которые следовали собственной церковной литургии, мусульмане, перешедшие под власть христиан, или мудехары, и евреи, которые процветали как купцы и банкиры. В городах царила относительная веротерпимость, стимулировавшая интеллектуальную жизнь, самым авторитетным представителем которой был мусульманин Аверроэс, умерший в 1198 году в Марракеше. Маленькой Бланке в то время было 10 лет, и то, что она выросла в этом мультикультурном обществе, имело огромное значение. Она жила в среде, где соседство евреев, мусульман, христиан и новообращенных было естественным, в отличие от исключительно христианского общества, которое она встретила к северу от Пиренеев. Ее подход к религиозным проблемам будет отличаться от подхода владык Севера.

Однако это не делало ее апостолом толерантности. При дворе Кастилии мусульманин оставался главным противником, а ислам считался опасной ересью, с которой необходимо было бороться. Эта вооруженная борьба была главной заботой его отца. Когда в июле 1195 года он потерпел катастрофическое поражение от Альмохадов, Бланке было семь лет, и она смогла понять, что ислам — это враг. Катастрофа при Аларкосе имела последствия и для семейной жизни: два года спустя, чтобы объединить христианские силы, старшая сестра Бланки Беренгария была выдана замуж за короля Альфонса IX Леонского. Кастилия и Леон снова образовали единый блок. Бланке было девять лет и она видела, что дочери королей — всего лишь фигуры на дипломатической шахматной доске, и что ее очередь тоже обязательно придет. Однако брак Беренгарии был нарушением существовавших тогда правил: супруги были двоюродными братом и сестрой, и у Папы Римского не было испрошено разрешение на этот кровосмесительный брак. В 1202 году брак был признан недействительным, и Беренгария вернулась в Кастилию с детьми.

Кастилия в последнем десятилетии XII века, несмотря на катастрофу при Аларкосе, была королевством цветущим королевством. В Guide du pèlerin de Saint-Jacques de Compostelle (Путеводителе паломника в Сантьяго-де-Компостела), написанном до 1173 года для французских путешественников, говорится о стране, "полной богатств, золота и серебра, имеющей хороших лошадей, а хлеб, вино, мясо, рыбу, молоко и мед — в изобилии". С другой стороны, эта земля Кастилия населена "злыми и порочными людьми […], склонными к гневу и ссорам", настоящими дикарями, народом, "полным злобы, черным цветом кожи, уродливым лицом, развратным, порочным, вероломным, неверным, продажным". Такое предубеждение против "меднокожих" среди жителей Севера не ново. Считалось, что в Наварре эти примитивные люди практикуют зоофилию с козами, овцами, мулами и кобылами, "постыдно блудят со скотом", вплоть до того, что снабжают своих животных поясами целомудрия, "чтобы никто другой не смог ими насладиться". Неясно, предназначены ли эти живописные и экзотические замечания для того, чтобы напугать или пробудить любопытство благочестивых паломников. Хотя городское кастильское общество находилось на необычайно высоком культурном уровне, в умах людей с Севера был создан его отталкивающий образ, и это не могло не повлиять впоследствии на критику французскими баронами Бланки, "испанской девушки". В реальности же в Кастилии находились замечательные центры латинской теологической литературы, в монастырях клюнийцев и цистерцианцев; города являлись центрами литературы на простонародном языке, включая старые испанские эпические легенды, кантарес, например знаменитую Cantar del Mio Cid (Песнь о моем Сиде), которая датируются серединой XII века. В Паленсии и Саламанке в начала XIII века возникли два старейших европейских университета.

Двор короля Кастилии, где росла маленькая Бланка, был блестящим культурным центром, посещаемым трубадурами, поэтами, музыкантами и жонглерами с оживленным пирами и интеллектуальными дебатами. Конечно, король не обладал такими финансовыми возможностями, как его французские или английские коллеги, но монархия была прочной. Централизация продолжалась, и институты власти стали более специализированными вокруг королевского Совета, Curia Regis, где постепенно усиливалась роль юристов и прелатов. Король также опирался на буржуазию, которую он сделал благосклонной к себе, предоставив городам фуэрос, гарантирующие их привилегии. Периодически король советовался с собраниями священнослужителей и сеньоров — кортесами. Механизм управления быстро совершенствовался.

Королевский суд был одним из инструментов власти. Долгое время он оставался странствующим вместе  с королевским двором, переезжая из замка в замок и останавливаясь чаще всего в Бургосе, Паленсии и Толедо. Во время правления Альфонсо VIII великолепие королевского двора воспел каталонский трубадур Раймунд Видаль де Безалу: "Я хочу рассказать вам историю, которую слышал от жонглера при дворе самого мудрого короля, который когда-либо был в мире, то есть короля Кастилии Альфонсо, при котором царят гостеприимство, щедрость, дух справедливости, доблесть, учтивость и вежливость". При этом дворе, где блистали "бароны и рыцари, девицы и дамы", можно было встретить поэта-соблазнителя Гийермо Бергедаского, который, как говорили, был немного слишком кокетлив с королевой Элеонорой, и других трубадуров, таких как Гиро Калансонский, Пейр (Пьер) Рожье, Пердигон, Пейре Видаль.

Конечно, празднества проходили не каждый день, а поэтические и литературные дебаты оставались все еще на уровне общества конца XII века, но Бланка росла в среде, относительно открытой для интеллектуальных дебатов. Ее образование было тщательным, и, похоже, она часто жила в цистерцианском монастыре Лас-Уэлгас в Бургосе, основанном ее родителями в 1187 году, за год до ее рождения. Она была очень привязана к своим родителям и демонстрировала им свою привязанность и вплоть до их смерти в 1214 году, регулярно ведя с ними переписку. Семья была очень сплоченной. В 1200 году отцу, Альфонсу VIII, было 46 лет, матери, Элеоноре, 39 лет, а 12-летняя Бланка была названа в честь своей бабушки по материнской линии, Бланки Наваррской. Это новое для Испании имя, которое, как говорят, было дано Бланке Наваррской, ее матерью происходившей родом из Нормандии, из-за ее бледной кожи. Имя Бланка, звучащее на французском языке как Blanche (Белая), вскоре приобрело скорее моральное, чем физическое значение. Некоторые хронисты использовали для Бланк Кастильской имя Кандида, образованное от латинского candidus — "белый". Вот как описал ее Гийом Бретонский в своей Philippide (Филиппиде): "Кандида в своей искренности, белизне сердца и лица, своим именем возвещающая о достоинствах, которыми она сияла и внутри, и снаружи".

Бледнолицая или нет, Бланка воспитывалась при дворе вместе со своими братьями и сестрами. Хотя старшей, Беренгарии, вышедшей замуж за короля Леона, уже не было при дворе, в 1200 году 13-летняя Уррака, 11-летний Фернандо и годовалая Констанция оставались, и в том же году королева родила маленькую Элеонору. Именно тогда 28 января 1200 года в Бургосе было объявлено о прибытии бабушки Бланки, другой Элеоноры, самой знаменитой из всех, Элеоноры Аквитанской. Старая женщина, которой было почти восемьдесят лет, прибыла из Нормандии в сопровождении архиепископа Бордо Эли де Малеморта и нескольких советников, воинов, слуг и служанок. Что она делала в Кастилии, в ее возрасте, в середине зимы? Видимо приехать ее побудило очень важное дело.

И это действительно было так. Элеонора выполняла официальную миссию: она приехала в Бургос за одной из своих внучек, чтобы выдать ее замуж за сына французского короля Филиппа Августа, принца Людовика. В принципе могла подойти любая принцесса, лишь бы она была хорошо сложена. На самом деле, выбор ограничен, поскольку старшая, Беренгария, уже была замужем, а младшей, Констанции, был всего один год. Оставались только Уррака, 13 лет, и Бланка, 12 лет. Элеонора имела, так сказать, карт-бланш на выбор невесты для французского принца. Ее сын, король Англии Иоанн, послал ее в Кастилию во исполнение сделки с королем Франции.

После нескольких лет бесплодных войн, в ходе которых Капетинги тщетно пытались отбить у Плантагенетов Нормандию и Мэн, идея примирения, скрепленного браком между двумя династиями, хоть и с трудом, пробила себе дорогу. Несколько попыток оказались неудачными. Еще в 1195 году шли разговоры о возможной женитьбе принца Людовика на Элеоноре Бретонской, еще одной племяннице Ричарда Львиное Сердце и Иоанна, но война возобновилась. Брак между Генрихом Младшим, сыном Генриха II, и Маргаритой, дочерью Филиппа Августа, был почти бесплодным. Сестра Филиппа Августа, Алиса (или Аликс), в течение двадцати лет была обручена с Ричардом Львиное Сердце, который в итоге порвал с ней. Наконец, в 1199 году Ричард и Филипп заключили перемирие, по которому Ричард уступал замок Жизор и выдавал одну из своих племянниц, не уточняя, какую именно, замуж за принца Людовика, сына Филиппа Августа. После этого Ричард умер в апреле 1199 года.

Его преемником стал его брат Иоанн, но его положение было непрочным, поскольку на корону Англии претендовал его племянник Артур Бретонский, сын его покойного брата Джеффри, который был старшим братом Иоанна. У Артура были влиятельные сторонники в Анжу, Пуату, Мэне и Турени, и он принес оммаж Филиппу Августу за все территории Плантагенетов во Франции. Затем Иоанн заключил союз с императором Священной Римской империи Оттоном Брауншвейгским, который приходился ему племянником, и с графом Фландрии и Эно Балдуином. Война возобновилась. Филипп Август вторгся в Нормандию, где захватил город Эврё и область вокруг него, после чего, в октябре 1199 года, было заключено перемирие. Король Франции столкнулся с серьезными трудностями: союз между Иоанном и Оттоном беспокоил его, но что еще хуже, Папа объявил, что с января 1200 года он накладывает интердикт на королевский домен из-за не урегулированного семейного положения короля. В 1193 году Филипп отрекся от своей законной жены Ингебурги Датской и женился на баварке Агнессе Меранской, брак, который Рим считал недействительным. Продолжая незаконное сожительство с Агнессой и находясь под папским интердиктом, Филипп рисковал вызвать возмущение собственных подданных. Поэтому, в этой ситуации, для него было лучше пока договориться с Иоанном.

Элеонора — посланец судьбы и короля Иоанна

Около Рождества 1199 года два короля встретились в Нормандии, недалеко от Лез-Андели, и выработали проект соглашения: Филипп признает Иоанна королем Англии и получит от него оммаж за все владения Плантагенетов во Франции; в обмен Иоанн заплатит ему 30.000 серебряных марок и уступит ему кастелянию Жизор и Вексен, за исключением Лез-Андели, где находилась огромная крепость Шато-Гайяр, которую построил Ричард Львиное Сердце. Соглашение будет скреплено браком между принцем Людовиком и племянницей Иоанна, дочерью его сестры Элеоноры и кастильского короля Альфонса VIII. Проект был завершен в начале января 1200 года на очередной встрече Филиппа и Иоанна. Крайний срок ратификации договора был установлен на 1 июля.

Времени терять было нельзя. Будущую супругу Людовика нужно было искать в Кастилии. Но кто это сделает? По словам хрониста Матвея Парижского, именно Иоанн решил подключить к этому делу свою мать. После напоминания о том, что "между двумя королями, по совету сеньоров двух королевств, было достигнуто соглашение о том, что Людовик, сын и наследник короля Франции, женится на дочери Альфонсо, короля Кастилии, племяннице короля Иоанна, король Англии, чтобы определить этот союз, обязался дать Людовику вместе с его племянницей Бланкой приданое, состоящее из города и графства Эврё, с тридцатью тысячами марок серебра", он объявил, что Элеоноре Аквитанской дается секретное поручение, и чтобы гарантировать ее безопасность во время этого долгого и опасного путешествия, к ней был приставлен отряд солдат под командованием грозного командира компании наемников Меркадье, верного сторонника Ричарда Львиное Сердце. Выбор Элеоноры, в качестве посредника, свидетельствовал о полном доверии к ней короля Иоанна, но вполне вероятно, что инициативу проявила сама Элеонора, поскольку 80-летняя женщина хотела выбрать будущую королеву Франции из числа своих внучек.

Элеонора Аквитанская обладала огромным престижем, созданным в течение долгой и богатой событиями жизни. Никто не знал Капетингов и Плантагенетов лучше, чем она, поскольку сначала она, с 1137 по 1152 год, была супругой Капетинга Людовика VII от которого у нее было две дочери, а затем, с 1152 по 1189 год, супругой Плантагенета Генриха II от которого у нее было восемь детей, включая Ричарда Львиное Сердце, ее любимца, и Иоанна. У нее был стальной и пылкий характер. "Несравненная женщина, — говорит о ней хронист Ричард из Девайзеса, — своенравная и приветливая, скромная и проницательная, что редкость для женщины… Даже сейчас она неутомима и поражает своей энергией". После смерти своего второго мужа, который 16 лет держал ее под домашним арестом, она заботилась об интересах своего сына Ричарда, пока тот был в крестовом походе. Затем, после смерти Ричарда, в возрасте 78 лет, она уехала в родную Аквитанию, где активно продолжала участвовать в политической жизни. Поэтому, вероятно, по взаимному согласию с Иоанном она предприняла путешествие в Кастилию. Это был не первый раз, когда она выполняла подобную миссию: десятью годами ранее, в 1190 году, она отправилась в Наварру, откуда привезла дочь короля Санчо Беренгарию, которую затем сопроводила на Сицилию, чтобы выдать замуж за своего сына Ричарда, который в то время отправился в крестовый поход. Поэтому Элеонора, вероятно, была наиболее квалифицированной дамой для такого рода предприятия.

Путешествие не было гладким. По пути в Бургос Элеонора была задержана в Пуату Гуго Коричневым, сеньором Лузиньяна, которому за свое освобождение она пообещала отдать графство Ла Марш. Когда она прибыла в Бургос, ее приветствовали дочь Элеонора и король Альфонсо VIII. Тогда же возникла проблема выбора невесты из двух сестер-принцесс, потому что, вопреки предположению Матвея Парижского, решение было оставлено за Элеонорой, ведь ее проницательности доверяли. Хронист Роджер Ховеденский пишет, что "Иоанн, король Англии, послал свою мать Элеонору к Альфонсо, королю Кастилии, чтобы сосватать его дочь, которая должна была выйти замуж за Людовика, сына французского короля Филиппа". "Его дочь", но какая дочь? Роджер Ховеденский не говорит, и, очевидно, его это не интересует: в рукописи своей хроники он оставил место для писца, чтобы тот вписал имя позже. Между Урракой и Бланкой Элеонора выбрала последнюю. Почему так произошло? Испанская Chronique générale (Общая хроника) приводит неправдоподобную причину: имя Уррака, хотя и красиво звучит по испански, непроизносимо для французов. "Господин король Альфонсо послал своих милых дочерей донью Урраку и донью Бланку встретить посланников, поскольку его старшая дочь, донья Беренгария, была замужем за доном Альфонсо, королем Леона. Как только они увидели таких прекрасных дам, поведение каждой из них и их имена, то, как гласит история, были одинаково очарованы, отдавая одной преимущество внешности, а другой — имени. Несомненно, Уррака была красивее, но поскольку ее имя нравилось им меньше, из-за неблагозвучия в их языке, они выбрали инфанту донью Бланку, имя которой им очень нравилось. Помимо созвучия имен, они нашли ее очень благородной, очень элегантной, более того, они не нашли абсолютно ничего, в чем можно было бы упрекнуть ее во внешности. И король дон Альфонсо отдал посланникам свою дочь донью Бланку, младшую из трех своих дочерей". Если бы причина была в этом, Элеонора могла бы сэкономить на путешествии в 2.000 километров, поскольку имена двух принцесс, вопреки предположению хроники, должны были быть известны как в Париже, так и в Лондоне. Поскольку это не был конкурс красоты, можно лишь предположить, что Элеонора смогла разглядеть в Бланке качества характера и интеллекта, превосходящие качества Урраки. Несомненно, она нашла в Бланке родственную душу, что подтвердит история. Вскоре и для Урраки был найден жених: Альфонсо, сын и наследник короля Португалии, но брак состоялся только в 1208 году.

Сделав свой выбор, Элеонора Аквитанская осталась в Кастилии более чем на два месяца, в обществе дочери и внуков, при дворе, развлечениями которого она наслаждалась. В начале апреля 1200 года она снова отправилась на север, везя Бланку навстречу своей судьбе и 13-летнему мужу, о котором девушка ничего не знала. Бланка никогда больше не увидит Испанию или своих родителей. Путешествие было еще более насыщенно событиями, чем путь Элеоноры в Кастилию. Они остановились в Бордо на Страстную неделю. Бланку поселили в замке Омбриер. Там, рассказывает Роджер Ховеденский, "когда она гостила в городе Бордо на праздновании Пасхи, за ней приехал Меркадье, предводитель брабантских наемников. А 10 апреля этот Меркадье был убит в том же городе Бордо сержантом сенешаля Гаскони Брандином". Меркадье должен был сопровождать Бланку и Элеонору и, вероятно, стал жертвой уличной драки. Путешествие возобновилось под руководством архиепископа Бордо Эли де Малеморта, которого Папа назвал "изъеденным червями и бесплодным деревом, которое упивается своей гнилью, как зловонный зверь своим навозом". Именно этот достойный прелат, не имеющий и запаха святости, проводил обряд бракосочетания Бланки и Людовика. Архиепископ был братом главаря гасконской банды и держал под жестким под контролем свою епархию; он был любителем охотничьих собак и проституток, и делил плоды своих вымогательств с братом-разбойником. Но по крайней мере, он гарантировал защиту принцессы, и Бланка сразу же пришла в восторг от этого человека. Что касается Элеоноры, то она была измучена этим путешествием и решила остаться в аббатстве Фонтевро. Путешествие продолжилось без нее, пишет Роджер Ховеденский: "Королева Элеонора, старая и измученная усталостью этого долгого пути, отправилась в аббатство Фонтевро и остановилась там. Дочь короля Кастилии (имя которого он до сих пор так и не назвал) в сопровождении Эли, архиепископа Бордо, и других сопровождавших ее лиц продолжила свой путь в Нормандию. Там они передали девушку Иоанну, королю Англии, ее дяде".

Именно в Шато-Гайаре король Англии Иоанн Безземельный принял свою племянницу. Это была первая встреча Бланки со своим дядей Иоанном, чья репутация в Европе была не самая лучшей из-за его предательского поведения по отношению к своему брату Ричарду Львиное Сердце. Однако он не был коварным людоедом, каким его выставила романтическая историография, находящаяся под чрезмерным влиянием Вальтера Скотта. Этот был маленький человек ростом 1,63 метра, с пылким характером, и переполненный энергией. Он был скрупулезен, придерживался точного распорядка дня и был почти маниакально чистоплотен. В каждом городе, который он посещал, для него готовили ванну. Он был очень культурен, знал латынь и никогда не теряет свои книги. Он очень хорошо осознавал свои обязанности короля и не был лишен способностей полководца. Он хорошо себя преподносил, любил пышность, помпезность, красивую одежду, красивых женщин и хорошую еду. Во всем этом не было ничего предосудительного. Но правда и то, что у него были очень серьезные недостатки. Иоанн был жесток, склонен к ужасным истерикам, как его отец Генрих II (который в приступах ярости катался по полу и жевал набивку своего матраса, а потом клялся "Божьими зубами", "Божьими ногами"); недоверчив, скрытен и без колебаний изменял данному слову.

Такого человека Бланка встретила в середине мая 1200 года. Теперь, когда она прибыла, соглашение с Филиппом Августом могло быть ратифицировано, и брак мог состояться. 22 мая в Ле Гуле, между Гайоном и Лез-Андели, был подписан договор, одним из пунктов которого была Бланка, ставшая залогом восстановления мира. Этот договор был чрезвычайно выгоден для Филиппа Августа, который получает Грасай, Иссудун, сюзеренитет над Берри и Овернью. Иоанн обязался не поддерживать ни графа Фландрии, ни Оттона Брауншвейгского, признал себя вассалом короля Франции за все свои континентальные владения и пообещал выплачивать ренту за помощь в размере 20.000 марок. В обмен он получил сюзеренитет над Бретанью, а король Франции перестал поддерживать его племянника Артура. Наконец, принц Людовик, сын Филиппа Августа, должен был женился на Бланке Кастильской, племяннице короля Иоанна. Во владение будущей королевы Франции были определены кастелянии Хесдин, Бапаум и Ланс, взятые из графства Артуа, которое принц Людовик получил по наследству от своей матери, Изабеллы де Эно. Доходы с этих кастеляний должны были обеспечить Бланку в случае вдовства. Как мы уже видели, бракосочетание состоялось на следующий день, 23 мая 1200 года, в Портморте.

Париж, огромная строительная площадка под папским интердиктом

После церемонии бракосочетания молодая пара смогла отправиться в Париж, который должен был стать их обычным местом жительства на следующие несколько лет. Бланка открыла для себя большой город, который начинал походить на столицу Капетингского королевства, и ее первое впечатление, вероятно, было не очень благоприятным. Прежде всего, Париж находится под папским интердиктом: бесчисленные колокольни молчали, церкви были пусты, и никаких торжеств по случаю бракосочетания не планировалось. Во-вторых, город в то время был настоящей строительной площадкой. Бланка и ее эскорт, прибывшие из Нормандии, подошли к городу с запада, с правого берега, и первое, что они увидели, была совершенно новая крепостная стена, строительство которой началось в 1190 г. На правом берегу она была почти закончена и имела высоту от 6 до 8 м, ширину у основания 2,6 м, фланкирована 39 башнями диаметром 7 м и имела пять ворот. Снаружи, на берегу Сены, только начинала подниматься огромная башня, 18 метров в диаметре которая скоро достигнет 30 метров в высоту; вокруг нее сотни рабочих начинали закладывать фундамент квадратной формы ― будущий Лувр. Крепость, предназначенная для защиты западной окраины города со стороны Нормандии, была завершена только в 1210-х гг. Что касается левого берега, то работы по возведению стены только начинались, начиная с Нельской башни напротив Лувра. Около пятнадцати лет Бланка наблюдала за ходом работ, в результате которых был построен целый пояс укреплений длиной 5.100 метров, фланкированный 77 башнями и занимающий 250 гектаров, что сделало Париж самым большим укрепленным городом королевства, опередив Пуатье (180 га), Тулузу (154 га), Бурж (110 га) и Труа (80 га), общей стоимостью 14.185 ливров.

По словам монаха Ригора из Сен-Дени это была "превосходная стена, с башнями и воротами, расположенными соответствующим образом, стена, которая была завершена за короткое время", а хронист Гийом Бретонский уточняет, что эта стена также выполняла функцию привлечения населения в столицу, побуждая владельцев многочисленных свободных земельных участков строить там дома: "Филипп, великодушный король, окружил весь Париж кольцом стен от южной части до Сены с обеих сторон, заключив очень большой участок земли в окружность стен и призывал владельцев полей и виноградников сдавать эти земли и виноградники в аренду жителям для строительства домов или самим строить эти новые жилища, чтобы весь город оказался заполненным домами до самых стен". Строительство этой стены потребовало многочисленных земельных экспроприаций, но добрый король, "хотя в силу писаного закона он мог строить стены и рвы на чужой земле для общественной пользы королевства, предпочитая, однако, справедливость строгому закону, компенсировал владельцам из своей казны причиненный им ущерб".

Внутри стен Бланка обнаружила город с хаотичной застройкой, смесью трущоб, заборов, садов, виноградников и даже болот вдоль берегов Сены, а также сельскохозяйственных угодий на востоке, на правом берегу, в районе, который стали называть Ле Марэ, где выращивали овощи и фруктовые деревья и который каноники Нотр-Дама взялись очистить с 1176 года. В городе наблюдалась значительная скученность, вдоль грязных переулков, от которых исходил зловонный запах. Мы знаем одну историю, рассказанную Ригором: "Случилось так, что король Филипп Август, остановился в Париже. Он ходил по королевской резиденции, размышляя о делах королевства, и подходил к окнам дворца, из которых время от времени смотрел на Сену, чтобы развлечься: проезжавшие по городу повозки, запряженные лошадьми, тогда распространяли невыносимое зловоние, извергая грязь, настолько, что король, гуляя по своему дворцу, не мог этого вынести. Поэтому он задумал трудный, но необходимый проект, от которого его предшественники уклонялись из-за сложностей и расходов. Созвав горожан с прево города, он приказал в силу своей королевской власти, чтобы все улицы и переулки всего Парижа были вымощены твердым и прочным камнем. Ибо в этом отношении христианнейший король старался, чтобы город переменил свое древнее имя: Лютеция называлась прежде по запаху грязи (lutum), но в то время жители, отвергнув это имя, данное их городу из-за запаха, назвали его Парисом, по имени Париса Александра, сына Приама, царя Трои". За исключением причудливой этимологии, давайте вспомним, что Филипп Август предпринял мощение главных городских артерий в 1184 году, но это касалось только четырех основных улиц: Сент-Оноре, по которой прибыла Бланка, Сент-Андре, Сен-Жак и Сен-Дени, красивой магистрали шириной 10 метров, покрытой булыжником толщиной 35–40 сантиметров, по которой проходили праздничные и похоронные процессии, ведшей к знаменитому аббатству с королевской усыпальницей.

В Париже везде были строительные площадки. Особенно это касалось церковных строек. В городе было не менее тридцати приходов, некоторые из которых были крошечными, с несколькими домами на одной стороне улицы: 14 на правом берегу, 7 на левом, 12 на Иль-де-ла-Сите, и каждый из них имел свою церковь, к которой следует добавить часовни. Некоторые из них перестраивали, чтобы адаптировать к стилю, который был в моде с 1144 года: остроконечные арки, пересекающиеся в каждом отсеке апсиды. Таковы были Сен-Жюльен-ле-Повр, Сен-Мартен-де-Шам, Сен-Пьер-де-Монмартр, Сен-Жермен-де-Пре.

Но самым крупным строительным проектом был собор Нотр-Дам, начатый в 1163 году при епископе Морисе де Сюлли. Когда Бланка Кастильская прибыла в столицу в 1200 году, с 1182 года были завершены и покрыты крышей только хоры, высота которых составляла 32,5 метра. На западном фасаде строились портики: Богородицы на севере и Страшного суда в центре. Для северного крыла были повторно использованы скульптуры старого собора XII века. Королевская галерея и витражами пока оставалась лишь проектам. Бланка была свидетелем постепенного возведения огромного памятника архитектуры, включая королевскую галерею, завершенную в 1219–1224 годах при епископе Гийоме де Сенье, и двух 69-метровые башен, законченных незадолго до ее смерти в середине века. Морис де Сюлли также перестроил епископский дворец к югу от собора, а к площади вела улица Нев-Нотр-Дам шириной 6–7 метров. Он также построил новый Отель-Дье, расположенный неподалеку, вдоль берега Сены.

В нескольких сотнях метров от него, на западной оконечности Иль-де-ла-Сите, находился дворец, где разместились Бланка и Людовик. Чтобы попасть туда с правого берега, нужно было пересечь Большой Мост с его четырнадцатью арками, занятыми водяными мельницами. Вход на мост защищал укрепленный замок — Большой Шатле. Построенный в середине XII века, Большой Мост являлся продолжением улицы Сен-Дени и вел прямо к дворцу. Чтобы перейти на левый берег, нужно было воспользоваться деревянным Малым Мостом, который вел к улице Сен-Жак, подходы к мосту защищал замок Малый Шатле. Этим единственным двум мостам в Париже, периодически угрожали разливы Сены, как, например, в 1196 году, а вскоре разлив в 1206 году, разрушил три арки Малого Моста.

Население Парижа в 1200 году оценивалось в 50.000 — 60.000 человек и быстро увеличивалось. В течение XIII века оно утроилось. Вероятно, это был уже самый большой город на Западе, хотя фламандские и тосканские города еще могли соперничать с ним по размерам. Ежедневное пропитание такого большого количества людей с помощью транспортных средств, доступных в то время, было сложным делом, что оправдывало повсеместное присутствие инфраструктуры, предназначенной для снабжения города продовольствием. В городе находились сотни  хлебных печей, мельниц под арками мостов и скотобоен, сосредоточенных в районе Большого мясного рынка, на правом берегу, у въезда на Большой Мост, что позволяло сбрасывать отходы прямо в Сену. В 1183 году Филипп Август перенес старый Гревский рынок в район Шампо, где по его приказу были построены крытые рыночные залы, давшие название этому месту на правом берегу, как сообщает Ригор: "Желая примирить красоту и величайшее удобство этого заведения, он при посредничестве того же слуги, который был очень искусен в такого рода делах, сделал два больших дома, которые народ называет halles, в которых в дождливую погоду все купцы могли бы очень удобно продавать свои товары и которые защищали бы их ночью от проникновения воров. Для большей предосторожности вокруг этих же залов он приказал построить ограждающую стену, рекомендовав сделать достаточное количество дверей, которые всегда оставались бы закрытыми на ночь, а между ограждающей стеной и залами купцов установил крытые лавки, чтобы в дождливую погоду торговцы не прекращали торговлю и тем самым не понесли ущерба".

Чтобы дела живых не нарушали покоя мертвых, ведь рыночные залы граничили с одним из крупнейших кладбищ Парижа — Шампо или Святых-Иноков, и чтобы скот и люди не топтали могилы, где трупы были едва прикрыты несколькими сантиметрами земли, король в 1186 году приказал построить вокруг кладбища стену.

Парижский потребительский рынок находился в руках купеческой ассоциации Marchands de l'Eau (Водных Торговцев), которые монополизировали торговлю на Сене, Марне и Уазе вплоть до Манта. В 1220 году Филипп Август предоставил им право "criage", право надзора за весами и мерами, сбора налога на продажу соли, а также юрисдикцию в отношении мелких правонарушений, совершенных с помощью палок или камней, в обмен на ежегодную плату в 320 ливров. Эти хорошо организованные торговцы устраивали свои собрания в доме Maison aux Piliers, на краю Гревской площади, где обычно разгружались баржи. Их значение в жизни города сделало их предшественниками муниципальной администрации.

Ведь в Париже не было коммуны. Управление городом представляло собой неразрывный клубок юрисдикций, источник бесконечных конфликтов между королем, епископом, канониками и аббатствами, которые имели власть над той или иной частью территории, той или иной категорией населения, тем или иным видом правонарушений. Между королем и епископом, в частности, постоянно возникали споры по поводу налогов и юрисдикции над купцами. Полицейские функции в городе выполняли прево замков Малого и Большого Шатле.

Розничная торговля и ремесла находились в руках лавочников, которые еще не были объединены в структурированные гильдии, хотя около дюжины профессий были официально признаны, например, мясники, которые прочно обосновались вокруг Большого Моста, пекари, драпировщики, галантерейщики, резчики, ювелиры, старьевщики, а также книготорговцы, пергаментщики, копиисты, иллюминаторы, переплетчики. Эти купцы и ремесленники платили королю ежегодную пошлину "hauban", чтобы иметь возможность заниматься своей торговлей, но только в 1268 году прево Этьен Буало в своей знаменитом Establissement des mestiers de Paris (Книге ремесел) смог дать систематический отчет об организации торговли в столице. В 1200 году эта организация еще только создавалась.

Бурный мир студентов: беспорядки 1200 года

Это касалось и образовательного сектора. Парижский Университет еще не существовал как общественный институт. Это не помешало Парижу стать крупнейшим интеллектуальным центром Европы, в котором училось несколько тысяч студентов всех возрастов и географического происхождения. Их местом размещения был левый берег Сены. Перейдя через Малый Мост, на пологом склоне холма Сент-Женевьев, можно было столкнуться с толпой молодежи и услышать речь только латыни. "Малый Мост принадлежал диалектикам, которые бродили там, погруженные в дискуссии", — писал Ги де Базош около 1175 года. Они посещали монастырские и соборные школы, школы капитула Нотр-Дам, Сент-Женевьев, Сен-Виктор и многие другие. Там преподавались семь гуманитарных наук: тривиум (грамматика, диалектика, риторика) и квадривиум (арифметика, геометрия, астрономия, музыка), а также каноническое право, римское право, медицина и теология. Знаменитые преподаватели, такие как Ален Лилльский, Этьен Турнесский, Этьен Лэнгтон и Роберт Керзон, создали парижским школам самую престижную репутацию. Многие из них были родом из Иль-де-Франс, остальные съезжались со всего королевства и из-за границы, в том числе — из Англии, что не создавало языковой проблемы, поскольку все обучение велось на латыни. В 1200 году насчитывалось около ста магистров-преподавателей по гуманитарным наукам и около двадцати по теологии. До 40 % этих магистров, завоевав большую интеллектуальную репутацию, впоследствии стали прелатами, церковными сановниками и королевскими советниками.

В 1200 году мир образовательных учреждений переживал бум. На интеллектуальном уровне студенты были очарованы диалектикой, искусством рассуждения, которое открывало смелые перспективы, не оставлявшие равнодушными религиозных авторитетов. "Наши школяры, надутые тщеславной философией, счастливы, когда с помощью тонких рассуждений они делают какие-то открытия! Разве они не хотят знать форму земного шара, силу стихий, начало и конец времен года, расположение звезд, природу животных, ветра, кустов, корней? В этом и заключается цель их исследований: они считают, что нашли причину происходящего. Но на высшую причину, конец и принцип всего, они смотрят как охотники, если не как слепцы… Что толку от всех этих заумных рассуждений, которые вошли в моду, и от этой ярости утончения, в которой многие нашли свою стезю?" — спрашивал аббат Сен-Викторский, Абсалон. И в то же время Этьен Турнесский написал Папе Римскому, чтобы осудить дерзость некоторых диалектиков: "Болтуны во плоти непочтительно обсуждают нематериальное, сущность Бога, Воплощение Слова. В перекрестках тонких рассуждений можно услышать, как неделимую Троицу разрезают на три части! Сколько ошибок, столько и докторов, сколько скандалов, столько и слушателей, столько и богохульств, столько и общественных мест!" Куда мы придем, если ученики начнут задавать вопросы, а учителя — рассуждать? Это открывало дверь для ересей, и в эту эпоху их было не мало. Важно помнить об этом интеллектуальном контексте в то время, когда Бланка Кастильская прибыла в Париж. Ей было 12 лет, возраст самых юных парижских школяров, и ее образование и кастильская культурная среда, из которой она вышла, открыли ее разум для определенного разнообразия мыслей. В Париже она нашла интеллектуальное оживление, которое пришлось по душе ее любопытной натуре.

Но студенты не только владели диалектикой, они также использовали ножи и дубинки. К тому времени, когда Бланка попала в столицу, они подняли настоящее восстают против полиции и буржуазии. Это константа в студенческом мире, буйная молодежь, которая думала, что может все, потому что принадлежит к миру клириков, неопределенной категории людей, которые так или иначе привязаны к миру духовенства, не приняв обетов монашеских орденов. Клирики пользовались двумя видами привилегий: privilegium fori, которая освобождала их от светских судов, и privilegium canonis, которая рассматривала любое насилие над ними как святотатство. Поскольку они подчинялись только церковным судам, которые всегда были очень снисходительны к проступкам духовенства, они предавались словесной и физической агрессии против буржуа и особенно их жен и дочерей, тем более что большую часть времени они проводили, напиваясь в тавернах. Драки были ежедневным явлением, и иногда они выходили из-под контроля. Так было в 1200 году: слуга германского студента поссорился с трактирщиком и был избит; в отместку германские студенты разграбили трактир и избили трактирщика до полусмерти; купцы и горожане возмутились и попросили королевского прево по имени Тома арестовать виновных; те оказали сопротивление, и пятеро из них были убиты в драке. Студенты бурно протестовали против насилия полиции, угрожая забастовкой. Ситуация хорошо знакомая до боли. Самым серьезным было то, что преподаватели также объявили о своем намерении покинуть Париж и уехать преподавать в другие крупные европейские города, забрав с собой учеников. Этот отъезд стал бы катастрофой для экономики и престижа Парижа.

Филипп Август, уже запутавшийся в своих брачных отношениях, которые настроили против него Папу и некоторых епископов, уступил: прево был заключен в тюрьму, а король в хартии 1200 года предоставил ряд свобод миру школ, учителей и учеников, рассматриваемых как universitas, или societas, или communitas. Прево мог задержать студента только в случае грубого нарушения и без жестокого обращения с ним; он немедленно должен был передать его церковному правосудию; такое же отношение предполагалось к слугам студентов; горожане должны были, если увидят нападение на студента, задержать нападавшего и передать его людям короля; прево и горожане должны были поклясться соблюдать эти меры. Это давало студентам ощущение полной безнаказанности и делало их еще более заносчивыми и агрессивными.

Эти события произошли в тот же год, когда Бланка Кастильская приехала в столицу, и она не преминула извлечь из них уроки, позднее столкнувшись со студенческими беспорядками. Унизительная капитуляция ее свекра Филиппа Августа перед парижскими школярами побудила ее к твердой позиции, которая удивила окружающих. Открытая для интеллектуальных дискуссий, в определенных пределах, она не шла на компромисс в вопросах связанных с поддержанием общественного порядка.

Вездесущность священнослужителей и проституток

Самым важным сословием в Париже 1200 года было духовенство. Важным как с точки зрения численности — по разным оценкам, около 10 % населения — так и с точки зрения достоинства. Владыки и повелители доброй трети площади города, а также огромных участков земли в его окрестностях, церковники оспаривали главенство короля в городском управлении, а их противоречия с гражданскими властями часто приводили к конфликтам, как вскоре увидела Бланка Кастильская.

Во-первых, когда она прибыла в город, епископ Парижа Эд де Сюлли, сменивший Мориса де Сюлли в 1197 году, разорвал все отношения с Филиппом Августом. В отличие от большинства своих коллег, он строго применял папский интердикт на королевские владения. Поэтому король в ярости просто конфисковал его земли и владения, и эта операция, должно быть, была довольно жестокой, потому что после снятия интердикта он предоставил ему компенсацию и освобождение от личной военной службы. Епископ проживал в недавно отстроенном епископском дворце, расположенном между стройплощадкой собора и Сеной.

Епископ был окружен капитулом из примерно пятидесяти каноников, включая семь сановников, во главе с деканом, которым в 1200 году был Гуго Клеман, член знатной семьи, несколько членов которой служили в королевской администрации. Епископским кантором был Роберт де Виллеруа, который руководил хористами, музыкой и порядком проведения служб. С января он бездействовал из-за интердикта, и в любом случае, пока собор ремонтировался, службы проводились в соседних церквях. У епископа также был канцлер, который также был архидиаконом Бри, Жоза и Парижа. Юрисдикция капитула распространялась на восточную часть Иль-де-ла-Сите, за исключением хоров собора, который находился под юрисдикцией епископа, Отеля-Дье, порта Сен-Ландри и монастыря, который располагался к северу и востоку от собора и в который выходили 37 домов капитула. Он был связан с островом Нотр-Дам, который сейчас является островом Сен-Луи.

Городское духовенство включало, помимо каноников Нотр-Дам, несколько сотен светских священников, приходских священников и служителей тридцати с лишним приходов, и почти столькими же рядовых священниками, зависимыми от парижских аббатств, чьи здания, частично перестроенные в XII веке, доминировали над городскими крышами: Сен-Маглуар, Сен-Жермен-л'Осерруа, Сент-Оппортун, Сен-Мерри, Сен-Круа-де-ла-Бретоннери, Храм Гроба Господня на правом берегу, Сен-Женевьев, Сент-Этьен-де-Гре, Бернардинцы, Сен-Бенуа-ле-Бетурне, Госпитальеры, Матурны, на левом берегу. За пределами городских стен, в нескольких сотнях метров, посреди виноградников и полей, к северу от Сены, находились монастыри и капитулы Сент-Катрин-де-Эколье, Сен-Мартен-де-Шам, Селестины, Филе-Дье, Сент-Оноре, Сент-Антуан-де-Шам, Сен-Пьер-де-Монмартр, а также большой укрепленный комплекс зданий ордена тамплиеров. На юге находилось аббатство Сен-Виктор с его знаменитыми школами, а на западе — аббатство Сен-Жермен-де-Пре, впечатляющая группа зданий, многие из которых были перестроены в XIII веке, и в которых до сих пор живет добрая сотня монахов-бенедиктинцев, некоторые из которых работают в знаменитом скриптории.

Дальше на север располагалось аббатство Сен-Дени, чья церковь, освященная в 1140 году, примыкала к монастырю XII века и была окружена огромным монументальным комплексом, в котором находилась усыпальница французских королей. Больше, чем Нотр-Дам де Пари, это святилище являлось религиозным центром столицы Капетингов: в королевской усыпальнице хранились регалии, то есть все освященные предметы, используемые во время коронаций. В скриптории аббатства, которому вскоре было доверено написание официальной истории монархии, Grandes Chroniques de France (Больших французских хроник) было сосредоточено большое количество книг. Исключительная коллекция святых реликвий, привлекавшая как паломников, так и посетителей, включала, среди прочего, гвоздь от Распятия, шип от Страстного венца и руку Святого Симеона. Единственная коллекция, которая была способная соперничать с этой, — это коллекция Нотр-Дам, где хранился еще один шип, кусок истинного креста, камни на которых казнили Святого Стефана и различные анатомические фрагменты: волосы Богородицы, три зуба Иоанна Крестителя, рука Святого Андрея. При необходимости обе коллекции могли сотрудничать, как в случае с тяжелой болезнью принца Людовика, в 1191 году, в возрасте четырех лет. Ригор рассказывает, как принц выздоровел после того, как мощи двух святынь были возложены на его живот в форме креста.

Все эти церкви, колокола которых должны были бы звонить при въезде молодой королевской четы в город, к сожалению, молчали, поскольку соблюдался папский интердикт. Однако город не умер. Ибо это был далеко не святой город: там было столько же проституток, сколько и священнослужителей и на них интердикт не распространялся. Примерно в 1200 году проповедник Жак де Витри (1170–1240) писал, что Париж "распутен, как козел или больная овца. […] Проститутки, разбросанные по улицам и площадям города, почти силой заставляли священнослужителей посещать их бордели. Если случайно они отказывались войти, их тут же оскорбляли, называя содомитами… В том же доме где наверху находилась школа, на первом этаже принимала куртизанка. Наверху учителя давали уроки, внизу проститутки занимались своим постыдным ремеслом. […] [Студенты] противоречили друг другу в спорах, не только на тему различных сект или по случаю школьных дебатов, но они ненавидели друг друга, плохо отзывались друг о друге и нагло произносили оскорбления и поношения". Вопреки словам этого сурового цензора, если верить епископальным опросам духовенства того времени, не было необходимости принуждать церковников, посещать публичные дома. Словом, парижская жизнь била ключом.

Строгий королевский двор

Это был живописный город, одновременно отталкивающий и завораживающий, усеянный церквями и укреплениями, через который Бланка проезжала по пути к тому, что должно было стать ее главной резиденцией на полвека: дворцу на Иль-де-ла-Сите. "Дворец" — помпезный термин для этого аскетичного здания. Расположенный на западной оконечности Иль-де-ла-Сите, он был окружен стеной размером 135 на 110 метров, внутри которой возвышалась огромная цилиндрическая башня высотой 30 метров и диаметром 12 метров, построенная в первой половине XII века: Grosse Tour. Жилые помещения были расположены в северной и западной пристройках. В XI веке Роберт II построил здесь большой зал для аудиенций, а в следующем веке Людовик VII добавил две часовни: Сен-Николас и Сен-Мишель; третья, часовня Девы Марии, находилась на месте нынешней Сент-Шапель. Внутренняя планировка помещений неизвестна, но если обратиться к архитектуре замков XII века, то можно предположить, что здесь было мало света и мало уединения. К счастью, окна западного фасада выходили в сады, которые занимал оконечность острова, и открывали прекрасный вид на заходящее солнце и близлежащую сельскую местность.

Именно здесь король проживал, когда не странствовал по своим владениям, то есть в течение трех или четырех месяцев в году, согласно исследованию историка Джона Балдуина, который подсчитал, что между 1180 и 1190 годами 24 % хартий Филиппа Августа были составлены в Париже, 32 % между 1191 и 1203 годами, 39 % между 1203 и 1214 годами, 28 % между 1215 и 1223 годами. За все время правления 31 % актов было отправлено из Парижа, 7 % из Компьеня, 7 % из Фонтенбло, 7 % из Сен-Жермен-ан-Ле, 6 % из Мелёна, т. е. даже если король много путешествовал, он не уезжал далеко от столицы. Филипп Август оборудовал часть дворца для своего сына и невестки. Бланка Кастильская в возрасте 12 лет попала в новую среду обитания, которая оказалась не очень приятной. Ее сопровождало несколько слуг и испанских дам, но остальные лица вокруг были незнакомы, а атмосфера не самая радостная. Король изгнал из своего дворца трубадуров, жонглеров, поэтов и других деятелей искусств. Придворные говорили на языке, который она еще не очень хорошо освоила: "francien", диалекте Иль-де-Франс. При дворе ее родителей говорили на кастильском языке, который также использовался в литературных произведениях, таких как Poema de mio Cid (Песнь о моем Сиде), написанной в XII веке. Вероятно, она частично выучила французский от своей матери Элеоноры, поскольку французский был языком семьи Плантагенетов.

Еще одним неудобным фактором для девочки-подростка было то, что двор Филиппа Августа был почти исключительно мужским. При дворе не было высокопоставленных взрослых женщин, которые могли бы сопровождать и утешать Бланку. Мать короля Филиппа, Адель Шампанская, которая вышла замуж за Людовика VII в 1160 году и была регентом вместе с архиепископом Реймса в 1190–1191 годах во время крестового похода в котором участвовал ее сын, теперь была старой женщиной, исчезнувшей из хроник и умершей в 1206 году. Из трех жен короля первая, Изабелла де Эно, мать Людовика и, следовательно, свекровь Бланки, умерла еще в 1190 году в возрасте 19 лет. Вторая, датская принцесса Ингебурга, на которой король женился в 1193 году, находилась в тюрьме. Филипп Август отрекся от нее на следующий день после брачной ночи по причине, известной только ему одному. Поскольку она отказалась вернуться в Данию, король сначала запер ее в приорстве Борепер, между Валансьеном и Дуэ, а затем в замке Этамп, где она находилась в 1200 году, в условиях, которые считала недостойными для себя. Третья, Агнесса Меранская, баварка, дочь герцога Андекс-Меранского, на которой Филипп Август женился в июне 1196 года после того, как его предыдущий брак был аннулирован несколькими покладистыми епископами, чаще всего проживала в Пуасси со своими двумя детьми, Марией и Филиппом, родившимися в 1198 и 1200 годах. Папа Римский, чтобы заставить короля вернуть Ингебургу, в январе 1200 года наложил интердикт на королевское владения. Это церковное наказание, все еще остававшееся в силе, когда Бланка переехала во дворец, в конце лета, принесло плоды: Филипп Август пообещал папскому легату Октавиано вынести вопрос о разводе на церковный собор, вернуть Ингебургу и отослать от себя Агнессу. В результате интердикт был снят 8 сентября. Агнессу действительно удалили, и она умерла в следующем году; двое ее детей были узаконены Папой, что сделало маленького Филиппа, получившего прозвище Юрпель, наследником престола сразу после принца Людовика, рожденного от первого брака и мужа Бланки. Что касается Ингебурги, присутствие которой король по-прежнему не мог выносить физически, то ее поселили в охотничьем домике в лесу Рамбуйе в ожидании решения собора по вопросу аннулирования брака.

Бланка прибыла в самый разгар этой драмы. Обстановка при королевском дворе была напряженной. Свита короля состояла в основном из суровых церковников, сторонников женоненавистнической теологии того времени и не склонных к доброжелательному отношению к новоприбывшей. Среди них были, в частности, члены военно-монашеских орденов: брат Герен, госпитальер, правая рука Филиппа Августа, исполнявший обязанности канцлера; брат Эймара, тамплиер, прецептор ордена во Франции и магистр монетного двора; брат Бернар дю Кудрэ, член очень строгого ордена монахов-отшельников Грандмон, духовник короля; а также Жан де Барасте, декан Сен-Кантена, Готье Корнут, декан Парижа и капеллан короля, Гийом Шампанский, архиепископ Реймса и дядя короля по материнской линии, "око и рука короля", который выполнял роль главы королевского Совета, Ригор, монах из Сен-Дени и историограф короля, и еще один капеллан короля Гийом Бретонский. Множество людей, если не враждебных, то, по крайней мере, равнодушных к маленькой испанской принцессе.

Невротик-свекор: Филипп Август

А еще был глава королевского дома, король Филипп Август, внушительная, тревожная, подозрительная и непредсказуемая личность. В 1200 году свекру Бланки было всего 35 лет, а он уже правил 20 лет. Его репутация коварного, лживого и неустойчивого человека была широко известна. В начале своего правления Филипп Август множил предательства и измены в борьбе против Плантагенетов, подталкивал Ричарда, сына Генриха II, к мятежам против своего отца до самой смерти последнего, а затем вступил в союз с принцем Иоанном против того же Ричарда, ставшего королем Ричардом Львиное Сердце. Отправившись с последним в крестовый поход в 1190 году, он бросил экспедицию и вернулся через несколько месяцев, чем заслужил обвинения в трусости и измене, оправданные его интригами против Ричарда: Филипп пытался захватить Нормандию во время отсутствия последнего и даже предлагал деньги императору, чтобы тот держал короля Англии в плену после его возвращения из крестового похода. Его репутация как воина была не лучше: он потерпел поражение от Ричарда при Фретевале в 1194 году и даже потерял свой архив во время бегства. Рыцарь и поэт Бертран де Борн клеймил "его инертность и трусость". Его поведение в личной жизни было не более лестно: в 15 лет он фактически отстранил своего отца от власти, затем выслал свою мать Адель Шампанскую в ее владения, и мерзко поступил со своей женой Ингебургой.

Физически он выглядит отталкивающе: одноглазый, согласно итальянским хроникам, с немногими оставшимися волосами, всклокоченными и щетинистыми. Пайен Гатино, каноник Сен-Мартена, автор Chronique de Tours (Турских хроник), единственный, кто описывал его как "красивого мужчину, хорошо сложенного, со стройной фигурой, лысого, с приятным цветом лица". Но сейчас историки признают, что это стереотипное описание является идеализированным образом хорошего правителя. Однако и это описание не совсем положительное, поскольку автор признает, что король имел "характер, очень склонный к хорошей еде, вину и женщинам. Он был щедр в отношении друзей, скуп в отношении тех, кто был ему неприятен, хорошо разбирался в инженерном деле, был добрым католиком в своей вере, дальновидным и упрямым в своих решениях. Он судил с большой быстротой и правильностью. Любимец фортуны, опасающийся за свою жизнь, легко поддающийся влиянию и умиротворению, он был очень жесток к тем великим, которые ему противились, и любил разжигать между ними раздоры. Однако он никогда не предавал противника смерти в тюрьме. Ему нравилось привечать маленьких людей, показывать себя справедливым, защитником Церкви и кормильцем бедных". Его историографы, которые также являлись его панегиристами, Ригор и Гийом Бретонский, осыпали его похвалами, доходя до того, что утверждали, как Ригор, что он был мягким и целомудренным, и как Гийом, что "невозможно узнать, был ли это король, который больше всего любил своих подданных, или подданные, которые больше всего любили своего короля". Но им противоречат другие современные королю авторы, такие как Жиль Парижский, который, будучи воспитателем принца Людовика, знал Филиппа очень хорошо, и который, в результате, смог максимально использовать свое положение при дворе написав поэму Karolinus. Вот, что он пишет о короле: "если бы он черпал немного больше умеренности из источника божественной снисходительности, если бы он следовал отцовской мягкости, если бы он был столь же доступен, столь же уступчив, столь же терпелив, сколь нетерпим и гневлив, если бы он был столь же спокоен, сколь активен, столь же благоразумен и осмотрителен, сколь поспешен в удовлетворении своих похотей, королевство было бы в лучшем состоянии".

Историография долгое время была введена в заблуждение тем, что при его правлении королевские владения сильно выросли, и обобщила его характер одним словом ― Бувин. Ослепительная победа в битве при Бувине в 1214 году стала итогом сорока трех лет правления, но за этим ярлыком, полученным за один день, скрывается очень темная личность.

На самом деле, этот человек был болен физически и психологически. По мнению современных врачей, во время крестового похода он заразился, помимо малярии, злокачественной лихорадкой, которую английские хронисты называют лихорадкой Арнольдина, иначе известной как потница, проявляющаяся приступами высокой температуры, ознобом, шелушением кожи, выпадением ногтей и волос, а также нервными расстройствами. До ранней потери волос у Филиппа была всклокоченная шевелюра, из-за чего он получил прозвище "maupigné valet" (всклокоченный), и которое он передал своему второму сыну Филиппу, родившемуся от Агнессы Меранской в 1200 году и получившему по этой причине прозвище Hurepel (Юрпель, Лохматый).

Нервное расстройство, сопровождавшее эту болезнь, объясняет перепады настроения, упомянутые в Chronique de Tours (Турских хрониках). Иногда король запирался на несколько дней в одиночестве, в течение которых не хотел никого видеть. Это также влияло на его сексуальную жизнь, вызывая фазы временной импотенции. По мнению Джона Балдуина, лучшего современного эксперта по Филиппу Августу и его правлению, внезапное отвращение короля к Ингебурге могло быть вызвано именно этой причиной: "Фобии являются одним из психологических последствий потницы и могут помочь объяснить такое поведение", которое церковники в 1201 году приписали колдовству, совершенному молодым датчанином. Это бессилие было временным: по словам его окружения, Филипп Август был дамским угодником; он имел еще много детей, от своей третьей жены и от своих любовниц, включая "некую даму из Арраса", которая, между 1205 и 1209 годами, родила ему внебрачного сына названного Пьером-Шарло, ставшим впоследствии епископом Тура или Нуайона.

Жестокий, гневливый, беспринципный, не брезгующий лжесвидетельством или предательством, очень суровый как со своим окружением, так и с политическими партнерами, Филипп Август с недоверием относился и к членам собственной семьи. После возвращения из крестового похода он жил в страхе перед убийством, будучи убежденным, что Ричард хочет отравить его, и опасаясь заговоров среди близких ему людей: в 1205 году он казнил нормандского священника, которого подозревал в желании убить его. Жуанвиль в своей Vie de Saint Louis (Жизни Святого Людовика) рассказывает, что он рекомендовал своему внуку быть безжалостным: "Он добавил, что никто не может быть хорошим правителем своей страны, если не умеет отказывать так же смело и сурово, как и давать".

Филипп также был очень набожным, благочестивым и даже фанатичным, участвуя в процессиях "со вздохами и слезами", ненавидя богохульство, вплоть до того, что рыцарь, который при нем выругался, был брошен в воду, по словам Ригора, который поздравил его с этим, а также радовался его антиеврейскому рвению: "В 1192 году Филипп, воспламененный святой ревностью к вере, неожиданно прибыл в замок Бри-Конте-Роберт и предал огню более 80 собравшихся там евреев". Король ненавидел ереси, а также новаторские идеи в религиозных вопросах, что могло стать причиной противостояния с его сыном Людовиком, который был более открыт для диалектических дебатов.

Филипп Август не был культурным королем. Он не только не овладел латынью, но даже нет уверенности в том, что он действительно умел писать. Он не любил книги, ненавидел поэтов, трубадуров и других деятелей искусства, которых не допускал ко двору, считая, что "покровительствовать актерам — значит поклоняться демонам".

Печальная принцесса (май-декабрь 1200)

Бланка Кастильская, которую в возрасте 12 лет только что оторвали от двора ее родителей Альфонса VIII и Элеоноры, где поэты и трубадуры были частью обычного времяпрепровождения, перевезли в город находящийся под интердиктом, в строгий королевский двор, в окружение довольно недоверчивых незнакомцев, встретила этого невротичного, тревожного и тираничного свекра в конце мая 1200 года. Можно предположить, что для нее это было серьезным потрясением. И все же ей пришлось терпеть присутствие рядом с собой этого человека, который был одновременно ее свекром и королем Франции, в течение двадцати трех лет! Важно помнить этот факт, чтобы понять развитие характера будущей королевы Франции.

Неудивительно, что хронисты не потрудились сообщить о настроении маленькой испанской принцессы. Они почти не упоминают ее имени, и приезд молодой пары в Париж никак не отмечен ими, поэтому событие прошло почти незамеченным. Могла ли Бланка хотя бы найти утешение в своем муже, который был старше ее всего на шесть месяцев? Любопытный и совершенно достоверный эпизод показывает, что первые несколько месяцев в Париже были очень трудными для Бланки, и что принц Людовик проявил в это время понимание и заботу. Через несколько недель после свадьбы, заметив глубокую печаль супруги, он предпринял необычный для 13-летнего подростка шаг: узнав, что епископ Хьюго Линкольнский, человек великой мудрости и будущий святой, которого король Иоанн попросил присутствовать при подписании мирного договора и на свадьбе, на несколько дней стал гостем епископа Парижского, он отправился в епископский дворец и попросил английского прелата прийти и утешить его супругу. Епископ так и сделал. Хронист Адам Эйншемский, автор Magna vita Sancti Hugonis (Житие святого Хьюго из Линкольна), рассказывает, что Хьюго нашел маленькую принцессу расстроенной, печальной и подавленной и несколькими словами он возвратил ей радость жизни. Хронист не сообщает нам, что сказал епископ Бланке, и он, вероятно, преувеличил чудесную скорость изменения ее настроения, но это подтверждает, что она с трудом приспосабливалась к новому окружению.

3 сентября поэт Жиль Парижский, каноник Сен-Марселя, подарил принцу Людовику на тринадцатилетие большую поэму собственного сочинения написанную на латыни: Karolinus, состоящую из 2.232 стихов, в которых он увещевал принца подражать образцу Карла Великого, отсюда и название. В то время это сравнение рассматривалось как чисто литературная игра, но вскоре пророчества придали ему более серьезный вид, на что Филипп Август сильно обиделся. Отец и сын были очень разными людьми. Трубадур Филипп Муске описывает Людовика как красивого подростка, "как и все из рода де Эно", который обязан своей красотой матери Изабелле, "у которой было прекрасное лицо и красивые глаза". Он родился в 1187 году, еще до того, как его отец заболел, у него были пышные волосы на голове, но здоровье было слабое. Бледный, худой и невысокий, он едва не скончался от дизентерии в 1191 году и впоследствии часто болел. Людовик остался без матери в возрасте двух с половиной лет и был на попечении бабушки во время участия отца в крестовом походе. Его образование не осталось без внимания, и его наставники Этьен Турнесский и Амори из Бена привили ему вкус к книгам, учебе и диалектике, а также некоторую смелость в религиозных вопросах, что не пришлось по вкусу его отцу. В Magna vita Sancti Hugonis (Житие святого Хьюго из Линкольна) Людовик описывается как молодой человек с ясным умом, а в цистерцианской хронике Пьера де Во-де-Серне — как "самый мягкий из молодых людей, прекрасного нрава", "приветливый и доброжелательный". Принц похоже был полной противоположностью своему отцу. Даже английский хронист Матвей Парижский, который не ценил Капетингов, описывал Людовика как молодого человека, который был "нежен и влюблен в свою жену, любил удовольствия", но "был немного слишком сладок в словах", и "малодушен и неверен в поступках".

В октябре 1200 года напряжение в Париже и при королевском дворе спало: Филипп Август достиг соглашения с папским легатом Октавиано, согласился освободить Ингебургу, которую он поселил в Сен-Леже-ан-Ивелине, и удалить Агнессу Меранскую до созыва церковного собора, который должен был принять решение об этом браке. Интердикт был снят, колокола снова зазвонили, службы возобновились, и Рождество 1200 можно было достойно отпраздновать. Затем для Бланки Кастильской начался долгий, очень долгий период адаптации, в течение которого она незаметно, но прочно заняла свое место в семейной и политической жизни Капетингов, проявив незаурядную индивидуальность для молодой девушки, которая была чужой в этой среде великих зверей феодального мира.

II.

1201–1209: изучение политики

С 1201 года Бланка Кастильская становится неотъемлемой частью семьи Капетингов в качестве супруги наследника престола. Однако в течение нескольких лет она практически не появляется в хрониках и документах. Отсутствие ее имени в документах, королевских актах и хрониках, объясняется тем, что она была еще слишком молода, чтобы в течение четырех лет выполнять свою роль по рождению наследников. Только в 1205 году она начала долгую серию родов, которая была призванием всех королев и принцесс того времени. Первая попытка не увенчалась успехом: в возрасте 17 лет она родила дочь, имя которой неизвестно и которая умерла через несколько дней. Затем прошло еще четыре года до второго рождения, и на этот раз это был мальчик, которого назвали в честь его дедушки, Филиппа. При дворе по этому поводу была большая радость, и клерк записал в реестре описания королевства: "В год Господа нашего 1209, в девятый день сентября, на рассвете, Бланка, вновь ставшая матерью, родила сына. Это долгожданное рождение подарило французам и англичанам повелителя, который стал известен как Филипп. Как преемник своего деда, пусть он сохранит его величие, а также его имя". Будущий повелитель французов и англичан, такая формулировка предвещала проблемы, так как означала, что маленький Филипп считается будущим наследником королевства Франции через своего отца и королевства Англии через свою мать, племянницу короля Иоанна. Король Иоанн смотрел на это иначе. Его первая жена, Изабелла Глостерская, не родила ему детей, и он избавился от нее под предлогом близкого кровного родства. 24 августа 1200 года он женился на дочери графа Ангулемского, другой Изабелле, первый ребенок у которой, Генрих, родился только в 1207 году. Впрочем, сын Бланки Филипп умер в возрасте девяти лет, в 1218 году. После рождения Филиппа, прошло еще четыре года, прежде чем, в 1213 году, Бланка родила снова, на этот раз сразу двух мальчиков: Альфонса, названного в честь деда, и Иоанна, названного в честь двоюродного деда. Но и они умерли почти сразу после рождения. До рождения Людовика в следующем 1214 году, будущее династии временно лежало на хрупких плечах Филиппа.

Поэтому начало деятельности Бланки Кастильской в качестве прародительницы всех последующих французских королей было не очень удачным, и о ней почти ничего не известно в эти годы. Только фрагменты королевских счетов, свидетельствующие о покупке платьев и некоторых драгоценностей, доказывают, что она действительно находилась во Дворце Сите, а иногда с остальными придворными в Санлисе, Компьене, Понтуазе, Сен-Жермен-ан-Лайе и Фонтенбло. Несколько испанских служанок сопровождали ее, например, некая Минсия, или Амисия, но постепенно другие подростки пополнили ряды молодежи, находящейся под опекой короля: Артур Бретонский, ее кузен, того же возраста, был при дворе между 1200 и 1202 годами, как и графиня Жанна Фландрская и ее сестра Маргарита. После смерти Агнессы Меранской в июле 1201 года ее малолетние дети, Филипп Юрпель и Мария, узаконенные Папой, также воспитывались при дворе, а в 1209 году прибыл молодой граф Тибо IV Шампанский со своей сестрой. Тибо было всего 9 лет, но между ним и Бланкой установилась прочная связь. Они оба разделяли вкус к чтению. Бланка также выучилась ездить верхом.

Неудачи дядюшки Иоанна (1202–1208)

Однако политика никогда не не отходила на второй план, и первое участие Бланки в этой области датируется 1201 годом. Ей было всего 13 лет. В том году в июне ее дядя король Иоанн приехал в Париж, чтобы встретиться с Филиппом Августом. Иоанна сопровождала его новая жена, Изабелла Ангулемская, которая была ровесницей Бланки. Этот брак вызвал скандал: молодая девушка, наследница графства Ангулем, была помолвлена с Гуго де Лузиньяном, графом Ла Марш. Иоанн во время поездки в Ангулем похитил ее и без лишних слов на ней женился. Несколько пуатевинских сеньоров были возмущены этим похищением и обратились с жалобой к своему сюзерену, Филиппу Августу. Но он не хотел ставить под угрозу сближение с Иоанном, с которым он только что подписал мирный договор в Гуле. Поэтому прием Иоанна и Изабеллы в Париже был пышным, с пирами, танцами и подарками. Англо-пуатевинская пара была также размещена во Дворце Сите. Филипп Август воспользовался этим и послал Бланку умолять своего дядю уступить ему остальную часть Вексена. Как говорит нормандская хроника: "Тогда король Франции велел мадам Бланке, своей невестке, которая была женой Людовика, сына короля Франции, попросить у короля Иоанна всю землю ниже реки Андел. Из страха король Иоанн согласился и подтвердил это хартией". Конечно, он не сдержал своего слова, но эта история, вызывает по меньшей мере, удивление: рассчитывал ли Филипп Август на то, что обаяние Бланки поможет уговорить Иоанна? Использование 13-летней девочки в качестве дипломатического посредника между этими двумя неблаговидными личностями показывает, что французский король готов был на все ради достижения своих целей; это также свидетельствует о том, что Бланка уже в раннем возрасте проявляла политическую осведомленность и знала, что стоит на кону в отношениях между Капетингами и Плантагенетами.

В конце года она стала свидетелем разрыва между двумя семьями: 28 апреля 1202 года король Франции, приняв во внимание обращение пуатевинских баронов, вызвал короля Англии в суд к своему двору. Очевидно, что Иоанн не явился. Затем Филипп объявил о конфискации его континентальных владений и передал Артуру, сыну старшего брата Иоанна Джеффри, Бретань, Анжу, Мэн и Турень. Артур принес Филиппу оммаж за эти владения и задержался в Париже. Таким образом, эти действия короля Франции послужили поводом для начала новой войны.

Бланка следила за разворачивающимися событиями из Парижа. Очевидно, что она не играла никакой роли в конфликте, но можно спросить, чью сторону она поддерживала: свекра или дядю? В своей трагедии "Король Иоанн" Шекспир приводит такие ее слова:

В крови заходит солнце. День прекрасный,

Прощай! Увы! Чью сторону принять?

Протянута одна моя рука

К одной из ратей, а к другой ― другая.

Я схвачена, меня на части рвут.

Нет сил молиться о победе мужа,

Когда победа эта ― гибель дяди,

Удачи не могу желать отцу

И разделять надежд любимой бабки.

Кто б верх ни одержал, мне пораженье

Уже сулит любой исход войны.

(Шекспир У. "Король Иоанн", акт III, сцена 1. Перевод Н. Рыковой)

Но это чистая выдумка. В действительности, с момента своего замужества Бланка была на стороне Капетингов. Однако первые фазы разразившейся войны вряд ли были благоприятны для последних. Филипп Август предпринял двойное наступление в июне 1202 года. В то время как сам он продвигался в Нормандию, захватив Гурне и осадив замок Арк, он послал молодого Артура, которого только что обручил со своей дочерью Марией, вторгнуться в Пуату. Иоанн Безземельный находится в Ле-Мане. Он встал перед выбором: Нормандия или Пуату? В конце-концов он посчитал, что самое срочное дело — отправиться спасать свою престарелую мать, Элеонору Аквитанскую, которая была осаждена Артуром в Миребо. На удивление быстро он преодолел расстояние между двумя городами за два дня, и неожиданно атаковав армию Артура, разбил ее и взял в плен самого предводителя, вместе со многими пуатевинскими баронами. Затем Филипп Август дошел до города Тур, но не решился идти дальше и вернулся в Париж.

Казалось, что Иоанн Безземельный победил. Но, как это часто бывает, он испортил свою победу, приняв неудачные решения. Во время предыдущей кампании он заручился помощью нескольких великих пуатевинских баронов в обмен на обещание оставить в живых тех, кого он взял в плен, и хорошо относиться к своему племяннику Артуру. Вместо этого, будучи очень самоуверенным человеком, он отстранил Гийома де Рош от должности сенешаля Анжу и Турени, конфисковал его замки, морил голодом пленников и запер Артура в замке Фалез, а затем в Руане. В марте 1203 года Гийом де Рош и главные бароны Анжу и Пуату, а также граф Алансонский, принесли оммаж Филиппу Августу и обязались служить ему, что позволило королю Франции в течение 1203 года проникнуть в Анжу и Пуату до Сомюра и Лаудуна и взять под контроль некоторые нормандские земли, чтобы изолировать Руан, в то время как Гийом де Рош захватил Анжер. Тем временем Иоанн Безземельный напал на герцогство Артура, Бретань, опустошив Фужер и Доль, собор которого он сжег. Затем, перед возвращением в Англию в декабре, он избавился от угрозы со стороны Артура, убив его в тюрьме в Руане.

На самом деле, о смерти Артура ничего точного не известно. Он исчез из хроник, и все основывалось на слухах, как это часто случалось в то время. Гийом Бретонский, пользуясь рассказом одного валлийского лорда, придумал драматическую и романтическую сцену, во время которой страшный король Иоанн сам убил юного Артура в лодке посреди Сены в безлунную ночь: "Этот тиран схватил его за волосы, вонзил свой меч в его живот до рукояти и, вынув его, весь мокрый от драгоценной крови, снова погрузил его в голову и пронзил оба виска. Совершив убийство, он отошел в сторону и бросил безжизненное тело в волны реки, которые катились перед ним".

И снова мы имеем дело с чистой выдумкой. Несомненно лишь то, что Артур, брошенный или нет в Сену, исчез со сцены. Иоанну это не помогло, 1204 год стал для него катастрофой. Она началась в марте с потери Шато-Гайяра после эпической восьмимесячной осады, которую возглавил сам Филипп Август. Огромная крепость, защищавшая подступы к Руану в низовьях Сены, построенная всего пятью годами ранее, была одновременно и ключевым пунктом обороны, и символом. Гарнизон под командованием Роберта де Ласи создал огромные проблемы для осаждающих, и замок был взят только после яростного штурма. В Фонтевро Элеонора Аквитанская, узнав об этой катастрофе, умерла 31 марта 1204 года. 84-летняя женщина не смогла смириться с крахом Анжуйской империи. Ее внучка Бланка Кастильская узнала эту печальную новость несколько дней спустя.

Для Плантагенетов же фиаско продолжалось. В 1205 году Филипп Август захватил Турень и Пуату; Бретань перешла на сторону французского короля. Однако в 1206 году Иоанну Безземельному удалось собрать достаточно сил, чтобы в июне высадиться в Ла-Рошели. После быстрой кампании к югу от Сентонжа он отвоевал часть Пуату, а также Анжер, но, будучи блокированным в Туаре, в октябре согласился на двухлетнее перемирие, признав потерю Нормандии, Мэна, Турени, Анжу и Бретани. Затем он вернулся в Англию.

Филипп Август выступал главным действующим лицом этого конфликта, в котором Бланка и Людовик были лишь зрителями: им было соответственно 13 и 14 лет в начале войны, 20 и 21 год в конце. За это время Бланка была дважды была беременна, и она также узнала, что ее отец Альфонсо VIII в конце 1204 года вторгся в Гасконь с целью утвердить предполагаемые права своей жены, дочери Элеоноры Аквитанской, на это герцогство. Затея провалилась; кастильцы не продвинулись дальше Дакса и Ортеза и не смогли взять ни Бордо, ни Байонну. Начав войну Альфонсо VIII повел себя как враг короля Иоанна, который был герцогом Аквитании, и это способствовало дальнейшей интеграции его дочери в семью Капетингов.

Уроки Филиппа Августа: контроль над браками вассалов

Приобщение Бланки Кастильской к политическим делам также произошло благодаря знакомству с деятельностью правительства в королевском дворце. Хотя она не принимала участия в работе Совета, она общалась с его членами, подслушивала разговоры, могла следить за новостями и собирать слухи, особенно через своего мужа принца Людовика. Что касается управления государством, то она ориентировалась на хороший пример, поскольку следует признать, что ее свекор, при всех его недостатках, является эффективным правителем, и она имела в его лице замечательную модель феодального монарха.

Филипп Август имеет высокое представление о королевской функции, но представление очень консервативное, соответствующее апогею феодальной монархии. В своих хартиях он всегда называл себя Rex Francorum (Король Франков), титул, использовавшийся Меровингами со времен Хлодвига, тогда как более современный термин Rex Franciae (Король Франции) появился лишь позднее. Он был королем народа, а не территории, и Франция для него была королевским доменом. Остальные земли были фьефами, которыми управляли великие вассалы. Королевство — это феодальная пирамида, вершиной которой являлся он сам. Не испытывая страсти к внешним авантюрам, он никогда не претендовал на титул императора, который он мог бы получить, если бы права Капетингов на Англию были признаны. Однако несколько священнослужителей из его окружения приписывали ему это титул, начиная с Ригора, который дал ему прозвище Augustus, закрепившееся за ним в истории. Гийом Бретонский, в свою очередь, присвоил ему титул Magnanimus и без колебаний сравнивал его с Александром Македонским в своей великой эпической и биографической поэме Philippide. Жиль Римский в своем Karolinus, который написан как пособие для обучения принцев, обращается к образу Карла Великого. Поэт и историк Гелинанд из Фруамона в своей всемирной хронике от Адама и Евы до 1204 года также излагает своего рода провиденциальную королевскую идеологию, и даже валлиец Гиральд Камбрийский выражает желание видеть Францию и Англию объединенными под руководством Капетингов.

Заслуга Филиппа Августа заключалась в том, что он не поддался на эти призывы сладкоголосых сирен, хотя благодаря браку с Изабеллой де Эно, которая являлась потомком Карла Великого, он смог соединить каролингскую кровь с капетингской. Но настоящим бенефициаром этих династических мифов должен был стать его сын Людовик, согласно пророчеству Святого Валерия, который сказал, что через семь поколений Капетинги и Каролинги объединятся. Это псевдооткровение широко распространилось в начале XIII века и внесло раздор в отношения между отцом и сыном, как мы увидим ниже. В любом случае, сам Папа в булле Per Venerabilem от 1202 года утверждал, что "король Франции не имеет над собой владыки в мирских делах", даже императора Священной Римской империи.

Будучи вершиной феодальной пирамиды, Филипп Август использовал все средства феодального права, чтобы подчинить своей воле великих вассалов. С помощью войн и брачных союзов он впечатляюще расширил королевский домен: в него вошли Артуа, Амьен, Валуа, Вермандуа, значительная часть Бове, Нормандия, Мэн, Анжу, Турень, а также часть Пуату и Сентонж. Именно это оправдывало для Ригора прозвище Август, "потому что древние авторы называли императоров, увеличивших владения государства, Августами, а также потому, что Филипп родился в месяце августе". В этом разросшемся королевском домене 94 прево (королевский чиновник обладавший на вверенной ему территории судебной, фискальной и военной властью) обеспечивали выполнение приказов короля. Эти королевские прево часто вели себя независимо и тиранически. Для надзора за ними Филипп Август еще до 1190 года назначил в провинции бальи (представитель короля или сеньора, управлявший областью, называемой бальяжем, в которой представлял административную, судебную и военную власть), которые получали содержание из королевской казны и которых можно было смещать в с должности. Наделенные всеми полномочиями, они были одновременно администраторами, судьями, сборщиками налогов и блюстителями порядка. Около 1200 года бальи были в Жизоре, Орлеане, Сансе, Санлисе, Бурже, Аррасе, Сент-Омере, Амьене и Эйре. К югу от Луары они именовались сенешалями, набранными из местной знати, занимавшей эти должности еще до завоевания этих территорий Плантагенетами. В Париже в качестве бальи выступали два прево Большого и Малого Шатле.

Остальной частью королевства управляли крупные вассалы, бароны, которых Филипп Август пытался держать в узде различными способами: он требовал от них принесения оммажа, оказания личной военной помощи, реквизировал их замки для размещения своих гарнизонов в случае необходимости. И прежде всего, он сохранял контроль над их наследством, контролируя браки и осуществляя право опеки над несовершеннолетними наследниками. Вассалы должны были получить его разрешение на брак для себя и своих детей, особенно если они являлись наследниками владений. И в самых важных случаях именно король нес ответственность за вступление наследника в права владения.

Первая такая возможность появилась в 1201 году после смерти Тибо III, графа Шампани. Графство Шампань было обширным и очень богатым благодаря знаменитым ярмаркам, и не должно было попасть в чужие руки. Сразу же Филипп выдвинул свои условия вдове графа, беременной Бланке Наваррской: она должна была поклясться не выходить вторично замуж без его согласия, отдать дочь и будущего ребенка под его опеку, а также замки Бри и Монтеро. Когда у Бланки Наваррской родился сын, Тибо IV, было решено, что он останется несовершеннолетним до 21 года, а значит, будет находиться под опекой короля. В 1209 году его отправили к королевскому двору, где он познакомился с Бланкой Кастильской. В 1213 году ему пришлось поклясться верно служить королю, которому в 1214 году он принес оммаж за Шампань. К этому время Филипп ввел свои правила в графстве, замки и крепости которого он контролировал. В 1216 году ситуация усложнилась, когда некий Эрар де Бриенн, женившийся на дочери бывшего графа Шампани Генриха II умершего на Востоке, предъявил права на графство от имени своей супруги. Претензии были отвергнут королевским двором, и когда Тибо IV достиг совершеннолетия в 1222 году, он обязался верно служить Филиппу.

В 1206 году произошло еще одно важное событие: в Болгарии умер граф Фландрии и Эно Балдуин IX, бывший еще и императором Константинополя. Он оставил двух маленьких дочерей, Жанну и Маргариту, которых король взял под свою опеку. Они тоже воспитывались при дворе, и в 1212 году Филипп Август женил старшую дочь и наследницу Жанну на принце Ферране (или Фердинанде) из Португалии. Ферран был красивым темноволосым мужчиной с большим носом, если верить Chronique rimée (Рифмованной хронике) Филиппа Муске и доводился родственником Бланке Кастильской, он был шурином ее сестры Урраки, которая вышла замуж за другого сына короля Португалии. Ферран также был племянником Матильды Португальской, вдовы графа Фландрии Филиппа, которая также проживала в Париже. Свадьба состоялась в капелле королевского дворца в январе, в присутствии графини Шампани Бланки Наваррской. Присутствие представителей правящих домов Португалии, Наварры, Кастилии на этой свадьбе, создавало впечатление, что Филипп Август держит под контролем весь Западный мир.

Брак Феррана и Жанны Фландрской, однако, не обошелся без потрясений в семье Капетингов, потрясений, которые близко затронули Бланку Кастильскую. Когда Филипп Август женился на Изабелле де Эно, своей первой супруге, в брачном договоре было оговорено, что графство Артуа, составлявшее приданое Изабеллы, перейдет к ее первенцу после смерти матери. Этим первенцем был принц Людовик. Однако Изабелла умерла в 1190 году, на дворе был 1212 год а Филипп так и не передал Людовику графство; хуже того, он в 1200 году отторг от Артуа Сент-Омер и Эр-сюр-ла-Лис в пользу Фландрии. Новый граф Фландрии, Ферран, женившись на Жанне, обязался вернуть эти два города, но поскольку он, похоже, не спешил это делать, Людовик сам отправился в Артуа, чтобы завладеть ими. Это энергичное вмешательство принца вызвало недовольство как его отца, так и Феррана.

Третий случай феодального наследования по браку возник в 1209 году: в графстве (или герцогстве, хроники того времени не единодушны на этот счет) Бретань. Герцогиня Констанция вышла замуж за Ги де Туара, третьим браком, и имела от него дочь Алису, родившуюся в 1200 году. С 1209 года бретонские бароны были озабочены поиском жениха для нее. Сначала претендентом был бретонец Эрве де Пентьевр. Но Филипп Август предпочел французского барона, который гарантировал бы верность Бретани королю Франции. В 1212 году он решил выдать Алису замуж за члена семьи Капетингов, Пьера, второго сына Роберта графа де Дрё, правнука короля Людовика VI Толстого, который позже станет известен как Пьер Моклерк. Брак состоялся в декабре 1213 года. В данном случае расчет короля оказался неверным: впоследствии Пьер Моклерк  будет постоянно бунтовать во время несовершеннолетия Людовика IX.

В 1210 году Филипп Август заключил еще один брак — своего сына Филиппа Юрпеля с Матильдой, наследницей Рено, графа Булонского, который вступил в сговор с королем Англии Иоанном. Булонь, была стратегическим пунктом в борьбе против Плантагенетов, и на данный момент он доверил ее управление принцу Людовику. Чуть позже, в 1218 году, еще одно наследство позволило королю контролировать дела большого фьефа: после смерти герцога Бургундского Эда III он заставил его вдову Алису де Вержи, опекуншу его несовершеннолетнего сына Гуго IV, пообещать не вступать в новый брак без согласия короля и всегда служить "своему очень дорогому господину Филиппу".

Филипп Август еще более пристально следил за браками в своей собственной семье. Мы только что упомянули о Филиппе Юрпеле, одном из двух детей, которых он имел от Агнессы Меранской. Дочь Филиппа и Агнессы, Мария, в апреле 1202 года была помолвлена с Артуром Бретонским. После таинственного исчезновения этого молодого человека Мария была обещана маркизу Намюра, за которого она вышла замуж в 1211 году. Овдовевшую в 1212 году, ее сразу же выдали замуж в 1213 году за Генриха, герцога Брабантского. Король также заботился о своих сестрах: Агнесса была выдана замуж еще в 1180 году за императора Византии Алексея II Комнина; Алиса (или Аликс), которую в течение двадцати лет использовали как наживку, обручив с Ричардом Львиное Сердце, который не хотел на ней жениться, была наконец отдана замуж в экстремальном возрасте 35 лет, графу Понтье, в 1195 году. Филипп Август даже заботился о будущих браках своих внуков: Филипп, первый сын Бланки Кастильской и Людовика, родившийся в 1209 году, в 1215 году, в возрасте 6 лет, был предложен в женихи дочери графа Невера Эрве де Донзи, что позволило противостоять планам последнего выдать ее замуж за сына Иоанна Безземельного. Однако сделка сорвалась, так как Филипп умер в 1218 году. Тогда король предложил в качестве замены другого внука, Людовика, родившегося в 1214 году.

Бланка Кастильская, которая сама была пешкой в великой матримониальной игре между Филиппом Августом и королем Иоанном, была хорошо подготовлена к подобным династическим играм. Научившись на примере своего свекра, она полностью осознала ценность этих маневров и широко использовала браки в качестве дипломатического оружия.

Эффективное управление государством, финансами и обороной

В 1200-х годах Бланка также могла возможность наблюдать за работой правительства, знакомиться с curia regis (королевской курией), собранием, которое король созывал всякий раз, когда хотел узнать мнение баронов, епископов и представителей городов, чтобы принять решения по вопросам правосудия, управления и политики. Она видела, что эти большие собрания становились все более редкими, и что для решения текущих вопросов король работал с небольшим кругом советников, людей осведомленных и компетентных, часто незнатного происхождения, из низших слоев дворянства. Филипп Август, не доверявший авторитету лиц, занимавших высокие должности, не назначал канцлера с 1185 года и сенешаля с 1191 года. Бароны, считавшие себя естественными советниками сюзерена, были очень недовольны таким развитием событий и враждебно относились к новым людям, чье скромное происхождение они презирали и кто, по их мнению, узурпировал должности, принадлежавшие им по праву. Хотя они не осмеливались встать в оппозицию государю, которого они боялись, они с надеждой ожидали первого же ослабления королевской власти, чтобы взять на себя управление делами, как это позже испытает на себе Бланка.

Пока же они гнули спину, терпели все более частые вмешательства королевского правосудия в их владениях и все более тщательные расследования их делишек. Для этого Филипп использовал процедуру расследований, посылая на место комиссаров для сбора жалоб и обращений в королевскую судебную систему, а также для составления отчетов о местных ресурсах и количестве рыцарских земельных владений. Это стремление получить лучшее представление о домене, а также о фьефах, преследующее в основном фискальные и военные цели, четко прослеживается в Registrum Guarini, описании и инвентаризации владений, организованном братом Гереном. Registrum Guarini, с гораздо меньшими подробностями, напоминала Domesday Book (Книгу Судного дня) по французски.

Забота об эффективности управления страной была очевидна, и это была новая забота. Самые впечатляющие успехи касались финансов. Пожалуй, никогда в истории Франции правительство не имело такого благоприятного финансового положения, как при Филиппе Августе. Бюджета как такового не существовало: наместники отправляли поступления от различных доходов и расходовали денежные средства непосредственно на местах, что затрудняло оценку общей ситуации с доходами и расходами на уровне королевства, тем более что они были невероятно разнообразны и включали в себя недоимки и авансы, находящиеся в неописуемом беспорядке. Королевские счета начала XIII века больше напоминают инвентаризацию, чем классическую систему бухгалтерского учета. К обычным, или доменным, доходам относятся цензы, тальи, штрафы и другие продукты правосудия, вырубка королевских лесов, канцелярские пошлины, наследственные пошлины, рельефы и другие феодальные повинности, амортизационные пошлины, выплачиваемые церквями, с покупки земель, и многое другое. С ростом королевских владений во время правления Филиппа эти государственные доходы чрезвычайно возросли. Кроме того, были и необычные доходы, разнообразие которых иллюстрирует безграничную изобретательность правителей в фискальных вопросах: откупы с городов вместо предоставления королю военных контингентов, которые составляли, например, 4.000 ливров с Парижа, 3.000 с Бурже, 1.500 с Орлеана, 1.000 с Этампа, обложение великих вассалов пошлиной, причитающейся при каждой смене владельца фьефа, замена военной службы вассалов денежными налогами, конфискация с 1180 года имущества евреев, которых то арестовывали, то освобождали за выкуп в 15.000 марок, то изгоняли, как в 1182 году, со списанием долгов им населению, за исключением пятой части, подлежащей уплате в казну, затем им было разрешено вернуться в 1198 году и они должны были платить специальный налог. Однако любимой мишенью королевских налоговых органов была церковь, богатство которой не давало покоя всем государям. "Он даже церкви своего собственного королевства обложил одиозными и чрезвычайными поборами без всякой пощады", — пишет Ригор, и в этой области Филипп Август проявил безграничную жадность. Английским прелатам, которые жаловались на налоги короля Ричарда, архиепископ Лиона Жан де Бальмеи отвечал: "Уверяю вас, что ваш король — отшельник по сравнению с королем Франции. В прошлом году он осмелился вымогать у церквей, и особенно у монастырей, деньги, которые должны были пойти на содержание и оплату его солдат". Эти эксцессы иногда встречали такое сильное сопротивление, что Филипп был вынужден отказаться от некоторых проектов, таких как сбор знаменитого "налога Саладина", десятую часть всех церковных доходов, в 1188–1189 годах.

Большая часть налоговых документов Филиппа Августа погибла во время пожара в Палате счетов в 1737 году. Случайно один ученый позаимствовал, и тем самым спас, налоговые документы за 1202–1203 годы, которые относятся к 62 превотствам, управляемым 45 прево. Три раза в год прево, произведя вычеты на местные расходы, привозили оставшиеся доходы в Париж, в День всех святых (начало ноября), День очищения (начало февраля) и День вознесения (май). Для 1202–1203 гг. цифры в парижских ливрах выглядят следующим образом:

Эти доходы, которые были на 70 % выше, чем в начале правления Филиппа, поступали от сельского хозяйства (50 %), городов и торговли (20 %), юстиции (7 %) и церковных доходов (5 %). Расходы прево и бальи составили 29.500 ливров (12.400 на административные расходы и 17.100 на войну), то есть 26 % от дохода, оставив огромный излишек в 85.500 ливров, большая часть которого поступила в казну, хранившуюся в замке Тампль, где находилось королевское казначейство, под руководством тамплиера брата Эмара.

Сохранилось также несколько фрагментов счетов за 1217, 1219, 1221 годы. На 1221 год обычный доход вырос еще на 69 % по сравнению с 1202–1203 годами, достигнув 194.898 ливров. Филипп Август обладал практически неограниченными финансовыми средствами, в любом случае намного превосходящими средства других правителей того времени, что позволило ему упомянуть в завещании астрономические суммы. Его сын унаследовал прекрасное финансовое положение, и уже в 1227 году, когда Бланка Кастильская приняла власть на себя, в ее казне было 123.900 ливров, то есть 65 % годового дохода. Благодаря свекру у нее не было никаких финансовых проблем.

Филипп Август также оставил своему сыну мощную военную организацию, которая доказала свою эффективность в войне против короля Иоанна и битве при Бувине. Хотя сам король не был первоклассным стратегом или тактиком, как показали его неудачи в борьбе с Ричардом, у него была солидная армия по меркам того времени. Классическая феодальная армия, ядро которой составляли рыцари, служившие на основе вассальных обязанностей. Военная служба, которую несли вассалы, имела существенный недостаток — она ограничивалась сорока днями в году, что могло вызвать проблемы во время некоторых кампаний, как это было во время войны против альбигойцев. Если вассал оставался более чем на сорок дней, дополнительные дни его службы должны были оплачиваться, иногда землей, чаще деньгами, как показывают многочисленные упоминания о выплатах в счетах казначейства: например, 10 рыцарей получали 300 ливров за десять дней. Рыцарь сам отвечал за свое снаряжение, которое было очень дорогим. Существовали также конные сержанты, которые не были дворянами и также получали жалование. Что касается пеших воинов, то некоторые из них были предоставлены городами, которые содержали ополчения за свой счет. Бове, например, должен был выставлять 500 человек, Санс, Лаон, Турнэ — 300, Компьень, Понтуаз, Мант — 200. Но все чаще эта служба заменялась налогом, который позволял королю вербовать наемников, которые были более эффективными бойцами, чем вооруженные буржуа. Были также специализированные войска, незаменимые для осад укреплений: саперы, землекопы, инженеры, способные работать с осадными машинами. В целом, армия была неоднородной, имела численность, редко превышающую 10.000 человек, командование из дворян, с рудиментарными стратегическими концепциями и вела в основном кампании по опустошению территории противника, устраивала стычки и осады замков, избегая сражений на открытой местности, последствия которых были слишком рискованными. Такие массовые сражения как битва при Бувине были редким исключением. Но как бы то ни было, капетингская армия оказалась сильнее своих противников, а это главное.

Будучи женщиной, Бланка Кастильская проявляла большой интерес к военным вопросам. Она приехала из страны, где война была обычным делом и которая вся была усеяна замками. Еще маленькой девочкой она узнала о серьезном поражении своего отца при Аларкосе; с 1202 года она следила за развитием конфликта между Филиппом и Иоанном Безземельным; вскоре ее муж отправился на войну в Англию и Лангедок; ей были известны подробности битвы при Лас Навас де Толоса в 1212 году; и впоследствии она сама возглавит королевскую армию в кампании своего сына Людовика. Военная архитектура была ей также не чужда, о чем свидетельствуют письма сенешаля Каркассона, содержащие технические подробности в этой области. И здесь снова очень поучительной для нее была работа проделанная Филиппом Августом в 1200-х годах.

Только в Париже Бланк каждый день видела, как растет стена на левом берегу Сены, а башни Лувра возвышаются в нескольких сотнях метров от окон дворца. Идеи Филиппа Августа в этой области были просты, и его замки, стандартизированные, менее сложные, чем замки Ричарда Львиное Сердце, без излишней эстетики, были функциональны: квадратные или прямоугольные в плане, с большими угловыми башнями и круглой в центре. Его военные инженеры, Гюг, Томас, Кристоф или Ришар, небыли обязаны проявлять большую оригинальность. Крепости были просты, надежны, строги и относительно дешевы: в среднем от 1.200 до 2.000 ливров за замок. Общие расходы на строительство замков в течение всего периода правления Филиппа едва ли были равны общей стоимости только одного шедевра Ричарда Львиное Сердце — замка Шато-Гайяр: около 40.000 ливров. Еще один урок, который Бланке необходимо было усвоить.

Сплочение буржуазии и порабощение крестьянства

Следуя за двором в его путешествиях, Бланка также смогла усвоить важность городов не только в королевском домене, но и во всем Французском королевстве, и то, как Филипп Август использовал их в интересах своей власти. XIII век характеризовался бурным ростом городов, что произвело глубокое впечатление на ее современников. В мире, который все еще на 90 или 95 % состоял из сельской местности, "большой" город начинался с 5.000 жителей; свыше 10.000 — это "очень большой" город, а свыше 50.000 — настоящий мегаполис. При этом хронисты восхищались зрелищем, которое представляли главные города королевства. Гийом Бретонский, путешествуя по долине Луары, восторгался Туром, "расположенным между двух рек, приятным благодаря водам, которые его окружают, богатым фруктовыми деревьями и зерном, гордым своими гражданами, могущественным своим духовенством и украшенным присутствием святейших мощей прославленного прелата Мартина"; "Анжер, богатый город, вокруг которого простираются поля, полные виноградных лоз, которые обеспечивают напитками нормандцев и бретонцев; Нант, который обогащается благодаря рыбной ловле в Луаре и торгует с дальними странами лососем и миногами". В Нормандии он восхищался Каном, "настолько полным церквей, домов и жителей, что он едва уступает Парижу". На севере он восхищался роскошью Гента, "гордящегося своими домами, украшенными башнями, своими сокровищами и многочисленным населением"; Ипром, "известным крашением шерсти"; Аррасом, "древним городом, полным богатства и жаждущим наживы"; Лиллем, который "украшал себя своими элегантными купцами, заставлял окрашенным им сукном сиять в чужих королевствах и возвращал туда состояния, которыми гордился". В 1209 году монах из Мармутье, автор хроники по истории Турени, был в восторге от Тура… и особенно от женщин Турени: "Здесь так много красивых и очаровательных женщин, что истина здесь превосходит все убеждения, и что женщины других стран в сравнении с ними уродливы. Элегантность и богатство их нарядов еще больше подчеркивает их красоту, вызывающую восторг у всех, кто их видит". Город был полон соблазнов, но красивые девушки буржуазии были добродетельны, "безупречны, как лилии". Вершиной, очевидно, являлся Париж, чьи тошнотворные запахи, строительные площадки, студенческие беспорядки, отсутствие безопасности и дурные нравы, похоже, не отталкивают посетителей, подобно Ги де Базошу, который в 1190 году говорил о городе, который "привлекает тех, кто находится далеко, […] расположенный в сердце восхитительной долины, в центре кольца холмов, которые Церера и Вакх обогащают снова и снова. Сена, эта великолепная река, которая истекает с востока, течет здесь полным потоком и окружает двумя своими рукавами остров, который является головой, сердцем, мозгом всего города. Справа и слева простираются два пригорода, самому маленькому из которых позавидовали бы многие города. Каждый из этих пригородов сообщается с островом двумя каменными мостами: Большой мост, обращенный на север, со стороны Английского моря, и Малый мост, обращенный к Луаре. Первый, широкий, богатый и торговый, является местом кипучей деятельности; бесчисленные лодки окружают его, наполненные товарами и богатствами. Малый мост принадлежит диалектикам, которые прогуливаются вокруг него и болтают о разном. На острове, рядом с дворцом королей, который доминирует над всем городом, мы видим дворец философии, где исследование царствует единолично, как государь, цитадель света и бессмертия". Возникает вопрос, тот ли это город, который описал Жак де Витри, увидевший здесь только грязь, беспорядок и проституцию.

В любом случае, города очаровывали. Шансоны де жест, такие как Aiol, Hervis de Metz, Moniage Guillaume, Auberi le Bourguignon, Les Narbonnais, восхваляли красоту Пуатье, Орлеана, Арраса, Лилля, Куртре, Меца, Нарбонны, Лиможа, Амьена, Нанта, Лиона, богатство Труа, Ланьи, Бар-сюр-Об, Провена, где проходили ярмарки Шампани. Главные дороги, связывающие их, поддерживались в хорошем состоянии бригадами дорожных рабочих, а в 1203 году графиня Шампани Бланка Наваррская даже подписала контракт с тремя подрядчиками на строительство мощеной платной дороги с двумя мостами, которая должна была эксплуатироваться концессионерами в течение семи лет.

Укрывшись за своими стенах, жители городов самоорганизовывались, создавая структуры муниципальной власти. Начиная с XII века, они образовывали городские общины, основанные на взаимной клятве, которую давали горожане, что вызывало напряженные отношения с местным бароном и церковными властями, которые с большим подозрением относились к таким объединениям. Сеньоры, будь то светские или церковные, стремились сохранить свое господство над городской территорией, но часто они были вынуждены идти на компромисс с жителями, которым они уступали права низшего и среднего правосудия и сбора налогов, сохраняя за собой право на высшее правосудие. Хартии коммун, иногда полученные насильственным путем, иногда путем переговоров, предоставляли городу определенную административную автономию, с мэром, выборными эшевенами (должностные лица имевшие административные и судебные полномочия), земельными доходами и налогами на торговлю, архивами, казной, печатью и колоколом. В коммунальном управлении не было ничего эгалитарного: власть была узурпирована небольшой группой патрициев, богатых буржуа, которые вскоре основали настоящие династии, как семьи Аррод, Попин, Пасси и Пиз д'Ойе в Париже, контролируя экономическую деятельность города, и которые даже начали проникать в администрацию короля и великих вассалов: Ламберт Бушу из Бар-сюр-Об был камергером графа Шампани с 1195 по 1225 год.

С церковными властями конфликт городов был более ожесточенным, отмеченным жестокими столкновениями, потому что епископы, каноники и аббаты опирались свой духовный авторитет, чтобы противостоять самостоятельности городских общин, зависимых от них: В Сент-Омере аббат Сен-Бертен боролся против горожан, которых Папа отлучил от церкви, и коммуна, поддерживаемая дворянами, разграбила аббатство; в Руане дома каноников были разграблены в 1194 году; в Суассоне аббатство Сен-Медар подверглось нападению в 1185 году; В Турнэ епископ и мещане конфликтовали между 1190 и 1196 годами; в Камбрэ епископ отлучил коммуну от церкви между 1206 и 1209 годами; в Сансе прелат предал ее анафеме в 1213 году, и в том же году епископ Лаона отлучил ее от церкви; в Руане в 1207 году против коммуны города был издан интердикт. Почти везде владыки церкви выступали против общинного движения.

Напротив, королевская власть увидела в этом возможность: города, где были сосредоточены люди и богатство, могли стать эффективными точками опоры, источниками дохода и солдат, а также верными союзниками на территориях великих вассалов, полезным противовесом баронам. "Существовал реальный политический союз между монархией и буржуазией", — писал Шарль Пти-Дютайи в 1947 году в своем великом труде Les Communes françaises (Французские коммуны), и апогей этого союза приходится на время правления Филиппа Августа. Ахилл Люшер в III томе Histoire de France (Истории Франции) Эрнеста Лависса заявил, что "этот король (Филипп Август) — единственный, о ком можно сказать, что он был союзником и защитником коммун", и привел список хартий коммун, дарованных или подтвержденных им: Шомон, Понтуаз, Пуасси, Санс, Вильнев-ан-Бовезис, Серни, Крепи-ан-Ланнуа, Крепи-ан-Валуа, Эсден, Бапаум, Атье, Филевр-ан-Артуа, Мондидье, Перонн, Шони, Брей-сюр-Сом, Андели, Ноненкур; в Суассоне в 1181 году, в Вайи в 1185 году, в Сенлисе в 1202 году он расширил права муниципалитетов. В провинциях, отнятых у Плантагенетов, он возобновил коммунальные хартии Амьена, Сен-Кантена, Аббевиля, Руана, Кана, Фалеза, Понт-Одмера, Дулена, Пуатье, Ниора, Сен-Жан-д'Анжели. Во всех этих местах он являлся защитником и гарантом прав городской общины в вопросах правосудия, налогообложения и общего управления, требуя взамен лояльности, налогов и, прежде всего, военной помощи.

Современные историки, однако, склонны рассматривать этот великий союз между королем и буржуа в перспективе. Так, Жак Ле Гофф описывает энтузиазм своих предшественников по поводу предполагаемой дружбы и естественной взаимодополняемости между городами и государем как "воображаемое совокупление" и напоминает нам, что «для Филиппа Августа это был вопрос интеграции городов в национальную монархическую систему в соответствии с двумя функциями, которые мы вправе ожидать от светских групп — военной и экономической… Филипп Август считал их точками опоры монархической власти. На этом его так называемый "союз" с буржуа заканчивался». Король стремился лишь преобразовать города в вассалов, от которых требовал верности и военной службы, контролируя их экономическую деятельность: "Монархия была установлена. Она также поселилась в городах. Она берет под свой контроль и под свою руку, ради общего блага городов и королевства, важнейшие сферы городской жизни: весы и меры, торговлю, правосудие, финансы". В выражении "добрые города", получившем широкое распространение в XIII веке, явно нет сентиментального оттенка. "Добрые города" — это полезные города, города, которые крепко связаны с королевской властью и предоставляют ей военную помощь и налоги. Более того, Филипп Август, после восстановления мира, практически больше не предоставлял городам хартий после 1214 года; его сын Людовик VIII учредил только одну коммуну, в Бомон-сюр-Уаз, а его внук Людовик IX в своем Enseignements (Наставлении) дал такой практический совет своему наследнику: "Прежде всего, держите добрые города и коммуны вашего королевства в том состоянии и в той покорности, в которой держали их ваши предшественники; и если что-либо нужно исправить, исправьте это, и держите их в благосклонности и любви; ибо из-за силы и богатства больших городов ваши подданные и иностранцы будут бояться делать что-либо против вас, особенно ваши пэры и ваши бароны". Бланка Кастильская также приняла эту концепцию, которую она видела в действии во время правления своего свекра, особенно во время Бувинской кампании, где городские ополчения сыграли очень важную роль. В 1226 году, под угрозой восстания баронов, она призвала на помощь буржуазию "добрых городов".

С другой стороны, как и ее свекор, она мало интересовалась судьбой крестьян. При изучении документов, касающихся ее личной и политической жизни, создается впечатление, что 90 % населения для нее не существовало. Сельский мир полностью отсутствовал в ее заботах. Таким образом, она полностью разделяла взгляды своего класса. Она постоянно ездила по сельской местности королевских владений, но, кажется, не замечала, что она населена жалким населением, которое являлось объектом беспредельного презрения со стороны дворян и духовенства. Тем не менее, этот период был отмечен относительным смягчением крепостного права, но Филипп Август мало интересовался этим: из 1.839 актов, зарегистрированных его канцелярией, два были хартиями об освобождении, датированными 1220 и 1221 годами, которые освобождали мужчин Пьерфона и Ла Ферте-Милона от "права мертвой руки" и платы при вступлении в брак. Однако он одобрял освобождение от крепостной зависимости крестьян его вассалами, и приветствовал крестьян, которые нашли убежище в его владениях.

И в этом случае именно церковные владыки были наиболее враждебны к любому освобождению, и именно на их землях происходили крестьянские восстания: в епархии Орлеана, подавленное епископом Манасси де Сеньеле между 1207 и 1221 годами, в деревне Месньер, зависимой от аббатства Корби, в 1219 году, и в окрестностях Шабли, зависимой от капитула Сен-Мартен-де-Тур, в том же году. Главной причиной для недовольства крестьян был сбор церковной десятины. Отказ платить ее был не только преступлением, но и святотатством, заявил непокорным крестьянам проповедник Жак де Витри: "Вы не только воры, но и святотатцы! Ибо десятина — это дань, которую вы должны Богу, и знак Его вселенского достояния. Те, кто утаивает ее, подвергают опасности спасение своих душ, и Бог посылает им засуху и голод, в то время как годы изобилия никогда не обходят стороной тех, кто ее платит". Хотя это заявление требовало доказательств. Парижский епископ Морис де Сюлли дал крестьянам такой добрый совет: "Люди добрые, верните своему сеньору то, что вы ему должны. Вы должны верить и понимать, что вы должны своему землевладельцу взносы, налоги, неустойки, услуги, телеги и поездки. Отдавайте все сполна, в нужное время и в нужном месте". Презрение к крестьянину-злодею, пронизывает всю литературу того периода. Сообщая о восстании нормандской деревни против аббатства Мон-Сен-Мишель, автор Conte des vilains de Verson (Повести о вилланах Версона), одобряет репрессии: "Идите и заставьте их заплатить. Они в крупном долгу перед вами. Идите и возьми их лошадей. Заберите их коров и телят. Ибо эти злодеи слишком преступны. Сир, знайте, что на всей земле я не знаю более преступных людей, чем вилланы Версона". По этому вопросу Бланка Кастильская никогда не высказывалась, но она не могла не разделять чувств своего класса. Иллюстрацией этого стало ее отношение к движению "пастушков", подавлению которого она в конечном итоге способствовала в 1251 году.

Противостояние епископам и Папе Римскому

В годы своей молодости, с 1200 по 1223 год, Бланка также стала свидетелем напряженных отношений между королевской властью и Церковью и извлекла из них полезные уроки. Согласно Жуанвилю, Людовик Святой сказал о своем деде: "О короле Филиппе, моем деде, рассказывают, что однажды один из его советников сказал ему, что представители Святой Церкви причиняют ему много вреда и излишеств, ущемляя его права и умаляя его правосудия, и что это удивительно, что он терпит это. И добрый король ответил, что он так и думает, но считает, что Бог оказал ему доброту и любезность, поэтому он предпочитает потерять свое право, чем вступать в спор с людьми святой церкви". Вряд ли Филипп Август на самом деле придерживался этого мнения, правление которого представляло собой непрерывную череду конфликтов с епископами королевства.

Бесспорно, Филипп был набожным, как мы видели, но набожность не делала его менее королем, и как таковой он должен был обеспечивать справедливость для всех своих подданных, перед лицом епископальных властей, защищавших свои привилегии. Конфликтов было много: епископов изгоняли из их резиденций, конфисковывали их владения, люди короля захватывали епархии и удерживали их с целью выкупа, вымогали чрезвычайные налоги, требовали от прелатов военной службы. Некоторые случаи вызывали острую напряженность, как, например, в 1210 году, когда епископы Осера и Орлеана, братья Гийом и Манасси де Сеньеле, отказались посылать людей в королевскую армию. Их мирское имущество было конфисковано, и в ответ они наложили интердикт на свои епархии, после чего были вынуждены пойти на компромисс. В том же году Манасси вступил в конфликт с королем из-за права на короля на проживание в Менге и Питивье. В 1216 году тот же Манасси выступил против решения королевского суда. В 1221 году его брат Гийом вступил в спор с королем из-за имущественного вопроса. В 1193 году Этьен, епископ Турне, отказался явиться в армию со своим контингентом. В 1180 году архиепископ Санса был отправлен в изгнание, потому что выступал против посягательств королевского правосудия на его юрисдикцию. В 1218 году Манасси снова пожаловался, что король построил замок в Сюлли, на земле одного из его вассалов. В 1205–1206 годах король утвердил конвенцию, применявшуюся в Нормандии, согласно которой церковные судьи не могли рассматривать мирские дела, а в определенных случаях клирики могли быть привлечены к светскому суду.

Сопротивление епископов было тем более ожесточенным, что все они были крупными феодалами, выходцами из влиятельных семей, имевшими родственные связи друг с другом, а иногда даже с королем. Так, в 1200 году в Реймсе епископом был Гийом, дядя короля; в Париже, Бове, Бурже, Шалон-сюр-Марне, Клермоне, соответственно, Эд, Филипп, Генрих, Ротру, Роберт, все кузены короля; в Париже, с 1208 по 1219 год, епископом был Пьер, сына камергера Готье, как и Гийом в Мо с 1214 по 1221 год; в Бове с 1218 по 1234 год, Милон, родственник Шатильонов, как и Роберт в Лаоне с 1210 по 1215 год; в Бурже, с 1200 по 1209 год, епископ был Гийом брат епископа Орлеанского Филиппа, с 1221 по 1234 год; в Эврё епископ Роберт, с 1201 по 1203 год, был племянником королевского советника Бартелеми де Руа; другой Роберт, в Клермоне, с 1195 по 1227 год, был из семьи графов Оверни, и так далее.

Королю также приходилось противостоять Папе Римскому. И в период с 1198 по 1216 год, ему пришлось нелегко, поскольку на папском престоле восседал Иннокентий III (в миру Лотарио граф Сеньи и Лаваньи), искусный канонист и богослов, апостол теократии, убежденный в верховенстве римского понтифика над всеми светскими государями, включая императора. Избранный Папой возрасте 37 лет, он хорошо знал Париж, где учился в молодости, и как только он вступил на папский престол, то торжественно  провозгласил: «Ко мне относятся слово пророка: "Я поставил тебя над народами и царствами, чтобы ты мог выкорчевывать и разрушать, а также строить и насаждать"». Он называл себя не "наместником Петра", а прямо "наместником Христа", а из его многочисленных трудов (не менее 596 декреталий и трактатов по морали и теологии, таких как De miseria humanae conditionis, из которых сохранилось более 600 копий) можно составить антологию мании величия и теократических деклараций: "Христос оставил Петру не только вселенскую Церковь, но и весь мир для управления"; "я полномочный представитель Того, через Кого цари царствуют и князья правят, и Кто дает царства, кому хочет"; "князьям дана власть на земле; священству дана власть на земле, как и на небе. Сила первого достигает только тела, сила второго — тела и души". Что касается королей, то Папа утверждал, что они должны подчиняться ему из-за своего греховного состояния, и император не является исключением. Использовались все классические образы: два меча, солнце и луна, которая "уступает в размере, качестве, положении и силе". Папа оставлял за собой право на отказ в короновании претендентов на имперскую корону. "Если бы князья, разделившись между собой или нет, избрали королем святотатца, отлученного от церкви, тирана, безумца, еретика или язычника, разве нам пришлось бы помазывать, освящать и короновать такого человека? Абсолютно нет", — заявил он в булле Per Venerabilem от 1202 года.

Власть Иннокентия III была тем более грозной, что папская административная машина, неуклонно усиливающаяся после проведения григорианской реформы в XI веке, достигла своей максимальной эффективности в начале XIII века. На самом верху Папа управлял, советуясь с кардиналами, которые собирались в консистории; канцелярия составляла и рассылала акты, вела архивы; Папский трибунал, в котором заседали компетентные юристы, рассматривал все большее число дел для смягчения наказания и отпущения грехов. Судебные тяжбы стекались в Рим, как и деньги, которые поступали от все более тяжелого налогообложения церковных льгот. Камергер (camerarius) Цензий перечислил их в 1192 году в Liber Censuum. Папа также претендовал на контроль над интеллектуальной жизнью, вмешиваясь в жизнь учебных заведений и содержание преподавания, особенно в Париже, где он стал защитником Университета. С ростом раскольнических и еретических движений надзор за целостностью церковной доктрины стал первостепенной задачей, которая вскоре была возложена на инквизицию.

С этого момента Папа считал себя хозяином мира, держа в руках оба меча: духовную власть, которую никто не оспаривал, и мирскую власть, которую он вверял королям, у которых он мог ее отобрать, если они не управляли в соответствии с его теологическими требованиями. Против непокорных государей у него было три вида оружия: отлучение, интердикт, низложение, и он без колебаний использовал их. Король Иоанн Безземельный стал главной жертвой: интердикт королевства в 1208 году, отлучение в 1209 году, низложение в 1213 году, превращение Англии во фьеф Святого Престола, признание недействительной Великой Хартии вольностей в 1215 году. Под санкции попадали и другие государи: Иннокентий III не был склонен шутить.

Филипп Август почувствовал это на себе, подвергнувшись санкциям из-за своих супружеских проблем. Бланка Кастильская, прибывшая в Париж в разгар этого дела, сама стала свидетелем происходивших событий. Никто не знает, что она на самом деле думала об этом, но, зная, что впоследствии она будет близка с Ингебургой и что ее отношения со свекром были довольно напряженными, можно предположить, что кастильянка, которая к тому же происходила из дружной семьи, не одобряла поведение Филиппа Августа и поддерживала, не имея возможности сказать об этом, папские санкции.

Интердикт с королевского домена был снят в сентябре 1200 года, при этом король согласился передать вопрос об аннулировании брака на рассмотрение церковного собора под председательством легата Октавиано. Заседание состоялось в мае 1201 года в Суассоне, но прежде чем было вынесено решение, король отослал Агнессу Меранскую в Пуасси и объявил, что вернет Ингебургу. Однако, это была лишь уловка, и Ингебургу оставили в замке Этамп. В августе 1201 года смерть Агнессы Меранской разрешила ситуацию. Папа узаконил двух детей, которых она родила от короля, но король продолжал требовать аннулирования своего брака с Ингебургой.

Со своей стороны, Ингебурга проявила удивительную стойкость, о чем свидетельствует письмо от 1203 года, найденное в папских архивах, в котором она жаловалась Папе на недостойное обращение, жертвой которого, по ее словам, она стала:

Меня преследует мой господин и муж Филипп, который не только не относится ко мне как к своей жене, но и заставляет своих придворных осыпать меня оскорблениями и клеветой. В этой тюрьме для меня нет утешения, только непрерывные и невыносимые страдания. Никто не осмеливается прийти сюда, чтобы навестить меня, ни одному священнику не позволено утешить мою душу, принеся мне божественное слово. Людям из моей родной страны не разрешают доставлять мне письма и разговаривать со мной. Еды, которую мне дают, едва хватает; я даже лишена медицинской помощи, которая так необходима для моего здоровья. Я не могу пустить себе кровь, и я боюсь, что моя жизнь в опасности и что возникнут другие, еще более серьезные недуги. Нет у меня и достаточной одежды, и та одежда, которую я ношу, не годится для королевы. Люди низкого положения, которые по желанию короля разговаривают со мной, никогда не говорят мне ничего, кроме грубых слов и оскорблений. Наконец, меня заперли в доме, из которого мне запрещено выходить.

Ингебурга сгущает краски, чтобы разжалобить Папу Римского? Так можно подумать, если изучить королевские счета, которые показывают, что король тратил на одежду для Ингебурги больше денег, чем на свою собственную, и что она даже смогла заказать великолепную псалтырь, изготовленную в мастерских Вермандуа. Однако происхождение этой псалтыри сегодня оспаривается. Факт остается фактом: Папа находился в затруднительном положении. В принципе, он должен был защищать Ингебургу, но на практике он не мог позволить себе порвать с Филиппом, который был ему нужен и как противовес императору и как организатор планировавшегося крестового похода. Так, в течение более десяти лет велись переговоры, искались компромиссы, и Иннокентий III даже пошел на уступки в вопросах заключения брака и обвинений королевы в колдовстве, о чем свидетельствует донесение посланника короля в Риме от 1207 года: "Если мы сможем добиться от королевы, чтобы она не приводила свидетелей по вопросу кровного родства, господин Папа будет доволен; но если она захочет привести некоторых, ей нельзя препятствовать. Что касается околдования, то если король может поклясться своей душой, что королева не была его женой, ему охотно поверят, если только королева не решится поклясться в обратном. Сейчас Владыка Папа считает, что ее легко можно склонить к молчанию по этому вопросу. В любом случае, если король боится, что приговор, который вынесут судьи, будет неблагоприятным для него, то решение может быть отложено, ничего не будет сделано, и король окажется в точно такой же ситуации, как и сегодня".

В 1209 году король проявил нетерпение и отстранил легата от должности. В 1210 году он попытался жениться повторно (четвертым браком) на дочери ландграфа Тюрингии, чтобы заставить Папу Римского объявить о разводе. Это не увенчалось успехом, как и вмешательство в 1212 году легата Роберта де Курсона. В апреле 1213 года Филипп Август уступил, по крайней мере, внешне. В то время он нуждался в союзе с Данией и ее флоте в войне против Англии. Поэтому он принял Ингебургу обратно ко двору, но не в постель, и официально стал считать ее законной королевой. Это было все, чего требовал Рим. В конце концов, повороты этого дела показали, что при правильном сочетании дипломатии и двуличия всегда можно поладить с Папой, который слишком сильно нуждался в доброй воле самого могущественного короля христианства. Даже самые догматичные Папы сохраняли некоторый прагматизм. Бланка Кастильская, следившая за всеми этими перипетиями, не забыла об этом.

Два противоположных мира: старый двор и молодой двор

Поэтому 1200–1209 годы были для нее полны ценных уроков. Десять лет, в течение которых она прошла путь от подросткового возраста до взрослой жизни, от 12 лет до 21 года. Однако об этом решающем для становления ее личности десятилетии не сохранилось почти никаких документов. Она дважды рожала, в 1205 и 1209 годах: это все, что сохранили о ней хронисты, и это все, что от нее требовалось. Кроме этого, кажется, что она не существовала.

Однако мы можем косвенно обнаружить ее присутствие и даже почувствовать ее влияние, внимательно изучив источники, касающиеся двора, культурного и социально-политического контекста этого периода. Бланка была супругой принца Людовика и поскольку она составляла с ним дружную пару, она обязательно должна была участвовать в событиях, которые касались этого молодого человека. А поскольку Людовик являлся наследником престола, хронисты были вынуждены писать о нем. По словам Матвея Парижского, "Людовик был человеком, настолько привязанным к своей жене, что подчинялся ей во всем". Даже если рассматривать это утверждение в перспективе, оно в какой-то степени отражает мнение современников о необычной близости между двумя супругами, которые вскоре стали центром внимания того, что можно назвать "молодым двором", в отличие от "старого двора", двора короля.

Вокруг короля царила суровая атмосфера. Филиппу Августу не нужны были ни жонглеры, ни трубадуры, ни поэты; его непростой характер не был склонен к развлечениям и интеллектуальной жизни. Его приближенными были серьезные люди определенного возраста, начиная с брата Герена, незаменимого труженика. Родившийся в 1157 году, этот рыцарь госпитальер появился при дворе в 1197 году, а с 1201 года он был настоящим вице-королем. Все проходило через него, и на королевских грамотах регулярно появлялись слова: "Дано рукой брата Герена". Имея скромное происхождение, он отличался строгим характером и продолжал придерживаться устава своего ордена даже после своего назначения епископом Санлиса в 1213 году. Он был так же незаменим на войне, как и в канцелярии, в соответствии со своим призванием воина-монаха: в возрасте 57 лет, он был одним из главных архитекторов победы при Бувине в 1214 году. Герен также выступал за примирение между Филиппом и Ингебургой, которая ему доверяла и даже назначила его своим душеприказчиком. Впоследствии Людовик восстановил для него титул канцлера, который Герен носил до своей смерти в 1227 году в возрасте 70 лет.

Бартелеми де Руа, младший сын из семьи Вермандуа, также был очень заметен в королевском окружении. Высоко ценимый и богато одаренный, он был возведен в звание камергера в 1208 году. Среди приближенных советников, заседавших в королевском Совете, было также несколько членов семьи Клеман, таких как Эд, декан Сен-Мартен-де-Тур, Альберик и Анри, которые первыми получили титул маршала Франции (Marescallus Francie). Среди них был также Готье Корнут, декан Парижа и будущий архиепископ Санса, Гийом де Сен-Лазар, будущий епископ Невера, брат Эмар, который управляет королевской казной в Тампле, Обер де Хангест, родом из Вермандуа, Филипп де Леви из Монлери, магистр Ансельм, декан Сен-Мартен-де-Тур, Ги д'Атис, ответственный за несколько важных миссий. Одним из старейших советников был Готье ле Шамбеллан, он был самым близким сподвижником короля и присматривал за королевской спальней, управлял королевским имуществом и казной. Шамбеллан умер в 1205 году в возрасте более 70 лет, и второй из его многочисленных сыновей, Орсон, часто фигурирующий в судебных документах, принимал участие в военных операциях и перешел на службу к принцу Людовику.

Отец на службе Филиппа, а сын на службе Людовика: можно ли предположить противостояние поколений между двумя дворами? В какой-то степени да. Это действительно первый случай в истории Капетингской монархии, когда королевская чета и чета наследников сосуществовали как взрослые люди. Их разделяло более двадцати лет, и вполне понятно, что у них было не одно и то же окружение. Но пропасть между двумя дворами была не так глубока, и многие из слуг Филиппа Августа перешли на службу к Людовику: маршал Анри Клеман будет рядом с ним в битве при Ла-Рош-о-Муан в 1214 году; брат Герен будет сопровождать его в походе против альбигойцев и станет его канцлером; Ги д'Атье будет одним из его близких друзей; Орсон ле Шамбеллан будет попеременно служить отцу и сыну, как и его брат Готье. Различие между двумя дворами заключалось не столько в возрасте или политическом составе, сколько в их занятиях. При дворе Филиппа Августа отсутствие женщин исключало придворные любовные связи. Ригор считал танцы и жонглирование фривольными развлечениями, недостойными серьезного двора; преобладающая часть церковного персонала разделяла мнение суровых богословов, которые на соборах в Париже и Руане заявили, что жонглерам и артистам должен быть запрещен доступ ко дворам прелатов, а король отказался делать им подарки.

Но все эти люди стекались к молодому двору и группировались вокруг Людовика и Бланки. Последняя, помимо юного возраста, происходила из семьи, где, особенно по материнской линии, были популярны придворные развлечения: ее бабушка Элеонора Аквитанская прославилась в свое время великолепием своего двора в Пуатье; ее мать Элеонора Английская оживляла королевский двор Кастилии. Бланка хотела, чтобы ее развлекали, и Людовик разделял ее вкус к придворной поэзии. Они окружили себя музыкантами, такими как Гарнье де Шатонеф, альтист Роберт де Куртенэ, певцами, такими как Пассерель, менестрелями, такими как Торнебеф, и поэтами, такими как Тибо де Блезон. Многие из них были выходцами из Шампани, графиней которой была Бланк Наваррская и где торжествовал поэт-трубадур Гас Брюле. Настоящая звезда придворной песни, выходец из рыцарского мира, он был очень востребован в аристократических кругах. Он пел о любви, источнике радости и страданий, и Джон Балдуин зашел так далеко, что назвал его "Шарлем Трене своего времени", что не обязательно является комплиментом. Но его стихи не лишены очарования, как, например, когда он поет о потере своего хорошего друга:

Дорогой и любезный друг

Я часто вспоминаю о тебе,

До конца своих дней

Я не забуду твоего лица.

Бланка и Людовик пригласили его к своему двору, о чем свидетельствуют канцелярские книги, где мы находим упоминание о выплате ему ренты в размере 24 ливра, каждый год в День всех святых, с 1205 по 1212 год. Еще он получил большую сумму на Рождество 1212 года. Бланка также поддерживала связь с кастильскими поэтами. Овернский трубадур Бернаде адаптировал для нее роман Раймунда Видаля де Бесалу Gatia Gilos (Наказанный ревнивец).

Постепенно молодой двор увеличивается в размерах. Начиная с 1209 года, Людовик и Бланка имели довольно высокий собственный доход. Фрагмент счетов от 1213 года показывает, что Людовик потратил 3.844 ливра и 6 солей за четыре месяца. У Бланки была свой отель, со своим персоналом, и она получала доход от своих земельных владений. Молодая пара вела довольно комфортный образ жизни, держала свору собак и соколов, за которыми ухаживала команда слуг: Гийом, Робин, Жан, Гийом ле Фоконье; у них было много лошадей, они держали открытый стол, покупали пряности, вина, посуду, дорогие ткани для пошива одежды, дарили щедрые рождественские подарки своим людям, принимали множество посетителей. Среди почетных гостей были Роберт де Куртенэ и его сестра Матильда, графиня Неверская, Этьен де Сансер и Гишар де Боже, Адам де Бомон. Каждый визит этих персон ко двору сопровождается банкетами, вечеринками и охотой. Они даже могли позволить себе одолжить деньги графине Сен-Поль. Отдаляясь от короля, они все чаще жили в собственных владениях, в Пуасси, Лоррисе и Буакоммуне в Гатине. Когда они бывали в Париже или в королевских резиденциях Мант и Мелён, их часто сопровождали молодые люди, воспитывавшиеся при дворе короля: Тибо Шампанский, Жанна и Маргарита Фландрские. Беременность Бланки в 1205, 1209 и 1213 годах также объясняет присутствие при дворе врача, мэтра Жака.

Весь коллектив производил впечатление молодого и веселого двора, который вел свою собственную жизнь, несколько отстраненную от короля и его неодобрительного взгляда. Еще один аспект, который отличал Филиппа Августа от его сына и невестки, — это интерес последних к интеллектуальным вопросам. Оба они любили книги, и этот интерес проявился с самого начала их супружеской жизни. Уже в 1200 году Жиль Парижский подарил иллюминированную копию своего Karolinus 13-летнему принцу Людовику. Эта сцена даже отображена в миниатюре рукописной книги, хранящейся в Национальной библиотеке. Людовик получил хорошее образование, и валлийский хронист Гиральд Камбрийский описывал его как "человека образованного и любящего литературу, культурного человека, друга прекрасного". Бланка разделяла интерес своего мужа к культуре и книгам. Она владела несколькими иллюминированными псалтырями, одна из которых, известная как Лейденская псалтырь, был унаследован ей от дяди Джеффри архиепископа Йоркского, внебрачного сына Генриха II Плантагенета, который умер в изгнании в Нормандии в 1212 году. В этой псалтыри Бланка собственноручно записала дату смерти своего отца и матери в 1214 году. В библиотеке Арсенала хранится еще одна псалтырь, которая, как говорят, принадлежала Бланке Кастильской и, несомненно, была сделана для нее и по ее просьбе, примерно в 1216 году. Роскошные иллюминации в псалтыри придают необычайную значимость концу времен: пришествие Антихриста, обращение евреев, конец света, Страшный суд. Большинство комментаторов считают, что это отражает набожность Бланки, которая была не чужда размышлений об эсхатологии. Кроме того, на листе IV находится знаменитая, часто воспроизводимая, миниатюра на которой изображен астроном, держащий астролябию, а два священнослужителя записывающие результаты наблюдений, очевидно, на иврите. Этот образ, не имеющий аналогов в благочестивых книгах того времени, свидетельствует об интересе Бланки к науке, которая в то время была предметом больших дебатов в учебных заведениях, стимулированных повторным открытием трудов Аристотеля. Иврит на миниатюре может свидетельствовать о важности еврейских ученых на родине Бланки, в Кастилии.

Еще одна особенность псалтыри заключается в пояснительных комментариях, сопровождающих псалмы. Взятые из комментариев Петра Ломбардского, известного декреталиста XII века, они подчеркивают человечность Христа, важность покаяния и исповеди, превосходство Нового Завета над Ветхим и необходимость обращения евреев в христианство. Опять же, это подчеркивает специфические черты религиозных чувств Бланки. Интерес принцессы к этим вопросам проявился очень рано. Последний биограф Бланки Кастильской Линди Грант даже считает, что великолепная псалтырь, до сих пор приписываемая Ингебурге, могла быть заказана Элеонорой Вермандуа в качестве свадебного подарка 12-летней испанской принцессе в 1200 году. Линди Грант пишет, что "поразительным аспектом этой псалтыри и псалтыри Бланки Кастильской является большое количество английских святых и особенно святых покровителей английской королевской семьи. Это объяснимо, если предположить, что Бланка прибыла в 1200 году во Францию вместе с Лейденской псалтырью. До сих пор никто не смог удовлетворительно объяснить связь псалтыри с Ингебургой; Бланка же, была племянницей короля Англии и через нее король Франции мог претендовать на корону Англии, эти связи очевидны".

В любом случае, эти книги показывают, что юная Бланка Кастильская интересовалась не только придворной поэзией и песнями трубадуров. Она разделяла с Людовиком очевидный интерес к интеллектуальным и, в частности, теологическим дебатам. Как мы увидим, этот интерес был подтвержден позже, все новыми и новыми книгами и комментариями. В их окружении, начиная с 1200-х годов, было много церковников. У каждого из супругов был капеллан и несколько клириков из его капеллы; некий магистр Мартин и Гийом Клирик упоминаются в рассказах хронистов. Молодая чета, даже часто посещала высокопоставленных богословов, таких как Уильям Корнут, будущий архиепископ Санса и капеллан короля, чья сестра, вероятно, была одной из придворных дам Бланки; Роберт де Сен-Жермен, клирик короля Шотландии, и, прежде всего, Саймон Лэнгтон, брат архиепископа Кентерберийского Стефана Лэнгтона, который в то время находился в изгнании. Они оба были признанными авторитетами в парижских школах.

Принц и принцесса также были защитниками моральных и религиозных реформ в Церкви, чьи позиции по вопросам хорошего управления, ростовщичества, справедливых цен, пасторского попечения и спасения были предметом споров. Некоторые из их сторонников пошли еще дальше, делая заявления о господствующей религиозной доктрине, граничащие с ересью. Бланка и Людовик, не обязательно разделяя эти новые идеи, интересовались этими вопросами, как и парижские студенты. Их симпатии к смелым новаторам пришлись не по вкусу церковным властям и королю, которые столкнулись с ростом ереси в начале XIII века. Филипп Август, у которого и так было достаточно проблем с Папой и епископами, яростно выступал против любых нововведений в религиозной сфере, а дурные интеллектуальные изыски его сына и невестки только усиливали его недоверие. В течение последних пятнадцати лет его правления отношения между королем и его наследником были напряженными. Бланка Кастильская, молодая женщина, теперь уже прекрасно интегрированная в королевскую власть, гарант династической преемственности как мать одного и вскоре шести сыновей (Филипп, 1209; Людовик, 1214; Роберт, 1216; Жан, 1219; Альфонс, 1220; Филипп-Дагобер, 1222), сильная своей культурой, семейными связями и опытом, приобретенным за годы жизни при королевском дворе, смогла осторожно утвердить себя между мужем, принцем, и свекром, королем.

III.

1209–1223: Бланка, влиятельная женщина, при дворе Филиппа Августа

В 1209 году принцу Людовику исполнилось 22 года. Будучи молодым и уже взрослым человеком, наследником престола, женатым и вскоре ставшим отцом, он по-прежнему находится в тесной зависимости от своего отца. Это был первый подобный случай в истории династии Капетингов. До этого момента все короли короновали своих сыновей при жизни, тем самым ассоциируя их с властью и обеспечивая их легитимность в случае проблем с престолонаследием. Людовику пришлось ждать смерти своего отца, чтобы короноваться в возрасте 36 лет. Чувствовал ли Филипп Август, что династия теперь достаточно сильна, чтобы избежать любых неприятностей? Это возможно. Но есть также много свидетельств того, что он с опаской относился к своему сыну, в котором видел не только преемника, но и потенциального соперника. Ведь он не только не короновал его, но даже не посвятил в рыцари, что довольно необычно для двадцатидвухлетнего человека, хотя Филипп, в 1202 году, посвятил Артура Бретонского в рыцари в возрасте 15 лет.

Посвящение принца Людовика в рыцари (1209). Недоверие между отцом и сыном

Король, наконец, решился на это в 1209 году, но с жесткими условиями, которые выдавали его неуверенность. Как пишет Гийом Бретонский, это была красивая церемония: 17 мая, в день Пятидесятницы, в Компьене "Людовик, старший сын короля Филиппа, принял рыцарское достоинство из рук своего отца, с такой блестящей торжественностью, таким красивым собранием великих людей королевства, таким множеством других людей и таким изобилием еды и подарков, что нигде не записано, что ранее было что-то подобное". На торжествах присутствовали несколько великих баронов: Ги де Туар, граф (или герцог) Бретани, Роберт, граф Дрё, Рено де Даммартен, граф Булони, Пьер, граф Осера, которому принадлежала честь разделывать мясо за королевским столом. Пиры были незабываемы.

Но эти торжества не могли скрыть ограничений, наложенных королем на своего сына. Перед церемонией он должен был поклясться Филиппу, что больше не будет лично участвовать в турнирах, что будет брать на службу только тех, кто присягнул на верность королю, что не будет нападать на королевские города и бюргерство, что не будет брать у них денег в долг и не будет принимать от них деньги без согласия короля. Как видно, отец испытывал к сыну полное "доверие". Правда, Филипп пожаловал своему сыну доходы от сеньорий Пуасси, Лоррис, Шато-Лангон, Фей-о-Лож, Витри-о-Лож и Буаскоммон, но без права получения оммажа от тамошних вассалов. Аналогичным образом, Филипп окончательно передал графство Артуа Людовику, что он должен был сделать еще в 1190 году, после смерти своей первой супруги, Изабеллы де Эно, матери Людовика. Но и здесь щедрость сопровождалась ограничениями: Людовик не мог носить титул графа Артуа; сеньоры и рыцари Артуа, прежде чем принести оммаж Людовику, должны были поклясться, что не будут помогать ему, если он восстанет против своего отца. Коммуны Хесдин, Эр и Сент-Омер должны были принести такую же клятву. Филипп оставил на месте своих людей, таких как бальи Артуа Нивелон ле Марешаль, до 1223 года. Королевская администрация продолжала контролировать жизнь графства.

Неизвестно, как отреагировала Бланка Кастильская на эти оскорбления, нанесенные ее мужу. Ей не дали возможности выразить свое мнение. Ее имя даже не упоминается во время торжеств. Правда, это были чисто мужские развлечения, но она и не сопровождает своего мужа, когда он вступал во владение Артуа, хотя у нее там было несколько кастелянств в качестве douaire (часть имущества, которую муж оставлял за своей женой в случае, если она переживет его). Видимо потому, что Бланка была беременна, поскольку в 1209 году родила мальчика названного Филиппом. Но главный вопрос, который затрагивал и ее, касался отношений между Филиппом Августом и его сыном Людовиком. Почему возникло такое недоверие со стороны короля, недоверие, которое должно было сохраниться до конца правления Филиппа?

Во-первых, весьма вероятно, что король помнил драму семьи Плантагенетов, одним из действующих лиц которой он был, подстрекая Ричарда Львиное Сердце против его отца Генриха II и участвуя вместе с ним в военной кампании, которая привела к смерти короля Англии в 1189 году. Кроме того, Генрих II, при жизни короновавший своего сына Генриха Младшего, видел, как последний восстал и потребовал разделения власти. Для короля наличие взрослого сына, стремящегося к власти, являлось источником беспокойства, которое могло привести к разрыву семьи.

Его опасения также подпитывались культурным климатом начала XIII века, который характеризуется повсеместным беспокойством, ростом ересей и распространением более или менее апокалиптических пророчеств, подразумевающих потрясения в управлении королевствами. И некоторых из этих необузданных идей проявлялись в характере принца Людовика. Начало XIII века, это середина периода крестовых походов, и в это время умы людей были открыты для самого бредового религиозного иррационализма, готовые поверить любому пророку и принять самые дикие слухи. Последние успехи ислама, неоднократные неудачи последних христианских экспедиций, в 1190–1191 годах, и 1204 году, нашествие монголов, обострили эсхатологические спекуляции. Ереси и пророчества объединились, чтобы объявить о конце времен и рождении новой эры величайшего смятения. К этому можно добавить астрологические прогнозы, которые стали очень популярны после повторного открытия древних наук, особенно трудов Птолемея.

Среди пророческих сочинений сильное влияние оказали труды калабрийского цистерцианца Иоахима Флорского (1130–1202 гг.), поскольку они были наиболее структурированными. Даже главы церкви на некоторое время поддались соблазну, а в 1190 году Ричард Львиное Сердце беседовал с Иоахимом во время своего пребывания на Сицилии. В четырех больших книгах, написанных начиная с 1184 года, Иоахим развивает великий синтез человеческой истории, основанный на расшифровке Писания и принципе соответствия между библейской историей и историей современного мира. Здесь не место для разбора его сложной системы, скажем упрощенно: он возвещает о неизбежности всемирного переворота, о вступлении в век Духа, период покоя, мира и созерцания, а за этим тысячелетием последует приход неизбежного антихриста, чья армия пронесется по Востоку и Западу, и который в конце концов будет побежден, поглощен вместе с дьяволом озером огня и серы, а затем наступит окончательный суд и вечный век. Мысль Иоахима, распространяемая орденом святого Иоанна Флорского, строгой ветвью цистерцианского ордена, поначалу приветствовалась римскими папами, но ее опасный характер стал очевиден, когда она была принята протестными течениями в Церкви, и в 1259 году была окончательно осуждена. Однако она оказала сильное влияние на теологические размышления, которыми интересовались Людовик и Бланка.

В то же время на христианском Западе распространялась доктрина Братьев Свободного Духа, мистическое учение, выступающее за полное освобождение от греха. Связанная с возрождением неоплатонических спекуляций, она провозглашала, что последователи, напрямую связанные с божественным Духом, каким-то образом находятся вне добра и зла, неспособны согрешить, что бы они ни делали. Это течение морального освобождения имело последователей даже в мусульманской Испании и привело верующих к безудержному аморализму. Церковь отреагировала на эти новые веяния с беспокойством. В 1189 году Папа Луций III своей декреталией Ad Abolendam постановил, что убежденные еретики будут переданы светским властям для наказания. В 1199 году Иннокентий III своей декреталией Vergentis приравнял ересь к государственной измене, что позволило светской власти выносить смертные приговоры по религиозным вопросам. В 1201 году важное дело о ереси, рассмотренное в Париже, дало возможность обсудить деликатный вопрос о смертной казни. Бланка Кастильская, которая в то время находилась в столице, конечно же, слышала об этом.

Дело касалось рыцаря из епархии Осера, Эврара де Шатонеф, обвиненного епископом Гуго де Нуайе в богомильских верованиях, ереси, близкой к манихейству и, следовательно, к катаризму. Суд, проходивший под председательством легата Октавиано, состоялся в присутствии архиепископов, епископов и магистров парижских школ. Обвиняемый был приговорен к сожжению на костре, и приговор привел в исполнение граф Осера. Этот случай вызвал дискуссию, подробности которой сохранил для потомков Роберт Керзон. Дебаты подчеркивали лицемерие духовенства, которое, признав обвиняемого виновным, просило государя принять решение о наказании, на что государь сказал: "Вы сами знаете закон Божий и наказания, которые должны быть применены". Священнослужители ответили: "Наши законы, основанные на Писании, запрещают нам убивать, в то время как законы светской власти разрешают это; вам решать, что делать в соответствии с решением суда". Государь: "Вы прекрасно знаете, что я буду вынужден предать смерти того преступника, которого вы мне пришлете, потому что у меня нет ни места, ни средств, чтобы содержать всех преступников, ведь для этого нужно иметь тюрьмы для трех или четырех тысяч злоумышленников". Следовательно, убийство — единственный способ избежать переполненности тюрем. Поэтому Церковь могла сознательно выносить смертный приговор, не беря на себя ответственность за его исполнение. Все было готово для учреждения инквизиции.

Тем более что на Юге Франции стремительно развивалась другая ересь — катаризм. Это было крайне запутанное учение, включавшее множество течений, и представлявшее собой смесь гностических и манихейских идей, основанных на фундаментальном дуализме: Бог, ассоциировавшийся с Добром и миром духовным, противостоял Сатане, олицетворению Зла и создателю материального мира. Борьба между этими двумя принципами являлась борьбой космических масштабов, которая также велась внутри каждого человека, поскольку люди являлись частицами Духа, заключенными в Материи. Жизнь человека должна была быть попыткой освободить Дух от Материи, следуя примеру Иисуса, который считался ангелом, посланным Богом Добра. Во всех своих формах катаризм обвинял Церковь в искажении сути Нового Завета. Катары, настроенные крайне антиклерикально, отвергали католическое богослужение, литургию и церковную десятину и объединялись в общины, образовав своего рода параллельную церковь в графстве Тулуза и на севере Италии. Граф Тулузы Раймунд VI, сменивший своего отца в 1194 году, весьма сочувственно относился к этой ереси, а некоторые даже считали, что он перешел в нее. Эта ситуация беспокоила Папу гораздо больше, чем короля Франции. Но как долго последний, увязший в деле Ингебурги, мог сопротивляться просьбам Иннокентия III о вооруженной экспедиции против "альбигойцев", как их обычно называли в королевстве?

Филипп Август был больше обеспокоен движениями, которые приписывали важную роль его сыну, и которые могли натолкнуть его на плохие мысли. Некоторые секты считали принца Людовика своего рода мессией, просвещенного Святым Духом, которому суждено царствовать вечно, над объединенным и очищенным миром. Одно из этих пророчеств говорило о короле Франции, который станет последним императором и отправится в Иерусалим, чтобы возложить свою корону на Елеонской горе, возвещая о приближении конца времен, и некоторые видели в этом короле принца Людовика. Один священнослужитель, около 1220 года, даже имел наглость записать версию этой истории в королевских регистрах.

Пророчества амальрикан: Людовик, угроза Филиппу Августу?

Наиболее угрожающее для Филиппа Августа пророчество, которое отчасти объясняет недоверие, которое он испытывал к своему сыну, исходило от неортодоксальной группы, утверждавшей, что она вдохновлена мыслями парижского богослова Амальрик из Бена (Амори Шартрского).  Около 1200 года, этот блестящий магистр искусств из парижских школ, который также преподавал логику и теологию, пользовался большим авторитетом, настолько, что получил покровительство от короля и даже стал своего рода воспитателем принца Людовика. "Он был оставлен с сеньором Людовиком, старшим сыном короля Франции, поскольку считался человеком хорошей компании и здравых взглядов", — говорится в Chronica anonyma Laudinensis canonici (Анонимной хронике каноника Лауда). Но, богословы быстро осудили некоторые его положения, которые были вдохновлены неоплатонизмом и трудами Иоанна Скота Эриугены, который тремя с половиной столетиями ранее в своем труде De divisione Naturae (О разделении природы) разработал обширный синтез пантеистических идей. Сегодня невозможно точно узнать, что думал Амальрик, поскольку все его труды были сожжены вместе с ним, но, согласно комментариям, последовавшим за его осуждением, это была форма пантеизма, утверждающая присутствие Бога во всей природе и в каждом человеке, что, помимо прочего, делало бесполезными таинства и отменяло понятие греха. Эти идеи были опасными, но соблазнительными для молодых людей, которые слушали его, и Людовик, кажется, был очарован метафизическими спекуляциями магистра, вплоть до того, что завязал с ним настоящую дружбу. По мнению некоторых историков, Бланка Кастильская также с интересом следила за учением Амальрика. Один из биографов будущей королевы, Жерар Сивери, говорит об Амальрике, "этом блестящем учителе, уроки которого Бланка Кастильская иногда слушала в обществе принца Людовика", но не упоминает источников, откуда он это взял.

Факт остается фактом: учение Амальрика вскоре было признано подозрительным и осуждено Иннокентием III. Амальрик публично отрекся от своих заблуждений перед парижскими магистрами и умер вскоре после этого, в 1206 году. Следует отметить, однако, что его влияние на Людовика и Бланку могло быть лишь очень ограниченным. Когда он умер, Бланке было всего 18 лет, и она, вероятно, уже давно перестала его слушать после отречения. Интерес молодой пары был вызван скорее интеллектуальным любопытством, чем приверженностью к тезисам магистра.

Но это только начало истории. И хотя Амальрик, будучи помилованным, смог быть похоронен на освященной христианской земле, на кладбище Сен-Мартен-де-Шам, его ученики подхватили его идеи, смело развили их и разработали дерзкое еретическое учение, о котором мы имеем представление благодаря судебным процессам, к которым оно привело, а также из рассказов Гийома Бретонского и немецкого хрониста Цезария Гейстербахского, который пишет, что около 1210 года "в городе Париже, этом фонтане знаний и колодце божественных Писаний, дьявол внушил извращенные мысли нескольким ученым". В 1209 году епископ Парижа Пьер де Немур и брат Герен поручили Раулю де Намюру тайно расследовать то, что стали называть сектой амальрикан. В их группу был внедрен шпион, который следил за их проповедниками, изучал их труды и предоставил отчет, который привел в 1210 году к аресту четырнадцати человек, включая одну женщину. Все они были представителями церковного сословия, в том числе шесть священников, а некоторые из них были магистрами парижских школ, "людьми больших знаний и ума", — говорит Цезарий.

Их допрос на церковном соборе, под председательством архиепископа Санса, раскрыл еретическую доктрину с глубокими моральными и социальными последствиями. Амальрикане учили, что "все вещи едины, потому что все, что есть, есть Бог". Отсюда проистекал их пантеизм; они провозглашали, что Бог находится в каждом человеке, что "каждый из них есть Христос и Святой Дух", что Воплощение Христа повторилось в каждом человеке, и что каждый из них может поэтому называть себя Богом. Как заявлял один из обвиняемых: "Он осмелился утверждать, что, насколько это его касается, он не может быть ни сожжен огнем, ни подвергнут пыткам, ибо он сказал, что, насколько это его касается, он — Бог". Вскоре было доказано, что он сильно ошибался. Подхватив и адаптировав некоторые идеи Братьев Свободного Духа и Иоахима Флорского, амальрикане утверждали, что после эпохи Отца и Сына наступит эпоха Духа, когда все творение, пронизанное Богом, достигнет совершенства. Между тем, поскольку все мы — Бог, греха не существует, и между богами все дозволено: "Они совершали изнасилования, прелюбодеяния и другие действия, удовлетворяющие плоть. И женщинам, с которыми они согрешили, и невежественным людям, которых они обманули, они обещали, что грехи не будут наказаны". Для амальрикан, как и для катаров, брак не имел никакого значения.

Пророческая сторона их доктрины была раскрыта одним из обвиняемых, который, похоже, был лидером амальрикан: неким Гийомом, названным золотых дел мастером, в котором некоторые видели ювелира, но который на самом деле был скорее алхимиком, изучавшим теологию. Он объявил, что через пять лет «все люди станут духовными, так что каждый сможет сказать: "Я есмь Дух Святой"». Но перед этим мир переживет четыре катаклизма, в которых подавляющее большинство человечества будет уничтожено: сначала простые люди умрут от голода, затем дворяне погибнут от меча, буржуазия будет поглощена землетрясением, а прелаты будут поражены огнем. Антихрист и его приспешники, то есть Папа и духовенство, будут свергнуты, и тогда для немногих выживших начнется эпоха Духа.

Здесь брат Герен и свита Филиппа Августа навострили уши, ибо, по словам Гийома, все королевства будут находиться под властью короля Людовика, нынешнего наследника, который получит знание и силу Писания, будет править "под покровительством Святого Духа" и станет бессмертным. Он будет новым Христом: "он учредит двенадцать пэров" и будет править миром во главе святой коллегии из двенадцати членов, как Иисус был окружен двенадцатью апостолами. О том, что Филипп Август был обеспокоен этими разглагольствованиями, говорят несколько фактов. Во-первых, этот вопрос рассматривался на самом высоком уровне, и сам Герен приказал провести расследование. Во-вторых, была начата идеологическая пропагандистская кампания, призванная опровергнуть слухи о том, что Людовик — это образ последнего императора, образ конца времен. Герен и служащий канцелярии Этьен де Гайярдон привели в соответствие со временем старое пророчество Тибуртинской сивиллы, которое они истолковали по-своему, заявив, что именно Филипп Август  а не Людовик станет основателем новой династии и что те кто видит в Людовике наследника Карла Великого по матери и Гуго Капета по отцу заблуждаются, и что нет необходимости ссылаться на Карла Великого, который был всего лишь посредственностью. Эта деятельность показывает определенное беспокойство со стороны Филиппа, который до конца царствования враждебно относился ко всем начинаниям, которые могли бы породить опасные амбиции его сына. Его недоверие очевидно и, вероятно, было необоснованно: Людовик не обладал характером Ричарда Львиное Сердце, и он никогда бы не попытался сделать что-то, что могло бы навредить его отцу, что последний в конце-концов и признал, заявив на смертном одре, согласно Конону Лозаннскому: "Сын, ты никогда не огорчал меня".

Что касается амальрикан, то их судьба была предрешена в соответствии с процедурой, которая стала обычной в делах альбигойцев.  14 ноября 1209 года в церкви Сент-Оноре, обвиняемым зачитали инкриминируемые им статьи, выслушали ответ; признавали виновными и лишили звания магистров. Трое из них отказались от своих убеждений и были приговорены к пожизненному заключению; остальные десять были переданы светскому суду и сожжены 20 ноября под стенами Парижа. Цезарий Гейстербахский посчитал необходимым добавить живописный эпизод по этому поводу: "Когда их вели к месту наказания, поднялась такая буря, что никто не сомневался, что воздух был взбудоражен злыми существами, которые соблазнили и привели этих людей, уже готовых к смерти, к их великой ошибке. В ту ночь человек, который был их лидером, постучался в дверь отшельника. Слишком поздно он признался ему в своей ошибке и заявил, что теперь он — почетный гость ада, осужденный на вечный огонь". Амальрик из Бена, который был мертв уже четыре года, также получил свое наказание: посмертно отлученный от церкви, его труп был эксгумирован, а кости брошены в неосвященную землю. В 1215 году легат Роберт де Курсон, отвечавший за организацию парижского Университета, запретил изучение "краткого изложения доктрины еретика Амаурия", а в том же году декрет IV Латеранского собора провозгласил: "Мы обличаем и осуждаем извращенную догму нечестивого Амаурия, чей разум был настолько ослеплен Отцом лжи, что его доктрину следует считать не столько еретической, сколько безумной".

Суд и казнь амальрикан, очевидно, не ускользнули от Людовика и Бланки, но невозможно понять, в какой степени они были обеспокоены этим, лично зная и ценя Амальрика из Бена. Однако, бесспорно то, что с 1209 года отношения между Филиппом Августом и молодой парой был довольно напряженным. Бланка Кастильская вновь взяла на себя роль кормилицы, родив девять детей за четырнадцать лет до конца правления Филиппа, то есть восемьдесят один месяц беременности из ста шестидесяти восьми. Будучи очень нежной матерью для своих детей, она посвящала им большую часть своего времени, что не мешало ей внимательно следить за событиями этого бурного периода, в котором ее муж принимал непосредственное участие. Хотя она редко упоминается в хрониках, мы видим, как она несколько раз выходит из тени, и эти появления показывают, что ее влияние, было хотя и незаметно, но небезрезультатно.

Дрейф идеи крестового похода: от Константинополя до Тулузы

Последние пятнадцать лет правления Филиппа Августа, с 1208 по 1223 год, были заняты двумя основными проблемами, на которые Бланке пришлось реагировать: крестовый поход и противостояние с Англией. Крестовый поход был идеей, хорошо ей знакомой, даже, можно сказать, естественной. После детства, проведенного в стране Реконкисты, она попала в королевство, где большинство великих баронов лично участвовали в походах на Восток или были тесно связаны с ветеранами третьего крестового похода 1190–1191 годов, возглавляемого ее дядей Ричардом и его свекром Филиппом. Ее прибытие во Францию состоялось через два года после начала понтификата Иннокентия III, Папы, который был действительно одержим идеей крестовых походов. С первого года своего пребывания на троне Святого Петра он множил инициативы в пользу возобновления экспедиций на Восток. Он хотел крестового похода христианского народа, возглавляемого его легатом и находящегося под его контролем. Эта идея распространялась во Франции с 1198 года энергичным проповедником, простым священником скромного происхождения с внешностью вдохновенного пророка, Фульком из Нейи, который одновременно проповедовал борьбу с ростовщичеством и похотью и возвеличивал добродетель бедности. По королевству путешествовали и другие пропагандисты крестовых походов, такие как Пьер де Руси и Эсташ де Флей.

Но, в отличие от 1190 года, короли Франции и Англии не могли принять участие в крестоносном движении. Ричард, герой третьего крестового похода, умер в 1199 году, а его преемник Иоанн Безземельный был слишком занят защитой державы Плантагенетов от Филиппа Августа, чтобы задумываться о заморских приключениях. Ни он, ни король Франции не были энтузиастами крестовых походов. Поэтому в 1201 году крест приняли великие бароны королевства: граф Фландрии Балдуин IX, граф Шампани Тибо III, граф Перша Жоффруа III, а затем Гуго IV де Сен-Поль, Симон IV де Монфор, Рено де Дампьер, Жан де Несле, Луи де Блуа, Жоффруа де Виллардуэн. Избранный главнокомандующим, Тибо III Шампанский, умер 24 мая 1201 года, и руководство было поручено маркграфу Бонифацию Монферратскому. Как и в 1190 году, для похода на Восток был выбран морской путь, и венецианский флот был необходим для обеспечения перевозки войск. Поскольку средств на наем кораблей не хватало, руководители крестового похода заключили сделку с Венецией: крестоносцы должны были захватить город Зару в Далмации для Светлейшей Республики, что и было сделано в ноябре 1202 года. Затем крестовый поход, по просьбе Алексея, одного из претендентов на трон Византийской империи, повернул в сторону Константинополя, который был взят 13 апреля 1204 года. Город был разграблен, сокровища и драгоценные реликвии были отправлены на Запад, а Византийская империя стала Латинской империей во главе с Балдуином Фландрским. На этом четвертый крестовый поход закончился.

Папа был явно недоволен, но вынужден был смириться: подчинение православной церкви латинской было значительным достижением, и Константинополь теперь мог стать отличной базой для будущих крестовых походов, главной целью которых оставался захват Иерусалима. Эти события 1202–1204 годов, очевидно, вызвали немалый переполох при французском дворе, и Бланка Кастильская, которой в 1204 году было 16 лет, видимо была полностью в курсе сложившейся ситуации. Идея крестового похода как никогда ранее находилось в центре политико-религиозных проблем и дебатов того времени. Приток реликвий во Францию, призывы Иннокентия III, который в 1205 году в циркулярном письме к архиепископам и епископам призвал их посылать учителей, студентов и монахов в Константинополь, чтобы способствовать культурному и религиозному объединению с православным миром, возвращение крестоносцев, обогащенных или разочарованных, — все это взволновало правящие круги Капетингской монархии. Даже стали раздаваться голоса против идеи крестового похода. Вальденсы и катары осуждали эти экспедиции опираясь на заповедь "Не убий". Ношение креста больше не было гарантией безопасности: в 1205 году крестоносцы, возвращавшиеся из Константинополя в Пикардию с реликвиями, были атакованы и пленены в Сен-Рамбере, недалеко от Белле.

В разгар этой неразберихи Иннокентий III оставался непреклонным, и в 1207 году он даже распространил понятие крестового похода против мусульман на внутреннюю борьбу с еретиками. 17 ноября он обратился с письмом к Филиппу Августу, великим баронам королевства и рыцарям, призывая их к военному вмешательству против растущей угрозы катаризма. Используемый тон письма был беспрецедентно жесток: Катары, говорил он, были "отвращением природы, чудовищем, раковой опухолью"; их ересь "постоянно порождает новых чудовищ, посредством которых ее испорченность энергично возобновляется после того, как это потомство передало другим рак своего собственного безумия, и таким образом появляется отвратительная череда преступников… Чума ереси и ярость врага неуклонно растут, и если корабль Церкви не будет защищен от дальнейших нападений, и прежде чем он потерпит полное крушение в этом регионе, мы призываем вас, мы горячо призываем вас, и мы повелеваем вам с уверенностью в силе Христа, гарантирующей вам прощение грехов, не медлить с отправлением на борьбу с таким количеством зла и взять на себя обязательство идти и принести мир этим народам во имя Того, Кто есть Бог мира и любви".

Это была обескураживающая риторика, призывающая к войне во имя Бога мира, к ненависти во имя Бога любви. И это параноидальное отношение было повторено хронистами Альбигойского крестового похода. Так, цистерцианец Пьер де Во-де-Серне представляет поход как битву между Богом и Сатаной, каждый из которых привлекает людей на свою сторону. Как война, ведущаяся в защиту высших принципов, крестовый поход мог быть только тотальной войной, в которой разрешено все. Цистерцианец без утайки рассказывает о том, как хорошие парни, крестоносцы, убивали своих безоружных врагов в Лавауре, добивали раненых и раздевали мертвых в Мурете, а также систематически разоряют страну вокруг Тулузы, вырубая виноградники и фруктовые деревья, уничтожая урожай. Он обличал епископов Бове, Шартра и Лаона, которые покинули крестовый поход до его окончания, и нового архиепископа Нарбонны Арно Амори, который выступал против разрушения стен его города.

Однако Арно Амори не был мягкотелым святошей, он тоже был цистерцианцем, достойным подражателем святого Бернарда. "Он сильно желал смерти врагам Христа, — пишет хронист Пьер де Во-де-Серне, — но поскольку он был монахом и священником, он не осмеливался предать их смерти"; поэтому он предлагал им выбор между смертью и отречением, прекрасно зная, что они выберут первое. Многие церковники, как и он, сожалели, что государство не позволило им принять участие в боевых действиях. Но они стремились всячески помогать крестоносцам. Например, архидиакон Парижа Гийом, "почтенный, доблестный человек, пылающий ревностью к христианской вере, — писал Пьер де Во-де-Серне, — проповедовал каждый день, организуя сборы денег для покрытия расходов на строительство военных машин".

По мнению другого хрониста, Гийома Пюилоранского, дьявол распространил свое господство на юг Франции и должен был быть изгнан армией Бога. Он холодно отмечает, что жители Безье были уничтожены, потому что "их грехи требовали этого". Резня была в порядке вещей. Менее восторженно трубадур Гийом де Тюдель выражает чувство фатальности перед лицом убийств: "Много людей погибло, целые толпы погибли; других ждет та же участь, прежде чем закончится война, ибо иначе и быть не может".

Наконец, епископы, очевидно, разделяли концепцию крестового похода как дуалистического противостояния. Проникнутые апокалиптическим символизмом и ветхозаветной культурой, они автоматически применяли заранее созданные схемы, взятые из образных проповедей, к текущей ситуации. Собравшись на соборе в Лаворе, они обратились к Иннокентию III с просьбой уничтожить Тулузу: "Если вероломный город Тулуза не будет отсечен от гидры ереси, то следует опасаться, что столь много сделанное останется бесполезным. Возьмите в руки меч правосудия, смиренно просим мы вас, и пусть погибнет этот порочный город, чьи преступления равны преступлениям Содома и Гоморры".

Для Папы борьба с катарами была сравнима с крестовым походом, и поэтому те, кто принимал в ней участие, могли воспользоваться теми же преимуществами, что и крестоносцы на Востоке. В письме от 9 марта 1208 года он писал: "Всем тем, кто доблестно возьмется за оружие против этих язвительных врагов истинной веры и мира, пусть упомянутые архиепископы и епископы гарантируют индульгенцию, дарованную Богом и его наместником для отпущения их грехов, и пусть такого обязательства будет достаточно, чтобы занять место удовлетворения за недостатки, по крайней мере, те, за которые истиннее раскаяние сердца и искреннее исповедание уст будут принесены Богу истины. […] Приложите усилия к уничтожению ереси всеми средствами, которые Бог вдохновит вас. С еще большей уверенностью бейтесь с ними, чем с сарацинами, ибо они более опасны, сражайтесь с еретиками сильной рукой и на расстоянии вытянутой руки".

Жестокость папского обращения можно объяснить сильным распространением катаризма на Юге, которое было тем более стремительным, что католическое духовенство, весьма посредственного уровня, необразованное и безнравственное, проявляло инертность и даже благодушие по отношению к еретикам. Катары разделяли смутные верования, основанные на манихействе, считая материальный мир творением злого бога, который запер души в темнице тела. Человек должен освободиться от своих плотских оков и отказаться от распространения жизни через деторождение. Великая космическая борьба между Добром и Злом закончится победой бога Добра, которому верующие должны содействовать, отказавшись от брака, насилия, а также богатства и употребления мяса. На самом деле, только чистые, совершенные люди были связаны этими строгими моральными правилами, обычные же верующие могли свободно пользоваться удовольствиями для бренного тела. На эту базовую основу нанизывалось множество вариантов, которые не поддаются никаким попыткам синтеза. Но одним из общих элементов являлась сильная враждебность по отношению к духовенству и Церкви.

Опасность для последнего заключалась в том, что все общество Лангедока было заражено еретическими идеями. В стране насчитывалось более 800 катаров-совершенных, у них были свои школы и мастерские, а социальная элита сплотилась вокруг их убеждений. Целые города, такие как Безье, были привлечены к движению катаров, а также большое количество феодалов; сам граф Тулузы относился к католическому духовенству с подозрением. Дважды он уже был отлучен от церкви папским легатом Пьером де Кастельно. Страсти были накалены до предела. 12 января 1208 года легат был убит. На этот раз все должно было закончиться войной.

Филипп Август, однако, отказался взять на себя какие-либо обязательства. На обращение Иннокентия III он ответил: "Для меня невозможно собрать и содержать две армии: одну — против короля Англии, другую — для похода против альбигойцев. Пусть господин Папа найдет деньги и солдат, пусть обяжет англичан оставаться в мире, и тогда мы посмотрим". И когда Папа освободил вассалов графа Тулузского от присяги, король протестовал против этого посягательства на феодальное право. "Сначала докажите, что Раймунд — еретик, и только тогда мы рассмотрим вопрос о конфискации его владений", — писал он Иннокентию III по существу. Что касается Раймунда VI, то, чтобы отвести бурю, он поспешил продемонстрировать свою покорность ортодоксальной доктрине во время публичного покаяния в церкви Сен-Жиль 18 июня 1209 года. Но было слишком поздно: армия крестоносцев — некоторые хронисты говорят о 50.000 человек — собранная в Лионе по призыву Папы, отправилась в июле вниз по долине Роны и пронеслась по Лангедоку.

Филипп Август в этом не участвовал. Среди крестоносцев было много архиепископов и епископов: из Реймса, Санса, Руана, Осена, Клермона, Невера, Байе, Лизье, Шартра, но, прежде всего, толпы баронов и рыцарей с севера королевства, привлеченные обещаниями духовных наград и, прежде всего, перспективами добычи: Эд, герцог Бургундский, Анри, граф Неверский, Гоше де Шатийон, граф Сен-Поль, Симон де Монфор, и сам Раймунд VI, жаждавший доказать свою ортодоксальность. Руководителем экспедиции был легат Арно Амори, аббат Сито. Нашествие было непреодолимым. Разрушения и резня начались в Безье, где виконт Раймунд-Роже Транкавель был арестован, заключен в тюрьму, убит, а население предано мечу. Затем настала очередь Каркассона, Лиму, Монреаля, Фанжо, Кастра, а в 1210–1211 годах — городов Минервуа, Альбижуа и Ажене. Во время этой молниеносной кампании выделился один человек, который вскоре стал бесспорным лидером крестового похода: Симон IV де Монфор.

Он родился в 1165 году и был сыном Симона III де Монфора и Амисии, наследницы графства Лестер в Англии. Таким образом, этот мелкопоместный дворянин владел во Франции сеньорией Монфор-л'Амори в епархии Шартра, а в Англии — графством Лестер. Последнее, однако, был захвачено королем Иоанном, как и все фьефы, принадлежавшие французским сеньорам в английском королевстве. Избранный крестоносцами в качестве нового владельца виконтств Безье и Каркассона, Симон де Монфор был человеком 45 лет, описанным Пьером де Во-де-Серне как высокий, крепкий, гибкий, мужественный, отличный воин и "мудрый в своих советах, справедливый в своих суждениях и верный в своих решениях". Что еще более удивительно, он считал его "самым мягким из людей", который "никогда не проявлял никакой жестокости", во что трудно поверить, когда читаешь список зверств, которым подвергались защитники Брама, например, им отрезали носы и выкалывали глаза.

Симон де Монфор, ставший виконтом Безье и Каркассона в 1210 году, теперь стремился выше. При поддержке легата Арно Амори, который стал архиепископом Нарбонны, в 1211 году он попытался стать графом Тулузы вместо Раймунда VI, который был слишком благодушен по отношению к катарам. Но Папа, в 1212 году, отказал ему в этом, пока Раймунд не был официально уличен в ереси, и энергично обличал Симона и своего легата: "Что касается тебя, брат архиепископ, и благородного Симона де Монфора, введшего крестоносцев в земли графа Тулузского, то ты не только занял места, где обитали еретики, но и протянул свои жадные руки к землям, которые никак не подозревались в подлости. Поскольку вы требовали клятвы верности от людей этих земель и держали их в вышеупомянутых землях, представляется вероятным, что там не было еретиков […]. Вы узурпировали чужую собственность вопреки всякой справедливости и благоразумию, настолько, что справедливо, чтобы замок Монтобан и город Тулуза остались в руках графа [Тулузского]". Развязав крестоносную войну в Лангедоке, Иннокентий III явно терял контроль над ситуацией.

1212: Крестовый поход детей и Реконкиста (Лас-Навас-де-Толоса)

Превознесение духа крестового похода было опасной игрой в мире грубого христианства, пропитанного религиозными суевериями, чуждом всякой идеи терпимости, всегда готовом разгореться и прибегнуть к фанатичному насилию против адептов зла, неверных и еретиков. Обобщив призыв к крестовому походу, Иннокентий III открыл ящик Пандоры. Это стало очевидным уже в 1212 году, когда среди детей распространилась крестоносная лихорадка.

В то время как ситуация в Тулузском регионе оставалась хаотичной, Chronique de Laon (Лаонская хроника) сообщает, что "в июне того же года (1212) мальчик-пастух по имени Стефан, родом из деревни Клойс, расположенной недалеко от замка Вандом, сказал, что Господь явился ему в образе бедного паломника. Приняв от него хлеб, он передал ему письма, адресованные королю Франции. Когда он [Стефан] шел к королю с пастухами своего возраста, вокруг него собралась большая толпа почти в тридцать тысяч человек из разных частей Галлии". Прибывшие из Пикардии, Иль-де-Франса, Вандома и Нормандии, эти молодые люди, юноши и девушки, из бедных крестьян, к которым присоединились слуги, служанки и бродяги, сопровождали своего лидера Стефана, которого везли на повозке. Куда они шли? Их намерением было пересечь море и освободить Гроб Господень, чего не сделали короли и сильные мира сего. На самом деле, они, похоже, не знали, куда идти. Когда их спрашивали об этом, они отвечали "К Богу", что довольно расплывчато.

Очень быстро это явление набрало обороты и оказалось настолько необычным, что хронисты поспешили добавить к нему всяческие чудеса. По словам монаха из Сен-Медара де Суассон, в это же время происходили массовые миграции рыб, птиц, лягушек и бабочек, а в Шампани две армии собак убивали друг друга. Для кого-то все это попахивало серой: такая, казалось бы, спонтанная мобилизация детей могла состояться только "по наущению врага рода человеческого", говорит Матвей Парижский, в то время как Альберик де Труа-Фонтен, напротив, был в восторге от этой "довольно чудесным образом осуществленной экспедиции".  Когда первое удивление прошло, среди представителей власти, преобладало неодобрение: как дети, многим из которых едва исполнилось 10 лет, могли осмелиться на такую инициативу? Так духовенство осуждало верующих, которые помогали и кормили "крестоносцев". По мнению монастырских хроник, таких как Annales Marbacenses (Марбахские анналы), это начинание было "напрасным и бесполезным": "Поскольку мы обычно очень доверчивы в отношении таких новинок, многие считали, что это было вызвано не легкостью ума, а набожностью и божественным вдохновением. Поэтому они помогали им за свой счет и обеспечивали их едой и всем необходимым. Клирики и некоторые другие, чей разум был более здравым, сочтя это путешествие напрасным и бесполезным, выступили против него; на что миряне яростно сопротивлялись, говоря, что их неверие и противодействие исходят скорее от их алчности, чем от истины и справедливости".

Что касается гражданских властей, то они, похоже, не восприняли движение всерьез, и на этом все закончилось. Филипп Август проконсультировался с магистрами университета, прежде чем отдать приказ "крестоносцам" разойтись, как гласит Chronique de Laon (Лаонская хроника): "Наконец они вернулись домой по приказу короля, который проконсультировался с магистрами Парижского университета относительно этого собрания детей. Таким образом, это детское увлечение закончилось так же легко, как и началось".

Этот рассказ не совпадает с рассказом Матвея Парижского, по которому "они все погибли, либо на суше, либо на море", а Альберик де Труа-Фонтен даже приводит подробности этой трагедии: по его словам, основная часть толпы спустилась по долине Роны в Марсель и там попала в руки двух судовладельцев, Гуго Ферри и Гийома Поркера, которые посадили их на семь кораблей и отправили в Александрию, где продали как рабов; причем два корабля потерпели кораблекрушение у берегов Сардинии.

Этот странный эпизод Крестового похода детей показывает состояние перевозбуждения умов на Западе, одержимом идеей священной войны и дестабилизированном слухами и псевдопророчествами апокалиптического характера. Если мы остановились на этом событии, то только потому, что его важность, конечно, не ускользнула от внимания Бланки Кастильской. Нет никаких сведений о каком-либо вмешательстве в это дело с ее стороны, но как она могла не знать о фактах, о которых сообщается в не менее чем 38 хрониках, живя в Париже, куда съехались 30.000 детей и откуда сам король принял решение выслать их после консультации с магистрами? Ей было 24 года, и почти сорок лет спустя она столкнется с подобным движением, когда будет управлять королевством, с Крестовым походом пастушков, разношерстой толпой крестьян, многие из которых были пастухами, как и в 1212 году, которые также утверждали, что хотят освободить Святую землю. Нет сомнений, что Бланка увидела связь между двумя этими явлениями.

В августе она получила письмо от своей старшей сестры Беренгарии на латыни, адресованное "Dilectae et diligendae sorori suae Blanchae, Ludovici regis Francorum primogenitii uxori" ("Бланке, моей дорогой и ласковой сестре, супруге Людовика, старшего сына короля Франции"). В этом письме Беренгария, называющая себя "милостью Божьей королевой Леона и Галисии", несмотря на то, что ее брак с королем Леона Альфонсо IX был признан Папой недействительным и с 1209 года она жила в Кастилии, сообщает своей сестре прекрасную новость: "У меня есть хорошие новости, которые я хочу тебе сообщить. Благодаря Богу, от которого исходит всякая добродетель, король, наш господин и отец, победил Амирамомелина (Мохаммеда эль-Насера) на поле боя. Мы считаем, что тем самым он приобрел особую славу, ибо никогда прежде не было такого, что король Марокко потерпел поражение в битве на открытой местности. Теперь знайте, что слуга нашего отца пришел, чтобы сообщить мне эту новость, но я не поверила ему, пока не увидела письмо самого короля". Это была великая битва при Лас-Навас-де-Толоса, в Сьерра Морена, выигранная 16 июля христианской армией под командованием отца Бланки и Беренгарии, Альфонсо VIII, и его союзниками, королями Санчо Наваррским и Педро II Арагонским, у мусульманской армии Альмохадов. В своем дифирамбическом письме Беренгария приписывает все заслуги за победу своему отцу и использует эпические преувеличения: 70.000 убитых мусульман, а также 15.000 женщин и сказочная добыча: "Золото, серебро, одежда и животные — невозможно оценить, сколько всего! Двадцать тысяч тягловых животных едва могли вести только связки с копьями и стрелами". В своем рассказе она упоминает о участии в битве французских рыцарей, в том числе трувера Тибо де Блезона, хорошо знакомого Бланке.

Это сохранившееся послание было изучено историками, которые отметили в нем ряд странных моментов: неправильные канцелярские формулировки, наличие множества французских слов и обращение к принцу Людовику как к "нашему господину", что позволяет предположить, что письмо Беренгарии было написано Тибо де Блезоном. Рукописный текст письма, хранящийся в цистерцианском аббатстве Камброн во Фландрии, может быть, по мнению историка Терезы Ванн, копией с оригинала письма Беренгарии, посланного Бланкой Марии, императрице Константинополя.

В любом случае, триумф христиан при Лас-Навас-де-Толоса вызвал большой переполох во всей Европе, и дочери Альфонса VIII не преминули использовать его в своих интересах. Беренгария дала такой совет своей сестре Бланке: "Сделай так, чтобы король Франции и наш господин [Людовик] приняли это к сведению, а также все те, кого ты сочтешь полезными". Подразумевается, что вы должны использовать престиж, обеспечиваемый вашим положением дочери героя христианства, для укрепления своего положения при французском дворе. И, похоже, Бланка Кастильская последовала этому совету. В письме, которое она отправила своей кузине Бланке Наваррской, вдове Тибо III Шампанского, чтобы сообщить ей новости, она настолько далеко зашла, что назвала себя "королевой Франции", тогда как во французских документах она значится просто "супругой Людовика". Используя кастильский обычай, согласно которому королевский титул дается супруге наследника престола, она уже выдает себя за истинную государыню в то время, когда Ингебургу все еще держат подальше от двора. Конечно, это было преждевременное утверждение, но показательное.

На самом деле, письмо Бланки Кастильской к Бланке Наваррской гораздо более объективное, чем письмо Беренгарии, на которое Бланка не ссылается. Оно основано на других письмах из Испании: «Узнайте, что из Испании прибыл гонец, который привез нам письма о войне, которую ведут христиане, написанные в таких выражениях: "Пусть ваше высочество будет уверено, что между королями, а именно Кастилии, Наварры и Арагона, произошла битва против короля Амирамомелина в 16 день июля, в понедельник. И король Амирамомелин был побежден с позором. И бежал он за шесть лиг в сильно укрепленный замок под названием Хаэн"». Бланка дает подробный и точный отчет о походе христианских войск, которые поднялись на перевалы Сьерра-Морены и столкнулись с маврами в дефиле Пенаперрос. "На следующий день, в субботу, они наняли проводников, которые хорошо знали это место, и те провели армию через горы по менее трудному проходу. И там они сошлись лицом к лицу с лагерем царя Амирамомелина". Рассказ о битве ясен и демонстрирует удивительное понимание военной тактики, настолько, что историки основывали свои представления о битве при Лас-Навас-де-Толоса на ее рассказе. Кроме того, примечательно, что она не настаивает на роли своего отца и приписывает главную заслугу в победе королю Санчо Наваррскому.

1212 год ознаменовался возобновлением интереса и внимания к Бланке, дочери победителя мусульман, и к испанцам в целом, чье присутствие усилилось в королевстве Франция благодаря Бланке Наваррской, графине Шампани, и браку графини Жанны Фландрской с Ферраном, сыном короля Португалии, в январе.

1213: год разочарований

В 1213 году другой испанец прославился в другом крестовом походе — против альбигойцев. Но на этот раз он был на "неправильной" стороне. Это было тем более удивительно, что речь шла о короле Педро II Арагонском, одном из победителей при Лас-Навас-де-Толоса. Несомненно, добрый католик, он также был шурином графа Тулузы Раймунда VI, и его беспокоили успехи Симона де Монфора в Лангедоке. На самом деле, в долгосрочной перспективе он стремился создать великое транспиренейское королевство, объединяющее Тулузу, Прованс, Каталонию и весь Арагон. Для этого ему пришлось отреагировать на угрозу со стороны Монфора, поддержав Раймунда VI. Поэтому он прибыл в Лангедок с 6.000 человек в сентябре 1213 года и встал перед небольшим городком Мюре, где 12 числа произошла яростная битва с Симоном де Монфором. Педро Арагонский был разбит и погиб в бою, что позволило Монфору, в следующем году, развить свой успех в Керси и Руэрге, а затем взять Тулузу и Нарбонну.

Однако Иннокентий III, казалось, был смущен таким поворотом событий. Он по-прежнему считал Раймунда VI законным графом Тулузы, а Филипп Август поддерживал Симона де Монфора, с которым он даже обращался как с одним из своих прево: "Король, — говорит монах из Во-де-Серне, — во многом доверил ему заботу о своих собственных интересах". Теперь Папа стремился перенаправить все усилия на крестовый поход в Святую землю. В 1213 году буллой Quia major nunc он приостановил действие духовных льгот, предоставленных крестоносцам в Лангедоке и Испании, и торжественно призвал к организации пятого крестового похода на Восток. Текст буллы составлен а апокалиптическом и пророческом тоне: конец времени близок, врагам веры должен быть положен конец. Папа превозносит преимущества крестового похода, позволяющие человеку проявить самопожертвование вплоть до принятия креста мученичества. Чтобы стимулировать людей духовно, повсеместно заказывались молитвы, процессии и ежемесячные умилостивительные церемонии. Обращение понтифика было адресовано не только государям, клирикам и рыцарям: Папа хотел инициировать массовое движение. Призыв относился ко всем: богатым и бедным, господам и крестьянам, молодым и старым, мужчинам и женщинам, священнослужителям и мирянам. В то же время в Риме было объявлено о созыве в 1215 году церковного собора, и по всему христианскому миру были разосланы легаты с проповедью великого крестового похода конца времен.

Во Франции это задание было поручено легату Роберту де Курсону, которое он выполнял с таким усердием, что вызвал некоторое раздражение со стороны светских властей. Легат и его приспешники, пишет Гийом Бретонский, "давали крест всем: они брали без разбора детей, стариков, женщин, хромых, слепых, глухих, прокаженных. Многие богатые люди отказывались принимать обет крестоносца, потому что эта спешка казалась им скорее вредной для negocium crucis (дела креста), чем полезной для Святой Земли". Ажиотаж, вызванный этой безумной пропагандистской кампанией, поставил под угрозу общественный порядок: феодальная юрисдикция была ограничена в пользу церковной; крестоносцы были освобождены от штрафов и всех налогов, выплата долгов была приостановлена, турниры и частные войны были запрещены; все бароны и феодалы были обязаны предоставить определенное количеством солдат, пропорциональное их ресурсам. Смешение злодеев и дворян в эсхатологическом псевдоэгалитаризме способствовало всевозможным эксцессам и недовольству. Сами священнослужители, обложенные в течение трех лет тяжелым налогом для финансирования крестоносной экспедиции, были настроены весьма неохотно, а обещания гипотетических духовных наград в загробной жизни уже не мобилизовали людей, как это было раньше. Идея крестового похода была уже не та, что раньше: теперь она увлекала в основном тех, кому нечего было терять в этом мире, и экзальтированное меньшинство социальной и интеллектуальной элиты. Остальные просто тянули время. Конечно, трудно было публично отказаться от любого участия в таком мероприятии, рискуя прослыть плохим христианином, но среди сильных мира сего в основном преобладала выжидательная позиция. Так было и в окружении Филиппа Августа. Принц Людовик, в пылкости и наивности своих 26 лет, принял крест в 1213 году с некоторыми придворными молодого двора, но отъезд был назначен не на завтра а на 1216 год. Мы не знаем, что думала Бланка об этом решении супруга, и ее мнения скорее всего вряд ли спросили.

Король Филипп Август отказался взять на себя какие-либо обязательства. У него были более важные дела, в первую очередь английский вопрос, который занимал его внимание на протяжении всего 1213 года. Действительно, с предыдущего года многие бароны Англии, возмущенные поборами короля Иоанна, призывали Филиппа принять английскую корону или распорядиться ею по своему усмотрению. Предложение было заманчивым, так как обстоятельства в январе 1213 года были самыми благоприятными: сам Папа Римский благосклонно отнесся к этой инициативе. Еще в 1209 году он отлучил Иоанна от церкви, за отказ принять Стивена Лэнгтона в качестве архиепископа Кентерберийского. Настойчивые слухи о насильственной смерти Артура Бретонского еще больше дискредитировали Иоанна, который также поддерживал нового императора, Оттона Брауншвейгского, угрожавшего папским владениям в Италии. Иннокентий III и Филипп Август, со своей стороны, поддерживали другого кандидата на императорскую корону молодого Фридриха Гогенштауфена, сына императора Генриха VI. В это время Папу и короля сближали и другие факторы: Филипп хоть и не участвовал но поддерживал Альбигойский крестовый поход, и он позволил Ингебурге вернуться ко двору.

Иоанн Безземельный, со своей стороны, умножал промахи и неудачи. Гийом Бретонский говорит о "неистовых деяниях, которые этот негодяй не мог не совершить", а Роджер Вендоверский считал, что его "свели с ума заклинания и проклятия". Произвол короля заставил все большее число епископов и баронов бежать во Францию, включая одного из самых влиятельных, Роберта Фиц Уильяма, в то время как избранный архиепископ, Стивен Лэнгтон, все еще не мог въехать в Англию. На королевство был наложен интердикт, а в январе 1213 года Папа Римский провозгласил низложение короля Иоанна. Филиппу Августу было поручено захватить Англию и распорядиться ее короной. 12 апреля он созвал Большой Совет баронов и епископов в Суассоне, который утвердил его решение передать корону Англии своему сыну, принцу Людовику, в частности, из-за родственных связей Бланки Кастильской с Плантагенетами бывшей внучкой Генриха II и Элеоноры Аквитанской. Однако Филипп выдвинул свои условия, которые отражали недоверие, которое он испытывал к сыну. Если последний станет Людовиком I, королем Англии, он должен был поклясться никогда не предпринимать ничего в ущерб своему отцу.

Осталось только завоевать страну. Ибо Иоанн не был готов сложить с себя корону. Он сформировал коалицию с графом Булонским Рено де Даммартеном, который принес ему оммаж 3 мая 1212 года, с графом Фландрии Ферраном Португальским, который был зол на Филиппа Августа за то что тот не вернул ему города Эр и Сент-Омер, и с императором Отто Брауншвейгским, которому напрямую угрожал кандидат французского короля Фридрих, с которым принц Людовик заключил соглашение в Вокулере 19 ноября 1212 года.

Поэтому Филипп Август собрал армию и флот на севере с целью высадки в Англии, а Людовика отправил охранять подступы к Булони. Но Филипп не подозревал, что он стал лишь пешкой, в ситуации которой манипулировал Папа. Последний отправил в Англию своего легата Пандольфо, которому было поручено сообщить Иоанну, на каких условиях он может получить прощение. И 13 мая 1213 года Иоанн принял неприемлемое: он передал свое королевство Иннокентию III, который вернул его ему как фьеф Святого Престола. Иоанн стал вассалом Папы Римского, которому он принес оммаж. Иннокентий III немедленно предупредил одураченного Филиппа Августа: "Не трогай моего вассала; приостанови свою экспедицию, или я отлучу тебя от церкви".

Капетинг был в ярости от того, что стали жертвой этого "извилистого маневра", как совершенно справедливо описывает его историк Шарль Пти-Дютайи. Затем Филипп Август решил использовать силы, собранные на севере и стоившие ему немалых денег, чтобы отомстить Фландрии. Но его флот был разбит при Дамме флотом под командованием Рено  де Даммартена Булонского. На суше принц Людовик действовал более успешно: он разбил отряд англо-фламандских рыцарей, и пока его отец находился в Париже, взял Гент, Ипр, Брюгге, Куртре и Лилль, где и обосновался, чтобы руководить операциями вместе с маршалом Анри Клеманом и графом Сен-Полем. В декабре он вернулся в Париж, где провел рождественские праздники с Бланкой, которая снова была беременна. Для молодой пары 1213 год стал годом разочарований. Несмотря на это, престиж Бланки при дворе значительно возрос, чему способствовало не только ее право на корону Англии, но и то что впервые Папа обратился к ней лично в письме, рекомендуя ей своего нового легата — доказательство того, что ее влияние начало ощущаться и в Риме.

1214–1215: утверждение принца Людовика (от Ла-Рош-о-Муана до Лангедока)

1214 год подтвердит этот прогресс рождением в апреле второго сына, вероятно, названного в честь отца, Людовика, который впоследствии станет Людовиком Святым. Однако это событие осталось незамеченным в хрониках, которые заполнены более яркими событиями: 1214 год вошел в историю как год битвы при Бувине, апофеоз Филиппа Августа.

На самом деле, боевые действия не прекращались, начиная с января, и в момент рождения маленького Людовика в Пуасси его отец находился во главе армии в военной кампании в Пуату. В начале января король отправил его возобновить кампанию опустошения во Фландрии вместе с Гереном и Анри Клеманом, и вскоре после этого сам Филипп присоединился к ним. Они грабили, жгли, опустошали, убивали и калечили. Короче говоря, была развязана тотальная война. Лилль, открывший свои ворота Феррану Португальскому, был сожжен, что позволило брату Герену, недавно назначенному епископом Санлиса, по иронизировать над судьбой этого великого центра суконной промышленности, назвавшего горящий город "окрашенным в алый цвет". Принц Людовик с честью занял свое место в этих событиях, и в конце марта он сопровождал своего отца в Они и Сентонж, где только что высадился Иоанн Безземельный. Последний продвинулся до Ансени, который он взял 11 июня, затем до Анжера, который пал 17-го, после чего осадил Ла-Рош-о-Муан. Людовик, на которого отец возложил ответственность за защиту этой территории, будучи сам вынужденным вернуться на север, чтобы противостоять Оттону и его союзникам, выглядел смущенным и словно парализованным ответственностью. Атаковать или не атаковать армию Иоанна? Конечно армия Людовика уступала по численности английской, но у него все еще было 800 рыцарей, 7.000 пеших сержантов, 2.000 конных сержантов и 4.000 человек Гийома де Рош, которые пришел поддержать его. Людовик предпочел спросить отца, что ему делать. Ответ, присланный гонцом, был императивным: "Филипп приказал ему выступить против короля Англии и заставить его, если удастся, снять осаду, поскольку сам он собирается во Фландрию, чтобы встретиться с императором, который шел на помощь графу Феррану".

Поскольку необходимо было атаковать, Людовик поступил правильно: он послал официальный вызов Иоанну, а 2 июля появился перед англо-пуатевинским лагерем. Сражения как такового не произошло, пуатевинские бароны из армии Иоанна отказались сражаться с сыном своего сюзерена, бросили осадные машины и бежали. Чтобы спастись от французов, тысячи людей бросились через Луару по мосту или вплавь. Сотни утонули, многие попали в плен. "Знайте, что это была победа, которой Филипп был очень рад и за которую он был очень благодарен своему сыну", — писал Бетюнский Аноним.

Король, со своей стороны, 27 июля, столкнулся с Оттоном, Ферраном и Рено в одном из величайших сражений Средневековья, битве при Бувине. Победа французского короля была ошеломляющей, учитывая что численное превосходство было на стороне его противников. Тысячи людей погибли, включая 700 брабантцев, убитых на месте по приказу Филиппа; сотни были взяты в плен, включая тяжело раненых Феррана и Рено, а также 5 графов и 25 баронов. Любая серьезная угроза королевству была устранена на долгое время.

В Париже Бланка Кастильская в компании Ингебурги стала свидетельницей необычайного взрыва народного ликования по поводу возвращения короля. В известном отрывке Гийом Бретонский вспоминает "радостные аплодисменты, гимны триумфа, бесчисленные танцы народа, сладкие песни священнослужителей, гармоничные звуки колоколов в церквях, святилища, украшенные внутри и снаружи, улицы, дома, дороги, во всех деревнях и во всех городах, затянутые шелковыми тканями, усыпанные цветами, травами и зеленой листвой…. Парижские буржуа, и прежде всего толпы студентов, духовенство и народ, идя навстречу королю, распевали гимны и славословия, свидетельствовали своими жестами и внешним видом о радости, наполнявшей их души. Одного дня им было мало для радости; семь ночей подряд они освещали это место, так что казалось, будто сейчас день. Особенно студенты не переставали радоваться на многих банкетах, танцевали и пели без остановки".

Бувин был личным триумфом Филиппа Августа, которому хорошо помог Герен. Его победа затмила победу Людовика при Ла-Рош-о-Муан, и для Бланки это, возможно, стало причиной некоторого разочарования, тем более что ее муж оставался в Анжу, где к нему в конце августа присоединился его отец, а 18 сентября в Шиноне было заключено перемирие с королем Иоанном, который после этого вернулся в Англию. Что касается знатных пленников, то Рено де Даммартен был заключен сначала в Перонне, затем в Ле Гуле, где и умер тринадцать лет спустя; граф Фландрии Ферран был помещен в большую башню Лувра, строительство которой было только что завершено и оставался там в течение тринадцати лет. Однако этот славный год закончился для Бланки горько: осенью она узнала о смерти своего отца Альфонсо VIII и матери Элеоноры. Новым королем Кастилии стал ее брат Энрике I.

Когда англо-фламандская опасность была временно устранена, Филипп Август в начале 1215 года обратил свое внимание на альбигойский регион, где ситуация оставалась запутанной между Раймундом VI, все еще теоретически владевшим графством Тулуза, Симоном де Монфором, фактическим хозяином значительной части региона, Арно Амори, амбициозным и жестоким архиепископом Нарбонны, виконтом того же города, и множеством хищных сообщников, которые ловили рыбу в мутной воде. Вопрос о ереси был не более чем элементом риторики между всеми этими сеньорами, которые на самом деле стремились только к тому, чтобы прибрать эти территории себе. В Риме, как и многие французские епископы, были удивлены пассивностью, проявленной королем в этом вопросе, и призывали его вмешаться, чтобы обеспечить торжество истинной веры. Однако было неясно, чью сторону он примет. Симон претендовал на роль защитника веры, но Папа, обеспокоенный его амбициями, поддерживал Раймунда VI.

Весной 1215 года король наконец разрешил принцу Людовику возглавить "крестовый поход" в эту страну-ловушку. Возможно, он был недоволен тем, что его сын не смог отстраниться и запутался в этой неразберихе. Поскольку принц принял крест в 1213 году, он мог законно вмешаться в то, что теоретически все еще было делом священной войны. Он отправился в путь в начале апреля с небольшим отрядом, в который входили члены молодого двора: в частности, Гишар де Боже и Адам де Мелён. 19 апреля он был в Лионе, а 20-го — во Вьенне, где встретил Симона де Монфора, которого заверил, что приехал не вытеснять его, а помогать ему. То же было сказано и легату Пьетро ди Беневенто, который опасался, что Людовик придет, чтобы "занять или разрушить города и замки, которые Римская церковь взяла под свою защиту". Симон де Монфор и легат вскоре обнаружили, что им нечего бояться Людовика, которого легат вскоре назвал "мягким и доброжелательным". Был ли это способ сказать, что принц был слаб и нерешителен?

В любом случае, Людовик не стал задерживаться на Юге. Пробыв в походе сорок дней он оказал крестоносцам необходимый минимум услуг: подтвердил уступку всех завоеванных земель Симону де Монфору, передал титул герцога Нарбоннского виконту Эммери, к большому неудовольствию архиепископа Арно Амори, приказал разрушить крепостные стены Нарбонны и совершил набег вплоть до Тулузы, жители которой присягнули Ги, брату Симона де Монфора. Что касается судьбы Раймунда VI, то все согласились подождать решения Латеранского собора, которое было вынесено 14 декабря 1215 года: Раймунд был низложен и сослан; его сын Раймунд VII сохранит за собой только земли, не завоеванные крестоносцами, а именно Бокэр, Ним и Прованс. Все остальное было отдано Симону де Монфору.

Чтобы отблагодарить Людовика за его услуги, духовенство Тулузы преподнесло ему великолепный подарок: челюстную кость святого Винсента, которая находилась во владении аббата Кастра, и которая обогатила бы королевскую коллекцию святых мощей. Отбыв сорок дней на Юге принц вернулся в Париж, где, согласно Chanson de la croisade (Песни об альбигойском крестовом походе), он "был очень хорошо принят, желанен и прославлен своим отцом и остальными". Он приехал во Францию на своем арабском скакуне и рассказал отцу, как Симон де Монфорт сумел прославиться и разбогатеть. Король не отвечал на это ни слова сохраняя загадочное молчание.

Летом следующего года, в июле, Людовик и Бланка Кастильская, по согласованию с королем, заключили помолвку между их старшим сыном Филиппом, шести лет, и Агнессой Неверской, наследницей графств Невер, Осер и Тоннерр, что позволило бы в конечном итоге присоединить север Бургундии к королевскому домену. Однако брак так и не состоялся, поскольку Филипп умер через три года.

Станет ли Бланка Кастильская королевой Англии?

Осенью 1215 года, английский вопрос вновь встал на повестку дня. Представители английских баронов прибыли в Париж, попросили помощи короля в свержении Иоанна Безземельного и предложили английскую корону принцу Людовику. С 1213 года отношения между Плантагенетом и баронами неуклонно ухудшались, вплоть до того, что переросли в гражданскую войну. Бароны, уставшие от требований, поборов и нарушений феодального права королем, вынудили его 19 июня 1215 года подписать знаменитую декларацию, ограничивающую права суверена, — текст, который и сегодня считается основой английских свобод: Magna Carta (Великая хартия вольностей). Загнанный в угол, Иоанн поставил свою подпись, но он не собирался соблюдать 49 статей этого документа. Он обратился к Папе, который был его сюзереном с 1213 года. Иннокентий III применил феодальное право: он защитил своего вассала от вероломных баронов,  24 августа денонсировав Magna Carta и отлучив от церкви мятежников и поддерживавших их лондонцев. Это было слишком. Поэтому бароны обратились к Филиппу Августу и заявили, что избрали принца Людовика королем по праву его супруги Бланки, внучки Генриха II. Папа попросил короля и его сына отказаться от этого предложения.

Ситуация была очень неловкой для Филиппа Августа, который не хотел повторять опыт отлучения и интердикта, в то время как Людовик на этот раз осмелился бросить вызов приказу Папы и нежеланию своего отца. В ноябре 1215 года по собственной инициативе он отправил небольшой отряд рыцарей в Англию. Все они были отлучены Папой от церкви. Но Людовик упорствовал. Он провозгласил свое право на английский престол, и в январе 1216 года в Лондон было отправлено подкрепление. В то же время его посланники оказывали жесткое давление на графиню Шампани Бланку Наваррскую, с тем чтобы она послала рыцарей поддержать его дело. Потрясенная графиня пожаловалась королю, который сурово упрекнул сына: "Я думал, что я единственный король во Франции!" Независимо от того, подлинное это высказывание или нет, несомненно, что двое Капетингов расходились во мнениях относительно того, что следует делать, и Бланка Кастильская играла центральную роль в этом деле, поскольку именно из-за ее предполагаемых прав Людовик, поддерживаемый своими товарищами из молодого двора, претендовал на английскую корону. Играла ли Бланка активную роль в этом кризисе? Ни в одном тексте об этом не говорится, но после Лас-Навас-де-Толоса, последствиями которого она воспользовалась, ее престиж при дворе значительно вырос. Теперь у нее было двое сыновей и обширные семейные связи. Вот уже пятнадцать лет она являлась супругой наследника французского престола. Перспектива быстро стать королевой Англии, как ее бабушка, не могла оставить ее равнодушной.

24 и 25 апреля 1216 года в Мелёне Людовик изложил свою позицию перед собранием епископов и баронов в присутствии короля и папского легата, кардинала Галона. Последний попросил Людовика отказаться от своего проекта, а Филиппа — запретить своему сыну нападать на Англию, "вотчину Святого Престола". Король, смутившись, ответил, что "если Людовик имеет какое-либо право на королевство Англия, пусть его выслушают и даруют то, что кажется правильным". Затем один рыцарь представил версию принца Людовика, по которой выходило, что король Иоанн является преступником, убийцей герцога Артура, отлученным от церкви, не достойным править королевством, и бароны "избрали сеньора Людовика по праву его жены, мать которой была дочерью короля Англии", — сообщил Роджер Вендоверский. Тогда принц Людовик обратился непосредственно к своему отцу и сказал, что готов бросить вызов его запрету: "Государь, я являюсь вашим вассалом за тот фьеф, который вы мне дали в своих землях на континенте, и вы не можете ничего решать относительно королевства Англии. Поэтому я предоставляю этот вопрос на суд собрания, должны ли вы принудить меня не следовать моей цели, и отстаивать мое право, в отношении которого вы не имеете надо мной власти. Поэтому я прошу вас не запрещать мне отстаивать это право, если необходимость заставит меня это сделать, и бороться до смерти за наследство моей жены, если потребуется". Собрание разошлось так и не достигнув согласия, и легат отправился в Англию, угрожая противникам отлучением от церкви.

10 мая в Риме состоялась встреча представителей Людовика с Папой, во время которой обсуждались аргументы принца. Протокол этой встречи был записан и отправлен настоятелю монастыря Святого Августина в Кентербери в начале июня. Хронист Матвей Парижский изложил его содержание, основываясь на Роджере Вендоверском, который был хорошо осведомлен об этом деле. Сторонники Людовика вели свою историю от убийства Артура и основывали свои аргументы на французском феодальном праве: Иоанн был вызван ко двору французского короля, своего сюзерена, но не явился; так вот, "в королевстве Франция существует обычай, согласно которому с того момента, как кто-то обвиняется перед своим естественным судьей в убийстве, или поступке столь же жестоком как убийство, и если этот обвиняемый не появляется в суде, даже если он обвиняется законным образом, его вина считается доказанной, и его судят как такового во всех отношениях, даже приговаривая его к смерти, как если бы он присутствовал, [и] таков обычай в королевстве Франция, что с момента вынесения кому-либо смертного приговора дети, которых он имел после вынесения обвинительного приговора, не могут быть его наследниками. Что касается тех детей, которых он имел до приговора, то они имеют право наследовать ему", что исключало Генриха, сына Иоанна, родившегося в 1207 году, из английского престолонаследия.

На что Папа отвечал: "Я признаю, что король Англии был предан смертной казни и что дети, рожденные от его плоти, подпадают под приговор; но это не является причиной, по которой Бланка должна стать его преемницей. Ибо есть более близкие наследники; например, дети старшего брата Иоанна. Сестра Артура, и Оттон, как сын старшей сестры, также являются наследниками. Я по-прежнему считаю, что королева Кастилии должна стать преемницей Иоанна, но будет ли это Бланка, ее дочь? Нет, конечно, ибо предпочтение должно быть отдано мужчине, и тогда это будет король Кастилии; а если бы не было мужчины, то предпочтение все равно должно быть отдано королеве Леона, как старшей". Поэтому Иннокентий III утверждал, что претензии Бланки Кастильской на английский трон были слабыми, и что перед ней в очереди было несколько других претендентов: ее кузены, дети Джеффри Плантагенета, старшего брата Иоанна; Отто Брауншвейгский, сын Матильды, старшей сестры Иоанна; Фердинанд, король Кастилии, и его сестра Беренгария, дети Беренгарии, старшей сестры Бланки. По крайней мере было пять человек, более подходящих для наследования английского престола, чем Бланка, не считая сына короля Иоанна. На что представители Людовика ответили тщетными доводами, плохо скрывающими их недобросовестность: "Дети брата не должны наследовать, ведь этот брат уже был мертв во время вынесения приговора, и, таким образом, племянница Иоанна, которая является сестрой Артура, выпадает из линии наследования, будучи дочерью этого брата. Так как, на момент вынесения приговора матери Оттона уже не было в живых, поэтому она не могла наследовать, а значит, и Оттон не должен. Но королева Кастилии, которая была сестрой Иоанна, еще была жива в то время, и поэтому стала законной наследницей, поскольку королева Кастилии позже умерла, ее дети стали наследниками и должны наследовать корону Англии".

Наконец, последний и единственно веский аргумент сторонников Людовика заключался в том, что когда есть несколько кандидатов, прав тот, кто первым займет вакантное место: "Когда есть несколько наследников, которые должны наследовать кому-то, и когда тот, кто должен наследовать первым, бездействует, другой наследник должен быть введен в наследство, согласно существующему обычаю, за исключением, однако, права первого наследника, если он вздумает претендовать. Поэтому наш государь Людовик вступает в Английское королевство, как в собственное королевство, и если какой-нибудь ближайший родственник не предъявит претензий в этом отношении, государь Людовик будет действовать так, как ему подобает". Папа ответил в том же духе, ведь в любом случае, Англия принадлежит ему, он ее сюзерен, и именно он будет решать, кто должен ею править. Все было ясно, после обмена юридическими аргументами, военная сила должна была решить на чьей стороне закон.

1216–1217: экспедиция Людовика и разногласия между Бланкой и Филиппом Августом

Именно поэтому, несмотря на противодействие Папы и своего отца, Людовик собрал небольшую армию и 21 мая высадился в Англии, чтобы завоевать "свое" королевство. Его спутниками всегда были одни и те же члены придворного круга молодого двора: Роберт де Куртенэ, Гишар де Боже, Этьен де Сансер, Ангерран де Куси, Анри де Невер, отец невесты Филиппа, сына Людовика и Бланки. Ответ последовал незамедлительно: 23 мая легат Галон (Гуала Биккьери) отлучил Людовика от церкви. Это не остановило Людовика, который 2 июня вошел в Лондон, приветствуемый населением; многие бароны присоединились к нему, а король Шотландии прибыл выразить почтение.

Чтобы обеспечить связь с Францией, Людовик осадил Дуврский замок, грозную крепость, построенную Генрихом II. Защищаемый Хьюбертом де Бургом, замок устоял, как и порты Рай и Уинчелси. Летом Людовик получил хорошие новости: 16 июля 1216 года умер Папа Иннокентий III. Это было божественным наказанием за противостояние французскому королю, считает Гийом Бретонский. Но его преемник, Гонорий III, избранный двумя днями позже, стал проводить ту же политику, хотя и менее энергично. Война продолжалась. Король Иоанн пересек Восточную Англию со своими войсками, участвуя в стычках с восставшими баронами. Вынужденный отступить в Линкольн, он потерял весь свой багаж и сокровища при переправе через залив Уош, и, страдая от лихорадки, умер 19 октября.

Эта смерть резко изменила политическую обстановку и сделала положение Людовика более щекотливым: его соперником был уже не ненавистный государь, дискредитированный своими преступлениями и лжесвидетельствами, низложенный своими баронами, а его сын, 9-летний ребенок Генрих III, которого его сторонники поспешили короновать 26 октября в Глостере. У баронов больше не было причин выступать против Плантагенетов и поддерживать отлученного от церкви капетинского принца. Регентство было поручено знатному и уважаемому человеку, старому Уильяму Маршалу, графу Пембруку, самому "лучшему рыцарю в мире". Людовик, топтавшийся перед Дувром, видел, что его силы убывают; поборы его артуасцев, брабантцев и других голландцев возмущали английское население; распределение конфискованных у сторонников Иоанна владений среди сторонников принца вызывало недовольство некоторых баронов в его собственном лагере. И папское давление не ослабевало: Гонорий III официально встал на защиту Генриха III в январе 1217 года.

Людовику совершенно необходимо было подкрепление. Зимой 1216–17 годов он воспользовался перемирием с Уильямом Маршалом, чтобы вернуться во Францию и попросить помощи у своего отца. Прием был холодным, даже ледяным. Согласно Гийому Бретонскому, Филипп Август даже отказался разговаривать со своим сыном под предлогом того, что тот был отлучен от церкви. Было ли это ширмой, чтобы избежать папских санкций? Роджер Вендоверский предполагает, что король был впечатлен решительностью своего сына: "Когда король увидел настойчивость и решительность своего сына, он дал ему свое разрешение и отпустил его с благословением". Бетюнский Аноним согласен с этим. По его мнению, холодность Филиппа Августа с самого начала была направлена лишь на то, чтобы обмануть Папу: Людовик "спросил совета своего отца и его советников, которые убеждали его предпринять экспедицию. Его отец, однако, дал понять, что не хочет принимать в ней участие из-за заключенного им перемирия, но некоторые считают, что он сам посоветовал это сделать". Матвей Парижский более сдержан: "Когда король и супруга его сына услышали, что принц в такой крайности, велико было их смятение. Поскольку король Филипп не хотел рисковать, чтобы помочь своему отлученному от церкви сыну, после того как Папа неоднократно и сильно порицал его за данное им согласие, он оставил заботу об этом деле супруге Людовика. Последняя выполнила возложенную на нее обязанность и через короткое время привела на помощь своему мужу триста знаменитых рыцарей, прекрасно экипированных, в сопровождении сильного отряда воинов-латников".

Действительно, похоже, что Филипп Август решил сохранить нейтралитет в этой авантюре и оставить Людовика и Бланку на произвол судьбы, не заботясь о том, что его сын и невестка станут королем и королевой Англии. Именно в своих землях в графстве Артуа Людовику удалось собрать немного денег и набрать наемников, с которыми он, 22 апреля 1217 года, вернулся в Англию в сопровождении своего единокровного брата Филиппа Юрпеля. Дувр все еще сопротивлялся, но Людовику удалось взять Кентербери и Винчестер. Однако 19 мая французский отряд потерпел тяжелое поражение при Линкольне от восьмидесятилетнего регента Уильяма Маршала. Ситуация серьезно осложнилась. Проблемы множились. Начавшиеся было переговоры, приостанавливаются, потому что Людовик все еще верил, что победа возможна.

Филипп Август по-прежнему отказывался прислать помощь своему сыну, поэтому именно Бланка Кастильская взяла на себя инициативу по сбору войск, чтобы отправить их своему мужу. Ее выступление поразило современников, которые были удивлены тем, что эта молодая женщина бросила вызов королю Франции. Менестрель из Реймса даже рассказывал, что во время одной памятной сцены она, как говорят, бросила вызов королю: "Вы оставите моего господина умирать в чужой стране? Сир, ради Бога, ведь он должен царствовать после вас. Пошлите ему то, что ему нужно, хотя бы доход от его имущества". "Я ничего не буду с этим делать", — ответил король. "Нет, сир? Во имя Господа, я знаю, что я сделаю. Клянусь доброй матерью Божьей, у меня есть прекрасные дети от моего господина; я заложу их и найду многих, кто даст мне в долг", — сказала Бланка. "Бланка, я дам тебе из моих сокровищ столько, сколько ты захочешь, и ты поступишь с ними, как пожелаешь, но знай, что я лично ничего ему не пошлю", — сдался король. "Сир, вы прекрасно выразились!", — обрадовалась Бланка.

Эта крайне неправдоподобная сцена является плодом воображения менестреля, но тот факт, что она казалась правдоподобной современникам, показывает, что влияние Бланки Кастильской при дворе было теперь общеизвестно. Историки сомневаются, что Бланка Кастильская вместе с мужем "и его сообщниками" подверглась отлучению от церкви. Как это часто бывало, Церковь оставляла в своих решениях лазейки, допускавшие различные толкования в зависимости от потребностей и контекста. Бланка не упоминалась в отлучении по имени, но помощь, которую она посылала своему мужу, делало ее соучастницей. В любом случае, ни принц, ни она, похоже, не были впечатлены этим наказанием.

Бланка отправилась в Артуа, во владения Людовика, где встретилась с вассалами и представителями городов и ей удается собрать несколько сотен рыцарей и сержантов, а также флот из восьмидесяти кораблей, руководство которым было поручено грозному Эсташу Монаху, булонскому пирату худшего сорта, но очень эффективному в морских операциях. С ним были Роберт де Куртенэ, Мишель де Арне, Рауль де ла Турнель, Гийом де Барре, мэр Булони и граф Сент-Омер. Экспедиция закончилась катастрофой. В ночь с 23 на 24 августа она попала в шторм, а те корабли, которым удалось спастись, были захвачены или потоплены англичанами. Куртенэ и многие рыцари были взяты в плен а Эсташ Монах был обезглавлен на месте.

Для Людовика это стало концом приключений. 28 августа он вступил в переговоры, которые прошли 5 сентября на острове посреди Темзы под эгидой аббатов из Сито, Клерво и Понтиньи. 11 сентября был подписан договор в Ламбете, по которому Людовик отрекся от английского трона и попросил тех, кто его поддерживал, сложить оружие. 13 сентября, одевшись паломником, он прошел церемонию покаяния, во время которой легат снял с него отлучение от церкви и в качестве наказания назначил выплату 10 % от всех его доходов на крестовый поход. Однако это было не все: Уильям Маршал заставил его заплатить 10.000 марко серебром в качестве компенсации за расходы на войну. Это не относилось к тем, кто поддерживал его, в частности к артуасским судовладельцам и купцам, которые ссужали Людовику деньги и сдавали в аренду свои корабли. Принц обещал выплатить им компенсацию; тридцать лет спустя они все еще ждали обещанное. Точно так же легат отказал в помиловании английским священникам, которые поддерживали Людовика. Униженный, принц Людовик вернулся во Францию в конце сентября 1217 года. Бланка Кастильская так никогда и не стала королевой Англии.

1217 год стал для нее мрачным годом, в течение которого она также потеряла своего брата Энрике I, короля Кастилии, который был случайно убит упавшей с крыши черепицей, после всего лишь трех лет правления. Корона Кастилии перешла к сестре Бланки, Беренгарии, старшей дочери Альфонсо VIII. Но она предпочла уступить корону своему 16-летнему сыну Фернандо, а сама правила Кастилией до его совершеннолетия. "Она управляла королевством с такой мудростью и энергией, что никто не осмелился бы совершить акт насилия", — писал епископ Туйский Лука. Фернандо III, ее сын, воссоединил Кастилию и Леон в 1230 году, правил до 1252 года и был впоследствии канонизирован. Таким образом, две сестры из Кастилии, Беренгария и Бланка, имели схожую судьбу: обе были регентами во время несовершеннолетия своих сыновей, которые позже были причислены к лику святых.

1218–1223: время безвестности, рождение  воспитание детей

Престиж Бланки Кастильской при дворе, безусловно, пострадал от неудачи Людовика. Одно можно сказать точно: она полностью исчезает из официальных реестров и хроник с 1218 года и до смерти Филиппа Августа в 1223 году. Вполне вероятно, что король считал ее ответственной за меры в поддержку супруга; в некотором смысле Филипп Август считал ее ответственной за всю эту катастрофическую авантюру, поскольку именно для защиты ее предполагаемых прав на английскую корону Людовик ввязался в эту кампанию, навлекая гнев Папы на семью Капетингов.

Очевидно, что в этот период принца и принцессу держали на расстоянии от государственных дел. Их придворные, такие как Орсон де Шамбеллан и Жан де Несле, не получили никаких важных постов. Даже в Артуа, который должен был стать владением Людовика, делами управлял непосредственно король через своего бальи Невелона. Людовик и Бланка не носили титулов графа и графини Артуа. Людовик несколько раз участвовал в решении мелких феодальных проблем, и его имя, как и имя его отца, фигурирует в нескольких королевских актах, например, о наследовании графства Шампань в 1221 году и графства Бомон в 1223 году, но все это было чисто формальным. Более того, Филипп потребовал гарантий от сторонников Людовика: Адама де Бомона, Гоше де Шатийона, Роберта де Куртенэ, которые должны были пообещать вернуть Конш и Нонанкур королю, когда это потребуется.

Чем же занималась Бланка в течение этих пяти лет? Большую часть этого времени она прожила в Париже, во дворце Сите, где Филипп Август проводил перестройку. Был построен большого зал для заседаний королевской курии, произведена реконструкция "королевских покоев", после которой личные покои короля разместились на втором этаже, а внизу располагались комнаты Ингебурги, которые Филипп никогда не посещал. Похоже, что Бланка в этот период, сблизилась с покинутой королевой, ведь обе они, датчанка, и испанка были жертвами капризных настроений государя.

Роль Бланки Кастильской сводится в это время к двум вещам: рожать детей и воспитывать их, в чем она и преуспела. За четыре года, с 1219 по 1223 годы, будучи лишенной возможности заниматься политикой, она родила четверых детей. Но, в знак отсутствия интереса к чете принцев, хронисты обычно не упоминают ни дат, ни мест рождения, ни даже имен новорожденных. Общий результат более или менее известен: 11 (или 12, учитывая, что были близнецы) детей за чуть более чем двадцать лет (1205–1226), очень почетный показатель даже тех времен. Но только пятеро достигли взрослого возраста, четверо умерли вскоре после рождения, а трое — в подростковом возрасте. И даже взрослые прожили недолго: Роберт погиб в 34 года, Изабелла умерла в 45, Альфонс — в 50, Людовик — в 56, а Карл — в 58.

Начало, как мы видели, было трудным: дочь, имя которой неизвестно, родилась и умерла в 1205 году; сын, Филипп, родился в 1209 году и был обручен с Агнессой Неверской; близнецы родились и умерли в 1213 году; Людовик родился в 1214 году; затем, Роберт в 1216 году, Жан Тристан в 1219 году (умер в 1232), Альфонс в 1220 году, Филипп-Дагобер в 1222 году (умер в 1235). Уже после вступления на престол родилась Изабелла, в 1224 или 1225 году, и возможно Стефанн в 1225 году, о котором больше ничего не известно. Последний, посмертный сын Людовика, Карл, родился вероятно, в марте 1227 года, согласно хронике монастыря Св. Мартена Турского. В то время Бланке еще не было 40 лет, и ее период фертильности не закончился, о чем свидетельствует живописный эпизод 1228 года, когда ей пришлось защищаться от того, что якобы ее не обрюхатил папский легат. Мы еще вернемся к этому.

Бланка Кастильская была заботливой матерью, которой восхищались ее современники. Благодаря Жуанвилю и показаниям на процессе канонизации Людовика Святого мы знаем, как тщательно она воспитывала последнего, но и другие не были обойдены ее вниманием. Все они были воспитаны "в страхе и любви Божьей", говорится в одной хронике. Людовик был канонизирован, а его сестра Изабелла не дотянула до нимба из-за недостаточного количества чудес, совершенных от ее имени. Мальчики были беспокойными, это правда. Роберт, например, глупо погиб во время крестового похода из-за своего импульсивного характера. Пожалуй, единственный упрек, который можно сделать Бланке в отношении воспитания детей, — это ее чрезмерная снисходительность к младшему сыну, Карлу, избалованному ребенку, который впоследствии пустился в рискованные авантюры. Бланка, которая была так требовательна к старшему сыну, Людовику, прощала все капризы младшему. Но не является ли это довольно распространенным явлением?

Бланка, сама обладавшая высоким уровнем культуры, доверила своих детей грамотным наставникам а сама заботилась об их моральном и религиозном воспитании. В этих областях она была, конечно, строгой, но никогда не чрезмерной, а ее сын Людовик пошел гораздо дальше ее в плане строгости, аскетизма и фанатизма. Но даже если она не одобряла чрезмерную набожность Людовика и Изабеллы, она уважала их жизненный выбор, особенно Изабеллы, которую готовили для выгодного династического брака и которая предпочла вести монашеский образ жизни.

Начиная с 1218 года, ей также пришлось иметь дело с волевыми решениями Филиппа Августа. В тот год она пережила боль утраты старшего сына, Филиппа, умершего в возрасте 9 лет. Он был похоронен в Нотр-Дам де Пари. Поскольку покойный был помолвлен с Агнессой Неверской, король решил, что она может выйти замуж только с его разрешения. В 1221 году он выдал ее замуж за Ги де Шатильона, графа Сен-Поля.

Помимо состоянии вечной беременности, в период между 1218 и 1223 годами, Бланка, занималась семейными и церковными делами. В 1219 году она принимала Беатрису Швабскую, невесту своего племянника Фернандо III Кастильского, которая посетила Париж направляясь в Бургос. В 1220 году Бланка должна была отправилась в Англию, чтобы присутствовать при перенесении, в Кентерберийский собор, останков Томаса Бекета, одного из ее любимых святых но после событий 1217 года поездка была проблематичной.

С 1219 по 1222 год она стала свидетелем новых университетских волнений в Париже, отмеченных постоянным отступлением королевской и епископальной власти и становлением Университета как действительно автономной власти, цитадели интеллектуалов, поддерживаемой Папой. Уже в 1200 году, по прибытии во Францию, она заметила, что бурный мир студентов постоянно создает беспорядки в столице. В 1219 году разразился новый кризис, спровоцированный решением епископа Парижа Пьера де Немура, объявившим об отлучении от церкви всех профессоров, и всех тех, кто не осудил студенческие беспорядки. Далее повторилась уже знакомая ситуация: преподаватели и студенты объединились, чтобы послать представителя в Рим; началась забастовка на курсах вызвавшая вмешательство Папы, который отменил решение епископа. Все повторилось снова в 1220 году, с новым епископом, Гийомом де Сеньеле. По словам Гийома Бретонского, "он вел себя настолько бесчестно, что все профессора теологии и других факультетов прекратили свои занятия на шесть месяцев, что сделало епископа ненавистным для духовенства, народа и дворянства". Однако Annales d'Auxerre (Осерские Анналы) во всем обвиняют студентов: "Среди парижских школяров были настоящие бандиты, которые бегали ночью по улицам с оружием и безнаказанно совершали прелюбодеяния, похищения, убийства, изнасилования и самые постыдные преступления. Не безопасно было не только в университете, но и сами буржуа больше не жили в мире ни днем, ни ночью. Епископ знал, как избавить город от этих разбойников; наиболее скомпрометированные были, благодаря его заботе, заключены в пожизненную тюрьму, остальные изгнаны из Парижа, и таким образом все было приведено в порядок". Это говорит о многом.

В 1222 году Гонорий III издал постановление, утвердившее победу Университета и предоставляющее ему квазисудебный иммунитет. Епископу было запрещено арестовывать и штрафовать профессоров; его служащим и канцлеру было запрещено налагать на них обеты послушания; тюрьма, построенная епископом для содержания арестованных студентов, была снесена; епископский канцлер мог присуждать степень магистра только тем кандидатам, чья компетентность была подтверждена профессорским жюри; наконец, канцлер школы Нотр-Дам больше не мог противодействовать преподаванию магистров, которым аббат Сент-Женевьев выдал лицензию. Последний, будучи владыкой территории вокруг своего аббатства, имел право создавать лиценциатов, как и капитул Нотр-Дам на Иль-де-ла-Сите. В результате большинство преподавателей и студентов поселились на левом берегу, на пологих склонах "горы" Сент-Женевьев, которая стала "латинским кварталом", своего рода интеллектуальной крепостью, с которой королевской и епископальной власти пришлось еще долго бороться. Бланка Кастильская, которая была очень вовлечена в интеллектуальные дебаты, не могла не заметить такого развития событий. Ее отношение к студенческим движениям в те годы, когда она была у власти, говорит о том, что она не очень благосклонно относилась к этой чрезмерной независимости преподавателей, которая могла привести к уклону в ересь.

В эти 1218–1223 годы уже не могло быть и речи о том, чтобы она выступала с политическими инициативами после неудачного английского предприятия. Однако открылась другая возможность, о чем свидетельствуют письма, хранящиеся в Национальном архиве, отправленные чете принцев группой кастильских грандов во главе с Родриго Диасом де лос Камеросом. Они заявляли, что являются "вассалами Людовика, милостью Божьей короля Франции, прославленной Бланки и их детей, их превосходнейших господ", и просто предложили передать корону Кастилии одному из сыновей Бланки и Людовика. Эта неожиданная просьба была вызвана тем, что часть кастильской знати отвергла регентство Беренгарии, старшей сестры Бланки, которая правила страной весьма авторитарно от имени своего сына Фернандо III, который к тому же считался незаконнорожденным, поскольку брак Беренгарии и короля Альфонсо Леонского был признан недействительным по причине кровного родства. Письма из Испании, к сожалению, не имеют даты, но тот факт, что Людовик и Бланка упоминаются как король и королева Франции, не обязательно означает, что они были отправлены после 1223 года, поскольку в Кастилии было принято даровать эти титулы наследнику престола и его супруге. Авторы писем основывают свой подход на непроверенном и, вероятно, ложном утверждении, что на смертном одре Альфонсо VIII, отец Беренгарии и Бланки, заявил, что в случае, если его сын Энрике умрет бездетным, что произошло в 1217 году, он желает, чтобы корона перешла к сыну Бланки. В любом случае, Людовик и Бланка не стали выполнять эту просьбу, что, несомненно, привело бы к первой войне за престолонаследие в Испании. Это было мудрое решение, которое также свидетельствовало о том, что Бланка была солидарна со своей сестрой Беренгарией.

Снова крестовый поход. Людовик в Тулузском графстве (1219)

Что касается Людовика, то отец нашел для него другое занятие. Действительно, альбигойский вопрос все еще не был урегулирован, и ситуация была еще более хаотичной, чем когда-либо. В 1217 году, когда Симон де Монфор пытался завоевать Прованс, который, как мы уже видели, был передан молодому графу Раймунду VII, Тулуза восстала и свергла власть Монфора. Симон осаждал город в течение восьми месяцев, а 17 июня 1218 года произошла трагедия: брат Симона Ги был ранен во время вылазки защитников города; Симон бросился ему на помощь, и тогда, говорится в Chanson de la croisade (Песне об альбигойском крестовом походе), "пока Ги звал на помощь и стонал, из города камнеметная машина, сделанная плотником из аббатства Сен-Сернин, и обслуживаемая городскими дамами, замужними женщинами и молодыми девушками, произвела выстрел. И камень попал прямо в нужное место и так метко ударил графа по стальному шлему, что разнес на куски его глаза, мозг, зубы, лоб и челюсть. Граф упал на землю замертво, окровавленный и почерневший".

Смерть Симона де Монфора поставила под вопрос все тулузское дело. Осада была прекращена; Амори, сын Симона, принял власть, но у него не было ни сил, ни возможностей продолжать начатое отцом; катары вновь воспрянули а Раймунд VII снова стал хозяином положения. Крестоносцы и епископы обратились за помощью к Папе, а Гонорий III снова обратился к Филиппу Августу. Последний все еще не хотел вмешиваться в эту неразбериху, но когда он узнал, что Папа, вероятно, призовет графа Шампани Тибо IV, который может стать новым Симоном де Монфором и увеличить свои владения за счет завоевания Тулузы, весной 1219 года он смирился и отправил принца Людовика на помощь Амори де Монфору.

Людовик не был очень сильно воодушевлен этим поручением. Правда, он принял крест, но это было сделано для того, чтобы идти в Иерусалим, а не в Тулузу. Из-за английского дела он пропустил начало пятого крестового похода в сентябре 1217 года под руководством короля Венгрии, короля Кипра и короля Иерусалима Жана де Бриенна. Он не пожалел об этом: ведь этот поход, плохо организованный, плохо управляемый, сопровождавшийся пророческими и апокалиптическими предсказаниями и несвоевременным вмешательством легата Пелагия, проходил в неразберихе и закончился полным провалом. Во всем христианском мире за этими событиями следили с пристальным вниманием. Высадка в Акко (Сен-Жан-д'Акр), поход в Египет в мае 1218 года, захват Дамиетты в ноябре 1219 года, ссоры между Жаном де Бриенном и легатом Пелагием, потеря Дамиетты в августе 1221 года. Эти новости достигли Европы, представляя собой смесь сбивчивых рассказов, слухов, непроверенных фактов и пророчеств, что поддерживало оптимистичное настроение. Говорили, что сам Святой Георгий во главе бесчисленного воинства белых рыцарей разгромил мусульман. В действительности крестоносцы были изгнаны султаном из Египта. В 1222 году король Иерусалима Жан де Бриенн приехал в Рим, где встретился с Папой Гонорием III и императором Фридрихом II, и пожаловался на высокомерие легата Пелагия, на которого он возложил всю ответственность за неудачу.

Затем Папа, император и король Иерусалима разработали план, который должен был обеспечить скорое возвращение Святой земли. Жан де Бриенн был королем Иерусалима чисто номинально, только благодаря браку с наследницей этого королевства Марией Монферратской, а сам Святой город все еще находился в руках мусульман. Бриенн был вдовцом и имел от Марии дочь Изабеллу, которую также звали Иоланда, в возрасте 11 лет. 28-летний император Фридрих II также был вдовцом и он должен был жениться на Изабелле и стать королем Иерусалима. План устраивает всех: Папа надеялся, что это подтолкнет императора к новому крестовому походу, чтобы вернуть королевство своей жены; император был рад добавить к короне Священной Римской империи престижный титул короля Иерусалима; Жан де Бриенн нашел защитника для своей дочери и королевства.

Однако один человек был в ярости от этого соглашения: Филипп Август, который видел, что император обязательно воспользуется этим усилением своей власти, чтобы вытеснить французские интересы из Святой земли и заменить их немецким влиянием. Вот почему, когда Жан де Бриенн приехал навестить его в Париж, "он принял его очень почетно и доставил ему большую радость, но очень упрекал и обвинял его в том, что он выдал свою дочь замуж без его согласия и без его совета", сообщает хроника Estoire de Eracles (История Ираклия). Опасения короля оправдались: брак был отпразднован 9 ноября 1225 года в Бриндизи, и "в тот же день свадьбы, — говорится в той же хронике, — император потребовал от короля Иоанна отказаться от Иерусалимского королевства и всех прав на него". Королю Жану де Бриенну, изгнанному из Палестины, оставалось только жаловаться Папе, который тогда понял, хотя и с некоторым запозданием, что возвышение им Фридриха II было стратегической ошибкой, в частности, из-за личности императора, которому вскоре предстояло вступить в ожесточенную борьбу с Римом. Что касается Жана де Бриенна, то он сделал вторую карьеру: поставленный баронами во главе Латинской империи Константинополя, он правил там с 1231 года до своей смерти в 1237 году в возрасте около 65 лет. Его дочь, бедная Изабелла, умерла при родах 4 мая 1228 года в возрасте 16 лет.

Несомненно Бланка Кастильская из Парижа, следила за этими событиями. Как супруга будущего короля, она, несомненно, должна была принять во внимание эту ситуацию а в ближайшем будущем, возможно, и вмешаться в нее. Но пока что она следила за походом мужа по Лангедоку из столицы. Людовик, посланный своим отцом, неохотно отправился в путь в начале лета 1219 года в сопровождении брата Герена, Пьера де Дрё, сенешаля Анжу Гийома де Рош, графов Сен-Поля и Гина, а также папского легата и трех епископов из Санлиса, Нуайона и Турнэ (для поддержания фикции крестового похода). На этот раз они прошли через Лимузен и, прибыли в Ажене, на помощь Амори де Монфору, осаждавшему Марманд. Город был взят, и, по словам Гийома Бретонского, "все бюргеры, с их женщинами и детьми, и все жители, числом до 5.000 человек, были убиты". В Chanson de la croisade (Песне об альбигойском крестовом походе) приводится более живописный рассказ: "Они ворвались в город с острым оружием, и тогда началась ужасающая резня. Плоть, кровь, мозги, головы, конечности, мертвые и растерзанные тела, печень, разорванные легкие лежали на площадях, словно после дождя. Земля, на улицах была красной от пролитой крови. Не осталось ни мужчин, ни женщин, ни молодых, ни старых, ни одно существо не вырвалось на свободу, если оно не спряталось. Город был разрушен, и огонь пожирал его". К счастью, граф Астарак, командовавший обороной города, был пощажен благодаря вмешательству нескольких баронов ― классовая солидарность обязывала.

После этого "подвига" Тулуза была осаждена. Но как и в 1215 году, 1 августа, Людовик покинул театр военных действий, по истечении сорока дней службы. Он бросил всю свою осадную технику и вернулся в Париж. Амори снял осаду с Тулузы, и в последующие месяцы он потерял один за другим города, которые контролировал, в то время как Раймунд VII продолжал наступать, а катары возобновили свои проповеди. В 1221 году Амори предложил уступить все свои владения Филиппу Августу. Легат и епископы убеждали короля согласиться, но все, на что он согласился в 1222 году, это прислать военную помощь и быть представленным в Лангедоке графом Тибо Шампанским. Филипп Август не хотел брать этот отравленный подарок. Амори же вскоре будет вынужден отказаться от всех завоеваний отца и покинуть Юг.

14 июля 1223 года: смерть Филиппа Августа

Тем временем Филипп Август умер. Это знаменательное событие положило конец сорокатрехлетнему правлению, в течение которого подавляющее большинство французского народа видело своим государем только его. Царствование Филиппа Августа было богато событиями, и далеко не всегда, славными. Двусмысленное поведение во время крестового похода 1190 года, поражения в борьбе с Ричардом Львиное Сердце, отлучение от церкви, двоеженство, все это было стерто триумфом в битве при Бувине. А еще было огромное увеличение королевского домена, усиление королевской администрации, финансовый профицит, подчинение вассалов. Если король как человек, надо сказать, был не очень симпатичен и его реализм граничил с цинизмом, то баланс царствования в основном был положительным. Внушительная фигура Филиппа Августа, которого боялись и обхаживали, доминировала в Европе первые двадцать лет XIII века, и его смерть оставила пустоту, которая будет тем более глубокой, что его наследник окажется очень нерешительным и даже робким. Отчасти в этом был виноват сам Филипп Август, который никогда не доверял Людовику и всегда держал его в тесной зависимости. Нелегко быть сыном и преемником живой легенды, а Филипп Август был почти таковой. Его смерть является тому примером: впервые в истории французской монархии смерть и погребение государя стали настоящим представлением, призванным возвеличить королевскую власть и придать королю сакральное значение. Драматизация события показывает, насколько изменился образ государя за полвека. Никогда прежде хронисты не посвящали столько строк смерти короля.

За стенами похоронного бюро человеческая драма смерти оставалась такой же ужасной, как и прежде. В начале лета 1223 года Филипп Август находился в Паси-сюр-Эвре. Ему было всего 58 лет, но его здоровье всегда было хрупким, по крайней мере, со времен крестового похода 1190 года, где он подхватил какое-то заболевание. Мы точно не знаем, чем он заболел на этот раз, но лихорадка была более серьезной, чем обычно. Он был обессилен и очень хотел вернуться в Париж, где проходил важный церковный собор для обсуждения альбигойского вопроса. Но он не смог уехать дальше Манта, где он исповедался, принял причастие, позвал к себе двух своих сыновей, сказал им несколько слов и умер 14 июля 1223 года.

Таковы известные факты. Но смерть короля была также важным политическим событием. Как правило, государи составляли завещание, иногда за долгое время до своей смерти. Филипп Август составил свое завещание только в сентябре 1222 года, когда почувствовал, что его состояние серьезно ухудшается. Традиционно в завещании принято было делать подарки. Во-первых, чтобы обеспечить спасение своей души король завещал 10.000 ливров и ренту в 250 ливров коллегиальной церкви Шарантона; драгоценности  аббатству Сен-Дени, чтобы двадцать монахов могли обеспечить ежедневную службу для спасения его души на вечные времена. Его сын выкупил эти драгоценности за 16.000 ливров. Кроме того, существовала традиция делать политические и семейные пожертвования. И они оказались на удивление экстравагантны. Этот король, который был бережлив и чье финансовое управление обеспечивало значительный профицит королевского бюджета, одним росчерком пера растратил все сокровища, накопленные за сорокалетнее правление. В то время как в казне было 150.000 ливров, он завещал раздать 790.000 ливров, создав колоссальный дефицит, на восполнение которого потребовалось бы более десяти лет: 100.000 ливров для исправления бед, причиненных его правлением, 40.000 ливров для вдов, сирот и прокаженных, 20.000 ливров для Ингебурги, столько же для Филиппа Юрепеля, 10.000 ливров для каждого военно-монашеского ордена, 15.000 ливров Жану де Бриенну для набора 300 рыцарей для обороны Святой земли на три года, 38.000 ливров принцу Людовику для защиты королевства и будущего крестового похода. Это были буквально безумные суммы денег, раздачу которых можно выразить поговоркой: "После нас, хоть потоп!" Филипп Август щедро раздавал несуществующие деньги, не считаясь с доходами, как бы компенсируя недостатки своего правления, в частности, отказ от поддержки крестового похода. Если бы это завещание было выполнено, его преемник немедленно бы обанкротился и не смог бы править страной.

Перед самой смертью Филипп Август позвал своих сыновей и дал им последние наставления. Фламандский хронист и трубадур Филипп Муске сообщает об этом в своей Chronique rimée (Рифмованной хронике), которая скорее идеализирует смерть короля. Слова, которые, вероятно, являются вымыслом, скорее выражают то, что ожидалось услышать от государя, а не то, что он сказал на самом деле. Он порекомендовал двум своим сыновьям, Людовику, сыну Изабеллы де Эно, и его единокровному брату Филиппу Юрпелю, сыну Агнессы Меранской, сотрудничать, а последнему — вести себя как верный вассал первого; он просил их хорошо управлять финансами, что выглядело по меньшей мере странно после экстравагантных подарков в его завещании; они должны были поддерживать мир и справедливость, охранять завоеванные им земли, оставить Феррана Португальского и Рено де Даммартена в тюрьме, защищать церковь, бороться с ересью и почитать Ингебургу.

Представление продолжилось церемонией похорон в Сен-Дени, которая отличалась небывалой торжественностью. Тело было доступно для всех прибывших на похороны, на усопшем были королевские знаки отличия, туника и далматик, покрытые золотой простыней, корона на голове и скипетр в руке: это был первый случай, когда французский король был похоронен с регалиями. Похороны состоялись 15 июля, хотя король умер 14 июля в Манте, что говорит о том, что это событие ожидалось. Поскольку церковный собор проходил в Париже, среди собравшихся на похоронах было много видных личностей: кардинал-легат, архиепископ Реймса, который вел заседание собора, архиепископы Санса, Тура, Руана и Лиона, 22 епископа и король Иерусалима Жан де Бриенн. Гроб был помещен в королевской усыпальнице рядом с гробом его отца. Сначала думали, что саркофаг, который стоял на гробе Карла Лысого, можно использовать повторно, но когда его открыли, обнаружили в нем уголь — доказательство того, что Каролинг жарился в аду.

Но отправился ли Филипп Август на небеса? Самое необычное, что некоторые современники выступали за его канонизацию, которая повысила бы престиж французской монархии, отстававшей в этой области от своих соседей. Если в Англии был святой Эдуард Исповедник, в Венгрии — святые Стефан и Ладислав, в Империи — святой Генрих II, то во Франции были только древние короли Меровинги, святость которых оспаривалась, такие как Гонтран, Дагоберты II и III, не говоря уже о бургундском Сигизмунде, и Карле Великом, канонизированным антипапой Пасхалием III в 1165 году. Несколько королей были названы "благочестивыми", например, Людовик I Благочестивый, Роберт Благочестивый, Людовик VII Благочестивый, но этого было недостаточно, чтобы сделать их святыми.

Аргументы в пользу канонизации Филиппа Августа были основаны, прежде всего, на некоторых "чудесных" знамениях, которыми была отмечена его жизнь, начиная с его рождения. Его отцу потребовалось три брака и пять лет неудачных попыток с третьей женой, Аделью Шампанской, прежде чем у него родился этот сын, а ранее рождались только дочери: разве это не замечательно? Как говорит Ригор, Филипп на самом деле был ребенком Провидения, как позже назовут и Людовика XIV. Более того, у его отца были видения еще до его рождения. Тот же Ригор сообщает о чудесах, которыми отмечено правление Филиппа: пшеница на полях, вытоптанных его кавалерией в 1185 году, выросла заново; источник воды появился, когда его армия находилась на грани обезвоживания во время кампании против Ричарда Львиное Сердце в 1188 году; в 1189 году он обнаружил ранее неизвестный брод, который позволил его войскам пересечь Луару. И еще битва при Бувине, чудесная победа, одержанная в воскресенье, над врагами Церкви, под пение псалмов. За месяц до его смерти комета возвестила о "ликовании небес, которые радуются скорому прибытию столь великого гостя". Когда его тело перевозили, на окраине Манта, точно на том месте, где был поставлен одр, произошли чудеса. И не случайно он умер как раз в тот момент, когда в Париже проходило заседание церковного собора. К этому следует добавить видения, в том числе видения одного кардинала, который в Риме, как говорят, видел душу Филиппа Августа, вырванную у дьявола самим Св. Дени, который забрал ее в чистилище, которое теологи просто выдумали, как блестяще показал Жак Ле Гофф.

Конечно, некоторые люди были канонизированы и за меньшее. Тем не менее, деяния короля посчитали слишком незначительными. Филипп Август сам ходил в крестовый поход, посылал своего сына против катаров, преследовал евреев и подавлял еретиков, но этих заслуг было уже недостаточно для Церкви XIII века, которая теперь требовала также образцового нравственного поведения. А этот отлученный от церкви король, двоеженец, "предававшийся еде и питью, женщинам и неистовым приступам ярости, не соответствовал новой модели святости", пишет Жак Ле Гофф. Так, что в святости Филиппу Августу было отказано.

Но ведь будет еще Святой Людовик. А между отвергнутым дедом и канонизированным внуком находилась Бланка Кастильская, свидетельница правления первого и воспитательница второго. Она явно присутствовала на похоронах своего грозного свекра, но полностью отсутствовала в документах: ни слова о ней не было сказано в завещании Филиппа Августа и в предсмертном разговоре короля с принцем Людовиком; ни одного упоминания в хрониках описывавших похороны. Будучи невидимым и немым свидетелем похорон короля, она, тем не менее, прониклась чувством ответственности, которая теперь ложилась на нее как на королеву Франции.

IV.

Королева Франции

(1223–1226)

Филипп Август умер 14 июля 1223 года и был похоронен 15 июля, а 30 июля его сын, принц Людовик, ставший королем Людовиком VIII, отправился со своей супруой, королевой Бланкой Кастильской, в Реймс на церемонию коронации. Терять время было нельзя: впервые король сменил своего отца, не будучи коронованным при жизни последнего, и даже если его право на престол не оспаривалось, интервал между смертью отца и коронацией сына должен был быть минимальным, так как это могло привести к вакууму власти.

Тем не менее, внушительной процессии потребовалось шесть дней, чтобы добраться из Парижа в Реймс, делая остановки в Бове и Суассоне. Это событие было исключительным: прошло почти пятьдесят лет после последней коронации в Реймсе, которой была была коронация Филиппа Августа в 1179 году. К сожалению, обстановка не соответствовала моменту: собор перестраивался, нынешних башен не существовало, хор не был достроен, и церемония проходила под открытым небом, в разгар строительства нефа. Однако вся символическая утварь была на месте, и длинный обряд прошел 6 августа без происшествий. На коронации присутствовали архиепископ Реймса Гийом де Жуанвиль, архиепископы Санса, Буржа, Руана, Лиона, многочисленные епископы, главные бароны, включая графиню Жанну Фландрскую, и короля без королевства Жана де Бриенна. Филипп Юрпель, единокровный брат короля, нес меч, знак власти, перед королевской четой. Аббат Сен-Дени привез регалии: скипетр, корону, посох, который позже назовут рукой правосудия.

Было одно новшество: впервые была проведена двойная коронация — короля и королевы. Бланка Кастильская также имела право на скипетр, корону и посох, но меньшего размера, чем у короля, и в то время как последний был помазан в пяти местах, голове, груди, плечах, между плечами и на предплечьях, святым маслом, принесенным ангелом семью веками ранее во время крещения Хлодвига, королева была помазана только в двух местах, плечах и груди, и обычным маслом, но, тем не менее освященным. Все это, перемежающееся псалмами, гимнами, молитвами, стоянием, сидением, коленопреклонением, благословениями и аккламациями, за которыми последовала торжественная месса, заняло бесконечное количество времени. Наконец, произошло то, чего все так долго ждали: банкет в епископском дворце, который также находился в стадии строительства. Празднество обошлось дорого: добрые жители Реймса с радостью возьмут на себя расходы, сказал король. На самом деле, похоже, что архиепископ остался в убытке, потому что в конце года он жаловался, что потратил на это событие 4.000 ливров. Презрев эти аптекарские счета, государи не стали задерживаться в Реймсе. 10 августа они вернулись в Париж проехав с остановками через Суассон и Компьень.

Какая роль была отведена королеве Бланке?

Для Бланки Кастильской, как и для Людовика, началась новая жизнь. Время пришло: ей 35, ему 36, и они ждали этого момента 23 года. Бланка смогла в полной мере воспользоваться почестями коронации. В кои-то веки она не была беременна: Филипп-Дагоберт родился в 1222 году, а следующий ребенок, Изабелла, появился на свет только в 1225 году. По словам всех хронистов, королевская чета жила в полной гармонии, что контрастировало с предыдущим правлением. "Ни одна королева никогда так не любила своего повелителя и не окружала его и его детей такой лаской. И король тоже любил их, и они так любили друг друга, что во всем были единомышленниками", — говорит Филипп Муске.

Можно ли перенести эти идеальные супружеские отношения на политическую сферу? Вмешивалась ли Бланка в дела правления во время царствования Людовика VIII, и если да, то каким образом? Из документов следуют два противоречащих друг другу наблюдения. С одной стороны, некоторые хронисты считают Бланку доминирующей фигурой в семейной паре, диктующей королю политические решения. "Король Людовик был человеком, настолько привязанным к своей жене, что подчинялся ей во всем", — пишет Матвей Парижский. С другой стороны, она почти не фигурирует в официальных актах: ее имя упоминается только в трех из 453, составленных в правление Людовика VIII, и из этих трех, два не имеют политического значения: основание часовни в Парижском соборе с учреждением аннуитета для некролога их сына Филиппа; упоминание ее имени как получателя пожертвования в завещании короля. Единственным более значимым документом является подтверждение для кастелянств Бапаума, Ленса и Хесдина как части ее личного удела в 1224 году, подтверждение, полученное по ее просьбе, что позволяло ей иметь личный доход, который мог быть использован для вознаграждения приближенных за определенные услуги. Кроме этих трех упоминаний, она фигурирует только в счетах расходов на потраченные ей суммы: например, 1.852 ливров и 4 денье за первую треть 1226 года, от общей суммы расходов в 37.480 ливров. Это означает, что королевская казна выделила на нее 4,9 % из бюджета, что весьма существенно.

Молчание официальных документов неудивительно: с увеличением числа актов формулировки канцелярии становятся короче, суше, в них больше не упоминаются обстоятельства, при которых были приняты решения, вопреки обычаю, который еще преобладал при Людовике VI и Людовике VII. Однако из других источников мы знаем, что Бланка несколько раз вмешивалась в политические дела и давала свое согласие, например, на поход против альбигойцев, который стала роковым для ее мужа. Она также предпринимала инициативы в отсутствие короля, например, организовала большую процессию в 1224 году, чтобы попросить божественной помощи во время кампании Людовика в Пуату. Она также поддерживала создание новых религиозных орденов, в частности, доминиканцев, с которыми ей было приятно дискутировать. В 1226 году магистр ордена, Журдан Саксонский, писал: "Она говорила мне об их делах своими словами, с удивительной фамильярностью".

В отсутствие документов, прямо указывающих на роль Бланки, очень трудно оценить, какую роль она сыграла в делах правления. Тем более что царствование Людовика VIII было таким коротким — чуть более трех лет, — что он, вероятно, не успел полностью развить свои навыки государя. Жиль Парижский вполне мог сказать, что "Людовик VIII управлял королевством с твердостью, расширяя и укрепляя дело своего отца", а Гонорий III вспоминает "львиное сердце короля, который управлял королевством галлов и в то же время был щитом церкви", но кажется, что этот король-"львиное сердце" был довольно слабым и впечатлительным, и очень домашним человеком. "Он не предавался обжорству, выпивке или разврату, ему было достаточно жены", — говорится в хронике Турского Анонима, чего явно недостаточно, чтобы стать великим государственным деятелем. Сдерживаемый своим отцом, направляемый Гереном, Бартелеми де Руа и Жаном де Несле, он был человеком, постоянно находящийся под влиянием, а его супруга, по-видимому, играла важную роль в ведении государственных дел. Показательно, что именно к ней обратился Папа 20 мая 1224 года, чтобы попросить ее вмешаться для оказания помощи латинскому императору Константинополя Роберту де Куртенэ. Гонорий III попросил "свою дражайшую дочь во Христе, прославленную королеву Франции" использовать свое влияние, которое он считал значительным, чтобы король прислал Роберту "быструю и подходящую" помощь: "Мы просим Ваше Величество, мы призываем Вас и увещеваем Вас с величайшей настоятельностью, чтобы Вы заботливо поощряли короля, Вашего мужа, действовать таким образом".

Правительство, бароны и "дело" Тибо Шампанского

Бланка, которая уже двадцать три года была супругой наследного принца, была хорошо знакома с персоналом правительства, в который входили как старые слуги Филиппа Августа, так и члены внутреннего круга бывшего "молодого двора". Смена правления не означала перемен в правительстве, преемственность в ведении политики очевидна. Ее воплощением стал старый брат Герен, епископ Санлиса, которого Людовик VIII возвел в должность канцлера. Герен был незаменимым человеком, благодаря своему опыту, связям и престижу, даже если представители средней аристократии, более молодые и давние спутники короля, хотели бы, чтобы этот 66-летний человек был уволен в их пользу. Король поручил ему важные задания, такие как переговоры с Англией и руководство группой клерков, ответственных за составление обширного описания королевства. Он участвовал во всех Советах, руководил администрацией и был в некотором роде прототипом кардиналов-премьер-министров, которыми впоследствии стали Ришелье и Мазарини.

Герену противостояли молодые люди, представлявшие средний слой дворянства, честолюбивые и нетерпимые к опеке, которую епископ Санлиса осуществлял над государем: камергер Бартелеми де Руа, коннетабль Матье де Монморанси, виночерпий Робер де Куртенэ и Жан де Несле, фаворит королевской четы. Эти люди составляли ядро королевского совета, который, сократился до нескольких членов семьи, к которым можно добавить случайных советников, таких как Жан Клеман, граф Сен-Поль, Готье, сеньор де Авен и де Гиз. Большие собрания Curia regis, на которые все реже приезжали крупные вельможи, становились все более редкими. За все царствование Людовика VIII их было 25, а присутствовало на них на них менее двадцати знатных баронов, как, например, в Туре 24 июня 1224 года, где рассматривалось дело трех епископов, не явившихся на военную службу: там присутствовало 17 человек, включая шесть епископов. Роль великих придворных чинов также уменьшилась, и их титулы постепенно стал чисто почетными, хотя они по-прежнему иногда прикладывали свою печать для подтверждения подлинности королевских решений. Король теперь запечатывал свои письма только своей личной печатью. Передача по наследству должности маршала также исчезла, и даже Герен, изможденный, в последние месяцы правления вмешивался в дела все реже. Однако он так и умер на посту канцлера в 1227 году.

Такое развитие событий, имевшее тенденцию к укреплению власти короля путем концентрации принятия решений в руках небольшой группы доверенных людей из средней аристократии, могло только усилить влияние Бланки Кастильской, которая находилась в полном согласии с государем и его советниками. Финансами по-прежнему управлял тамплиер Эймар, и по-прежнему не было разделения между государственными финансами и финансами королевского двора и двора королевы. Экстравагантные раздачи, предусмотренные в завещании Филиппа Августа, явно не были выполнены, поскольку казна оставалась полной, что давало королю значительные финансовые средства.

Однако такое положение дел не устраивало крупное дворянство, баронов и крупных вассалов, которые надеялись на перемены при новом государе. Все более оттесняемые от власти дворянами более низкого происхождения, считавшие себя естественными советниками короля, они были склонны винить в сложившейся ситуации королеву и искали лидера, способного изложить их претензии Людовику VIII. Филипп Юрпель, единокровный брат короля, был подходящим кандидатом на эту роль. Женившись на Матильде, дочери графа  Булонского Рено де Даммартена, одного из врагов короля Филиппа Августа побежденных при Бувине, который все еще томился в тюрьме, Юрпель должен был унаследовать богатое графство своего тестя с землями в долине Сены. Людовик, однако, отобрал у него владения в регионе Котантен. Поэтому Юрпель мог считать себя обиженным. Но на самом деле он остался верен королю, как и несколько представителей аристократии, ровесников короля, которые были частью молодого двора принца Людовика: Ангерран де Куси, Ги де Шатийон, граф Сен-Поль, граф Жан де Макон, Роберт де Куртенэ и его шурин граф Эрве де Невер, Роберт де Дрё и его брат Пьер, муж герцогини Констанции Бретонской. Все эти люди ждали милостей от королевской власти, но пока ничего не предпринимали. Чрезмерное влияние Бланки Кастильской на умонастроение короля вызывало у них недовольство, и их недовольство усилилось, когда около 1225 года новый папский легат, кардинал Франджипани, поддержанный королевой, вмешался в работу Совета.

Среди великих вассалов был один, который на протяжении десятилетий играл особенно двусмысленную роль между королем, королевой и баронами: граф Шампани Тибо IV. Посмертный сын Тибо III, он родился в 1201 году, и во время его детства его мать, Бланка Наваррская, управляла богатым графством, которое было фьефом французской короны, но некоторые части которого находились в зависимости от герцога Бургундского, императора и даже архиепископа Реймса. С 1209 года, по требованию Филиппа Августа, Тибо воспитывался при французском дворе в силу права сюзерена на опекунство. Там он прожил несколько лет в ближайшем окружении Бланки Кастильской, которая была старше его на двенадцать лет и к которой он питал нежные чувства. Тибо получил очень хорошее образование и развил в себе определенный поэтический талант, благодаря чему занял видное место в антологиях средневековой поэзии. Он разделял литературные вкусы Бланки и не преминул выразить свои чувства к ней в стихах, вдохновленных придворной любовью:

О дама, верю я теперь,

Что вас не разлюбить мне впредь.

Я муку так привык терпеть,

Что отомкнуть не силюсь дверь.

Пусть это огорчает вас,

Не сделать мне, чтоб жар угас,

И в памяти вас не стереть —

Вдали от вас не сброшу уз,

И дома пленным остаюсь.

(Перевод А. Парина)

Конечно, это всего лишь поэзия в придворном духе, но ухаживать за королевой было достаточно рискованно и смело, настолько, что многие историки отвергли эти утверждения, хотя они и зафиксированы в хрониках: "Когда он понял, что такой благородной дамой, такой добродетельной и такой чистой, он не сможет насладиться, он обратился от сладких любовных мыслей в большую печаль. И его глубокая меланхолия, породила сладкие песни о неразделенной любви, самые красивые и самые нежные и мелодичные песни, которые когда-либо были услышаны".

Настоящие или мнимые чувства Тибо к Бланке, которые в любом случае являлись предметом слухов, ставили графа Шампанского в очень неудобное положение. С одной стороны, он был одним из великих баронов королевства, которые надеялись, что Тибо станет одним из лидеров оппозиции вассалов против усиления королевской власти; с другой стороны, он нежно относился к королеве, которая использовала его чувства, которые он испытывает к ней, чтобы разобщить баронов. Отсюда его политические метания с одной стороны на другую, то он вызывал гнев королевы, то был отвергнут баронами. Особенно с 1226 года, после смерти Людовика VIII, когда Бланка единолично возглавила правительство, двусмысленность положения Тибо станет настоящей проблемой. Пока же 22-летний молодой человек, которого Филипп Август посвятил в рыцари в 1222 году, довольствовался написанием стихов.

Первые меры: инспекция королевского домена и еврейская проблема (конец 1223 года)

Первые месяцы правления Людовика VIII были посвящены генеральной инспекции королевских владений. С конца августа 1223 года по конец января 1224 года Людовик и Бланка путешествовали по стране. Их целью было, как показать себя жителям сельской местности и особенно городов, где устраивались грандиозные приемы, так и попутно осуществить королевское правосудие, решить некоторые феодальные проблемы, ознакомиться с местной ситуацией и определить степень популярности королевской четы. Последняя начинала осознавать важность того, что уже можно было назвать общественным мнением. Поначалу королевская чета отправилась на юг: в сентябре Людовик и Бланка посетили Мелён, Санс, Бурж, Тур и Фонтенбло; в октябре они находились в районе Орлеана и 24 числа достигли Сен-Бенуа-сюр-Луар. В ноябре они отправились на север: Компьень, Шони, Сен-Квентин, Перонн, Аррас и Дуэ. Затем, в декабре, через Артуа, Монтрей-сюр-Мер, Пикардию, Сен-Рикье, Аббевиль, Корби и Компьень вернулись в Париж. В январе они посетили Нормандию, проехав 21 января через Шартр и вернувшись через Лианкур. Путешествие закончилось 31 января и было единственным за все царствование. В 1224 году король был занят войной в Пуату, а в ноябре отправился на встречу с императором в Вокулер; в 1225 году, в марте, он не уезжал дальше Вексена, в мае совершил поездку в Перонн и Бапаум, в сентябре — еще одну поездку к Луаре, а в ноябре — в Артуа. Эти перемещения соответствовали конкретным целям, и Бланка, которая вновь была беременна, не принимала в них участия. Почти все это время она провела во Дворце Сите.

Первый законодательный акт (статут) Людовика VIII, принятый в ноябре 1223 года, касался евреев: он запретил подданным выплачивать какие-либо проценты на суммы, взятые у них в долг; что касается капитала текущих займов, то он должен был быть возвращен через три года, но не еврейским кредиторам, а сеньору, который был "господином" этих евреев. Более того, отныне кредитные договоры евреев больше не заверялись и не скреплялись печатями королевских чиновников и, таким образом, теряли гарантию и защиту королевской власти. Статут требовал от великих вассалов, владевших евреями, применять такие же меры в своих владениях и не принимать евреев из другой владений, а тем более евреев, бежавших из королевского домена. Единственным непокорным бароном стал Тибо Шампанский, с которым королю пришлось заключить два отдельных соглашения.

Таким образом, еврейский вопрос был немедленно поднят новым государем. Однако на данный момент он рассматривается только с финансовой точки зрения. Мы должны остановиться здесь на мгновение, потому что Бланка Кастильская в будущем должна была столкнуться с этой проблемой несколько раз,  и всегда она занимала относительно умеренную позицию.

Сложность заключается в том, что в еврейском вопросе финансовый и религиозный аспекты были неразрывно связаны. Начиная с трудов Отцов Церкви III и V веков, в особенности Иоанна Златоуста, который питал глубокую ненависть к этой "змеиной расе", еврейский народ, виновный в смерти Христа, являлся проклятым народом, обреченным на ад, чье всеобщее обращение станет признаком конца времен. В то же время, их присутствие являлось постоянным напоминанием о грядущем Воплощении, Страстях, Спасении и Страшном суде. Вот почему за ними нужно было следить и защищать, и много раз епископы выступали против еврейских погромов, развязанных в моменты кризиса и народной религиозной экзальтации, таких как призывы к крестовому походу.

Находясь под пристальным наблюдением, отстраненные от многих профессий и владения землей, евреи посвятили себя в основном торговле, и в особенности торговле деньгами. И здесь возникала еще одна проблема: христианская мораль, которая теоретически запрещала любое ростовщичество, то есть все займы под проценты, по трем причинам: процент — это прибыль, полученная без труда; это прибыль, лишенная риска и основанная на продаже времени, которое принадлежит только Богу. Рост коммерческой деятельности в XII веке, безусловно, заставил теологов смягчить свою позицию: около 1200 года Пьер Кантор, Роберт де Курсон, Томас Чобхэм начали обсуждать законные формы коммерческих сделок и проценты, прикрытые обменными курсами, но принципиальные позиции церкви по этому вопросу оставались строгими.

В то же время наблюдалось возрождение антииудаизма в контексте апокалиптических проповедей, призывающих к крестовому походу. В возвышенных проповедях и популярных пьесах евреи, "дьяволы ада, враги рода человеческого", очернялись, обвинялись в преступлениях и подготовке пришествия Антихриста. Перед Папами и соборами стояла деликатная задача защитить их и одновременно исключить из общественной жизни. Так, в 1215 году IV Латеранский собор, в своем декрете 69, запретил евреям занимать все государственные должности и все функции, которые могли бы поставить их во власти выше христиан, "потому что было бы абсурдно позволить хулителям Христа осуществлять какую-либо власть над христианами". Также, говорится в декрете 68, было бы хорошо, чтобы евреи носили отличительный знак на своей одежде, чтобы избежать путаницы, потому что "иногда случается, что христиане, обманутые таким образом, соединяются с еврейскими или сарацинскими женщинами", и эти смешанные браки опасны для спасения души рождающихся детей. Это действительно могло усложнить задачу судьи на Страшном суде.

Что касается вопроса о ростовщичестве, то в булле Quantum praedecessores от 1146 года, касающейся второго крестового похода, уже содержалось требование о отмене процентов по ссудам, которые крестоносцы получали от евреев. Иннокентий III в 1198 и 1205 годах запретил христианам прибегать к услугам еврейских ростовщиков, требовавших проценты с крестоносцев, а Декрет 67 IV Латеранского собора в 1215 году провозгласил: "Чем больше христианская религия стремится отвергнуть ростовщичество, тем более вероломно оно распространяется среди евреев и в скором времени оно может истощить богатство христиан. В наших землях мы намерены помочь христианам избежать злоупотреблений со стороны евреев; поэтому мы постановляем соборным указом следующее: если в будущем под каким-либо предлогом евреи будут вымогать у христиан ростовщические проценты, всякая торговля между евреями и христианами должна быть прекращена до тех пор, пока не будет выплачена справедливая компенсация за нанесенный серьезный ущерб".

Для Филиппа Августа еврейская проблема была прежде всего фискальной проблемой, и его политика в этой области колебалась между конфискацией, изгнанием и налогообложением, с единственным вопросом: какой метод принесет наибольшую прибыль королевской казне? Он начал с конфискации в первый год своего правления: в 1180 году евреи, в субботу, были арестованы в синагогах, их имущество было конфисковано и возвращено в обмен на штраф в размере 15.000 марок. В 1181 году все долги евреям были аннулированы, за исключением одной пятой части, которая должна была быть внесена в королевскую казну. В 1182 году была принята драконовская мера: все евреи были изгнаны из королевских владений, а их имущество конфисковано. Вскоре стало ясно, что это была ошибка: убийство курицы, несущей золотые яйца, никогда не было хорошей идеей. Итак, в 1198 году, "вопреки общим ожиданиям и вопреки своему собственному указу", пишет Ригор, король разрешил возвращение евреев. Большинство из них укрылись в Шампани; Филипп заключил соглашение с графом, чтобы они могли вернуться: евреи Шампани будут давать займы исключительно в Шампани, а евреи королевского домена — только в домене, где их сделки будут регистрироваться, под наблюдением "стража евреев" с живописным именем Жан Шершеларрон (Ищущий воров). Вскоре это соглашение было распространено и на других великих вассалов в соответствии с этим простым общим принципом: у каждого свои евреи.

Евреи приносили ощутимый доход королевской казне в виде штрафов, цензов, различных поборов и платы за право использовать печать для подтверждения подлинности кредитных договоров. С ростом королевского домена доход, который король мог получать от евреев, вырос с 1.200 ливров около 1200 года до 7.550 ливров в 1217 году. В период с 1208 по 1212 год была проведена полная инвентаризация кредитных договоров, заключенных с евреями. Из нее видно, что кредиты составили 251.900 ливров на весь домен, включая 42.500 в Париже. Это были колоссальные суммы, половина из которых числилась за четырьмя ростовщиками: Мойшей из Санса, которому заемщики задолжали 60.000 ливров, Элией из Брея и его братом Дьедонне из Парижа, еще одним Дьедонне в Вернея. Но большинство кредитов состояло из множества микрозаймов крестьянам и ремесленникам, что подогревало ненависть к еврею, который был одновременно незаменимым и эксплуататором. Термин "ростовщичество", который теоретически относится к любым взимаемым процентам, затем приобрел значение злоупотребления: постановление от 1206 года установило максимальный процент в размере двух денье за ливр в неделю, то есть 43 % в год! Для защиты мелких заемщиков постановление 1219 года запрещало евреям давать в долг людям, единственным доходом которых был продукт их труда, или монахам, не имеющим письменного разрешения от своего настоятеля. Христиане не могли быть заключены в тюрьму за долги перед евреями. В то же время продолжались королевские поборы: в 1210 году евреи королевского домена были арестованы, и самым богатым пришлось заплатить выкуп в 250.000 ливров.

Размер задействованных сумм, а также множественность указов и постановлений в этой области показывают, насколько важным был еврейский вопрос для короля в начале XIII века. Ордонанс Людовика VIII от 1223 года был одновременно новым актом поборов и отстранением королевской власти от проблемы ростовщичества: отказавшись от заверения займов королевской печатью и подтвердив право собственности государя и каждого вассала на "своих" евреев, он оставил их на произвол гражданской власти и на все возможные споры со стороны должников на полностью "либерализованном" рынке займов. Но на данный момент речь шла только о финансовой подоплеке проблемы. Сын Людовика VIII и Бланки, Людовик Святой, усугубил проблему, придав ей религиозный аспект.

1224. Завоевание Пуату: Людовик сражается, а Бланка молится

В 1224 году, королевская чета столкнулась с политической проблемой, унаследованной от предыдущего царствования, а именно с проблемой территорий подвластных Плантагенетам во Франции. После смерти Филиппа Августа вопрос остался нерешенным. Два государя заключили перемирие, которое должно было продлиться до Пасхи 1224 года. Узнав о смене короля во Франции, английское правительство попытало счастья, напомнив Людовику, что в 1217 году в Ламбетском договоре, в конце его злополучной английской кампании, он обещал сделать все возможное для восстановления законных владений английского короля во Франции. Любопытно, но у Людовика случился провал в памяти: он не помнил, чтобы что-то обещал. Если король Англии хочет вернуть свои владения, то ему придется завоевать их силой. Этим королем был сын Иоанна Безземельного, Генрих III. Ему, в конце 1223 года, только что исполнилось 16 лет. Генрих III был юношей, личность которого не сильно изменится со временем. Простой, невинный до наивности, чувствительный, увлекающийся искусством и литературой, культурный и чрезмерно набожный, он был полной противоположностью своему отцу. В то же время он был ласков, импульсивен, обидчив, не обладает щедростью, не был лишен ума, но ему не хватало энергии для достижения своих целей. В общем, Генрих III был обычным человеком, можно сказать, даже незначительным. Чтобы серьезно угрожать Капетингам, нужен был правитель другого калибра.

На этот раз центром противостояния двух королей стало графство Пуату. Этот обширный регион, простиравшийся к югу от Луары, от побережья Вандеи и Шаранты до предгорий Центрального массива, был особенно нестабилен. С середины XII века местные сеньоры проводили политику лавирования между Капетингами и Плантагенетами. Ричард Львиное Сердце провел большую часть своего правления, захватывая и разрушая их замки, которые затем немедленно отстраивались заново. Поскольку Анжу и Турень теперь прочно вошли в королевский домен Капетингов, Людовик хотел окончательно подчинить себе Пуату, полностью устранив английское присутствие. С этой целью в сентябре 1223 года он заключил союз с графом де Ла Марш, Гуго де Лузиньяном, самым могущественным вассалом в регионе, чьи владения простирались от Вьенны до Атлантического побережья. Этот человек был важен еще и тем, что в 1220 году он женился  на Изабелле графине Ангулемской. Изабелла была одной из женщин, чья судьба несколько раз пересекалась с судьбой Бланки Кастильской. Она родилась в 1188 году и была помолвлена с сыном Гуго IX де Лузиньяна, графа Ла Марш, когда король Иоанн Безземельный, в 1200 году, решил забрать ее себе. 24 августа 1200 года он женился на ней в Ангулеме, в то же время, когда принц Людовик женился на Бланке Кастильской в Нормандии. Ей было 12 лет, и она подарила королю Англии пятерых детей: Генриха, будущего Генриха III, Ричарда, герцога Корнуолла, Джоану, которая вышла замуж за короля Шотландии Александра II, Изабеллу, которая вышла замуж за императора Фридриха II, Элеонору, которая вышла замуж за Уильяма Маршала, а затем за Симона V Монфора. Королева Англии Изабелла образовала адскую пару с королем Иоанном. "Они ненавидели друг друга, — пишет Матвей Парижский, — Развратная кровосмесительница, она прелюбодействовала так открыто, что король приказал задушить ее любовника в ее же постели. Что касается его самого, то он соблазнял самых красивых дочерей и сестер своих баронов". Когда король Иоанн умер в 1216 году, Изабелла, которой было 28 лет, надеялась стать регентом во время несовершеннолетия своего сына Генриха III, которому было 9 лет. Но она была отстранена группой баронов, контролировавших королевский Совет, и в 1217 году вернулась в Ангулем, а весной 1220 года вышла замуж за своего бывшего жениха Гуго X, который стал графом Ла Марш. Она родила от него девять детей, и что является исключительным в Средневековья все четырнадцать ее детей достигли совершеннолетия.

Изабелла Ангулемская, женщина-хозяйка, энергичная и беспринципная, кичилась своим титулом королевы-матери короля Англии, но, далеко не была союзницей последнего, она стремилась отомстить за свое отстранение от власти и подтолкнула своего нового мужа Гуго де Лузиньяна, графа Ла Марш, к выступлению на стороне Людовика VIII. Тем самым она продолжила традицию раздоров в семье Плантагенетов. Король Франции сразу же воспользовался этим: поскольку правительство Генриха III конфисковало имущество Изабеллы, он предложил ей ренту в 2.000 ливров и пообещал Гуго де Лузиньяну отдать ему Сент и остров Олерон после того, как англичане будут изгнаны из Пуату. Затем Гуго и его брат Жоффруа принесли ему оммаж. Другие сеньоры Пуату также встали на сторону французского короля, и 24 июня 1224 года, Людовик созвал свою армию в город Тур.

Собралось не мало великих баронов и знатных людей: единокровный брат Людовика, Филипп Юрпель, графы Шампани, Блуа и Шартра, Бретани, Пьер де Дрё и его брат Роберт, архиепископ Санса, Гийом Корнут, несколько епископов, великие придворные чины, канцлер Герен, коннетабль Матье де Монморанси, камергер Орсон, Ангерран де Куси, Аршамбо де Бурбон, сенешаль Анжуйский, Амори де Краон, граф Сен-Поль, Дрё де Мелло, камергер Бартелеми де Руа, бретонские, нормандские, фламандские, бургундские и шампанские сеньоры, и даже король Иерусалима Жан де Бриенн, который только что вернулся из Кастилии, где он женился на молодой 20-летней Беренгарии Леонской, дочери сестры Бланки, Беренгарии Кастильской.

Во главе этой внушительной армии Людовик в конце июня 1224 года двинулся в Пуату. Графство со стороны англичан защищал сенешаль Савари де Молеон, сам важный сеньор региона, владевший обширными владениями на побережье от Тальмона до Шаранты, включая Ла-Рошель и остров Ре. Но его преданность королю Англии была зыбкой. В этих условиях задача Людовика обещала быть легкой. Ниор был взят через два дня, 5 июля. Единственная серьезная проблема для короля Франции исходила от его собственной армии, где некоторые вассалы явно тянули время. Епископы Кутанса, Авранша и Лизье уже уехали со своими контингентами, считая, что выполнили свой долг, и король с большим трудом уговорил Тибо Шампанского остаться. Следующей целью была Ла-Рошель. После трехнедельной осады город капитулировал 13 августа, а Савари де Молеон перебежал в лагерь Капетингов.

В Париже Бланка Кастильская следила за новостями и, чтобы поддержать успех своего мужа, выступила с эффектной инициативой: вместе с королевой Ингебургой и молодой Беренгарией Леонской, женой Жана де Бриенна, она организовала большую торжественную процессию с молитвами, пением псалмов и плачем от собора Нотр-Дам до цистерцианского монастыря Сент-Антуан-де-Шам, расположенного за городскими стенами на востоке. Там три королевы, две французские и одна иерусалимская, склонились перед алтарем, умоляя Бога даровать Людовику победу. Метод оказался эффективным: на следующий день Ла-Рошель капитулировала. Этот эпизод иногда оспаривается, но Chronique de Tours (Турская Хроника), которая повествует о нем, в целом является хорошо осведомленной, а практика покаянных процессий соответствовала недавним постановлениям IV Латеранского собора. Таким образом, Бланка поучаствовала в новых духовных течениях.

Однако в Ла-Рошели Людовик VIII, доверив управление городом Савари де Молеону, колебался. Многие бароны хотели прекратить кампанию там, к тому же он получил письмо от Папы, в котором тот просил его сосредоточиться на крестовом походе против на альбигойцев, судьба которых все еще была неопределенной, и на Иерусалим, который еще предстояло отвоевать. Людовик предпочел бы продолжить свой путь, чтобы вновь завоевать всю Гасконь, но он смирился и доверил эту задачу Гуго де Лузиньяну, который взял Лангон, Базас и Сент-Эмильон, но потерпел неудачу перед Бордо. Это был кратковременный успех, в следующем году англичане вернули потерянные земли. Генрих III послал своего брата, 16 летнего Ричарда Корнуолльского в Бордо, где тому удалось отбить наступление Гуго де Лузиньян. Поэтому исход событий на юго-западе был неоднозначным: в то время как Пуату окончательно завоевали Капетинги, Гасконь осталась в руках Плантагенетов. В конце ноября 1224 года Людовик отправился в Вокулер, где встретился с Генрихом, королем римлян, сыном императора Фридриха II, встреча прошла безрезультатно, но в августе 1225 года Людовик VIII и Фридрих II договорились не поддерживать мятежников друг против друга. Это не было союзом, но это было, по крайней мере, гарантией взаимного нейтралитета.

Маневры Пьера Моклерка

Нейтралитет императора был желанным, потому что во Франции в 1225 году некоторые бароны начали проявлять неповиновение. Наибольшее беспокойство вызывал Пьер де Дрё, граф (или герцог) Бретани. Однако в 1213 году он был тщательно выбран Филиппом Августом в качестве мужа графини Алисы, наследницы Бретани. Он родился в 1187 году, в том же году, что и принц Людовик, с которым он вместе рос, и был Капетингом, правнуком Людовика VI и вторым сыном Роберта II де Дрё, одного из главных вассалов графа Шампанского. Он имел крепкие семейные связи, в частности, с двумя своими братьями, Робертом III, графом Дрё, и Генрихом, архиепископом Реймса. Имея такого человека, прочно связанного с французской королевской семьей, капетингский государь мог надеяться, что графство Бретань будет ему предано. В длительном конфликте с Плантагенетами Бретонский полуостров занимал ключевое стратегическое положение. Во многих случаях он использовался как место высадки английских войск, и традиционно графы проводили политику лавирования между двумя королями в соответствии с их интересами в данный момент. У Плантагенетов был один верный способ оказать давление на графа Бретани: после нормандского завоевания 1066 года он владел графством Ричмонд в Йоркшире, очень важным владением, которое делало его одним из великих баронов Англии. Если он склонялся на сторону Капетингов, Плантагенеты конфисковывали у него Ричмонд. Именно так поступил Иоанн Безземельный. Если он переходил на сторону Плантагенетов, Капетинги конфисковывали у него Бретань. Сохранение нейтралитета между ними было очень деликатной задачей. Для короля Франции было очень важно иметь во главе Бретани человека с непоколебимой верностью. Именно на это он рассчитывал, когда позволил женился на наследнице Бретани Алисе, Пьеру де Дрё.

Кроме того, последний не был самостоятельным графом Бретани. Он занимал должность, но официально был лишь "префектом" графства, владельцем которого была его супруга, и ему пришлось бы отказаться от этой должности, когда сын, рожденный от Алисы, достиг совершеннолетия. Это дало ему немного времени, поскольку его супруге было всего 13 лет, когда он женился на ней в 1213 году, и он должен был подождать несколько лет, прежде чем зачать ребенка, надеясь, что это будет мальчик.

Пьеру де Дрё было 26 лет. Умный, грамотный, любитель поэзии, храбрый, хороший рыцарь, он вошел в историю под прозвищем Моклерк (Mauclerc), то есть "плохой клирик", или "враг клириков", из-за постоянной борьбы, которую он вел против злоупотреблений бретонского епископата, что привело к его отлучению от церкви и интердикту на все графство в 1218 году. Папа Гонорий III предупредил его: "Открой глаза, остерегайся ступить в сеть, настолько опасную, что ты не сможешь из нее выпутаться". Санкции были сняты только в 1220 году, но борьба против епископов продолжалась еще долгое время, в основном против прелатов Нанта, Ренна, Трегье и Сен-Бриё, борьба, которая даже привела к канонизации Гийома Пиншона, прелата Бриоша. Прозвище Моклерк, возможно, также связано с тем, что он отказался от церковной карьеры, к которой был предназначен в молодости.

Пьер прекрасно справлялся с правлением в Бретани. Он создал администрацию по капетингской модели, с курией и великими придворными чинами во главе служб графства: канцлером, сенешалем, маршалом, камергером и штатом почти в 100 человек. Он укрепил власть графа, приведя непокорных вассалов к повиновению: конфисковал Пентьевр и Шателье де Плоэрмель, расширил герцогский домен, сократил привилегий баронов, восстановил для себя "береговое право" (право на разграбление кораблей выброшенных волнами на берег). Он увеличил количество городских укреплений и замков и сделал Бретань одним из самых важных фьефоф в королевстве, став одним из самых могущественных и потенциально опасных вассалов, как это позже пришлось узнать Бланке Кастильской.

Однако Пьер был абсолютно лоялен королю до 1223 года. Он был на стороне принца Людовика при Ла-Рош-о-Муане в 1214 году, в экспедиции в Англию в 1216–1217 годах и в крестовом походе против альбигойцев в 1219 году. Его часто видели в Париже. Его взаимопонимание с Людовиком и Бланкой, друзьями детства, казалось идеальным. Пока в 1225 году Пьер Моклерк не начал тревожный разворот в противоположную сторону. В 1217–1218 годах он уже начал сближение с Англией: Хьюберт де Бург, правивший королевством от имени молодого Генриха III, пообещал Пьеру вернуть конфискованное ранее графство Ричмонд, а вскоре поползли слухи о планируемом браке между его дочерью Иоландой и королем Англии. Людовик VIII, насторожившись, попытался удержать своего вассала, предоставив ему ренты и земли, включая замки Шамптосо и Монфокон, а затем замки Ла Перьер, Беллем и Сен-Жам, хотя ему было запрещено укреплять их.

Фландрское дело и Лже-Бодуэн (1225)

К этому добавилась еще одна угроза. В 1221 году супруга Пьера Моклерка, графиня Алиса, умерла в возрасте 21 года. Пьер, которому было всего 34 года, хотел снова жениться, и он остановил свой выбор на интересной кандидатуре: графине Жанне Фландрской. Проблема была в том, что она уже была замужем. Но ее муж, граф Фландрии Ферран Португальский, находился в Луврской тюрьме со времен битвы при Бувине. В 1224 году молодая женщина уже десять лет жила без мужа, и ей трудно было одной управлять Фландрией. Крупные города, производители сукна, охваченные кризисом после разрыва отношений с Англией, поставлявшей шерсть, были в смятении; дворяне и духовенство были недовольны из-за налогов, которые они считали чрезмерными. А в 1225 году странное событие проиллюстрировало хрупкость положения графине Жанны.

В лесу Raismes, между Валансьеном и Турнэ, жил отшельник, который, по слухам, был не кто иной, как император Константинополя Балдуин IX, отец графини Жанны, официально погибший во время войны с болгарами в 1206 году. Слухи разрастались, подпитываясь пророчествами о Спящем Императоре. Говорили, что Балдуин не умер, он просто долго отмаливал свои грехи и вернется к власти во Фландрии, которая пережила пик процветания под его правлением. Дворяне, особенно те, кто обвинял Жанну в раболепстве перед королем Франции, навещали отшельника в его хижине, и вполне вероятно, что именно они были ответственны за начавшееся невероятное приключение. Жители городов, переживавших кризис и пострадавших от сильного голода в 1225 году, охотно верили в приход этого неожиданного спасителя.

В апреле возбужденная толпа отправилась на поиски императора-отшельника и с триумфом вернула его в Валансьенн. Один из его племянников подтвердил, что это действительно был Балдуин, также поступили аббаты Сен-Васт в Аррасе и Сен-Жан в Валансьене. Лже-Балдуин взял на себя эту роль, действовал как настоящий государь, раздавал фьефы, посвящал в рыцари и скреплял грамоты печатью. Простые люди почитали его как пророка, святого, они вырывали его волосы, которые, согласно хроникам, были пышными и очень длинными; они жадно пили воду после его омовений. Облаченный в пурпурный плащ, он был коронован в мае как граф Фландрии и Эно, император Константинополя и Фессалоники. Ему были переданы ключи от Лилля, Гента и Брюгге. "Если бы Бог сошел на землю, его не приняли бы лучше", — говорит один хронист.

Эта коллективная истерия могла бы быть просто еще одной гротескной иллюстрацией пророческих и милленаристских течений того времени, но она быстро приняла тревожный политический оборот. Графиня Жанна разоблачала самозваного графа-отшельника, но его массово поддерживали жители городов, которыми манипулировали антифранцузски настроенные дворяне. Вокруг него собралась настоящая армия, которая вела настоящую войну против войск Жанны, ошеломленной этими событиями. Лидеры движения отвергали сюзеренитет короля Франции над Фландрией, и король Англии Генрих III не преминул воспользоваться случаем: он признал самозванца истинным графом Фландрии и предложил заключить с ним союзный договор.

Людовик VIII готовится к военному вмешательству, но перед этим он пригласил Лже-Балдуина на встречу в Перонн. Там последний не смог ответить на вопросы об интимных сторонах жизни семьи графа. Разоблаченный, он сбежал. Выяснилось, что на самом деле он был бургундским крепостным Бертраном Рэ, который участвовал в крестовом походе на Константинополь в 1204 году в качестве менестреля и был талантливым актером и пародистом. Простые люди не сдавались: они продолжали поддерживать своего мессию, который поначалу укрепился в замке в Валансьене, а затем снова бежал. В конце-концов. схваченный, он был повешен в октябре на рыночной площади в Лилле.

Этот эпизод, по крайней мере, показал одно: графине Жанне нужен был супруг, от которого она родит детей, чтобы обеспечить престолонаследие в графстве, и который сможет держать графство в твердой рукой, чтобы обеспечить порядок и послушание в больших городах, таких как Лилль, Гент, Ипр и Брюгге, в частности. Тут-то и появился Пьер Моклерк, он был не прочь жениться на наследнице Фландрии после того, как женился на наследнице Бретани. Этого было бы достаточно, чтобы аннулировать брак Жанны и Феррана. Всегда была возможность договориться с Папой о такой операции, потому что правила о степенях запретного родства были очень гибкими. Поэтому в Риме была начата процедура аннулирования брака по причине кровосмешения и неконсумации между Жанной и Ферраном.

Для Людовика VIII это было неприемлемо: уже будучи главой Бретани, Пьер Моклерк стал бы слишком могущественным вассалом, если бы добавил к своим владениям Фландрию, тем более что он опасно сближался с королем Англии, который только что, в 1224 году, вернул ему графство Ричмонд. Людовик VIII решил вернуть Жанне ее законного супруга Феррана, освободив его из тюрьмы в Лувре. Графиня была недовольна этим, ведь вместо того, чтобы начать новую жизнь с молодым Пьером Моклерком, она была вынуждена вернуть в свою постель супруга, который уже двенадцать лет гнил в капетингской тюрьме. Но ей пришлось принять очень суровые условия, навязанные ей ее сюзереном в соглашении, подписанном в Мелёне в апреле 1226 года. В этом договоре она обязалась выплатить королю огромную сумму в 50.000 ливров, половина которой должна была быть выплачена при освобождении Феррана, назначенном на 25 декабря; еще она должна была выплатить 10.000 ливров в качестве компенсации государю за расходы, понесенные во время борьбы с Лже-Балдуином. Кроме того, Жанна должна была заложить Лилль, Дуэ и Эклюз; в Дуэ король получал право содержать гарнизон за счет Фландрии в течение 10 лет и Жанна не могла строить новые крепости без разрешения короля. Таким образом, фламандский вопрос был на время улажен, причем таким образом, который мог удовлетворить и Бланку Кастильскую, имя которой не фигурирует ни в одном из этих эпизодов, но следует помнить, что Ферран Португальский был братом мужа ее сестры Урраки.

Завещание Людовика VIII (июнь 1225 года)

1225 год ознаменовался для королевской четы составлением документа, проливающим свет на их семейную политику: в июне Людовик VIII составил свое завещание. Ему было всего 38 лет, но несчастные случаи случаются даже с королями, особенно когда ты средневековый король-воин, и было очень важно составить план наследования владений, даже если это означало его пересмотр несколько раз за время правления. Этот документ был особенно важен в данном случае, поскольку Людовик умер в следующем году.

Завещание предусматривало щедрые выплаты, но они не имели ничего общего с сумасшедшими суммами в завещании его отца, которые так и не были урегулированы. Монастыри и монашеские ордена, в соответствии с обычаем, получили щедрую помощь: 6.600 ливров для ордена премонстрантов, плюс 6.000 ливров для распределения между 60 монастырями, 6.000 ливров для аббатов цистерцианцев, 2.000 ливров для аббатств цистерцианцев, 4.000 ливров для аббатства Сен-Виктор, 20.000 ливров для монастыря Дье, 3.000 ливров для сирот и бедных женщин. Кроме того, его слуги получали 2.000 ливров. В сумме это уже более 50.000 ливров. Кроме того, казна должна была быть использована для основания и одаривания аббатства каноников Регула Сен-Виктора в честь Нотр-Дам. "Его дражайшая супруга Бланка, прославленная королева Франции", получала 30.000 ливров, а его дочь Изабелла — 20.000 ливров. Это составляло еще 50.000 ливров.

Но главное касалось пятерых сыновей. И тут Людовик принял решение, которое имело далеко идущие последствия для королевства и вызвало много споров среди историков: он разделил королевские владения. В действительности это было условное разделение. По существовавшей тогда традиции было принято, чтобы старший наследник выплачивал компенсацию своим младшим братьям и обеспечивал их "средствами к существованию" или выделял земельное владение (апанаж), которое должно было отойти к короне, если владелец умирал без наследников. Таким образом, старший сын, Людовик, получал титул короля и королевские владения в том виде, в котором они существовали в начале правления Филиппа Августа, плюс Нормандию, золото и серебро хранившееся в Лувре а сокровищница в Тампле должна была использоваться для общего пользования. Младшим детям доставались территории, завоеванные Филиппом Августом и Людовиком VIII: Роберту выделялось Артуа, за исключением Ланса, Хесдина и Бапаума, которые были частью владений королевы Бланки; Жану — Анжу и Мэн, Альфонсу — Пуату и Овернь, а Филиппу-Дагоберту пришлось довольствоваться церковной карьерой. На самом деле, поскольку Жан умер в 1227 году, именно Карл, который еще не родился на момент составления завещания, стал графом Анжуйским.

Несколько известных историков сурово оценили это расчленение королевских владений. Шарль Пти-Дютайи в своей классической работе La Monarchie féodale en France et en Angleterre (Феодальная монархия во Франции и в Англии X—XIII веков) говорит, что Людовик VIII создал "опасный прецедент" и "поставил под угрозу монархическое единство". Он также приписывает это пагубное решение Людовика VIII влиянию его супруги: "Я склонен видеть в этом результат влияния, которое, без сомнения, оказывала на него жена, Бланка Кастильская; для матери, даже для такой, как эта, желание хорошо наделить своих детей и предупредить зависть, может легко взять верх над соображениями политики". Это, с одной стороны, недооценка политического чутья Бланки, а с другой — переоценка опасности разделения владений. По мнению современных историков, практика выделения апанажей способствовала переходу населения этих крупных фьефов от квазинезависимости к полной инкорпорации в королевский домен. "Что касается этих графств, медленная подготовка к аннексии кажется предпочтительнее несвоевременной ассимиляции, которая была бы плохо воспринята их населением", — пишет, например, Жерар Сивери.

Легат Франжипани и крестовый поход в Лангедоке

Когда Людовик VIII составлял свое завещание, он вряд ли подозревал, что ему осталось жить всего шестнадцать месяцев. Именно злополучная проблема альбигойцев стала причиной его смерти.

Весной 1225 года в Париж прибыл новый папский легат: Романо Франжипани (Бонавентура), кардинал-дьякон Сант-Анджело-ин-Пескерия. Получивший образование в парижских школах, интересовавшийся культурными новинками, такими как повторное открытие трудов Аристотеля, он перевел на латынь труды еврейского философа и ученого Маймонида (Моше бен Маймон), а также был горячим сторонником недавно созданного доминиканского ордена. Этот интеллектуал был горячо рекомендован Папой Гонорием III, который в письме к французским епископам представил его как "человека, прославленного благородством его расы и нравов, замечательного своей личностью и мастерством". Хорошо принятый Людовиком и Бланкой, с которой он был интеллектуально близок, легат быстро вошел в круг власти, участвовал в заседаниях Совета и в течение нескольких лет играл существенную роль. Франжипани настолько сблизился с Бланкой Кастильской, что вскоре поползли слухи о том, что между ними существуют интимные отношения.

Однако Франжипани имел не только положительные стороны. Он был гордым, самонадеянным, презрительным, высокомерным, очень уверенным в себе, очень преисполненным собой и своей значимостью. Так его представляет Филипп Муске. И Франжипани тут же показал пример своего высокомерия, вступив в конфликт с очень привередливыми магистрами Парижского университета, которые только что получили собственную печать для заверения своих актов и таким образом обходились без печати епископальной канцелярии. Франжипани сломал печать и пригрозил магистрам отлучением от церкви, если они сделают еще одну, что сразу же вызвало бунт. Легата осадили в епископальном дворце вооруженные студенты; ранили его слуг; он сбежал, отлучив нападавших от церкви. Напряжение постепенно спало, но отношения между королевской властью и Университетом пострадали. То, что Папа поручил такому человеку организовать большую экспедицию против альбигойцев, не предвещало ничего хорошего.

Кардинал Франжипани немедленно взял дело в свои руки со свойственной ему энергией. 30 ноября 1225 года он созвал церковный собор в Бурже, на котором попросили присутствовать графа Тулузского. Последний, чтобы загладил свою вину, пообещал бороться с ересью катаров и принести оммаж королю. Но ничего из этого не сделал. Легат, который с самого начала был настроен осудить его, заявил, что не может его простить, и 28 января 1226 года на соборе в Париже отлучил его от церкви и передал его владения королю, который через два дня принял обет крестоносца и начал подготовку к крестовому походу, а Амори де Монфор уступил ему все свои права на завоеванные земли. Удовлетворенный таким ходом дел Папа отказался предоставить разрешение на брак между Генрихом III и Иоландой, дочерью Пьера Моклерка, что вызвало недовольство последнего. Для финансирования экспедиции церковь Франции должна была предоставить десятую часть своих доходов в течение пяти лет. Всем участникам крестового похода были дарованы обычные индульгенции, а король мог свободно распоряжаться завоеванными землями.

11 мая Людовик VIII выехал из Парижа в Бурж, место сбора армии. Там собрались старые знакомые: Филипп Юрпель, Жан де Несле, Амори де Монфор, граф Сен-Поль, Юбер де Боже, Ангерран де Куси, граф Блуа, Готье д'Авен, Бушар де Марли, Роберт де Куртенэ, Савари де Молеон, графы Шалон-сюр-Марн и Осер, Аршамбо де Бурбон, Этьен де Сансер, Филипп де Намюр. Не прибыли пока только Тибо Шампанский и Пьер Моклерк, которые явно тянули время. Духовенство также было в полном составе: Гийом Корнут, архиепископ Санса, архиепископ Реймса, епископы Труа, Арраса, Нуайона, Лиможа, Трегье и Камбрэ, к которым вскоре присоединились другие, а также аббат Сен-Дени. Столкнувшись с таким собранием, Лангедок забеспокоился: воспоминания о разрушениях и резне, совершенных во время предыдущих экспедиций, были еще свежи в памяти каждого жителя. Несколько сеньоров поспешили в Бурж, чтобы изъявить свою покорность "Мы жаждем поместить себя в тени ваших крыльев", — писал королю сеньор Лаурака. Пять архиепископов и одиннадцать епископов Юга признали сюзеренитет короля; архиепископ Нарбонны добился подчинения Нима и Кастра.

Кто же должен был командовать такой внушительной армией? Поскольку король присутствовал лично, теоретически командование перешло к нему. Но с ним был его стратег, бесподобный брат Герен, епископ Санлиса, который не был в восторге от этой новой авантюры. Между ним и легатом, который навязывал свои планы и который, как представитель Папы, считал себя естественным лидером крестового похода, существовало негласное соперничество. Хронист Роджер Вендоверский обвинял легата в том, что он был ответственен за все это дело по материальным, а не духовным причинам: "Очевидно, что несправедливая война велась скорее ради алчности, чем для истребления еретического разврата". Более того, похоже, что Герен покинул армию во время кампании, чтобы вернуться в Париж, поскольку его присутствие не упоминается во время смерти короля. Был ли его отъезд результатом разногласий с Франжипани? Мы не знаем.

Людовик VIII оставил в Париже команду управленцев, во главе с Бартелеми де Руа, которая должна была заниматься текущими делами. Что касается его супруги, то здесь есть небольшая загадка. Король оставил ее в Париже? Она приехала с ним в Бурж? Или даже в Авиньон? В основных хрониках об этом не ничего не говорится. Николя де Брей, автор Gesta Ludovici VIII Francorum Regis (Подвиги короля франков Людовика VIII), довольствовался тем, что придумал мелодраматическую сцену разлуки двух супругов, в смехотворно театральном отрывке: "Боль и стоны королевы в момент ухода короля, ее мужа, не поддаются описанию. Она срывала свои пурпурные одежды из Тира. Руками она била себя в грудь и показывала боль, которая гложет ее сердце. Брошенная на берегу моря вероломным сыном Эгея, юная Ариадна заставила берег огласиться криками своего отчаяния…". Что кажется несомненным, так это то, что Людовик нашел способ сделать ее беременной до своего отъезда. Проблема вот в чем: рождение маленького Карла датируется хроникой Сен-Дени концом марта 1227 года, что подразумевает зачатие в конце июня 1226 года. Однако король отсутствовал в Париже с 11 мая, а 16 мая покинул Бурж. Либо хронист ошибся в дате, либо Бланка сопровождала армию в Авиньон, либо еще что… Но отсутствие скандальной реакции современников исключает любые подозрения. Гипотеза об ошибке с датой в хронике кажется наиболее вероятной.

Поэтому 16 мая 1226 года армия выступила из Буржа и направилась на юг вдоль левого берега реки Роны. 7 июня она прибыла в окрестности Авиньона, города, который вместе с графством Венессен входил в состав графства Тулуза, и где нашли убежище многие катары. Город был укреплен. Начались переговоры. Жители заявили, что готовы открыть ворота и предоставить 50 заложников в обмен на сохранение их жизни и имущества. Но по недоразумению, когда Готье д'Авен подошел с войсками к стенам, они испугались и закрыли ворота. "Измена!" — поспешил заявить легат и приказал взять город штурмом, "чтобы очистить Авиньон и отомстить за оскорбление Христа". Осада началась в неблагоприятных условиях, при сильной жаре. Снабжение провизией было затруднено, так как Раймунд VII заранее опустошил окрестности. В осадном лагере началась дизентерия;  8 августа, во время одного неудачного штурма, был убит граф Сен-Поль. Пьер Моклерк и Тибо Шампанский решили покинуть армию, объявив, что они отслужили свои 40 дней. Король поговорил с Тибо на повышенных тонах, и тут же распространился слух, о котором сообщают хронисты Роджер Вендоверский и Матвей Парижский, что граф Шампанский хочет уехать к своей возлюбленной королеве Бланке Кастильской. Тибо уехал из армии под насмешки и оскорбления. Наконец, 9 сентября, после трех месяцев осады, голодающие авиньонцы капитулировали. Условия сдачи были суровыми: выплата 6.000 марок серебра, разрушение укреплений, поставка оружия и строительство за счет города замка, в котором должен был разместиться королевский гарнизон.

Это был трудный, но решительный успех. Весть о падении Авиньона вызвала панику в Лангедоке. "Такой страх, такое изумление охватили жителей всей страны, что города, до тех пор не покоренные и все еще мятежные, послали своих депутатов с дарами, чтобы объявить, что они сдаются и готовы подчиниться", — писал Николя де Брей. Ним, Бокэр, Монпелье, Нарбонн и Каркассон сдались. Выступления в поддержку короля множились. Людовик вознаграждал за верность, даровал награды, утверждал королевскую администрацию и сокращал муниципальные свободы. Он также был безжалостен к наемникам, которые были на службе у Раймунда VII, в Авиньоне они были истреблены. В октябре, в Памье, он постановил, что все имущество и земельные владения, отобранные у еретиков, перейдут к короне, и усилил меры по отлучению от церкви, начатые легатом. Епископы, аббаты и города должны были принести клятву верности.

Смерть Людовика VIII и проблема регентства (8 ноября 1226 года)

Осталось только взять столицу графства, Тулузу. Но на дворе уже был октябрь и осаду такого масштаба предпринимать было слишком поздно. Поэтому вопрос был отложен до следующего года, и король снова отправился в Париж через Центральный массив. По дороге он заболел. Несомненно, это была дизентерия, подхваченная при осаде Авиньона, которая унесла жизни нескольких знатных людей: Гийом де Жуанвиль, архиепископ Реймса, Филипп де Куртенэ, граф Намюра, и Бушар де Марли умерли в сентябре и октябре. Но в окружении короля шептались об отравлении, и подозрения пали на Тибо Шампанского. Его недавний спор с Людовиком, поспешный отъезд из армии, предполагаемая любовь к королеве: казалось, все обвиняет его, и хронисты Роджер Вендоверский и Матвей Парижский не удержались от своих предположений. 3 ноября король, находясь в самом тяжелом состоянии, вынужден был остановиться в Монпансье, к северу от Клермона. Там, рассказывает хронист Гийом Пюилоранский, Аршамбо де Бурбон предложил не очень католическое, но, видимо, очень эффективное средство, способное реанимировать умирающего ― заняться любовью с хорошенькой девственницей. «Его болезнь, как говорили, была из тех, что поддаются лечению совокуплением с женщиной. Как я узнал от заслуживающего доверия человека, благородного Аршамбо де Бурбона, который был в свите короля, когда он узнал, что этот принц должен насладиться объятиями женщины, он нашел прекрасную девственницу из хорошей семьи и научил ее, как предложить себя королю, сказав ему, что она пришла не из желания получить удовольствие, а чтобы вылечить его болезнь, о которой она слышала. Днем он велел своим камергерам привести ее в комнату короля, пока тот спал. Король, проснувшись и увидев ее рядом с собой, спросил ее, кто она и как попала сюда. После этого она рассказала ему, все как ее учили, о причине своего присутствия. Король поблагодарил ее и сказал: "Я не нуждаюсь в тебе, дочь моя. Ни за какую цену я не могу совершить смертный грех". Затем, призвав господина Аршамбо, он приказал ему жениться на ней с честью». В это трудно поверить.

В любом случае, Людовик VIII осознавал, что его смерть близка, и хотел обеспечить надлежащую передачу власти. В предыдущем году он написал завещание, но он не предполагал такого скорого конца, с 12-летним наследником и перспективой регентства. Поэтому он постарался четко сформулировать свои желания. Но рассказы о его последних минутах жизни путаны и оставляют вопросы о решениях, приписываемых ему его окружением.

Официальная версия основана на двух документах. В одном из них, сохранившемся в Layettes du Trésor des Chartes (Сокровищнице хартий), опубликованной Александром Тёле, говорится, что 3 ноября король созвал в свою комнату 26 самых важных людей, сопровождавших его. Среди них были советники, администраторы и слуги короля, такие как камергер Орсон, два его брата, Филипп де Немур и Ги де Мервиль, архиепископ Санса Готье Корнут, епископ Бове, Милон де Шатийон, епископ Нуайона, Жерар де Базош, епископ Шартра, Готье, Жан де Несле, Готье де Ремилли, Адам Гайен; некоторые бароны, такие как Готье, д'Авен и де Гиз, граф Блуа, Ангерран III де Куси, Аршамбо IX де Бурбон, Амори де Монфор, Этьен де Сансер; военачальники, такие как Адам и Жан де Бомоны, Гийом де Барре, Симон де Пуасси, маршалы Роберт де Куси и Жан Клеман; а также Филипп Юрпель, единокровный брат короля, к которому были обращены все взоры. Матье де Монморанси, Бартелеми де Руа и Герен, которые находились в Париже, конечно же, отсутствовали. Но 26 присутствующих можно рассматривать как своего рода малый Совет, которому король завещал после своей смерти принести присягу своему сыну Людовику и как можно скорее короновать его.

Эта предосторожность не была лишней. Это был всего лишь второй случай, когда капетингский король умер до того, как его сын был коронован. Первый раз — когда умер Филипп Август, а его наследнику, Людовику, было 36 лет. На этот раз наследник был малолетним, ему всего 12 лет. В связи с этим возникал другой вопрос: кто будет управлять страной во время несовершеннолетия нового короля? Только трижды в капетингском прошлом возникал вопрос о регентстве, даже если этого термина еще не существовало. В 1147 году, когда Людовик VII отправился в крестовый поход, власть осуществлял аббат Сен-Дени, Сугерий; в 1190 году, во время крестового похода Филиппа Августа, он оставил управление своей матери, Адели Шампанской, и своему дяде, архиепископу Реймса; в 1061 году, после смерти Генриха I, именно его шурин, могущественный граф Фландрии Балдуин V, обеспечил защиту восьмилетнего Филиппа I. В этом случае наиболее естественным кандидатом на принятие "опеки и попечительства" над молодым Людовиком IX мог быть Филипп Юрпель, молодой человек 25 лет, граф Булонский, единокровный брат Людовика VIII. Он имел сильную поддержку среди великих баронов, которые считали его одним из своих и надеялись, что он сможет защитить их интересы, ограничив вмешательство королевской власти в их дела. Филипп Юрпель был слабохарактерным и явно не справился бы с поставленной задачей, что для баронов было идеально, ведь они могли бы манипулировать им, как им заблагорассудится. Именно этого боялось окружение Людовика VIII, все главы его администрации и представители средней знати, которые в результате потеряли бы все свои полномочия.

Именно здесь провиденциально появляется второй документ, также находящийся в Layettes du Trésor des Chartes (Сокровищнице хартий). Это подлинный документ, но его содержание вызывало большие подозрения. Он представляет собой письмо трех прелатов, архиепископа Санса, епископов Шартра и Бове, датированное 1226 годом, но без указания дня, в котором они заявляют, что перед смертью король позвал их в свою комнату и сказал им, что он хочет, чтобы королевство и все его дети были переданы под "попечительство и опеку" королевы Бланки, пока ее сын Людовик не достигнет "совершеннолетия". Именно этот документ узаконил власть Бланки Кастильской в качестве опекуна королевства.

Но это, как мы уже сказали, весьма подозрительно. Прежде всего, зачем король доверил свою волю, как бы в тайне, только трем епископам, когда он мог бы сделать это гораздо более значимым способом перед собранием 26 знатных людей, о которых мы только что упомянули, что ограничило бы возможные неприятности? Во-вторых, авторы письма так настаивают на том, что король был "в здравом уме", что он "завещал и решил", после "зрелого размышления", что это вызывает сомнения. Слишком усердно пытаясь доказать бесспорность решения, они делают его подозрительным. Именно поэтому историки считают, что встреча короля с тремя епископами на самом деле была выдумкой "правительственной команды", как выразился Жерар Сивери, чтобы исключить захват власти баронами. Для некоторых этот выбор был продиктован убеждением, что Бланка Кастильская, будучи женщиной и иностранкой, без поддержки семьи, окажется в слабой позиции, что позволит им руководить ею и диктовать ей решения. Менестрель из Реймса, например, пишет: "Ее дети были маленькими, и она была одинокой женщиной из чужой страны. Ей приходилось заботиться о великих сеньорах: графе Филиппе Юрпеле де Булонь, графе Роберте де Дрё, его брате графе Макона, сеньоре Куртенэ, сеньоре Ангерране де Куси и обо всех великих родах того времени. Поэтому она их очень боялась". Видимо каждая из соперничающих сторон старалась доверить номинальную власти как можно более слабому человеку, чтобы сделать его инструментом своей политики.

Напротив, другие считают, и мы в их числе, что обращение к Бланке — это признание ее авторитета и способности управлять. Во время правления Филиппа Августа и Людовика VIII советники смогли узнать, сколько политического благоразумия, твердости и влияния было у этой женщины, чтобы держать в узде великих баронов. Что касается утверждения, сделанного Жуанвилем в его Vie de Saint Louis (Жизни Святого Людовика), что "у Бланки Кастильской не было ни родственников, ни друзей во Французском королевстве", то оно совершенно неверно и соответствует желанию хронистов второй половины века драматизировать ситуацию, рассказывая о том, какой трудной была юность Людовика Святого и как мужественно королева и сирота противостояли козням баронов. Британский историк Линди Грант очень хорошо показала это в своей прекрасной биографии Бланки в 2016 году.

Еще один термин в письме трех епископов интригует: в нем говорится, что Бланка будет опекуном королевства, пока ее сын не достигнет "законного возраста" (ad aetatem legitimum). Проблема в том, что не существовало "законного возраста" совершеннолетия для королей, ни в каноническом праве, ни в римском праве, а в обычном праве он сильно варьировался от 13 до 21 года в зависимости от княжеств, королевств и обстоятельств. Во Франции Филипп I и Филипп II начали лично править в 14 лет; в 1215 году принц Людовик объявил, что возраст совершеннолетия составляет 21 год, что также было распространено в герцогстве Бургундия, графствах Бретань и Шампань. На самом деле, все зависело от личности государя, и этот вопрос оставался открытым. Вот почему епископы не взяли на себя ответственность по этому вопросу.

Коронация Людовика IX (29 ноября 1226 года)

Людовик VIII умер в Монпансье 8 ноября 1226 года. Тело было забальзамировано, внутренности помещены в церковь Монпансье, а тело, завернуто в сукно и бычью шкуру, помещено в гроб и доставлено в Париж. Неясно, при каких обстоятельствах Бланка узнает о смерти супруга. Филипп Муске дает мелодраматическую версию, которая едва ли заслуживает доверия. По его словам, королева, не зная о смерти Людовика, вышла навстречу королевской процессии, чтобы приветствовать его, а юный Людовик на коне галопом помчался вперед, чтобы обнять своего отца. Он встретился с Гереном, который сообщил печальную новость, и тогда, как говорит Муске, королева "была готова умереть от горя. Она была красна от горя и печали, и неудивительно, ведь Людовик всегда был ей верным мужем, от начала и до конца… Филипп [Юрпель], его брат, мудрый и расторопный, организовал траурные мероприятия, ибо королева так рыдала, что все потеряли голову". Этот рассказ не вызывает особого доверия, поскольку Герен в это время находился в Париже. Гораздо более вероятно, что гонцы срочно доставили новость в столицу. С другой стороны, выражение сильного горя Бланкой вполне вероятно. В течение ее жизни хронисты неоднократно отмечали ее большую чувствительность.

Но вскоре она пришла в себя. Под давлением обстоятельств она сразу же взяла на себя роль опекуна молодого короля и королевства. 15 ноября Людовика VIII похоронили в Сен-Дени, рядом с могилой его отца. Церемонию возглавляет архиепископ Санса Готье Корнут. Коронация и помазание Людовика IX должны были состояться немедленно. Возникла чрезвычайная ситуация: хотя никто не оспаривал легитимность нового короля, его власть была хрупкой ведь ему было всего 12 лет, и несколько недовольных баронов могли воспользоваться деликатным переходным периодом, чтобы добиться уступок и преимуществ, которые могли бы повредить монархии. Многие уже призывали к освобождению всех политических заключенных, включая тех, кто попал в плен при Бувине: первый пример амнистии, связанной с коронацией. Согласно Роджеру Вендоверскому: "Перед назначенным днем (коронации) наибольшее число сеньоров просили, согласно обычаю Франции, освободить графа Фландрского Феррана, графа Булонского Рено и вообще всех заключенных, которые, по их словам, к большому ущербу для свобод королевства, содержались в кандалах и под охраной в течение двенадцати лет… В конце они сказали, что как только эти злоупотребления будут исправлены, они поспешат явиться на коронацию. По совету папского легата Франжипани, королева, опасаясь, что промедление [станет] опасным, созвала духовенство королевства и немногих сеньоров, которых она смогла собрать, и приказала короновать короля".

Поэтому всем главным вассалам и прелатам было разосланы письма, созывающие их в Реймс на коронацию, которая была назначена на 29 ноября. Сохранилось шесть копий этого письма, включая те, что были отправлены архиепископу Руана, епископам Нормандии и сеньорам Анжу. Они написаны от имени двенадцати человек: Готье Корнута, архиепископа Санса, Симона де Сюлли, архиепископа Буржа, епископов Бове, Нуайона, Шартра, Готье д'Авена, графа Блуа, Ангеррана де Куси, Амори де Монфора, Аршамбо де Бурбона, Этьена де Сансера, Жана де Несле и Филиппа Юрпеля, графа Булони. Любопытно, что имя королевы Бланки не упоминается, как и имя Герена, что позволяет предположить, что инициатива созыва была предпринята сразу после смерти короля группой, присутствовавших при его смерти в Монпансье.

Так или иначе, королева и ее сын отправились в Реймс вскоре после похорон Людовика VIII в Сен-Дени. Нельзя было терять ни дня, и Людовик IX с матерью прибыли в Реймс 27 или 28 ноября, сделав по дороге только одну остановку в Суассоне. Церемония коронации состоялась 29 ноября, всего через три недели после смерти Людовика VIII в Монпансье. Учитывая доступные в то время средства передачи новостей и передвижения, это было исключительное достижение, которое свидетельствовало о срочности ситуации.

Это была, печальная коронация. Собор все еще находился в стадии строительства: с 1223 года работы практически не продвинулись. Архиепископа Реймса там не было: он умер от дизентерии во время возвращения из Лангедока. Коронацию проводил епископ Нуайона Жерар де Базош, что было менее престижно. Обычные ссоры о старшинстве нарушили порядок: графиня Фландрии и вдовствующая графиня Шампани боролись за честь нести королевский меч, который в итоге был доверен Филиппу Юрпелю. Самым серьезным аспектом были многочисленные неявки на коронацию без уважительной причины, которые представляли собой скрытую угрозу: Пьер Моклерк, Роберт де Дрё, Анри де Брейн, Гуго де Лузиньян, Гуго де Шатильон, новый граф Сен-Поль не соизволили присутствовать. Что касается графа Шампани Тибо IV, то он хотел бы приехать; его слуги даже начали готовить для него жилье в Реймсе, но Бланка Кастильская запретила ему появляться из-за его поведения при осаде Авиньона и слухов об отравлении Людовика VIII, которые широко распространились. В Реймсе его знамена было приказано сорвать, его слуги были изгнаны, а губернатору приказали не пускать его в город.

Конечно, были и знатные гости: римский легат Франжипани, король Иерусалима Жан де Бриенн и его молодая жена Беренгария, патриарх Иерусалима, герцог Бургундский, несколько епископов и брат Герен, который играл роль ангела-хранителя для Бланки и ее сына. Но атмосфера была не совсем праздничной, как хорошо отметил Жак Ле Гофф в своей прекрасной биографии Людовика Святого: "В Реймсе длительное время в одном из возводившихся соборов продолжалась весьма утомительная для ребенка литургия: его облачили в тяжелую мантию, дали в руки громоздкие инсигнии, надели увесистую корону, а далее — головокружительная атмосфера молитв, песнопений, ладана, странных обрядов, непонятных даже смышленому ребенку, которому, разумеется, в доступной для его возраста форме объяснили все, что будет происходить. Церемония, во время которой ощущалась тревога вследствие отсутствия на ней прелатов и знатных сеньоров, которые должны были бы толпиться вокруг мальчика. Затем — возвращение в Париж, которое хронисты обошли молчанием, не отметив никакого народного ликования, ни единого возгласа радости или ободрения".

Это было печальное начало правления молодого Людовика IX. Но именно на плечах его матери теперь лежала судьба Капетингской монархии, и именно в этих особенно трудных обстоятельствах она должна была проявить все свои способности. До сих пор она находилась в тени государей Филиппа Августа и Людовика VIII, а теперь заняла первое место. В возрасте 38 лет она действительно начала новую жизнь, навязывая себя как хранителя власти, как авторитарного суверена, которого боятся и уважают в королевстве, и как важного партнера в европейской политике.

V.

Хранительница королевства: Бланка перед лицом баронов (1226–1234)

По возвращении из Реймса в декабре 1226 года Бланка Кастильская оказалась во главе королевства Франция, через три недели после неожиданной смерти Людовика VIII. Некоторое хронисты излишне драматизировали ее приход к власти, представляя королеву-мать как женщину в шаткой ситуации, изолированную и окруженную опасностью. Сам факт того, что она была женщиной в этом "мужском средневековье", как выразился Жорж Дюби, уже был серьезным препятствием. Более того, она была беременна, она была иностранкой, ей приходилось заботиться о своих несовершеннолетних детях, и она столкнулась со стаей недовольных баронов, которые искали малейшую слабину, чтобы отстранить ее от власти. "У Бланк Кастильской не было ни родственников, ни друзей в королевстве, — пишет Жуанвиль. И все же в течение 10 лет она с исключительным мастерством противостояла различным угрозам королевской власти, пресекая все попытки баронов, сохраняя интересы монархии и передав своему сыну сильную власть с престижем, не имеющим себе равных в христианском мире.

Шаткое положение Бланки, женщины и иностранки

Положение Бланки в конце 1226 года было, несомненно, шатким. Не было никакой правовой базы, определяющей характер ее власти. Регентство не было предусмотрен законом, а сам термин "регент" в его политическом смысле появился только в XIV веке. Правда, феодальный обычай предусматривал, что вдова может иметь опеку над своими несовершеннолетними детьми и опеку над земельными владениями, но она оставалась зависимой от совета вассалов. Формулировки в документах, составленных окружением покойного короля, с целью передать управление делами его вдове, расплывчаты: в них говорилось, что умирающий Людовик VIII передал ей "попечительство и опеку" над королевством и его сыном, или что она будет иметь "опеку" над ними. Поэтому она будет "попечителем", или "опекуном" короля и королевства, хотя неясно, какие полномочия это ей давало. Все должно было зависеть от ее способностей и сил оппозиции. Мы знаем, что, начиная с ноября и декабря 1226 года, ее имя, наряду с именем Людовика IX, фигурирует в 78 из 87 актов, что свидетельствует о ее важности в принятии решений.

Новый король, поначалу казался весьма невнятным. В 12 лет он был еще далеко не взрослым, но уже и не совсем ребенком. Перед коронацией его даже посвятили в рыцари. Однако к нему относились не как к таковому, что де-факто исключало его из власти. Следует помнить, что в Средние века о детстве людей говорили очень уничижительно, а точнее, вообще не говорили. Человек начинал реально существовать только тогда, когда он становится взрослым, то есть способным выполнять работу взрослого человека. А когда это король, то его работа — это война и управление. Вот почему Иоанн Солсберийский в своей Policraticus (Поликратии) 1159 года, вспоминая библейские примеры, заключает, как и книга Екклесиаста (X, 16–17): "Горе тебе, страна, чей царь — дитя". В 1209 году валлиец Жиро де Барри был еще более суров: "Если страной, даже если она когда-то пользовалась превосходной репутацией, управляет государь-ребенок, она проклята, особенно если, примитивная и необразованная, она вверена примитивному существу, которое должно еще получить образование".

Однако хронисты, признавая, что Людовик IX находился под опекой своей матери в 1226–1227 годах, считают, что эта опека была слишком тесной и длилась слишком долго. "Он не делал ничего, что было бы ей неприятно", — писал трубадур Сорделло, а по словам Матвея Парижского, бароны жаловались, что король "предпочитает совет женщины больше, чем верховенство справедливости", и "они были возмущены тем, что королевством королевств, то есть Францией, должна управлять женщина". Упрек повторялся постоянно. В Grandes Chroniques de France (Больших французских хрониках) "бароны доказывали королю, что королева Бланка, его мать, не должна управлять такой великой страной, как королевство Франция, и что это не для [женщины], чтобы делать такие вещи. Но король утверждал, что он достаточно силен, чтобы управлять своим королевством с помощью хороших людей, которые были в его совете. По этой причине бароны роптали и стали искать, как бы им заполучить короля к себе и держать его под своей опекой и властью".

Бароны не могли смириться с тем, что королевством правит женщина. "Франция очень несчастна, господа бароны, когда женщина владеет ею", — писал поэт Гуго де Ла Ферте, который обратился к государю: "Сир, пошлите за вашими баронами. Договоритесь с ними, приведите к власти своих верных баронов, которые возглавят Францию. И пусть священнослужители идут в свои церкви и молятся. Король, не лжет та пословица, которая гласит, что женщины умеют вредить тому, кто хочет любить баронов. Король, не верь, что страна привязана к женщине, но призови тех, кто любит носить оружие". Власть узурпирована "женским родом", что подтверждает Менестрель из Реймса: бароны, по его словам, "думали только о зле по отношению к королеве Франции". Когда они часто собирались вместе, то говорили, что во Франции нет никого, способного управлять страной. Они видели, что король молод, как и его братья, и не обращали внимания на на его мать. Более того, эта женщина была иностранкой, окруженная испанцами, говорили ее недоброжелатели, и она растрачивает королевскую казну, чтобы отправлять деньги в Кастилию. В одном из своих памфлетов Гуго де Ла Ферте пишет: "Правда ли, что она так любит своего маленького сына, что не хочет, чтобы он изнурял себя, часто деля богатства ее дома. Но она отдает и делится им в изобилии. Она много посылает в Испанию и вкладывает много средств в укрепление Шампани, окружая замки крепкими стенами". "Она авторитарна, жестока, свирепа, ― продолжает он, ― Если бы наша госпожа родилась в Париже, она была бы королевой по справедливости. Но ее сердце достаточно яростно, я думаю, чтобы возмутить знатного барона и воспитать вероломного предателя, так что она заставляет хороших выглядеть плохо, и благодетельствует самым неблагородным".

Ее также упрекали за ее духовное окружение, в частности, за доверие, которое она оказывала архиепископу Гийому (или Готье) Корнуту и его брату Альберику. В диалоговой песне, приписываемой графу Барскому в 1229 году, ее сравнивают с Дамой Херсен, набожной и нескромной волчицей, персонажем Roman de Renart (Романа о Лисе).

Слухи о романе с Тибо и кардиналом-легатом

Слухи о предполагаемой любовной связи Бланки с графом Шампани и кардиналом-легатом Франжипани не остались без внимания, так как она была вдовой и все еще привлекательной женщиной. Придворные стихи Тибо IV и чрезмерная снисходительность к нему Бланки усиливали подозрения. "Он и она, бок о бок, составляют друг другу компанию. И тот, кто давно коронован, не признается королем на улице", — пишет Гуго де Ла Ферте. По словам Матвея Парижского, Тибо испытывал сильную "плотскую страсть" к королеве, и это вызвало негодование баронов: "Эти же сеньоры часто жаловались при дворе короля Франции и в его присутствии, предлагая сбить спесь с упомянутого графа с помощью дуэли. Но их просьба всегда отклонялась королевой, которая была вершительницей всех государственных дел, из-за молодости и неопытности короля. По этой причине они уклонились от повиновения королю и королеве и решили нарушить спокойствие королевства Франции войной. Они возмущались тем, что их государыней стала женщина, чье ложе, как говорили, была осквернена графом Шампани и папским легатом, и которая нарушила обязанности скромности, налагаемые на вдову". Однако следует помнить, что Бланка, хотя и оставалась привлекательной, но в свои сорок лет имела за плечами одиннадцать родов и была на тринадцать лет старше Тибо, у которого, как говорится в одной песне, был "большой и раздутый живот".

В случае с легатом слухи были более настойчивы и имели более серьезные последствия. Скандальный характер предполагаемой интрижки усиливался тем, что в ней был замешан человек из высшей церковной иерархии, официальный представитель Папы. Во многом слухи о любовной связи между Бланкой Кастильской и кардиналом Франжипани предвосхищали более известный случай с Анной Австрийской и кардиналом Мазарини. Сходство поразительно: в обоих случаях испанская королева-мать, вдова покойного короля, отвечающая за регентство королевства в период несовершеннолетия своего сына, и итальянский кардинал, играющий важную роль в управлении Францией. Бланка и Франжипани разделяли вкус к философским и доктринальным проблемам, и Бланка, соблазненная интеллектуальными способностями кардинала, нуждалась в нем для руководства королевством перед лицом "фронды" баронов во время несовершеннолетия короля. Это было все, что нужно, чтобы представить себе любовную и сексуальную связь между ними. По словам Матвея Парижского, бароны утверждали, что легат "сто раз запятнал себя отношениями с ней". Роджер Вендоверский более осторожен, но все же упоминает о слухах: "Затем возникли позорные слухи, которые не следует повторять. Говорили, что наш господин легат вел себя недостойно по отношению к мадам Бланке. Но верить этому было бы нечестиво, так как слухи распространяли враги королевы. Если есть сомнения, доброжелательный разум должен скорее верить в хорошее". Это не помешало декану Парижа, Филиппу де Немуру, упомянуть об этом скандале в письме к Папе: "Когда король умер, что бы ни делал легат с королевой, что бы он ни предпринимал, что бы ни обещал, это не было сделано с согласия капитула".

У парижских студентов не было такой сдержанности в выражениях. В 1229 году, после нового конфликта между королевскими властями и университетом, непримиримая позиция Бланк по совету легата привела к изгнанию магистров. Затем распространились непристойные сатирические песенки, которые сочиняли эти буйные студенты, голиарды (горлопаны), как сообщает Матвей Парижский: "[…] Так что из всех этих людей с известным именем в городе не осталось ни одного. […] Затем, покинув город Париж, мать философии и воспитанницу мудрости, клирики прокляли римского легата, прокляли королеву и ее женскую гордость, упрекнули ее в постыдном общении с легатом. Уезжая, эти хамы пели на все лады сатирические стихи:

"Heu ! morimur strati, vincti, mersi, spoliati,

Mentula legati nos facit ista pati…"

Зная, что в народной латыни "mentula legati" означает "пенис легата", как напоминает нам Филипп Делорм, вольный перевод этих двух стихов звучал бы так: "Увы, мы умираем, нас убивают, нас топят, нас раздевают, / Из-за легата и его пениса".

И здесь снова необходимо сравнение с "Мазаринадами" с участием Джулио Мазарини и его сексуальными отношениями с королевой:

Люди, не сомневайтесь больше,

Это правда, что он пользует ее,

И что именно через это отверстие

Этот Джулио правит нами.

Обвинения в разврате между Бланкой Кастильской и легатом Франжипани всплывали в каждом конфликте между королевой-матерью и ее противниками. Так произошло в 1227 году во время ссоры с епископом Бове, который обвинил Бланку в том, что она была оплодотворена кардиналом, что дало повод для живописного и неправдоподобного инцидента во время памятного заседания Совета, во время которого королева полностью разделась, чтобы опровергнуть клевету, показав всем, что ее живот не имеет признаков беременности. По крайней мере, так утверждает Менестрель из Реймса:

Затем королева послала за своими верными баронами, прелатами и епископом Бове, и все они прибыли на собрание. Добрая королева, полная мудрости, не забыла о мерзости, которую рассказывал о ней епископ Бове. Она разделась до нижней сорочки и накинула плащ и вышла из своей комнаты. Она вошла в комнату, где находились бароны и прелаты, и попросила всех сохранять тишину. Когда шум утих, она встала обеими ногами на стол и сказала в присутствии епископа Бове: "Господа, посмотрите на меня! Некоторые говорят, что я беременна". Она сбросила плащ на стол и повернулась к ним передом и задом, пока все не увидели ее. И всем стало видно, что в ее чреве нет ребенка.

Когда бароны увидели свою госпожу обнаженной, они бросились к ней, одели на нее плащ, отвели в ее комнату и попросили одеться. Затем она вернулась в собрание, и там много говорили о разных вещах.

Некоторые сожалели, что не были в тот день на Совете. Но помимо того, что этот эксгибиционистский сеанс не очень-то подходил для демонстрации живота, уже деформированного одиннадцатью родами, трудно представить себе Бланку Кастильскую, раздевающуюся на столе перед Советом. В данном случае Менестрель, вероятно, придумал историю, основываясь на классической сказке о Фрине, любовнице Праксителя, которая прибегла к той же процедуре перед своими судьями. Готье де Куанси в книге Miracles de Notre-Dame (Чудеса Нотр-Дам) также рассказывает, что оклеветанная монахиня разделась перед капитулом, чтобы доказать свою невиновность.

Сильные и слабые стороны королевы-матери

Даже если слухи были ложными, они тем не менее активно распространялись, что свидетельствует о желании баронов дискредитировать власть Бланки и сделать ее правление непопулярным. Для "регента" (мы будем использовать этот термин для удобства) эти угрозы был вполне реальны. Прежде всего, Бланка должна была опасаться Филиппа Юрпеля, законного сына Филиппа Августа и Ангнессы Меранской, в котором бароны видели возможного претендента на регентство. Граф Булони, Клермона, Донфрона, Мортена и значительной части графства Омаль, он всегда лояльно относился к Людовику VIII, и слабохарактерность делало его не очень опасным. Но, Юрпель был тщеславен, любил рыцарские турниры и войны, и мог быть использован баронами. Именно поэтому Бланка позаботилась о том, чтобы привязать его к себе с помощью ренты и присоединения графства Сен-Поль к графству Булонь.

Гораздо опаснее был Пьер Моклерк. Владыка Бретани и графства Ричмонд, друг Генриха III, за которого он хотел выдать замуж свою дочь Иоланду, он был расстроен неудачей своего плана женитьбы на Жанне Фландрской. У него были большие амбиции и средства для их достижения: умный, хороший воин, хитрый и упорный, он стремился распространить свое влияние на соседние земли на западе королевства. Его подозрительное поведение при осаде Авиньона подтвердилось его отсутствием на коронации Людовика IX. Во многих отношениях он был лидером восстания баронов. Пьер мог рассчитывать на поддержку Гуго де Лузиньяна, графа Ла Марш, и его супруги Изабеллы Ангулемской, герцога Бургундского Гуго IV, все еще находящегося под опекой своей матери Алисы де Вержи, графа Маконского Жана де Дрё, графа Тулузы Раймунда VII, графа Бара Анри II, графов Тоннерра, Осера и Невера, а также иногда графа Шампани Тибо IV, чье колеблющееся и двусмысленное отношение к Бланке, создавало фактор неопределенности.

Была ли Бланка Кастильская настолько изолирована баронами, как утверждают некоторые хронисты? Вовсе нет. Эта интерпретация в основном основана на трудах биографов Людовика Святого, таких как Жоффруа де Болье, Гийом де Нанжи и Жуанвиль, а также на показаниях свидетелей на процессе канонизации короля: все они подчеркивают тяжелое положение вдовы и сироты, чтобы увеличить их заслуги в годы невзгод. Что касается Роджера Вендоверского, Матвея Парижского и Филиппа Муске, то их рассказы об этом периоде часто путаны и противоречивы.

В действительности Бланка Кастильская, которая почти 30 лет находилась при дворе в качестве супруги наследника престола, а затем королевы Франции, уже давно не была иностранкой. Она полностью приняла дело Капетингов и создала множество семейных и политических союзов. У нее было солидное окружение, на которое она могла положиться, — опытные придворные и руководители административных служб, представители среднего дворянства и епископата. Хотя они уходили из жизни один за другим, они не уходили, не укрепив власть регента.

Самым авторитетным был епископ Санлиса, очень пожилой, брат Герен. Он также был первым, кто покинул ее, умерев в аббатстве Шаали, 19 апреля 1227 года. Это была большая потеря для Бланки и ее сына, о чем вспоминает приходской священник Роберт Сенсеро (или Сансеро), автор похоронной оратории Людовика VIII, который так обратился к Людовику IX: "Вы имели большую поддержку в добром епископе Герене. Благодаря Богу и Его мудрости у вас много друзей. Он был верным человеком, […] что хорошо знал ваш отец, и он очень любил его. Его советы были очень мудрыми, и он обладал всеми хорошими качествами. И он был наделен верным и искренним сердцем. […] Добрый король, которого звали Филипп, очень любил его, да простит его Бог. И добрая королева [Бланка] любила его и высоко ценила. При вашем дворе у нее не было лучшего советчика. Благодаря Богу и епископу, воцарились мир и согласие. Из всех баронов ни один не был против вас, но любил вас всех и оставался верным".

После смерти Герена самым влиятельным советником стал камергер Бартелеми де Руа, который был полностью предан Бланке и предоставил к ее услугам свою сеть знакомств и родственных связей. Анонимный хронист из Тура говорит о нем как об "этом старике, который вместе с королем-ребенком и женщиной, королевой Бланкой, управляет Францией". Он умер в 1237 году. Другими верными последователями Бланки были: коннетабль Матье де Монморанси до своей смерти в 1230 году, Амори де Монфор, который сменил его на этом посту, камергер Орсон, хлебодар Гуго д'Атье, рыцарь Мишель де Арне, Жан де Несле, Арно д'Ауденарде, Жан де Валери, Симон де Пуасси, сенешаль Пуату Тибо де Блезон, графы Блуа и Шартра, анжуйские семьи Краон и де Рош.

Далее следует множество архиепископов и епископов, начиная с тех, кто принадлежал к роду Корнутов, выходцев из Гатине: Готье, архиепископ Санса, и три его брата, Жиль, который стал его преемником, Обри, епископ Шартра, Роберт, епископ Невера. Они были родственниками семьи Клеман, также из Гатине. Бланка Кастильская уделяла особое внимание подбору епископов, роль которых была решающей в обеспечении лояльности среди знати. Обладая двумя все еще грозными видами духовного оружия — отлучением и интердиктом, они могли запугивать непокорных вассалов. Теоретически избираемые соборными капитулами, они на самом деле были кандидатами, назначенными властями, и выборы, за некоторыми исключениями, которые приводили к конфликтам, были лишь формальностью. Большинство важных мест в 1226 году занимали последователи Бланки, такие как Гийом в Реймсе, Милон, родственник Шатильонов, в Бове, Симон де Сюлли, кузен короля, в Бурже, Жерар в Нуайоне, Гийом, кузен короля, в Шалон-сюр-Марн, Роберт, также кузен короля, из семьи графов Оверни, в Клермоне, Филипп в Орлеане.

Верная политике Филиппа Августа, Бланка Кастильская скрупулезно следила за тем, чтобы епископы не посягали на права и прерогативы короны, что иногда вызывало конфликты, совершенно несоизмеримые с первоначальным инцидентом. Это произошло весной 1227 года, когда архиепископ Руана Тибо отлучил от церкви королевского прево Вернейля, который брал дрова из леса Лувье. Бланка вызвала его на суд короля в Вернон на том основании, что отлучение от церкви королевского чиновника является оскорблением для короля, и что права архиепископа на леса Лувье ограничены. Последний ответил, что его земли — не фьефы, а пожалования, и поэтому не подпадают под королевский суд. Будучи вновь вызванным в пленарный суд, он твердо стоял на своем. Ситуация обострилась. Бланк конфисковала мирское имущество архиепископства; Тибо наложил интердикт ту часть королевского домена, которая находилась в его архиепископстве, и обратился в Рим; Папа поручил своему легату Франжипани принять решение. Чем закончилась эта история, неизвестно, но, учитывая близкие отношения между Бланкой и легатом, можно предположить, что он вынес решение в пользу королевы-матери. Поддержка Франжипани была очень важна для Бланки Кастильской во всех конфликтах, которыми будет отмечено ее регентство ведь она гарантировала ей одобрение Папы, высшего морального авторитета, способного заставить королей, принцев и баронов отступить. Таким образом, положение Бланк было далеко не таким слабым, как об этом часто говорят.

1227: Бланк Кастильская раскрывает свои таланты в качестве регента

Разборки между регентом королевства и баронами начались на следующий день после коронации. Хотя бароны согласились принести оммаж королю и его матери, они сразу же подняли вопрос об освобождении двух главных узников Бувина, которых удерживали в течение двенадцати лет: Рено де Даммартена, графа Булони, и Феррана Португальского, графа Фландрии. В первом случае в освобождении было отказано. Во время плена Рено де Даммартена его дочь и наследница вышла замуж за Филиппа Юрпеля, передав таким образом ему свои права на Булонь и Мортен. Не могло быть и речи об освобождении Рено, поскольку это означало бы отнять Булонь у Филиппа, что сделало бы его непримиримым врагом королевы. В декабре Филипп Юрпель принес оммаж королю за свои владения, которые должны были быть возвращены королю, если бы он и его супруга умерли бездетными. Для Рено это означало пожизненное заключение. Но оно продолжалось недолго, так как он умер в апреле 1227 года. Возможно, он покончил жизнь самоубийством, что было бы неудивительно.

В случае с Ферраном дело обстояло иначе. Решение о его освобождении было принято при заключении Мелёнского договора в апреле 1226 года. Его должны были освободить на Рождество. Бланка была довольна этим решением, но со смесью предосторожности и смягчении условий, характерных для ее метода управления. Тонкость ситуации объясняет задержку в несколько дней с обнародованием подсчета суммы выкупа за графа. С одной стороны, она была уменьшена вдвое: 25.000 ливров, а Лилль, Дуэ и Эклюз были возвращены графу, за исключением замка Дуэ, который должен был служить залогом для выплаты выкупа. Кроме того, во Фландрию были отправлены Альберик Корнут и Гуго д'Атье, чтобы получить от рыцарей и бюргеров клятву верности королю. 16 и 17 декабря они были в Лилле; 18 и 19 — в Брюгге; 20 — в Генте. Рыцари и бюргеры должны были поклясться выступить против графа и графини, если они восстанут против короля. 6 января граф Фландрский был освобожден.

В то же время против регента готовилась феодальная коалиция, в которую входили Тибо Шампанский, разъяренный тем, что его не пустили на коронацию, Пьер Моклерк, которого тайно поддерживал Генрих III, обещавший помощь со стороны своего брата Ричарда Корнуолльского, находившегося в Бордо, Гуго де Лузиньян, граф Ла Марш, и граф Бар. Войска коалиции собрались на западе и в январе заняли Беллем и Сен-Жам-де-Беврон. Реакция Бланки была незамедлительной. Взяв с собой молодого короля, своего сына, неизбежного легата Франжипани, Филиппа Юрпеля и Роберта де Дрё, 21 февраля, она с небольшой армией обосновалась в Шиноне. Войска коалиции находились в 50 километрах от нее в Туаре. Но между мятежниками царило недоверие, и Бланка воспользовалась этим.

Первым к королю перебежал Тибо Шампанский. Бароны не доверяют ему, и Тибо удалось улизнуть от Ричарда Корнуолльского и Савари де Молеона, которые хотели задержать его. Сыграло ли роль в его решении нежные чувства к Бланке? В любом случае, регентша воспользовалась этим: 2 марта она простила его в обмен на уступку им сеньорий Бретей, Меллансе, Рамарантен и Блесуа. После бегства Тибо другие члены коалиции, после некоторого колебания, сочли более разумным пойти на переговоры. 16 марта они предстали в Вандоме перед Бланкой, королем и легатом. Они принесли королю оммаж, и с каждым из них был заключен договор.

Пьеру Моклерку пришлось окончательно отказаться от проекта брака между Генрихом III и его дочерью Иоландой, которая должна была выйти замуж за брата Людовика IX, Жана, которому было 8 лет. Последний получил Анжу и Мэн в качестве апанажа, а Моклерк получил Анжер, Боже и Бофор. Приданое его дочери состояло из Шамтосо, Беллема, Перьера, Сен-Жама. Он также получил Ле-Ман по случаю смерти Беренгарии, вдовы Ричарда Львиное Сердце, и пообещал никогда не вступать в союз с англичанами. Гуго де Лузиньян, граф Ла Марш, получил 10.000 марок серебра в качестве компенсации за потерю наследия своей супруги Изабеллы Ангулемской, матери Генриха III. Их дочери предстояло выйти замуж за другого брата короля, Альфонса, а их старшему сыну, Гуго, жениться на сестре Людовика IX, Изабелле. Покинутый своими союзниками, Ричард Корнуолльский согласился на перемирие.

Вандомский договор иллюстрирует дипломатическое мастерство и эффективность Бланки Кастильской. Без малейшей вооруженной борьбы, с помощью заключения брачных договоров, финансовых компенсаций, твердости и обольщения, она разобщила и обезоружила своих противников. Легат, а также епископы Готье Корнут и Гийом Шартрский сыграли свою роль в переговорах, но важно подчеркнуть, какое значение Бланка придавала прямым встречам, лицом к лицу со своими противниками, с которыми она говорила без посредников. Таким же образом она поступила в мае с виконтессой Шатоден, которую обязали вернуть земли, захваченные ею во время восстания. В письме Бланка напомнила ей, что она уже предупреждала ее лично, "в разговоре с глазу на глаз". За этим стремлением к прямому контакту мы видим уверенность Бланки Кастильской в своей силе убеждения и, конечно, соблазнения. Такое отношение к переговорам напоминает поведение ее дяди Ричарда Львиное Сердце.

Бланка знала, как использовать щедрость для завоевания верности: Филипп Юрпель получил ренту в 6.000 ливров, Роберт де Дрё получил сеньории в Нормандии в качестве компенсации за те, которые он потерял в Англии; Кадок, бывший бальи Филиппа Августа, который был заключен в тюрьму за растрату, был освобожден и принят к ней на службу.

Однако все это очень не понравилось королю Англии. Взбешенный изменой графа Бретани Пьера Моклерка, он конфисковал у него графство Ричмонд, которое передал ему в 1224 году, и обратился к Папе. Последний был только что избран 19 марта 1227 года. Это был Уголино деи Конти, граф ди Сеньи, который принял имя Григория IX. Хороший и энергичный богослов, он также был одержим крестовым походом. Для этого ему нужна была добрая воля и понимание христианских государей. 25 марта он написал Людовику IX письмо с просьбой вернуть Генриху III земли, "несправедливо" завоеванные его дедом и отцом, и запретил своему легату во Франции, кардиналу Франжипани, отлучать от церкви короля Англии. В то же время он вмешался в альбигойское дело.

Эта проблема осталась нерешенной после смерти Людовика VIII, и Раймунд VII, воспользовавшись проблемами, которые отвлекли внимание регента в конце 1226 и начале 1227 года, постепенно восстановил контроль над некоторыми отнятыми у него владениями. Выступления в его поддержку участились. После Вандомского договора, ликвидировав угрозу со стороны Англии и баронов, Бланка Кастильская обратила свое внимание на Юг, намереваясь завершить дело своего покойного мужа, прочно присоединив графство Тулузское к Капетингской монархии. Однако для возобновления военных действий в этом направлении требовались деньги. 17 марта, на следующий день после заключения Вандомского договора, легат потребовал от духовенства королевского домена выплаты субсидии, обещанной в конце 1225 года для финансирования крестового похода. Епископы и аббаты с севера протестовали; глава Нотр-Дам де Пари обратился с жалобой к Папе. Тем не менее, легату удалось добиться, благодаря поддержке архиепископа Санса, Готье Корнута, ежегодного пожертвования в размере 1.500 ливров от каждого соборного капитула провинции Санс. Затем, в конце лета, он отправился в Рим вместе с Готье Корнутом и аббатами Сито и Клерво, чтобы попросить поддержки у Папы. 17 ноября Папа приказал духовенству выплатить всю сумму запланированной десятины, которая в итоге составила 100.000 турских ливров. Однако военные действия могли начаться только в начале следующего года.

Поэтому итоги первого года регентства Бланки Кастильской были довольно благоприятными. Попытка восстания баронов провалилась. Один из самых опасных баронов, Тибо, был отстранен от оппозиции. Он был благодарен Бланке за то, что в июле она отклонила претензии двух претендентов на графство Шампань: Алисы и Филиппины, дочерей от второго брака графа Генриха, старшего брата отца Тибо. Алиса была королевой Кипра и женой Эврара де Бриенна, брата Жана де Бриенна, короля Иерусалима. Благодаря хорошим отношениям Бланки с этими людьми и некоторой компенсации, две кузины Тибо IV отказались от своих претензий.

В 1227 году Бланка также продолжила меры Людовика VIII в отношении евреев. Суть проблемы по-прежнему заключалась в ростовщичестве. Постановление от июня 1227 года запрещало выплачивать какие-либо проценты по кредитам, взятым у евреев. В том же году провинциальный совет в Нарбонне также постановил, что евреям запрещено нанимать христиан на службу, что они должны носить отличительный знак — rouelle — и платить ежегодный налог в пользу церкви. Но Бланка не имела никакого отношения к этим решениям. С другой стороны, в мае 1228 года она одобрила другие меры: все кредитные договора должны были составляться в трех экземплярах, один для кредитора, один для должника и один для королевских властей. В декабре 1230 года Бланка также издала Мелёнский ордонанс: ростовщичество было запрещено, но должники должны были вернуть свои долги в течение трех лет; каждый сеньор владел своими евреями; если они убегали, любой сеньор мог поймать их и заставить вернуться к законным владельцам, "как если бы они были его собственными крепостными". Эти меры, теоретически применимые по всему королевству, не были новшеством. Бланка лишь подтвердила решения Филиппа Августа и Людовика VIII. На карту был поставлен только экономический аспект. Евреи были необходимы для торговли; их изгнание и конфискация их имущества нанесли бы ущерб экономике королевского домена. Что касается религиозного аспекта, то Бланка разделяла традиционные представления церкви своего времени о "богоубийцах". Ей пришлось обратиться к этой проблеме в связи с Талмудом, и она продемонстрировала удивительную открытость ума, как мы увидим.

1227 год закончился для Бланк тяжелой утратой: смертью в возрасте 9 лет ее сына Жана, за которой последовало рождение последнего, посмертного сына Людовика VIII, Карла. Таким образом, один сын сменил другого, а апанаж, предназначенный Жану — Анжу и Мэн — перешел к Карлу, который стал любимым ребенком Бланки, а молодой король Людовик, отошел на второй план. Смерть Жана имела немедленные и печальные дипломатические последствия: она аннулировала Вандомский договор с Пьером Моклерком, чья дочь Иоланда была обещана умершему принцу. Появилась возможность для возобновления восстания баронов.

Дело Монльери и подчинение Раймунда VII (1228–1229)

Это произошло в январе 1228 года, а возможно, и в декабре 1227 года, во время дерзкой попытки похищения короля. Эта история, по сути, остается неясной, источники путаются и даже противоречат друг другу. Согласно Жуанвилю, вот что рассказал ему сам король Людовик: «При виде младенца-короля и королевы, его матери, иностранки, они сделали графа Булонского, дядю короля, своим "вождем" и вскоре стали считать его своим господином. И как только коронация закончилась, королева отказалась отдать им земли, которые они требовали, и бароны собрались в Корбее. И святой король сказал мне, что он и его мать находились в Монлери и что они не смели возвращаться в Париж, пока не придут вооруженные люди из Парижа, чтобы сопроводить их. И он рассказал мне, что от Монлери и далее дорога была полна вооруженных и безоружных людей, и что все они взывали к Господу нашему прося дать молодому королю добрую и долгую жизнь и уберечь его от врагов». Кажется, что старый сенешаль, написавший это около 1305 года, в возрасте 80 лет, немного путает даты и обстоятельства. Grandes Chroniques de France (Большие французские хроники), вероятно, ближе к истине. В самом начале 1228 года бароны собрались в Корбее и планировали захватить короля, чтобы вывести его из-под влияния матери. Они решили перехватить его во время возвращения из Орлеана в Париж. Предупрежденный об этом, король укрылся в замке Монлери и обратился за помощью к своей матери, которая находилась в Париже: "Затем он попросил свою мать, королеву, поскорее прислать ему помощь и содействие. Когда королева услышала эту новость, она послала за самыми влиятельными людьми Парижа и попросила их помочь своему молодому королю. И они ответили, что готовы сделать это, и что было бы хорошо созвать коммунальное ополчение Франции [Иль-де-Франса]. Поэтому пусть добрых людей будет как можно больше, чтобы они могли избавить короля от опасности". Затем за королем прибыл отряд добровольцев, состоящий в основном из коммунальных ополченцев, "все в тесном строю и снаряженные для боя в случае необходимости", и сопроводил его в Париж, причем бароны не посмели вмешаться.

Факт, несомненно, реальный, но он имеет прежде всего символическое значение: он показывает союз монархии и городов против крупного дворянства. Ситуация в которой короля, сопровождала восторженная толпа буржуа, ремесленников и крестьян, подбадривающих его, напоминала сцены ликования, последовавшие за битвой при Бувине. Одним из достоинств Бланки Кастильской было то, что она понимала, какое преимущество можно извлечь из народной поддержки короля, обращаясь к городам. В последующие месяцы она укрепила свои связи с городами Пикардии, Нормандии, Вермандуа, Валуа, Артуа и Вексена, получив клятву верности от Гама, Монтрей-сюр-Мер, Корби и Сен-Рикье, Амьена, Руа, Перонна, Мондидье, Турнэ, Шамбли, Нуайона, Лаона, Санлиса, Бомон-сюр-Уаз, Крепи-ан-Ланнуа, Сен-Квентина, Арраса, Дуленса, Эсдена, Ланса, Понтуаза, Шомон, Вернея, Руана.

Однако дело Монлери остается загадочным. Хроники не сообщают нам, что делал король в Орлеане, при каких обстоятельствах бароны собрались в Корбее, и даже кто принимал участие в этом заговоре. Что касается причин, то Менестрель из Реймса и Жан ле Лонг, автор Chronique de l'abbaye de Saint-Bertin (Хроники аббатства Сен-Бертен), упоминают невероятный заговор с целью свержения Людовика IX и замены его на Ангеррана де Куси под предлогом того, что он был потомком Людовика VI через свою мать Алису де Дрё. Если такая идея действительно существовала, то она была настоящим безрассудством.

Однако в начале 1228 года бароны вновь подняли восстание. Их целью по-прежнему была Бланка Кастильская, обвиняемая в том, что она была порочной и развратной женщиной, осыпала своих испанских друзей милостями, мешала королю царствовать и спала с легатом и графом Шампанским, который теперь считался предателем дела великих вассалов. Бесспорным лидером повстанцев теперь был Пьер Моклерк, а остальные ждали его сигнала к действию. Что касается Филиппа Юрпеля, всегда нерешительного, то он позволил себе поддаться пропаганде баронов, несмотря на преимущества, предоставленные ему Бланкой. Бароны убедили его в том, что он, как брат Людовика VIII, является естественным правителем королевства во время несовершеннолетия короля и поэтому должен занять место регента.

Столкнувшись с ростом нового восстания, регент попросила Папу прислать ей кардинала-легата Франжипани, на чью поддержку она рассчитывала в урегулировании ситуации. Поддержка папского представителя, обладавшего карт-бланшем от Ватикана, являлась важным преимуществом, но это также усиливало слухи о интимных отношениях этой странной пары. Легат прибыл весной, и в первую очередь его занимало тулузское дело. В апреле Раймунд VII, продолжая наступление, взял Кастельнодари, а 18 мая разбил отряд королевских войск. Его остановил Юмберр де Бож, командовавший войсками Бланки, и графу Тулузскому пришлось согласиться на переговоры. Была выдвинута идея брака между его дочерью и наследницей Жанной и Альфонсом, сыном Бланки Кастильской. Они были близкими родственниками, но Папы всегда были готовы при необходимости отступить от канонического права: 25 июня Григорий IX объявил, что даст разрешение на близкородственный брак. В результате ситуация на юго-западе немного успокоилась, что побудило короля Англии продлить перемирие с королем Франции.

Тулузское дело было урегулировано в следующем, 1229 году. В начале года граф Раймунд VII все еще верил, что ему удастся противостоять напору королевских войск. Но последние использовали тактику выжженной земли, грабя, разбойничая, поджигая, вырубая виноградники, на что граф отвечал тем, что отрезал своим пленникам носы, уши и руки. Тулузская сельская местность была опустошена. Необходимо было смириться и вступить переговоры. Переговоры начались в феврале или марте в Сансе, продолжились в Санлисе и закончились в Мо. Их возглавляли легат и Пьетро да Коллемеццо, капеллан Папы, в то время как Раймунда VII представлял Элье Герен, аббат Грандсильве, а Тибо Шампанский играл роль посредника. Бланка Кастильская не принимала непосредственного участия, но именно ее политику применяли Тибо IV и Франжипани. Результат полностью соответствовал ее желаниям.

Соглашение было заключено в Мо 11 апреля 1229 года и подтверждено королем и Бланкой на следующий день. Раймунд VII вернул себе большую часть своего графства: все в епархиях Тулузы, Кагора, Ажена и в части Альбигойской области к югу от Тарна, за исключением сеньории Мирепуа, которая осталась у Ги де Лависа. Король получил Альби и север Альбижуа, а Папа за свои добрые услуги получил Авиньон и графство Венессен. Амори де Монфор отказался от всех своих притязаний в этом регионе. Раймунд признал себя вассалом короля "по обычаю баронов Франции". Его дочь и наследница Жанна вышла замуж за одного из братьев короля, которому она принесла в приданое Тулузу и Тулузское графство; остальные владения отца она должна была унаследовать, если Раймунд умрет бездетным. В качестве залога король получил семь замков, включая Тулузу.

Кроме того, Раймунд выплатил 14.000 серебряных марок в течение четырех лет для компенсации церквям и монастырям, пострадавших во время войны; он финансировал основание университета в Тулузе, включая шесть кафедр гуманитарных наук, две кафедры грамматики, две кафедры канонического права и две кафедры теологии, задачей которых должна была стать борьба с ересью. Его дочь должна была быть передана королю до замужества, а сам он должен был отправиться в Святую землю, чтобы в течение пяти лет участвовать в крестовом походе. Эти очень суровые условия сопровождались унизительным публичным обрядом покаяния и примирения на следующий день. 13 апреля, в Нотр-Дам де Пари, в присутствии Бланки и короля: Раймунд, в одной рубашке, с веревкой на шее и в кандалах, покаялся перед легатом, который освободил его от церковных приговоров, а затем принес оммаж королю. 4 июля он вернулся в Тулузу.

Два других крупных барона Юга также подчинились королю. По Мелёнскому договору, заключенному в сентябре, граф Фуа уступил два замка, а виконт Безье и Нарбонны Раймунд Транкавель уступил виконтство Каркассон. Это было огромное приобретение для монархии: вместе с Бокером, приобретенным в 1226 году Людовиком VIII, и виконтствами Ним и Агд, уступленными Амори де Монфором, это позволило Капетингам впервые открыть дверь в Средиземноморье. До этого времени Капетинги, сосредоточенные в Иль-де-Франс, смотрели на север и запад, в сторону Фландрии, Артуа и Нормандии. И именно южанка Бланка Кастильская, благодаря своим семейным союзам, привлекла внимание королевской власти к югу. Были созданы две сеньории — Бокер и Каркассон. На побережье был порт Сен-Жиль, который постепенно затапливался морем, но который подал идею создания порта для сношения с Востоком и вскоре король Людовик построил Эг-Морт. Что касается Каркассона, то он стал важнейшим опорным пунктом королевской власти на Юге. Бланка Кастильская лично проявляла интерес к фортификационным работам, проводившимся здесь, о чем свидетельствует отчет сенешаля Гийома д'Ормуа, который приводил технические подробности о новых стенах, башнях и барбаканах, которые сохранились до наших дней.

Не забывала она и о том, что тулузская проблема возникла на почве ереси, и что изначально она была крестовым походом. Легат находился там, чтобы напомнить ей об этом. Теперь, когда регион был под контролем, необходимо было уничтожить катаризм. Уже в 1228 году в ордонансе Cupientes Бланка Кастильская обязалась наказывать еретиков, признанных и осужденных церковным судом, и обязала баронов и сенешалей искать катаров и передавать их церковным судам. Статья 7 ордонанса также предусматривала конфискацию имущества еретиков сенешалем после одного года отлучения от церкви. Это постановление служило образцом на протяжении всего XIII века. Вскоре Бланка выступила за учреждение инквизиции, поручив ее доминиканцам, горячим поклонником которых она была.

Забастовка Университета 1229 года

В течение 1229 года Бланка Кастильская также имела возможность продемонстрировать свою решительность в новом конфликте с парижским Университетом. С момента своего приезда во Францию тридцатью годами ранее она была свидетелем постоянных беспорядков и периодических бунтов, спровоцированных студентами, поддерживаемыми магистрами, которые постоянно конфликтовали с епископом, буржуа и королевскими сержантами. Последний был в 1225 году, когда легат подвергся нападению. Щепетильность магистров в вопросах выдачи лицензий на преподавание и содержания на обучение, в сочетании с грубостью и дерзостью студентов, создавали постоянное напряжение и провоцировали беспорядки, скандализировавшие регента. И пустяковая драка в таверне на Фобур Сен-Марсель 26 февраля, устроенная пьяными студентами, стала причиной серьезного кризиса.

Закрутилась обычная спираль: студенты напали на хозяина таверны; прибежали соседи и избили студентов; на следующий день последние вернулись с подкреплением, вооруженные мечами и палками, ограбили трактир и жестоко обращались с местными жителями; декан капитула Сен-Марсель пожаловался легату и епископу Гийому Овернскому, который ранее уже имел стычку со студентами; легат, сам будучи непопулярным, и епископ попросили Бланку Кастильскую вмешаться. "Она, движимая естественной для женщин стремительностью и движимая лишь первым порывом гнева, немедленно приказала городскому прево и некоторым из его стражников немедленно вооружиться и без пощады наказать виновных в этих актах насилия", — пишет Матвей Парижский. Другими словами, Бланка послала нескольких сержантов восстановить порядок, что они энергично и сделали, убив двоих и нескольких ранив. Для магистров это было слишком: "Это беззаконие, — говорили они, — что такой незначительный предлог был использован, чтобы обратить беспорядок, приписываемый лишь нескольким жалким и презренным клирикам, во вред всему Университету. Именно тот, кто совершил проступок, должен понести наказание". Бланка, поддерживаемая легатом, осталась непоколебимой. И Университет объявил забастовку. 27 марта магистры выдвинули ультиматум: если они не добьются возмещения ущерба в течение месяца после Пасхи, они покинут Париж и будут преподавать в другом месте. Бланка не сдалась, и начался исход учителей и учеников из Парижа.

Началось испытание на прочность характеров. Распространялись непристойные памфлеты о Бланке Кастильской, "шлюхе легата"; другие интеллектуальные центры попытались воспользоваться оттоком парижских преподавателей. "Приезжайте в Оксфорд", — зазывал их Генрих III; "В Нант", — предлагал Пьер Моклерк; "В Тулузу", — настаивал Раймунд VII. Власти Тулузы распространяли листовки, в которых рассказывали о преимуществах своего города: Аристотель, который запрещен в Париже, разрешен у нас, а тулузские женщины очень красивы. Но большинство преподавателей перебрались в Анжер и особенно в Орлеан.

В самом Париже некоторые воспользовались этим исходом. Канцлер Нотр-Дам, Филипп де Грев, осудил магистров университета, которых в своей проповеди назвал "бойцовыми петухами"; епископ высказался за возвращение монахов-учителей в Сент-Катрин-де-ла-Кутюр, а Бланка выделила 300 ливров на строительство их церкви. В первую очередь от кризиса выиграли доминиканцы с улицы Сен-Жак, которых поддерживала регент. 1229 год ознаменовался началом проникновения нищенствующих монашеских орденов в Университет, что впоследствии станет причиной серьезных конфликтов между монахами и светскими священниками. Нищенствующие монахи завладели тремя кафедрами теологии: двумя доминиканцы и одной у францисканцы.

Однако Папа начал беспокоиться. Он был покровителем Университета и опасался, что его распад ослабит богословские исследования главного интеллектуального центра христианства. 24 ноября он направил Бланке и Людовику довольно откровенное письмо, в котором напомнил им о незаменимой роли Университета в борьбе с ересью. Он порицал епископа Парижа и, игнорируя аргументы посланников Бланки, Гийома д'Осерра и Этьена Баутеля, поручил трем своим представителям, епископу Ле-Мана Морису, магистру Жану, архидиакону Шалона, и магистру Адаму де Шамбли, найти компромисс.

Но процесс затянулся. К концу 1229 года ничего не было решено. 2 апреля 1230 года Папа вновь выразил свое недовольство и попросил магистров прислать делегатов, а епископ Гийом Овернский с канцлером также отправились в Рим, к ним присоединился и легат. Только через год, в апреле 1231 года, было достигнуто соглашение. Судебные привилегии Университета, дарованные Филиппом Августом, были возобновлены; король выплатил компенсацию за насилие, совершенное его сержантами; буржуа были подвергнуты штрафам за приставания к студентам; епископ Парижа, аббаты Сен-Женевьев и Сен-Жермен-де-Пре, каноники капитула Сен-Марсель поклялись не причинять больше вреда членам Университета, которым было дано право на забастовку, если через пятнадцать дней после убийства одного из них виновные не будут наказаны. Наконец, была назначена комиссия из двух магистров и двух буржуа для проверки соблюдения порядка налогообложения арендной платы за комнаты для студентов. Папская булла Parens scientiarum от апреля 1231 года стала своего рода уставом Университета, и мало-помалу магистры и студенты возвратились в Париж.

Эти меры были дезавуированием непримиримого отношения Бланки Кастильской к Университету. Ее имя нигде не появляется на заключительных этапах переговоров, и в своей Chronique universelle (Всеобщей хронике), написанной в конце XIII века, монах из Сен-Дени Гийом де Нанжи ставит молодому королю в заслугу то, что он понял важность Университета для своей столицы и заставил буржуа уступить магистрам, чтобы облегчить их возвращение. Он ни разу не упоминает о роли Бланки в этой истории:

В том же году (1229) в Париже возникли большие разногласия между клириками и горожанами, и горожане избили некоторых клириков; по этой причине университетские покинули Париж и отправились в различные провинции. Когда король увидел, что изучение литературы и философии, посредством которых приобретаются сокровища ума и мудрости, стоящие дороже всех других сокровищ, прекратилось в Париже и что оно покинуло Париж, придя из Греции и Рима во Францию, кроткий и мягкий король очень беспокоился и сильно боялся, что столь великие и богатые сокровища уйдут из его королевства, потому что богатство спасения полно смысла и знания, и потому что он не хотел, чтобы Господь упрекнул его: "Так как Ты изгнал и удалил знание из Царства Твоего, то знай, что Ты удалил Себя от Меня". Король вскоре созвал клириков и горожан, и сделал это так хорошо, что горожане удовлетворили клириков за проступки совершенные против них.

Интерпретация Гийома де Нанжи вызывает большие подозрения. Он писал свою хронику примерно через 60 лет после событий, во время процесса канонизации Людовика IX, и, естественно, был склонен превозносить действия последнего, хотя на момент событий королю было всего 19 лет и он никогда не отличался любовью к философии. Тем не менее, отсутствие в тексте Бланки Кастильской вызывает беспокойство. Она не только исчезла из писем Григория IX, который теперь обращался только к королю в по поводу университетской ссоры, но и из актов канцелярии: ее имя упоминается только в 4 актах из 44 в 1229 году, в 7 из 45 в 1230 году, только в одном в 1231 году и ни в одном в 1233 году. Только хронисты, особенно иностранные, такие как англичанин Матвей Парижский, все еще говорят о ней и отмечают ее борьбу с баронами. Такое впечатление, что члены королевского Совета, встревоженные ее авторитарной и непримиримой позицией в университетском кризисе, не допустили ее к переговорам. Разве что она сама, не одобряя их чрезмерного потворства требованиям Папы и магистров, добровольно отошла в сторону с определенного момента. Мы не знаем.

Восстание баронов в 1230–1231 годах и победа Бланки

Однако несомненно она оставалась на переднем крае борьбы с баронами, в условиях противостояния, которые больше соответствовали ее энергичному характеру. Однако отношения между королевской властью и баронами с 1229 по 1231 год настолько сложны и запутаны, что составить четкий и упорядоченный отчет практически невозможно. Различные коалиции постоянно образовывались и распадались, дробились, вновь собирались, заключали союзы и противостояли друг другу, причем не только бароны, но и интервенты-англичане, которые пытались воспользоваться волнениями для захвата территорий. Анархия была такова, что мы уже не знаем, кто против кого и по какой причине выступал, а хронология событий очень неопределенна; хронисты противоречат друг другу, а историки находятся в растерянности. Каждый дает свою версию, с обманчивой уверенностью, и читатель, полностью растерянный после прочтения двух страниц, находит в каждой книге свою версию событий. Сами участники временами выглядят так, будто не знают, куда им обратиться и кто их друг. Мы не претендуем на то, что можем навести порядок в этом хаосе, и представленный нами отчет — это скорее попытка упростить и примирить различные источники.

Именно Пьер Моклерк вновь дал сигнал к восстанию. В октябре 1229 года он отправился в Англию, принес оммаж Генриху III в Портсмуте и послал вызов французскому королю. Вызванный на суд Людовиком и Бланкой в конце декабря в Мелён, он не явился. Король конфисковал герцогство Бретань и созвал феодальное ополчение на январь 1230 г. Тогда бароны продемонстрировали свою поддержку Пьеру Моклерку, прислав лишь очень небольшое количество людей, за исключением Тибо Шампанского, который таким образом отмежевался от своих коллег.

Бланка и ее сын возглавили имеющиеся войска и провели энергичную кампанию на западе, взяв Анжер, Боже и Бофор, а также осадили замок Беллем, который Пьер Моклерк укрепил и очистил подступы к нему, сжег соседнюю деревню. Бланка сама руководила осадой в компании маршала Клемана, реквизировала балки и камни из разрушенных домов для изготовления осадных машин и снарядов и награждала добровольцев, которые рубили дрова и разводили большие костры для обогрева войск. Беллем капитулировал, как и замок Перрьер, а бальи Жизора Жан де Винь заставил капитулировать сеньора Ла-Хайе-Пайнеля в области Авранш.

Положение Пьера Моклерка стало критическим, и он призвал короля Англии, который вернул ему графство Ричмонд, вмешаться в ситуацию. Генрих III, которому Людовик IX в очередной раз отказал в возвращении ему Нормандии, начал подготовку: в Портсмуте было собрано 230 кораблей с оружием, снаряжением, припасами и около 5.000 солдат, включая несколько сотен рыцарей. 3 мая 1230 года он высадился в Сен-Мало. Но Генрих III действовал не слишком быстро. Вместо того чтобы отправиться на восток, чтобы встретиться с небольшой армией Бланки и Людовика, он направился в Нант, где объединился с Пьером Моклерком и принял оммаж от некоторых бретонских и пуатевинских дворян.

Воспользовавшись его инертностью, Бланка Кастильская перегруппировала свои силы. Угроза английского вторжения заставила многих великих вассалов отказаться от восстания и перейти на сторону регента. С ними она продвинулась до Клиссона, в нескольких километрах от Нанта, а в июне провела собрание в Ансени, участники которого подписали декларацию против Пьера Моклерка. Среди них были Тибо Шампанский, Ферран Фландрский, Амори де Монфор, Ги де Невер, Этьен де Сансер, Андре де Витри, графы Блуа, Шартра, Руси и Вандома, Гийом Корнут, Матье де Монморанси, Жан де Бомон, сеньоры Ауденарда и Бетюна, а также Гуго де Лузиньян, граф Ла Марш. Присутствие последнего было особенно важно, поскольку его жена, Изабелла Ангулемская, была матерью Генриха III. Она была злейшим врагом своего сына с тех пор, как ее отстранили от регентства в Англии. Гуго и Изабелла планировали женить своего наследника на дочери Бланки, Изабелле. Бланка Кастильская согласилась заплатить большую сумму, чтобы обеспечить их сотрудничество, и обе стороны поклялись на реликвиях соблюдать соглашение. Коннетабль Матье де Монморанси согласился принести присягу от имени короля и его матери. Это была простая предосторожность со стороны Бланки.

Благодаря этой поддержке она вынудила Генриха III и Пьера Моклерка отступить. 1 июля Генрих перешел Луару и двинулся маршем на Бордо, но его войска не были мотивированы; командиры веселились "как на Рождество"; а вскоре начались болезни; Генрих и его брат Ричард пострадали сами. Они вернулись в Нант в начале сентября, а король вернулся в Англию в октябре.

Когда опасность на западе миновала, Бланка и Людовик обратили свое внимание на восток, где Тибо IV Шампанский находился в критической ситуации под угрозой двойного наступления со стороны мятежных баронов. У последних было много претензий к нему. Они презирали "Трувера", неуклюжего парня с "толстым и раздутым животом", как выразился граф Суассон, который писал стихи и строил глазки регенту. Они не простили ему того, что он предал их дело ради поддержки "верного друга", а некоторые имели более конкретные причины для ненависти к нему, например, герцог Бургундский Гуго IV, который женился на дочери графа Дрё по его совету, что привело к невероятным ссорам, в результате которых архиепископ Лиона был взят в заложники и освобожден графом Барским. Переплетение фьефов между графством Шампань, герцогством Лотарингия и графством Бар приводило к постоянным спорам. Легитимность графа Шампанского была даже оспорена путем поддержки прав Алисы Кипрской, дочери дяди Тибо, на которой Пьер Моклерк, всегда находившийся в поиске богатых наследниц, хотел бы жениться: у него была Бретань, он упустил Фландрию; и если бы он смог заполучить Шампань, это было бы хорошей компенсацией. К несчастью для него, Папа выступил против этого и объявил Алису незаконнорожденной. А поскольку в то же время тайный проект брака между Иоландой, дочерью Пьера Моклера, и Тибо Шампанским был раскрыт и запрещен королем, у графа Бретани больше не было причин щадить Тибо.

В то время как герцог Бургундский и граф Бар продвигались на восток, опустошая страну, Филипп Юрпель атаковал в северном направлении. К счастью для Тибо, союзники не ладили: герцог Лотарингский угрожал графу Барскому, а на севере граф Фландрии Ферран вторгся в земли Филиппа Юрпеля и его вассала графа Гина, что вынудило Юрпеля отступить. Однако атаки возобновились, но рассказы хронистов от этом периоде настолько неясны, что трудно понять, произошло ли все это за два года (1229 и 1230) или только в 1230 г. Юрпель, Ангерран де Куси, Шатильон и граф Ретеля повели наступление на Шампань с севера, герцог Бургундский — с юга, а граф Бар — с востока. Но Ферран снова выступил против Юрпеля, а 4 августа граф Бар заключил перемирие с Тибо, что не помешало другим северным и бургундским союзникам объединить усилия. Для Тибо единственная надежда теперь заключалась в королевском вмешательстве.

Это стало возможным благодаря бездействию Генриха III, который в тот момент, возвращаясь из Бордо, как мы только что видели, имел только армию, пораженную болезнями. Поэтому Бланка и Людовик смогли отправиться в Шампань, где произошло напряженное противостояние между Бланкой и баронами. Регентша приказала им отказаться от нападок на Тибо; они дерзко ответили, что странно видеть женщину, защищающую убийцу своего мужа, и попросили ее позволить им свести счеты с Тибо, который должен уступить место законной графине Алисе Кипрской. Бланка ответила, что Папа объявил ее незаконнорожденной, и что любое нападение на Тибо будет считаться нападением на короля.

Этот аргумент заставил некоторых поколебаться, в частности Филиппа Юрпеля, который решил сложить оружие, заявив, что "лучше отказаться от безумия, чем продолжать безумие". Это было мудрым решением. Было заключено перемирие, и в сентябре в Компьене Юрпель заключил мир с королем, который пошел на то, чтобы возместить ему ущерб, нанесенный фламандцами графству Булонь. Остальным оставалось только последовать за ним. Бароны делали это тем более охотно, что им были обещаны большие компенсации. Так Тибо выплатил большие суммы графу Ретельскому и сеньору де Куси, а также 3.000 ливров архиепископу Лионскому, которого он похитил. Все собрались в Мелёне в декабре 1230 года для общего примирения.

Ну, почти все. Ведь оставался еще Пьер Моклерк, который чувствовал себя преданным и одиноким на западе. Генрих III уехал в октябре, так ничего и не сделав, а теперь союзники заключили мир с королем. И все же он упорствует в своем бунте. С ним по-прежнему было 500 человек, включая Ранульфа, графа Честер и Уильяма Маршала, которых Генрих III оставил в Бретани, и несколько вассалов. Вместе с ними весной 1231 года он отправился в Нижнюю Нормандию и Мэн. В июне Бланка и Людовик созвали королевскую армию в Венсен и двинулись на Лаваль. Пьеру Моклерку пришлось 4 июля заключить трехлетнее перемирие в Сент-Обен-дю-Кормье.

Восстание было подавлено, и заслуга в этом принадлежала в основном Бланке Кастильской, ее энергии, быстрым решениям и здравому смыслу. Она принимала участие во всех военных экспедициях, при этом ей удавалось свести боевые действия к минимуму с присущим ей сочетанием твердости и открытости. Разумеется, этот метод был весьма дорогостоящим для королевской казны, поскольку на компенсацию не жалели средств. Типичным является случай с графом Ла Марш, который был награжден ежегодной рентой в 800 ливров… за то, что ничего не сделал, то есть не сделал плохого, не присоединившись к мятежникам. Эта дорогостоящая политика окупилась в дипломатическом плане: бароны успокоились, и Бланка даже санкционировала, в марте 1231 года, возвращение графа Понтье, Симона де Даммартена, брата Рено де Даммартена, сосланного после Бувина, уточнив, что он может выдавать замуж своих дочерях только с согласия короля. Роберт де Куртенэ под гарантии получил разрешение на укрепление своего города Шато-Ренар. Что касается Филиппа Юрпеля, то он оставался верным королю до своей случайной смерти во время турнира в начале 1234 года. Его вдова, Матильда Булоньская, племянница Симона де Даммартена, и его дочь и наследница Жанна могли вступать в брак только с королевского согласия. Победа короля была материализована одним из самых внушительных сооружений XIII века: замком Анже, построенным в этом городе, перешедшем от Пьера Моклерка, с его семнадцатью 40-метровыми башнями, которые производят впечатление и сегодня. Построенный менее чем за десять лет, он примыкает к стене, которая окружает город по обе стороны Мэна. Это ясно означало, что Анжу теперь вне досягаемости графа Бретани.

1232–1233: королевское правосудие против епископального правосудия

Последующие годы были более спокойными. Тибо Шампанский даже примирился с баронами с разрешения — можно сказать, с благословения — королевской власти, которая внимательно следила за матримониальными маневрами вассалов. Положение графа Шампанского значительно укрепилось, и Бланка Кастильская воспользовалась этим. Так, в 1234 году Алиса Кипрская окончательно отказалась от своих прав на Шампань в обмен на выплату 40.000 ливров и ежегодной ренты в размере 2.000 ливров. Сумма была настолько огромной, что Тибо пришлось обратиться за помощью к Бланке, которая согласилась заплатить в обмен на уступку графств Блуа, Шартр, Сансер и виконтства Шатоден. Королевские владения расширились, а Тибо избавился от серьезной угрозы. В марте 1233 года он женился на дочери Аршамбо де Бурбона, что позволило ему стабилизировать южную границу Шампани против герцога Бургундского. В июле 1234 года, после смерти своего дяди, короля Наварры Санчо, брата его матери, он унаследовал это пиренейское королевство, которое давало ему титул, доход и возможность вмешательства в дела Юга.

Эта передышка позволила королевской власти проявить интерес к тому, что происходило на Востоке, в Священной Римской империи. В мае-июне 1232 года было достигнуто соглашение между Людовиком IX и императором Фридрихом II. Последний обещал пресекать антифранцузские интриги короля Англии. Оба государя поклялись друг другу в верности и помощи; они запретили своим вассалам вступать в частные войны. В то время Фридрих II, находясь в состоянии конфликта с Папой и ломбардскими городами, нуждался в поддержке или, по крайней мере, в нейтралитете короля Франции. Женившись на Изабелле де Бриенн и приняв титул короля Иерусалима, он отправился в крестовый поход в 1228 году, после долгих проволочек, которые привели к отлучению его от церкви. В феврале 1229 года по соглашению с египетским султаном аль-Камилем он добился возвращения на десять лет Иерусалима, Вифлеема, Назарета и верхней Галилеи, что стало неприятным сюрпризом для Папы: отлученный от церкви император и поклонник восточных утонченностей, который за несколько дней путем дружеских переговоров получал то, что несколько добрых христианских государей, благословленных Святым Престолом, не смогли отвоевать после многих лет священной войны; это настоящее предательство крестоносного духа, который подразумевал страдания, смерть, усилия, молитвы, лишения, покаяние, борьбу и, если возможно, мученичество. Поэтому, когда стало известно, что император побратался с султаном, что в Иерусалиме мусульмане и христиане делят Святые места, и что, по словам Макризо, Фридрих II сказал, что он "пришел послушать призыв муэдзина ночью", Папа пришел в ужас, и, в довершение всего, наложил запрет на посещение Святого города. Возвращение Иерусалима перевернуло все апокалиптические планы пророков конца времен, которые в то время бродили по христианскому миру, таких как Жак де Витри. Все задавались вопросом, был ли Фридрих II императором последних дней, спасителем, чей приход предвещал тысячелетие счастья, или самим Антихристом?

На данный момент Людовик IX и его мать, похоже, не хотели ввязываться в конфликт между Папой и императором, между Христом и Антихристом: у них было достаточно дел с архиепископом Руана Тибо Амьенским, который выступал против предполагаемого посягательства королевской власти на епископальное правосудие. Первая стычка произошла в 1227 году из-за леса Лувье, как мы уже видели. В 1232 году Тибо сменил Морис дю Ман, который был столь же непримирим. Суть спора заключалась в статусе мирской собственности епархий: для королевской власти они были фьефами и, следовательно, подлежали королевскому правосудию, тогда как для Мориса и многих епископов регарии, то есть территории, присоединенные к епископским владениям, были собственностью, подлежащей только епископскому правосудию. Дальнейшие столкновения заставили архиепископа принять в 1233 году впечатляющую меру: архиепархия Руана была подведена под интердикт; изображения Богородицы были сняты с алтарей, поставлены на землю и окружены кустарником, чтобы поразить воображение верующих. В то же время Морис обратился к Папе, который согласился с ним и написал Бланке, Гийому Корнуту, Гийому Шартрскому и Бартелеми де Руа, попросив их оказать давление на короля, и назначил трех арбитров: епископов Парижа и Санлиса, а также архидиакона Парижа. Поскольку ничего не произошло, Папа снова написал королю, Бланке, советникам, цистерцианским аббатам Понтиньи и Савиньи, настоятелю доминиканцев Парижа и епископу Турне. В то же время, в 1233 году, архиепископ и король разошлись во мнениях относительно избрания настоятельницы монастыря в Монтивилье, и архиепископ отлучил некоторых монахинь от церкви. Напряжение спало само собой, без решения основного вопроса, с приходом более сговорчивых деятелей в епископат Руана: Пьера де Коллемеццо, затем Эда Клемана, аббат Сен-Дени, и, наконец, францисканца Эда Риго.

Но пока тушили пожар в Руане, другой разгорелся в Бове, где епископ Милон де Нанте воспротивился назначению мэра королем. Дело началось еще в 1232 году. Мэр должен был выбираться епископом из двух кандидатов: одного выдвигали populares — цеховые люди, другого — majores — бюргеры и финансисты. Не видя согласия между двумя группами горожан, король вмешался и назначил мэром Бове буржуа из Санлиса. В результате чего, в январе 1233 года, в городе произошли беспорядки, приведшие к несколькими смертям. Бланка и ее сын отправились в Бове и встретились с епископом в Бресле. Милон заявил, что король не имеет права вмешиваться в это дело, которое находится в юрисдикции епископа. "Вы увидите, что я сделаю", — ответил Людовик, и арестовал нескольких руководителей бунта, разрушил их дома, а 1.500 жителей отправил в Париж, где их заперли в тюрьмы; он потребовал от епископа 800 ливров за право постоя, тогда как епископ ежегодно платил 100 ливров, чтобы быть освобожденным от этого права. Поскольку Милон не мог заплатить, король конфисковал его имущество, включая вино из его погребов, которое было выставлено на продажу на рыночной площади.

Такое было невыносимо! Епископ обратился с жалобами к архиепископу Реймса, к другим епископам и к Папе. Затем последний написал Бланке Кастильской письмо с просьбой "побуждать ее сына короля Людовика к заключению мира с церковью Бове". Затем Бланка вызвала Милона, который отказался отвечать. Менестрель из Реймса реконструирует — если только не придумывает — напряженный диалог между епископом и регентом:

"Разве вы не подданный короля и разве вы не должны отчитываться перед нами, той которая хранит королевство Францию?" — спросила королева. "Святой Петр, — сказал епископ, — я хочу, чтобы все присутствующие знали, что у меня нет другого повелителя в мире, кроме Папы, под защитой которого я нахожусь. И я не буду подчиняться никакому другому повелителю".

Когда королева услышала, что епископ так говорит, она ничуть не обрадовалась, ибо знала, что он заблуждается. Затем она сказала всему собранию: "Господа, вы хорошо слышите, что говорит епископ. Я хочу, чтобы вы вспомнили о его словах в свое время, и я приму решение в соответствии с тем, что он сказал". Затем собрание разошлось, и каждый вернулся в свою землю.

Королева созвала совет и спросила, что делать с епископом Бове, который таким образом действовал против короны Франции. И ее советники сказали, что, поскольку он отказался принести оммаж королю, она может, по всей справедливости, отобрать именем короля принадлежащий ему фьеф. Королева немедленно написала письмо и отправила его бальи Бове. Когда епископ узнал об этом, он очень испугался, но не захотел ни унижаться из-за этого, ни просить королеву о пощаде.

Твердость королевы также встретила противодействие со стороны церковных властей. Церковный собор в Нуайоне в феврале 1233 года наложил интердикт на всю архиепархию Реймса. Только епископы Санлиса, Адам де Шамбли и Нуайона, племянник Бартелеми де Руа, отказались применить это решение. Затем Милон отправился в Рим, чтобы отстаивать свою правоту, но умер по дороге в сентябре 1234 года. Его преемник, Жоффруа, продолжал борьбу, поддерживаемый архиепископами Реймса и Тура, а великие вассалы короля, собравшиеся в Сен-Дени в сентябре 1235 года, встали на сторону государя и подписали письмо к Папе, в котором заявили, что епископальные права являются предметом мирского правосудия. Папа выразил протест, назначил посредника, пригрозил отлучить короля от церкви и написал Бланке письмо, в котором просил ее образумить сына. Ничего не помогло, и снова кризис постепенно сошел на нет, не найдя завершения, внимание было отвлечено на другие проблемы.

В этом показательном случае Людовик IX и его мать заняли одинаковую бескомпромиссную позицию. Может даже показаться, что король был более строгим, чем Бланк, и что репрессивные меры в самом начале были скорее делом рук этого молодого человека, который неловко пытался самоутвердиться с помощью чрезмерных решений, что не соответствовало более гибкой политике, которую обычно проводила Бланка Кастильская. Письма Папы, в которых он просит ее повлиять сына, указывают в этом направлении. Следует ли рассматривать это как проявление независимости со стороны Людовика, который в 1234 году, в возрасте 20 лет, женился на Маргарите Прованской и стремился освободиться от материнской опеки?

Брак Людовика (27 мая 1234 года)

Это закономерный вопрос, поскольку, хотя официального возраста совершеннолетия для большинства французских королей не существовало, необычно видеть 20-летнего государя, который, выражаясь разговорным языком, все еще держался за юбку своей матери. Однако до сих пор, похоже, так и было. Правда, официальные акты издавались от имени короля, но это было чистой формальностью и не указывает на то, как принимались решения. Хроники не позволяют нам провести различие между королевой и ее сыном в отношении государственных дел, и тот факт, что они постоянно были связаны, скорее свидетельствует о первостепенной роли Бланк: если бы это было не так, она бы не упоминалась. Если бы король действительно принял решение самостоятельно, то упоминание о присутствии его матери было бы неоправданным. Не было бы оправдания ни жестокости нападений баронов на нее, ни письмам, адресованным лично ей, в которых ее просили использовать свое влияние на сына. Даже при ведении военных действий она лично присутствовала в армии. Ее авторитарный характер получил возможность свободно проявляться после смерти Людовика VIII. Она привыкла повелевать и как мать, и как королева. Людовик IX как бы задыхался от вездесущности своей матери, и было бы нормально, если бы он начал проявлять стремление к единоличному правлению.

Будучи властной матерью, Бланка Кастильская, вероятно, с тревогой относилась к будущей женитьбе своего сына. Но как королева она понимала, что пришло время найти ему супругу, чтобы обеспечить продолжение династии. И очевидно, что выбор сделала именно она, даже если по мнению некоторых историков она лишь следовала совету Папы. В Chronique de Saint-Denis (Хронике Сен-Дени) просто говорится, что "королю посоветовали взять жену, которая продлит его род и сможет управлять королевством после его смерти". Но чей это был совет? Для Гийома де Сен-Патюса ответ ясен: "Когда он был молод, милостив и приветлив, по предусмотрительности своей матери и мудрых людей королевства Франция, он взял в жены старшую дочь графа Прованса, мадам Маргариту". А Филипп Муске еще более категоричен: "Король Франции Людовик… хотел, чтобы его бароны выбрали ему любезную жену и женили его так, чтобы это одобрила его мать. И она сказала, что к нему следует послать дочь графа Прованского, ибо она была такого происхождения, что между двумя морями, говорили знавшие ее, нет женщины красивее и обходительнее".

На самом деле, выбор Маргариты Прованской кажется самоочевидным. Граф Прованса Раймунд Беренгар V, находившийся у власти с 1209 года, контролировал стратегически важные территории на левом берегу Роны, между графством Тулузским, где шла охота на еретиков, и итальянскими землями Священной Римской империи; графство имело выход к Средиземному морю через порт Марсель, и привлекало внимание Капетингов после приобретения сенешальств Бокер и Каркассон, с портом Сен-Жиль, а вскоре и Эг-Морт. Союз с графом Прованса был одновременно средством продвижения на юг, где Альфонс, брат короля, должен был жениться на наследнице графства Тулузского, и средством отторжения этого региона от англичан. У Раймунда Беренгара было четыре дочери, еще, конечно, юных, поскольку старшей было всего 13 лет, но уже очень желанных: две (Маргарита и Беатриса) вышли замуж за короля Франции и его брата Карла, а две (Алиенора и Санча) — за короля Англии и его брата Ричарда.

Поэтому Бланка положила глаз на старшую, 13-летнюю Маргариту. Она состояла в четвертой степени родства с королем, и Папа 2 января 1234 года дал разрешение на этот брак по причине "настоятельной необходимости и очевидной полезности" союза, который идеально подходил ей, поскольку обеспечивал защиту графа Прованса Капетингами как от ереси, так и от императора. В том же документе Папа предоставил Бланке Кастильской и Людовику IX исключительную привилегию: их церковь не могла быть подвергнута интердикту без специального разрешения Папы. Поэтому выбор Маргариты не стал неожиданностью; возможно, он уже был сделан ранее, поскольку Гийом де Пюйорен сообщает, что в 1233 году король попросил своего посланника Жиля де Флаги встретиться с графом и его дочерью. В любом случае, нет никаких оснований утверждать, как это делает Жерар Сивери, биограф Бланки, что "ее заставили", и что она согласилась лишь "неохотно". Может, у нее был кто-то другой на примете? Трудно представить себе более завидного жениха. Более того, Папа в булле о разрешении на этот брак заявил, что он согласился на это только по личной просьбе Бланки Кастильской, и она сделала все возможное, чтобы сгладить любые препятствия, добившись от Раймунда Беренгара и Раймунда VII Тулузского, согласия на передачу всех своих будущих споров на арбитраж французского суда.

Переговоры об условиях брака состоялись в начале 1234 года. Граф Прованса обещал выплатить 8.000 серебряных марок в течение 5 лет в качестве приданого Маргариты и заложить замок Тараскон. 2.000 марок подлежали немедленной выплате, и графу пришлось занять их у архиепископа Экса. Остальная сумма так никогда и не была выплачены. Церемония бракосочетания должна была состояться в соборе города Санс, до которого легко было добраться как из Прованса, так и из Парижа, и архиепископом которого был Готье Корнут. Последний был отправлен с Жаном де Несле для улаживания последних деталей. Маргарита в сопровождении своего дяди Гийома де Савуа, епископа Валанса, прибыла в Санс в мае 1234 года, а свадьба была отпразднована в субботу 27 мая.

На свадьбе собралась блестящая компания. Бланку Кастильскую и ее сыновей Роберта и Альфонса окружали несколько великих вассалов: герцог Бургундский Гуго IV, граф Ла Марш Гуго де Лузиньян, сир Аршамбо де Бурбон, граф Тулузский Раймунд VII, граф Фореза Ги, графини Жанна Фландрская и Матильда д'Артуа, архиепископ Тура, епископы Шартра, Осера, Мо, Орлеана, Парижа, Труа, аббаты и, конечно, все великие придворные чины, а также Альфонсо Португальский, будущий король Альфонсо III. Сама свадьба праздновалась, как обычно, на улице, перед собором, и за ней последовала торжественная месса. Здесь вельможами были продемонстрированы прекрасные наряды, драгоценности и украшения, которые также был использованы на следующий день, 28 мая, во время коронации королевы. Для этого случая Бланка изготовила корону меньшего размера, приспособленную к маленькой головке Маргариты. И, наконец, все завершилось банкетом с менестрелями и музыкантами. Все это стоило королевской казне 2.526 ливров, включая 58 ливров за корону, 98 ливров за хлеб, 307 ливров за вино, 667 ливров за посуду, 50 ливров за свечи…

По словам самой Маргариты, брачная ночь была не очень волнующей. Вскоре 13-летняя девочка поняла, что попала в постель святого. Много позже она призналась в этом своему духовнику, Гийому де Сен-Патюсу, который на процессе по канонизации короля сообщил: "Когда благословенный король был с ней, по совету великого ангела Тобиаса, прежде чем прикоснуться к ней, он три ночи предавался молитве и научил ее делать то же самое, о чем королева потом вспоминала". О Маргарите говорят, что она была красива, как и ее сестры, но это ритуальная похвала принцессам, точность которой нельзя гарантировать. Впрочем какая разница, ведь, как говорит Гийом де Нанжи, король женится "не для блуда, а для деторождения". Хотя рождения первого ребенка, в июле 1240 года, девочки, Бланки, пришлось ждать шесть лет, и люди даже начали беспокоиться. Но как только процесс пошел, серия оказалась впечатляющей: 11 детей за двадцать лет.

Отношения между Людовиком и Маргаритой поначалу были прекрасными, но позже стали более сдержанными. По словам королевы, отношение мужа к ней было изменчивым, смущающим. Она называет его "назойливым". Чрезмерная набожность Людовика, фактически фанатизм, не способствовала процветанию гармонии этой пары. Маргарита, со своей стороны, была авторитарной, и ее отношения с Бланкой Кастильской быстро стали напряженными. Классическая ревность между женой и свекровью усугублялась сильным характером обеих женщин.

Однако никаких изменений в правительстве не произошло. Королю 20 лет, он женат, но нет никаких признаков разницы между ним и его матерью в ведении политики. Нет никакой передачи власти, никаких признаков признания "старшинства" Людовика IX. По мнению Жака Ле Гоффа, "Бланк Кастильская так хорошо управляла во время юности своего сына и, похоже, так полюбила власть, пользуясь не только поддержкой своих советников, но и согласием сильных мира сего, что продлила свою опеку над сыном и королевством". По мнению историка, «безвыходно сложилась необычная ситуация: своего рода фактическое "соправление" Людовика и его матерью. Неравное "соправление" …но молчаливо разделяемое». События последующего периода подтверждают этот диагноз.

VI.

Соправление Бланки и Людовика IX (1234–1244)

Если и был кто-то, для кого брак короля ничего не менял, так это граф Бретани Пьер Моклерк, который весной 1234 года готовил новый мятеж. Его главный союзник, Филипп Юрпель, умер в январе, но король Англии снова обещал свою поддержку, что побудило Моклерка перейти в наступление в тот самый момент, когда Людовик женился на Маргарите Прованской. Пьер Моклерк стал в Бретани, опустошать земли своих противников, Анри д'Авогура, епископа Доля, дома Фужеров.

Как только свадьба была отпразднована, Бланка и Людовик, вернувшись в Париж, созвали королевскую армию и укрепили связи с противниками Моклерка: в Бомон-сюр-Уаз с помощью епископа Гийома Шартрского были заключены договоры с сеньорами Запада. Бланка организовала брак между одной из своих фрейлин, Аделиной, и Робертом де Монфор-сюр-Рисль, из клана Фужеров. В июне мать и сын двинули три армии на запад, из Нормандии, Анжу и Юго-Запада. По словам Матвея Парижского, король "вторгся в Бретань со всех сторон, давя ее с яростью льва, который чувствует себя раненым и с еще большей яростью сражается с тем, что ему сопротивляется. И он подверг провинцию самым ужасным опустошениям". Но не похоже, что дело зашло так далеко, поскольку Пьеру Моклерку, который так и не увидел английской помощи, пришлось сложить оружие и заключить перемирие до ноября. Его брат, граф Макона, герцог Бургундский и граф Сен-Поль стали его поручителями. В ноябре он приехал в Париж и в присутствии Бланки и Людовика поклялся на святых реликвиях верно служить королю и отказаться от претензий на земли вокруг Беллема, Ла Перрьера и Сен-Жам де Боврон. Он даже взял на себя обязательство отправиться в крестовый поход.

Последние мятежи Пьера Моклерка и Тибо IV (1235–1236)

Однако Моклерк не удержался и предпринял еще одну попытку летом следующего, 1235 года. Но отсутствие поддержки заставило его в июле отказаться от этой затеи. Поэтому год был более спокойным для Бланки и ее сына, которые продолжали управлять королевством в тесном сотрудничестве. Во всех важных случаях их можно увидеть рядом, как, например, в Крепи-ан-Валуа, где они вынесли арбитражное решение по тяжбе между Ральфом де Фужером и Ги Мовуазеном, или при освящении аббатства Ройомон в апреле.

Это было действительно совместное основание аббатства, связанное с исполнением одного пункта завещания Людовика VIII. Последний хотел, чтобы средства, вырученные от продажи некоторых драгоценностей короны, были использованы для основания монастыря каноников Святого Виктора. В 1229 году Бланка и Людовик, по взаимному согласию и с помощью Готье Корнута, добились от Папы, чтобы фонд был передан цистерцианцам, ордену, чьими духовными подвигами они восхищались. Более того, король продемонстрировал свою привязанность к аббатству Сито, лично участвуя в работах в качестве простого каменщика. "И когда монахи вышли, по обычаю ордена Сито, после часа tierce, чтобы работать и нести камни и раствор к месту, где строилась стена, благословенный король взял носилки и понес их, нагруженные камнями, и пошел впереди, а монах нес их сзади, и так делал благословенный король несколько раз в то время", — пишет Гийом де Сен-Патюс в своей Vie de Saint Louis (Жизни Святого Людовика). Будущий святой также привлек к работе своих братьев и родственников: «И также в то время благословенный король поручил своим братьям монсеньору Альфонсу, монсеньору Роберту и монсеньору Карлу нести носилки. И с каждым из них был один из монахов, чтобы перенести носилки на другую сторону. И святой король приказал другим рыцарям из своей свиты сделать то же самое. И поскольку его братья иногда хотели поговорить, покричать и поиграть, благословенный король сказал им: "Монахи здесь соблюдают тишину, и мы тоже должны ее соблюдать". И так как братья блаженного короля сильно нагрузили свои носилки и хотели отдохнуть на полпути, он сказал им: "Монахи не отдыхают, не отдыхайте и вы". Так святой король приучил свой народ к добру». Жить в рядом с будущим святым было не всегда приятно. В то время Роберту было 17 лет, Альфонсу — 13, а Карлу — 6, и их часто выводило из себя чрезмерная набожность старшего брата.

Место, выбранное для строительства, называлось Куимон, недалеко от Асньер-сюр-Уаз, и было переименовано в Ройомон ("Монт-Руаяль"), следуя пожеланиям Людовика и Бланки. Главный алтарь был освящен в 1232 году, а церковь освящена в апреле 1235 года. Ройомон был одним из великих монументальных достижений царствования, и Бланка Кастильская, которая особенно любила это место, похоронила здесь своего сына Филиппа-Дагоберта, умершего в возрасте 13 лет в 1235 году.

Этот год также был отмечен голодом, о котором упоминается только в хронике Гийома де Нанжи: "Очень сильный голод случился во Франции, особенно в Аквитании, так что люди ели траву на полях, как животные. В Пуату ведро пшеницы действительно стоил сто су, и в этом регионе многие умирали от голода и страдали от болезней". В XIII веке голод был редкостью, а этот голод в основном затронул юго-запад страны.

В политическом плане передышка 1235 года была недолгой. В январе 1236 года двойная свадьба нарушила планы Капетингов. 14 января Генрих III женился на Элеоноре (или Алиеноре) Прованской, младшей сестре Маргариты, королевы Франции, что сделало Генриха III и Людовика IX свояками. Это могло улучшить отношения между двумя государствами. Генриху III было 28 лет и супругу ему искали несколько лет. Говорили о дочери Леопольда Австрийского, затем о дочери короля Богемии, затем о дочери Пьера Моклерка, затем о дочери короля Шотландии; он даже обручился в 1235 году по доверенности на дочери графа Понтье, не спросив разрешения короля Франции, который аннулировал помолвку на основании кровного родства. Несомненно, что брак Людовика IX и Маргариты Прованской обеспокоил английское правительство, которое поэтому уже в 1235 году вело переговоры о браке Генриха с сестрой Маргариты, чтобы восстановить равновесие. Для Бланки Кастильской и Людовика IX это была неудача, и из письма Маргариты следует, что им было трудно разрешить Элеоноре пересечь границу королевства и отправиться в Англию. Тем не менее, свадьба была отпразднована в Лондоне. Элеоноре было 12 лет, и она обладала таким же характером, как и ее сестра. Через нее Англии предстояло установить тесные связи с Савойей: ее дед по материнской линии был графом Савойским, трое из восьми сыновей которого сыграли важную роль в королевстве Плантагенетов. Один из них стал архиепископом Кентерберийским, а другой, Пьер, получил графство Ричмонд, вновь конфискованное у Пьера Моклерка, а затем стал графом Савойским и, кстати, построил дворец в Лондоне, на месте которого сейчас находится роскошный отель, носящий его имя — "Савой". Дружба с Савойей, контролировавшей альпийские перевалы, уравновешивала для Англии связи Франции с Провансом.

Через два дня после этого брака, который так не понравился Капетингам, 16 января, сын и наследник Пьера Моклера, Жан Рыжий, женился на дочери Тибо Шампанского, не поставив в известность короля. Для Моклерка это был большой успех, который позволил ему компенсировать потерю английского союза. В 1235 году, разочарованный отсутствием поддержки со стороны Генриха III, он отказался от оммажа Плантагенету, который сразу же конфисковал графство Ричмонд. Что касается Тибо, который также принял обет крестоносца в 1235 году, неясно, что могло побудить его изменить свою точку зрения. Теперь он был графом Шампанским и королем Наваррским, что давало ему больше престижа, уверенности и, как он считал, свободы действий. Возможно, этим браком он хотел утвердить свою независимость от короля. В любом случае, король и его мать были в ярости. Бланка Кастильская планировала, что Бланка Шампанская, дочь Тибо, выйдет замуж за ее племянника Фернандо III Кастильского. Выйдя замуж за сына мятежного Пьера Моклерка, дочь Тибо позволила реанимировать опасную феодальную коалицию, поскольку Гуго де Бургонь, Аршамбо де Бурбон и Гуго де Лузиньян сблизились с графами Бретани и Шампани. По словам Матвея Парижского их всех всегда объединяла вражда к Бланке Кастильской, им было невыносимо, что королевством Франция правит женщина: "В тот же год, когда весна улыбалась, толпа сеньоров, вооруженных для битвы, поднялась, чтобы начать войну против королевства Франции. Ибо они были возмущены тем, что королевство королевств, то есть Франция, управляется рукой женщины. Руководители восстания были серьезными и известными людьми, с ранних лет обученными владению оружием. Это были король Наварры — другими словами, граф Шампани, граф Ла Марш, граф Бретани и множество других могущественных владык, объединенных союзом и клятвой".

Однако восстание было недолгим. Несмотря на защиту Папы, который запретил нападать на Пьера Моклерка и Тибо, поскольку они приняли обет крестоносцев, Людовик IX вторгся в Шампань, решив наказать Тибо. Последний, не получив помощи от Пьера Моклерка, подчинился. Пристыженный, смущенный, а главное, смешной, он пришел просить прощения у своей "нежной подруги", Бланки Кастильской. Вернее, это она вызвала его, возможно, чтобы избежать гнева короля, говорят хроники. По словам Филиппа Муске, "граф, который боялся наказания, пришел за пощадой. Ибо королева посоветовала ему сделать это из-за гнева короля", что подтверждает Менестрель из Реймса: «Король Наваррский поступил как дурак, ибо с ним поступили бы жестоко, если бы королева Бланка не успокоила своего сына. Когда королева увидела, что дело серьезное и что король заинтересован только в том, чтобы сделать то, что он хочет, она попросила короля Наварры прийти и поговорить с ней. И она помирится с ним. На самом деле она ругала его как негодяя: "Ей-богу, граф Тибо, вам не следовало идти против нас. Вы должны были помнить о великой доброте, которую оказал вам король, мой сын, когда он пришел к вам на помощь, чтобы спасти ваше графство и вашу землю от всех баронов Франции, которые хотели все это сжечь и засыпать углем"». Эти слова, приписываемые ей в Grandes Chroniques de France (Больших французских хрониках), скорее принадлежат старшей сестре, обращенной к младшему брату, который только что совершил глупость, чем королеве, обращенной к своему вероломному вассалу. Бланка, возможно, играя на якобы сладостных чувствах графа к ней, не воспринимала его всерьез. Это тем более было унизительно. Тибо, однако, избежал гнева Людовика. Но он не избежал насмешек и шуток Роберта, брата короля, семейного балагура, буйного и импульсивного молодого человека, который был большим любителем сомнительных шуток. Согласно Grandes Chroniques de France (Больших французских хроник), "брат короля, сир Роберт, не простил ни его поступка, ни его поведения. И он приказал и велел своим слугам сделать ему столько неприятностей, сколько они могли. И когда граф должен был идти, они вышли ему навстречу и бросили в него лоскуты, тряпки и кишки, и остригли хвост… его коню". Менестрель из Реймса рассказывает ту же историю, но, по его словам, в лицо Тибо бросили не кишки, а сыр, а он пожаловался Бланке. "Когда королерва увидела это, она была недовольна. Она отдала приказ взять тех, кто это сделал, и запереть их в Шатле, до решения их судьбы". Но Роберт, который хвастался своим поступком, все же вытащил их из тюрьмы.

Таким образом, восстание Пьера Моклерка и Тибо Шампанского закончилось фарсом. Тибо пришлось уступить королю свои замки Монтеро и Брей-сюр-Сен. Что касается Пьера Моклерка, то ему пришлось уступить Бретань своему сыну Жану Рыжему, который достиг совершеннолетия в декабре 1235 года. Весной 1238 года он был вызван в Понтуаз вместе со своим сыном, и они должны были пообещать передать свои замки Бланке или королю по первому требованию. Пьер отправился в крестовый поход в 1239 году с Тибо, а Жан Рыжий, ставший Иоанном I, остался верен королю. Это был конец угрозы, исходящей от дома Дрё: граф Макон, Жан, брат Пьера, продал свое графство королю в 1239 году; старший, Роберт, умер в 1234 году, оставив несовершеннолетнего ребенка, спорное наследство и вдову на милость королевской власти. Великие восстания баронов закончились. Власть Людовика IX была обеспечена. На достижение этого результата ушло десять лет, и заслуга в этом принадлежит в основном Бланке, которая была связана с сыном еще и непопулярностью среди баронов. "Я бы заплатил сто марок серебром, чтобы больше не слышать ни о короле, ни о королеве", — сказал маршал д'Ати.

Дипломатия Бланки: брачные союзы, а не крестовые походы (1237–1239)

В 1237 году начался более мирный период, во время которого Бланка Кастильская могла дать волю своей гибкой дипломатии, в полной мере используя свое решающее влияние на короля. Последний, пишет Жуанвиль, принимал решения "по совету доброй матери, которая была с ним, по совету которой он действовал, и по совету тех благоразумных людей, которые оставались с ним со времен его отца и деда". Последний из этих "благоразумных людей" времен правления Филиппа Августа, восьмидесятилетний Бартелеми де Руа, умер в 1237 году. Он сменил Герена на посту главного советника, и его смерть оставила вакуум, поскольку остальные члены Совета были всего лишь хорошими и верными исполнителями, что еще больше усилило влияние Бланки. Ее имя встречается в 48 из 99 официальных актов 1237 года, и хотя в дальнейшем эта доля резко сокращалась, другие документы, как повествовательные, так и эпистолярные, свидетельствуют о ее вездесущности при принятии всех важных решений.

Это особенно актуально в сфере матримониальной политики. Бланка Кастильская была величайшей свахой XIII века и использовала это для укрепления контроля Капетингской монархии над большими фьефами, а также для прочных и стратегических союзов, обеспечивавших главенство королевства Франции в Европе. После того, как Людовик IX и Маргарита Прованская заключили брак, она вмешалась в 1237 году, чтобы организовать брак между Жанной, наследницей графства Понтье, и ее племянником Фернандо III, королем Кастилии, сыном ее сестры Беренгарии. Ранее она выступала против брака Жанны с Генрихом III, который позволил бы королю Англии контролировать устье Соммы. Другими важными браками были браки графини Булонской, Матильды, вдовы Филиппа Юрпеля с 1234 года, и ее дочери и наследницы Жанны. Мать была выдана за другого племянника из Испании, Альфонсо III Португальского, сына другой сестры Бланк, Урраки, королевы Португалии, а дочь — за Готье де Шатийона, сына графа Сен-Поля. Брак Альфонсо и Матильды состоялся в Бомон-сюр-Уаз, который являлся частью владений Бланки. Ему предшествовало посвящение в рыцари Альфонсо, которому было 20 лет, в Мелёне, другом городе, находящемся в собственности Бланк. Обе церемонии сопровождались большими празднествами и охотой на волков в Бомоне. Бланку тут же стали обвинять в том, что она благоволит членам своей семьи и отдает части королевства своим племянникам. На самом деле, Фернандо отдал Понтье в качестве приданого своей дочери Элеоноре, которая вышла замуж за Эдуарда, сына Генриха III, в 1254 году; что касается Альфонсо, то у него было мало шансов обзавестись потомством, поскольку его жене, Матильде, было уже за сорок.

Еще одна пожилая вдова жаждала выйти замуж: Жанна Фландрская, чей муж, Ферран Португальский, умер в 1233 году. Некоторое время она рассматривала возможность выйти замуж за четвертого сына Симона де Монфора, но он стал графом Лестера и был слишком тесно связан с английской короной, чтобы Бланка могла согласиться на такой союз. Поэтому она нашла ей более подходящего мужа: Томаса Савойского, одного из восьми дядей Маргариты Прованской, что сблизило ее с семьей графов Савойских, несколько членов которой, как мы уже говорили, переехали в Англию. Жанна и ее муж принесли оммаж Людовику и его матери в Компьене в декабре 1237 года. Что касается графства Фландрия, то оно было предназначено для Марии, дочери Жанны и Феррана, а сама Мария — для Роберта, сына Бланки Кастильской и брата Людовика IX. Роберту был 21 год, и летом 1237 года он и еще 140 молодых людей были посвящены королем в рыцари в Компьене на роскошном пиру, за которым последовала свадьба. Но Мария умерла преждевременно, и Роберт женился на Матильде Брабантской, что усилило присутствие Капетингов на севере. Роберт получил Артуа в качестве апанажа, в соответствии с завещанием Людовика VIII, а также земли, принадлежавшие Бланке, Хесдин, Бапаум и Ланс. В обмен Бланка получила Мелён, Этамп, Корбей и Понтуаз. Посвящение в рыцари и свадьба снова стали поводом для пышного празднества, с раздачей подарков, таких как изумруды, подаренные графине Блуа, и участием менестрелей и акробатов, двое из которых ходили на ходулях подавая королевские блюда.

Во время этих свадеб, посвящений в рыцари и праздников, которыми были отмечены 1237–1240 годы, не были оставлены без внимания и международные дела. В этот период Людовика и Бланку донимали настоятельные призывы Папы и императора Константинополя выступить против императора Фридриха Гогенштауфена, против мусульман и врагов Латинской империи. Но Бланка настойчиво советовала королю проявлять осторожность.

В борьбе между Папой Римским и императором Священной Римской империи она сохраняла нейтралитет. Дважды, в 1238 и 1239 годах, согласно хронике Обри де Труа-Фонтен, Григорий IX писал ей с просьбой повлиять на ее сына, чтобы он сверг Фридриха II, и даже предлагал императорскую корону Роберту д'Артуа. И каждый раз он получал категорический отказ. С другой стороны, когда Фридрих II в 1241 году арестовал сотню епископов, направлявшихся на церковный собор, Людовик IX послал ему письмо с неодобрением и требованием их освобождения.

Король не участвовал в крестовом походе 1239 года, известном как Крестовый поход баронов. Это был, так сказать, превентивный крестовый поход: соглашение, заключенное между Фридрихом II и султаном в 1229 году, должно было продлиться до 1239 года, и было более чем вероятно, что в этот день мусульмане вернут себе контроль над Иерусалимом. Именно поэтому Григорий IX обратился к христианским государям с призывом укрепить оборону Святого города и очистить подступы к нему. Этот призыв был широко услышан французскими баронами, поскольку Тибо IV Шампанский, Пьер Моклерк, Гуго IV Бургундский, Амори VI де Монфор, Ги V де Невер, Гийом II де Жуаньи, Анри VI де Гранпре, Людовик I де Сансерр, Симон II и Рауль де Клермон, Рауль де Суассон, Роберт де Бове, Матье де Монморанси, Гийом де Санлис, Филипп де Нанте, Ричард де Бомон и Анри де Бар договорились между собой пойти в крестовый поход.

Хорошее избавление, могла подумать Бланка Кастильская, ведь крестовый поход на Восток означал по крайней мере годичное отсутствие этих баронов во Франции, которые доставили ей столько хлопот, и, если повезет, некоторые из них не вернутся. По этой ли причине король и его мать поощряли их отъезд, оказывая им всю свою помощь, моральную и материальную? Деньги были одолжены Пьеру Моклерку, который в залог должен был оставить  свой замок Шамптосо; графство Макон было куплено у его брата Жана за 10.000 ливров и ренту в 1.000 ливров; 32.000 ливров были выданы Амори де Монфору. Конечно, эти 1.000–1.500 рыцарей, с в трое большим количеством сержантов, могли быть очень нужны королевской армии в случае необходимости. Но нельзя исключить и определенного удовлетворения со стороны Бланки от того, что все эти бароны, доставлявшие ей хлопоты, уехали и обеднели. Что касается набожного Людовика IX, то неизвестно, захотел ли бы он сопровождать их.

Армия крестоносцев покинула Лион в июле 1239 года и отправилось в порты Прованса. Экспедиция, плохо подготовленная, плохо руководимая и плохо управляемая, закончилась ничем. Возглавляемая поэтом Тибо Шампанским, она потерпела серьезную неудачу при Газе, где 600 человек, включая Амори де Монфора, попали в плен. Пресловутая некомпетентность Тибо в военных вопросах сделала его очень непопулярным, настолько, что он опасался за свою жизнь, и в сентябре 1240 года он спешно вернулся в Европу. Остальные быстро последовали за ним. По дороге они встретились с Ричардом Корнуолльским, братом Генриха III, который тоже отправился в крестовый поход и который тоже ничего не добился. На данный момент Иерусалим оставался в руках христиан, и некоторые территории были возвращены.

Бланка и реликвии Страстей Христовых

Еще одним поводом для беспокойства Папы стала ситуация в Константинополе, где Жан де Бриенн, муж Марии Монферратской, управлял Латинской империей во время несовершеннолетия своего зятя Балдуина II Куртенэ. Жан де Бриенн, бывший король Иерусалима, благодаря своим военным способностям был избран в 1229 году бальи империи с титулом императора-соправителя. В 1236 году Латинская империя Константинополя оказалась под угрозой нападения болгарского царя и греческого императора из Никеи. В том же году Балдуин II, сын императора Пьера де Куртенэ, достиг совершеннолетия в 19 лет. Жан де Бриенн отправил его в Париж, чтобы попросить помощи у короля Франции, который был его кузеном; кроме того, его супруга, Мариа Монферратская, была дочерью племянницы Бланки Кастильской, Беренгарии Кастильско-Леонской, и Жана де Бриенна. Их трое маленьких детей, Альфонс, Жан и Людовик, воспитывались при французском дворе, и Бланка, казалось, была очень привязана к этим "детям из Акко", как их называли. Балдуин II, безусловно, рассчитывал на эти семейные связи. Но надежда рухнула. Бланка Кастильская считала молодого Балдуина неспособным защитить империю. "Она находила его слишком ребячливым в его словах и очень его недолюбливала, ибо империи подобало иметь во главе мудрого и сильного человека", — писал Менестрель из Реймса. Однако Балдуин II уехал не с пустыми руками: после смерти своего брата Филиппа де Куртенэ он унаследовал маркизат Намюр и получил во владение сеньорию Куртенэ и король одолжил ему 50.000 ливров под залог Намюра.

На следующий год, в 1237 году, когда Жан де Бриенн умер, Балдуин II, теперь уже единственный император, вернулся, чтобы просить о помощи, затем он приезжал снова в 1238 году, когда получил 3.000 ливров, и в 1239 году, когда король посвятил его в рыцари и выделил ему 4.800 ливров. Но ему нужно было больше, чем эти "единовременные субсидии". Зная о набожности Бланки и Людовика, он предложил продать им самую драгоценную реликвию хранившуюся в Константинополе — терновый венец Христа. Бланка и Людовик не колебались ни мгновения. Сумма сделки неизвестна, но поскольку такая реликвия бесценна, можно предположить, что сумма была колоссальной. Король немедленно послал двух доминиканцев, Жака и Андре, чтобы они привезли венец. Оба были экспертами по реликвиям, потому что их нужно было проверять на наличие подделок. Вопрос о подлинности реликвий обсуждался на Западе еще со времен трактата Гвиберта Ножанского Des reliques des saints (О мощах святых), написанного около 1130 года. Затем возникла другая проблема: в отсутствие Балдуина латинские бароны, испытывая нехватку денег, заложили терновый венец Венецианской республике в обмен на кредит. В результате переговоров Венеция согласилась передать венец при условии, что сначала он будет выставлен на обозрение в часовне дворца Города Дожей.

Путешествие тернового венца из Константинополя в Париж описано в Historia susceptionis coronae spineae Iesu Christi (Истории терний Иисуса Христа) Готье Корнута, архиепископа Санса и друга Бланки и Людовика, в котором он выражает свою гордость тем, что Бог избрал "Нашу Францию" (Nostram Galliam) хранилищем этого орудия Страстей Христовых. После благополучного морского путешествия из Константинополя в Венецию реликвия была перевезена по суше через Альпы с императорским конвоем предоставленным Фридрихом II. Оказавшись на французской земле, Готье Корнут добился, чтобы маршрут проходил через места, находящиеся под его контролем. Именно в небольшом городке Вильнев-л'Аршевек, недалеко от Санса, роскошно украшенном аркой с изображением коронации Девы Марии, Бланка Кастильская, Людовик IX и его братья вместе с толпой баронов получили бесценный венец. Их переполняли эмоции, слезы, вскрики и вздохи. "Они были заворожены видом предмета, который они так любовно желали, их благочестивый дух был охвачен таким пылом, что они верили, что в этот момент видят Господа лично в терновом венце", — писал Готье Корнут. Король и его брат Роберт, босиком и в одних рубашках, отнесли святыню в собор Санса, где она провела ночь. На следующий день венец поместили на баржу и за восемь дней сплавили по рекам Йонна и Сена до Венсена, где он был выставлен на обозрение на помосте 18 августа 1239 года. "Никогда прежде в Париже не было такого праздника. И так много пения, ликования и смеха. И было много знатных баронов, имена которых я не могу перечислить. Там была мадам королева [Маргарита], чрезвычайно набожная и деликатная. И там была королева Бланка, такая мудрая и откровенная", — пишет Филипп Муске. Этими последними этапами странствования венца занимались люди назначенные Бланкой: Дени ле Скутифер отвечал за транспортировку, а Пьер Карнпорк — за временный ковчег для хранения. Затем Людовик и Роберт, снова босиком и в рубашках, за которыми следовали прелаты, клирики, монахи и рыцари, все босиком, понесли реликвию в Парижский собор и, наконец, оставили ее на хранение в часовне Дворца Сите.

Это было незабываемое событие для всей королевской семьи. В частности, для Людовика IX, а также для его матери, которая, по словам Матвея Парижского, разделяла энтузиазм короля в отношении святых реликвий и даже поощряла его к их приобретению. Для них терновый венец был чем-то вроде Грааля. И они хотели еще. Поэтому, когда в 1240 году Балдуин II, в очередной раз испытывая нехватку денег, взял у тамплиеров из Сирии большой кусок Истинного Креста, король купил его, и "благодаря благочестивым шагам короля Франции и его матери", в Страстную пятницу вокруг женского монастыря Сент-Антуан-де-Шамп, к которому Бланка была очень привязана, были организованы церемонии, подобные той, что была в 1239 году. Она участвовала в них вместе со всей семьей: "Возле церкви Сент-Антуан был воздвигнут большой помост. Сам король поднялся на него в сопровождении двух королев, а именно королевы Бланки, его матери, и королевы Маргариты, его жены, и со своими братьями, в присутствии архиепископов, епископов, аббатов и других духовных лиц, а также нескольких знатных французских господ и бесчисленной толпы народа, находившейся вокруг". Венец и крест пронесли по улицам, вызвав настоящую коллективную истерию, как сообщает Матвей Парижский:

Там, посреди всеобщего ликования, которое вызвало столь славное зрелище, король, с лицом, омытым слезами, поднял в верх упомянутый крест, и все присутствовавшие прелаты громким голосом запели гимн "Узрите крест Господень". После того, как все благоговейно и преданно поклонились ему, король, босой, одетый в простую шерстяную тунику, с непокрытой головой, предварительно постившийся три дня, отнес его в город Париж в соборную церковь Пресвятой Девы […]. Братья короля вместе с вышеупомянутыми королевами, очистив себя исповедью, постом и молитвой, следовали за ним пешком с такой же преданностью. У них тоже были терновые венцы, который они таким же образом поднимали в вверх и представляли народу. Некоторые из владык поддерживали руки короля и его братьев, которые несли эту благочестивую ношу, и помогали им, чтобы, устав держать руки, постоянно поднятые к небу, они не уронили это бесценное сокровище.

Похоже, Балдуин нашел настоящую золотую жилу. Поскольку французский двор так любил реликвии, он опустошил свои кладовые, и в 1241 году было засвидетельствовано прибытие новых реликвий: наконечник святого копья, части цепей и пурпурного плаща Страстей, тростниковый скипетр, губка, смоченная в уксусе, пеленки маленького Иисуса, частица Его крови, кусок ткани для омовения ног, кусок святой плащаницы, волосы и молоко Богородицы, камень из Гроба Господня, верхушка черепа Иоанна Крестителя, жезл Моисея… Приведенная выше опись ставит серьезный вопрос о доверчивости высокопоставленных христиан, в частности, интересующей нас персоны — Бланки Кастильской. Хронисты не дают никаких комментариев по этому поводу и никогда не ставят под сомнение подлинность этих реликвий, даже самых неправдоподобных. Однако, как мы уже говорили, столетием ранее Гвиберт Ножанский в своем трактате De pignorubis sanctorum показал, что проверка реликвий на подлинность необходима. Образованные мужчины и женщины XIII века не были полностью закрыты для критического мышления, как показали исследования Клауса Шрайнера, но их критерии сильно отличались от наших, как осторожно пишет Жак Ле Гофф: "Средневековая критика фальшивок спокойно уживалась со структурами веры, весьма отличаясь от наших критериев. Подлинность Воплощения и его земные приметы, подлинность существования сверхъестественного и чудесного на земле вызвали к жизни весьма специфические методы определения фальшивок, но не избавили от них. Напротив, так как от подлинности реликвии зависит индивидуальное и коллективное спасение, то определение ее тем более велико, что фальшивку могут использовать во зло или уверовать в нее по неведению". Добавим, что с того момента, как мы принимаем веру в догматы о сверхъестественном, чудесном, чудесах и воскресении, все становится возможным и больше нет предела иррациональному.

Случай со святым гвоздем и скептицизм Бланки

Мы имеем яркий пример этого в жизни Бланки Кастильской, который датируется несколькими годами до прибытия тернового венца. 28 февраля 1233 года, во второе воскресенье Великого поста, собрание мощей было традиционно выставлено в Сен-Дени для назидания верующих. Среди них был один из гвоздей, использованных при распятии Иисуса. В спешке, сообщает Гийом де Нанжи, "святейший гвоздь… выпал из вазы, где он хранился, когда его целовали паломники, и потерялся среди множества людей, целовавших его на третий день мартовских календ [28 февраля]". Первое, что следует отметить, это коллективная истерия, охватившая верующих в присутствии реликвии, до такой степени, что, если верить рассказу, гвоздь не могли найти, потому что толпа была настолько плотной, а паника неописуемой. Некоторые монахи побежали во дворец, чтобы предупредить короля и его мать о катастрофе. Они были в смятении: "Необходимо упомянуть о боли и страдании, которые испытывали святой король Людовик и его благородная мать королева Бланка в связи с такой большой потерей. Король Людовик и его мать королева, узнав о потере этого величайшего сокровища и о том, что случилось со святым гвоздем во время их правления, испытали великую скорбь и сказали, что нет более жестокой вести, которая заставила бы их страдать".

Дальнейшее очень интересно, поскольку иллюстрирует разницу в отношении Бланки Кастильской и ее сына к случившемуся. Согласно рассказу анонимного монаха из Сен-Дени, Бланка сохранила спокойствие и, будучи логичной, сначала попыталась выяснить, как такое могло произойти? "Королева, услышав это и увидев слезы монахов, строго спросила их, как такое могло случиться. Когда она услышала подобный рассказ о произошедшем, она в конце концов с потрясенной душой сочувствовала нашей боли, говоря, что ничто не могло быть объявлено ей, что могло или должно было бы тяготить ее больше". Король, напротив, был совершенно растерян и показывал свое отчаяние таким эффектным и детским способом, что окружающие были шокированы и считали его поведение неприличным: "Очень добрый и благородный король Людовик из-за сильной боли, которую он испытывал, не мог сдержаться и начал громко кричать, что он предпочел бы, чтобы лучший город его королевства был разрушен и погиб. Когда он узнал о боли и плаче, которые аббат и монахи Сен-Дени творили день и ночь, не имея возможности утешиться, он послал мудрецов и изящных собеседников, чтобы утешить их, и хотел прийти лично, но его люди не позволили ему сделать это", — пишет Гийом де Нанжи. "Преданность его народа не позволила ему сделать это", — говорит анонимный монах. Очевидно, что услышать от короля, что лучший город его королевства не стоит и гроша, было шокирующим для присутствовавших при этом советников. Такое детское поведение было недостойным для королевского величества.

В Париже и в королевстве, пишет Гийом де Нанжи, "страдание и печаль от потери святого гвоздя были повсюду столь велики, что их трудно передать. Когда жители Парижа услышали плач короля и весть о потере святого гвоздя, они сильно огорчились, и многие мужчины, женщины, дети, клирики и студенты стали кричать и плакать от всего сердца; они ринулись в церкви, чтобы призвать на помощь Бога в столь великой опасности. Плакал не только Париж, плакали все в королевстве Франция, кто слышал о потере святого и драгоценного гвоздя. Многие мудрецы боялись, что из-за этой жестокой потери в начале царствования произойдут большие несчастья или эпидемии, которые предвещают гибель и не дай Бог всего королевства Франция".

Дело разрослось до гротескных размеров. Необходимо было найти гвоздь. Были организованы шествия, посты и покаяния, но предмет так и не удавалось найти, пока однажды король не пообещал награду в 100 ливров тому, кто вернет его, и гвоздь сразу чудесным образом нашелся. Но вскоре выяснилось, что это грубо подделанная копия, сделанная фальсификатором, который в результате оказался в тюрьме. Затем, месяц спустя, в Святой четверг, стало известно, что настоящий гвоздь находится в монастыре Валь-Нотр-Дам, недалеко от Л'Иль-Адам, куда его принесла крестьянка, подобрав и спрятав в корзине для муки. На этот раз аббат Сен-Дени, Эд Клеман, послал эксперта по реликвиям, приора Дрогона, который подтвердил его подлинность. Затем аббат явился во Дворец Сите, чтобы сообщить хорошие новости. Но король в это время находился в Нотр-Дам, и его приняла Бланка Кастильская. Ее первая реакция, к большому удивлению аббата, была скептической: "Господин аббат, — сказала она, — не позволяйте себя соблазнить. Дело в том, что в мире существует множество хитростей. И не всем вдохновениям следует верить, а только тем, которые подтверждены Богом. Вы забыли, что произошло недавно с обнаруженным фальшивым гвоздем? Обмануться один раз — простительно, но обмануться второй раз, по неосторожности, кто не увидит в этом нелепость? Но также, кому это может сойти с рук?" Аббат протестовал, утверждая, что он осмотрел гвоздь. Затем Бланка назначила встречу с экспертом:

Дрогон, вызванный к королеве, представился, и с ним был шевалье д'Ати. Королева сказала Дрогону: "Господин аббат только что сказал нам такую-то и такую-то вещь. А вы, что вы скажете? На что он ответил: "Пусть ваше благоразумие знает, что свидетельство, которое дал господин аббат, истинно. И я, перед вами, без обиняков заявляю, что в это самое воскресенье я видел и осязал гвоздь. Я узнал его и прижался к нему губами. И я оставил его в монастыре Валь-Нотр-Дам, в безопасности в церковной сокровищнице. Бланка, окончательно убедившись, приказала аббату: "Иди, во имя Господа, и верни святой гвоздь Господень на место со всеми почестями".

Тогда аббат предложил Бланке самой отправиться с королем в Валь-Нотре-Дам, чтобы придать событию большую торжественность. Ответ королевы был, мягко говоря, неожиданным: "Святость времени, в котором мы находимся [Страстная неделя], не позволяет мне ездить в эти дни верхом. Но ты можешь выбрать из числа первых придворных короля тех, кого пожелаешь для сопровождения". Насколько известно, каноническое право никогда не запрещало ездить верхом во время Страстной недели, и аббат сам приехал на своей лошади. Опасалась ли Бланка слишком сильно скомпрометировать себя сомнительным гвоздем?

Истории о святом гвозде, вероятно, не стоит придавать больше значения, чем она имеет на самом деле. Детали инцидента, безусловно, были приукрашены, усилены и искажены, чтобы подчеркнуть благочестие короля в процессе его канонизации. Однако сам факт, что эта история была признана правдоподобной, показывает, что современники видели в Бланке Кастильской современную версию святого Фомы, апостола, который верит только тому, что видит: в относительном смысле она продемонстрировала определенное критическое и рациональное мышление, которого полностью был лишен Людовик. Бланка хотела если не "доказательств" в современном смысле этого слова, то, по крайней мере, серьезных свидетельств, и она не одобряла импульсивное и экзальтированное легковерие своего сына. Бланка была слишком разумна, чтобы быть святой.

Тем не менее, что касается доказанных реликвий, ее вера в них соответствовала своему времени. Это хорошо видно на примере строительства Сент-Шапель, которое можно считать совместной работой матери и сына. Здание, предназначенное для хранения главных реликвий Страстей Христовых, было построено между 1245 и 1248 годами и освящено 26 апреля 1248 года. В витражах этого шедевра французского готического стиля, которым восхищался Матвей Парижский, описывая его как "церковь дивной красоты, достойную этого королевского сокровища", запечатлены Бланка и Людовик, осматривающие терновый венец, они изображены лицом к лицу, по бокам от архиепископа Санса, который показывает им реликвию. Фантастическая стоимость содержимого и ковчега для хранения, свидетельствует о ценности этих предметов: 40.000 ливров за церковь, 140.000 ливров за святилище реликвий и неустановленная сумма за священные предметы, которые в нем находятся. Герб Бланки (зубчатая башня Кастилии) запечатлен на всех витражах церкви, и она получила шип из тернового венца и хранила его в хрустальной вазе для своих личных молитв.

Дело о Талмуде (1240). Веротерпимость Бланки?

Умеренное отношение Бланки Кастильской к религиозным вопросам также проявилось в 1240 году в щекотливом деле о Талмуде. С ее фанатичным сыном, который считал их "одиозными для Бога и людей", было неизбежно, что вопрос о евреях примет беспрецедентные масштабы во французской монархии. До этого момента, как мы видели, еврейская проблема была простой проблемой экономической морали, касающейся процентных займов. С Людовиком мы переходим в область религии, область фанатизма. Побуждаемый своей свитой из монахов-подвижников, король испытывал настоящую ненависть к евреям. "Он приходил от них в такое омерзение, что не мог их видеть и не хотел ничего из их имущества обратить в свою пользу", — сообщает Гийом Шартрский; он обвинял их в том, что они "заражают землю своим ядом", угрожал изгнать их, "чтобы она больше не была запятнана их грязью", и, по словам Жуанвиля, он рекомендовал, вместо того чтобы спорить с ними, "воткнуть им меч в живот, насколько он может войти". Для Жака Ле Гоффа эти и многие другие высказывания в том же духе не имеют ничего общего с антисемитизмом. Людовик не был расистом, он был "антиевреем", по чисто религиозным причинам. По последним оценкам историков, в королевстве насчитывалось от 50.000 до 100.000 евреев, в том числе около 5.000 проживало в Париже, сконцентрировавшись на Иль-де-ла-Сите, это было около 20 % его населения, что могло создать у короля впечатление сильного еврейского засилья. Он уже принимал против них меры, такие как упомянутое выше постановление 1230 года, которое касалось в основном ростовщичества и низводило евреев до состояния вечных крепостных, собственности господ, с запретом на бегство.

Но в 1240 году гонения достигли другого, более зловещего масштаба. Сигнал был подан Папой Григорием IX, который был настроен очень антиеврейски. В 1239 году еврей, обращенный в католичество, Николя Донин из Ла-Рошели, сообщил ему, что некоторые отрывки из Талмуда прямо оскорбляют Христа. Талмуд — это сборник комментариев к Библии, написанный между 200 г. до н. э. и 700 г. н. э. Существуют различные версии Талмуда. Николя Донин хорошо знал эту литературу. Он обратился к Талмуду в результате разногласий между сторонниками и противниками Маймонида (Моше бен Маймона) в еврейской общине. Он попросил Папу отреагировать на эти писания. 9 июня 1239 года Григорий IX попросил всех христианских государей конфисковать все рукописи Талмуда, "которые укрепляли евреев в их вероломстве", изучить их и в конечном итоге сжечь. Людовик IX был единственным, кто подчинился. 3 марта 1240 года сержанты обыскали синагоги, конфисковали Талмуды и передали их на хранение в доминиканские и францисканские монастыри. Для их изучения была назначена комиссия, в которую вошли архиепископ Санса Готье Корнут, епископ Санлиса Адам де Шамбли, епископ Парижа Гийом Овернский и магистры богословия.

Не дожидаясь их выводов, в садах Дворца Сите с 28 по 30 июня 1240 года был организован большой диспут. Евреи были представлены четырьмя раввинами: Иехиэлем из Парижа, Моисеем из Куси, Иудой, сыном Давида из Мелёна, и Самуилом. С христианской стороны были члены комиссии, а дебаты проходили под председательством "королевы", которая, хотя и не была названа по имени, могла быть только Бланкой Кастильской, единственной другой королевой была Маргарита Прованская, которая была еще слишком молода и не обладала богословской подготовкой. Активное участие Бланки Кастильской в этом великом диспуте показательно: неужели король не считал себя достаточно квалифицированным, чтобы председательствовать на собрании? Довольно необычно видеть королеву в качестве арбитра в теологических дебатах: для этого потребовалось почти три столетия в случае с другой кастильянкой, Изабеллой Католичкой. В любом случае, это доказательство признанной интеллектуальной компетентности Бланки.

Единственное свидетельство об этом событии — рассказ рабби Йехиэля, позднее включенный в книгу Йосефа бен Натана Оффициала. Своим странным именем Йосеф Оффициал обязан тому, что он работал в администрации архиепископа Санса. В текст несколько раз вносились изменения, чтобы придать евреям наилучший образ, как показал в 2015 году Морис Кригель, который, тем не менее, считает, что "его достоверность в главном не кажется сомнительной". Характер дискуссии также вызывает вопросы: в различных текстах она названа "диспутом", "инквизиторским судом" или "талмудическим приговором". Выступали ли евреи в качестве обвиняемых или как партнеры в дебатах? Наконец, самым удивительным аспектом является роль, которую играла Бланка Кастильская, которая в во время дискуссии несколько раз выступала в защиту евреев. Это примирительное отношение настолько контрастирует с традиционным образом королевы, очень враждебно настроенной к еврейскому миру, что заставляет некоторых комментаторов думать, что это намеренное искажение привнесенное еврейским редактором, чтобы утверждать, что королева была на их стороне. Однако следует помнить, что Бланка приехала из страны, где евреи были лучше интегрированы в гражданское общество, что может объяснить определенный примирительный настрой с ее стороны.

С самого начала диспута она успокаивает рабби Иехиэля: "Мы намерены защитить вас и все ваше имущество. Любой, кто посмеет плохо обращаться с вами, будет считаться преступником. Мы знаем о тех иммунитетах, которые предоставлены вам самим Папой". Затем, когда Иехиэль отказывается дать клятву, потому что это противоречило его вере, королева вновь встала на его защиту: "Поскольку это так болезненно для него и поскольку он никогда не клялся, пусть он не клянется".

Это подводит нас к самой сути вопроса. Николас Донин, возглавлявший обвинение, спросил Иехиэля: "Разве не ты в своем Талмуде покрыл нашего Мессию, Иисуса, оскорблениями?" Талмуд содержит непристойные высказывания о некоем Иисусе, который в итоге был ошпарен горшком с экскрементами. Иехиэль отвечает, что этот Иисус не имеет ничего общего с тем, о котором говорится в Евангелиях: имя Иисус так же распространено в Израиле, как Людовик во Франции, и в любом случае текст был написан задолго до времени Христа. Обращаясь к Бланке он сказал: "О, моя королева, не обращайте внимания на его вопрос, потому что Талмуд — древняя книга, и до сих пор никто на нее не нападал. Священник Иероним знал весь наш закон так же хорошо, как и Талмуд: если бы он нашел в нем унизительные слова, он не допустил бы его к нам". И тут снова Бланка Кастильская защищает евреев, заявляя христианским богословам: "Почему вы делаете себя такими ненавистными? Вы можете видеть, что то, что он сказал, — к вашей чести, и что не о нашем Боге идет речь в рассказе об ошпаренном экскрементами. Вы стремитесь заставить его сказать что-то к вашему стыду". И, обращаясь к Йехиэлю: "Я хочу, чтобы ты рассказал мне правду о вере вашей религии. Это другой Иисус, а не тот, которому поклоняемся мы, христиане?" Ответ: "Наши предки не говорили о твоем […] и не о нем они произносили эти слова".

Слова, приписываемые Бланке в этом рассказе Иехиэля, действительно подозрительны. Тем не менее, дискуссия 1240 года не была завершена сразу. Расследование продолжалось в последующие месяцы, и Готье Корнут также показал себя довольно благосклонным к евреям. Когда он умер в апреле 1241 года, доминиканец Тома де Кантимпре заявил, что это была божественная кара. Наконец, ректор университета, Эд де Шатору, добился осуждения Талмуда в июне 1241 года на трех основаниях: 1. Неоправданный авторитет Талмуда по отношению к Библии делает его препятствием для обращения евреев; 2. Талмуд полон абсурдных и непристойных басен; 3. Талмуд оскорбителен, богохулен и является учебником ненависти. Следовательно, все копии Талмуда должны быть сожжены. Людовик IX действительно уничтожил 22 повозки с Талмудом в 1242 году. Папа Иннокентий IV, сменивший Григория IX в 1243 году, сказал, что это хорошо, но этого недостаточно: остались еще некоторые, писал он Людовику 9 мая 1244 года. И вскоре произошло второе аутодафе. Однако в 1247 году, возобновив обычную политику равновесия, проводимую Папами в этой области, Иннокентий 12 августа попросил Эда де Шатору вернуть оставшиеся экземпляры владельцам после того, как из них будут удалены отрывки, оскорбляющие христианскую веру. Однако Эд добился разрешения продолжить уничтожение, и 15 мая 1248 года Гийом Овернский, епископ Парижа, произнес публичное осуждение Талмуда.

Говорить о веротерпимости Бланки Кастильской в отношении евреев было бы, несомненно, анахронизмом, если только не вернуть этому термину его средневековое значение. Бланк разделяла общее мнение культурных христиан своего времени: евреев, чьи предки были виновны в смерти Христа, нужно и охранять, и защищать как живые доказательства божественного наказания; держать их в подчиненном положении в знак их порицания и одновременно спасения, предназначенного для добрых христиан. Они, в некотором смысле, являлись совестью последних, и именно поэтому их нельзя убивать. Идеальным было обратить их в свою веру, и таким образом успокоить свою совесть. Королева даже согласилась стать крестной матерью новообращенных евреев. Так, в Бомон-сюр-Уаз в 1243 году была крещена еврейка, получившая имя Бланка, а один из ее сыновей — Людовик. Это был чисто пропагандистский трюк, распространителем которого выступил Гийом де Сен-Патюс: "Святой король привел к крещению и крестил в замке Бомон-сюр-Уаз еврейку и трех ее сыновей и дочь этой же еврейки, и святой король, его мать и его братья стояли у купели во время крещения упомянутой еврейки и ее детей".

Соперничество Бланк Кастильской и Маргариты Прованской

Соправление Бланк Кастильской и ее сына, если снова воспользоваться выражением Жака Ле Гоффа, действовала в полном объеме в течение 1240–1245 годов, при этом невозможно было определить, кто играл главную роль в проведении политики, или заметить малейшие разногласия в решениях. Если иногда и возникали разногласия, то они больше относились к частной сфере, а растущая роль Маргариты Прованской, "молодой королевы", как ее теперь называли хронисты и придворные, подразумевала, что другая уже не очень молода; вероятно, Бланка, которой теперь было за пятьдесят, не оценила этот семантический сдвиг. В 1240 году Маргарите было 20 лет. До этого момента Бланка считала ее ребенком, который не мог затмить своим престижем и опытом достойную королеву-мать. Потом ребенок вырос, стал красивой молодой женщиной, центром кружка поэтов и трубадуров, который мог соперничать с кружком Бланки. Именно в это время, около 1237–1240 годов, например, Гийом де Лоррис создал свой Roman de la Rose (Роман о розе) в котором мы видим, как Старость, Жадность и Ревность "держат в плену розу" в саду, обнесенном стеной, молодую женщину, которая была замужем, но все еще бездетна. Это о Маргарите в саду дворца Сите? Молодая женщина без детей: это было слабым местом Маргариты, и пока что она не справилась со своей главной миссией. Поговаривали даже о возможном разводе. И прежде чем это произойдет, Бланк взяла свою сноху в паломничество к могиле Св. Тибо, который имел репутацию человека, делающего женщин плодовитыми. И, по совпадению, Маргарита забеременела и родила в 1240 году. Оказалось, что она не была стерильной. Конечно, ребенок был всего лишь девочкой, но это была лишь пробная попытка, и сама Бланка в первый раз не добилась ничего лучшего. Ребенка назвали Бланкой, но она умерла в 1243 году. Процесс, однако, пошел. В 1242 году родилась еще одна дочь, Изабелла, а в 1244 году, наконец, сын, Людовик. Маргарита больше не была ребенком, она стала соперницей Бланки.

Отношения между Бланкой Кастильской и Маргаритой Прованской вызвали много слухов, много комментариев и заставили пролить много чернил. Не в последнюю очередь из-за знаменитых отрывков из Vie de Saint Louis (Жизни Святого Людовика), в которых Жуанвиль описывает Бланку как ревнивую к своей снохе и пытающуюся предотвратить интимные разговоры между супругами:

Королева Бланка причинила королеве Маргарите немало страданий, поскольку она не терпела, когда ее сын находился у своей жены, разве что вечером, когда он отправлялся с ней спать. Замок, где больше всего любили жить король и королева (потому что покои короля были наверху, а королевы внизу), находился в Понтуазе. И они говорили о своих делах на винтовой лестнице, что вела из одних покоев в другие; и устраивались они так, что привратник, завидев входящую в покои сына королеву, стучал жезлом в дверь, и король бегом возвращался в свою комнату, чтобы мать застала его там; и так же поступал привратник королевы Маргариты, чтобы королева Бланка, являясь к ней, заставала ее у себя.

Все это было немного по-детски и вряд ли шло на пользу Людовику, который в свои почти тридцать лет вел себя как маленький мальчик, боящийся своей матери. Однако он нашел в себе мужество бросить ей вызов, когда она повела себя слишком несносно во время трудных родов молодой королевы, вероятно, в 1242 году. Маргарита якобы сама рассказала об этом Жуанвилю: «Однажды король находился подле королевы, своей жены, а она была в смертельной опасности после тяжелых родов. Туда явилась королева Бланка и, взяв сына за руку, сказала ему: "Пойдите отсюда, вам нечего здесь делать". Когда королева Маргарита увидела, что мать уводит короля, она вскричала: "Увы! Вы не даете мне поглядеть на моего господина ни живой, ни мертвой". И она лишилась чувств, и подумали, что она умерла; и король, решив, что она умирает, вернулся; и ее с великим трудом, привели в чувство».

По словам Жуанвиля, для Маргариты Бланка "была женщиной, которую она ненавидела больше всего на свете". Поэтому можно заподозрить ее в намеренном очернении образа свекрови. Тем не менее, кажется, что оба эпизода правдоподобны. Что касается Понтуаза, мы знаем, что Людовик IX и Маргарита в период с 1240 по 1245 год часто посещали этот замок, который обеспечивал им больше покоя и уединения: они были там в январе, мае и августе 1241 года, в феврале-марте 1242 года, в апреле, июне и декабре 1243 года, а также в апреле-мае 1244 года, когда камердинер Пьер де Броссе и его брат из королевской гвардии вполне могли быть "привратниками", которые были соучастниками тайных переговоров. Жестокое поведение Бланки во время родов не противоречит искреннему характеру свекрови, которая чувствовала себя все более исключенной из интимной жизни молодой пары. Сами королевские счета свидетельствуют о ее постепенной немилости ― суммы, выделяемые ей, уменьшались, а параллельно суммы, получаемые Маргаритой, увеличивались: по случаю праздника Вознесения 1248 года Бланке не полагалось ничего, а Маргарите — 2.456 ливров на ее отель.

Но ухудшение отношений между двумя женщинами не было простым вопросом ревности между свекровью и снохой. Это также было обусловлено политическими соображениями. Для Бланки Кастильской Маргарита являлась агентом Англии и работала на сближение со своим зятем, королем Генрихом III, что было противоположно политике Бланки. Маргарита вела регулярную переписку со своей сестрой Элеонорой, королевой Англии, а в 1243 году связи между Прованским домом и Англией еще больше укрепились благодаря браку, заключенному 23 ноября между третьей дочерью графа Раймунда Беренгара, Санчей, и братом короля Англии, Ричардом Корнуолльским. Таким образом, у Маргарита было две сестры, вышедшие замуж за англичан. Отягчающим обстоятельством было то, что в 1241 году Санча по доверенности вышла замуж за графа Тулузы Раймунда VII, а Ричард добился аннулирования этого брака, чтобы самому жениться на Санче. А Раймунд VII был протеже Бланк Кастильской. Неясно, в какой степени они были близки, потому что в письме к Бланке в 1242 году Раймунд, вспоминая о том, сколько привязанности они проявляли друг к другу на протяжении многих лет, выражает сожаление, что это "могло дать материал для этих клеветников, чтобы питать слухи против репутации вашей доброты, чистоты и благоразумия". Еще одна интимная связь, приписываемая Бланке Кастильской, после легата и графа Шампанского? Видимо репутация Бланки была гораздо менее невинна, чем можно было бы предположить, исходя из ее традиционного образа. В любом случае, хронист Гийом де Пюйорен, капеллан Раймунда VII, также упоминает слухи о подозрительном снисхождении королевы-матери к графу Тулузскому. Однако, помимо этих частных дел, Бланка продемонстрировала свое недовольство браком Ричарда и Санчи, когда графиня Прованса, Беатриса Савойская, мать Маргариты и Санчи, приехала в Париж, чтобы присутствовать на свадьбе. Враждебное отношение Бланки Кастильской к Маргарите стало очевидным в апреле 1241 года, когда в Сен-Жермен-ан-Ле ее заставили дать клятву на Евангелии никогда не делать ничего против воли своего мужа, если он умрет. Людовик только что заболел. Клятва была принесена перед прелатами, которые все были близки к Бланке: Гийом Овернский, епископ Парижа, Адам де Шамбли, епископ Санлиса, Эд Клеман, аббат Сен-Дени, а также Рауль, аббат Сен-Виктора. Такая клятва была особенно унизительной для молодой королевы и показала недоверие, которое испытывала к ней Бланка Кастильская.

С другой стороны, это также показывает, что Людовик доверял своей матери больше, чем супруге, и несколько событий подтверждают это впечатление. Именно Бланка в 1240 году отправила своих сыновей в Санлис, чтобы принять архиепископа Кентерберийского Эдмунда Рича Эбингдонскийого, который в то время находился в бегах; именно Бланка председательствовала на диспуте с евреями, а также на праздновании по поводу посвящения Альфонса в графы Пуату в 1241 году; именно в ее замке Мелён были посвящены в рыцари Альфонсо Португальский и Карл Анжуйский; именно в ее частной квартире, "в гардеробе королевы [Бланки], сзади, в саду", в 1244 году был заключен договор между городом и капитулом Сен-Кантена; именно она заняла почетное место на капитуле в Клюни в том же году.

Тайная служба королевы-матери: Каркассон и Ла-Рошель (1240–1242)

Король ничего не решал без матери. У них была общая политика, и иногда даже казалось, что у Бланки Кастильской есть своя секретная разведывательная служба, своя параллельная полиция, с хорошо информированными шпионами, которые подчинялись только ей и позволяли ей принимать соответствующие решения. Хорошим примером тому послужил 1240 год, когда в Лангедоке вновь вспыхнуло восстание. Ситуация в этом регионе оставалась нестабильной, поскольку Раймунд VII еще не полностью отказался от возвращения территорий, утраченных в 1229 году. Учреждение доминиканской инквизиции в 1233 году и преследование катаров под руководством легата Готье де Турнэ вызвали новые неприятности. Инквизиторы посчитали, что граф недостаточно рьяно преследует еретиков. В 1234 году доминиканский инквизитор Гийом Арнольд отлучил от церкви Раймунда и консулов Тулузы и Нарбонны, обвинив их в пассивности. Последние, при соучастии графа, изгнали доминиканцев и епископа Тулузы. В 1236 году Папа попросил короля и его мать выступить против Раймунда VII, но, по просьбе Бланки, королевские власти медлили. Чтобы воспользоваться этими неприятностями, виконт Безье Раймунд Транкавель 17 сентября 1240 года предпринял атаку на Каркассон в надежде вернуть свое наследство, отобранное у него в 1209 году. В то время город был резиденцией королевского сенешаля. Сенешаль, Гийом де Орме, предупредил королевские власти, но его письмо было адресовано "самой превосходной и прославленной мадам Бланке, милостью Божьей королеве Франции". В нем нет ни одного упоминания о короле, как будто Бланка была единственной властью в королевстве: "Довожу до сведения вашего превосходительства, мадам, что город Каркассон был осажден так называемым виконтом и его сообщниками в понедельник после октавы Рождества Пресвятой Марии. Должен сказать, мадам, что мы, слава Богу, были хорошо подготовлены но все же ожидаем вашей помощи". Сенешаль описывал события осады с многочисленными подробностями штурмов и действий метательных машин; он сообщил, что люди Транкавеля расправились с тридцатью священниками и монахами, и просил о помощи. "Что касается других дел страны, то мы расскажем о них, когда будем находиться в вашем присутствии", — добавил он. Бланка отправила запрошенную помощь под руководством Жана де Бомона и виконта Шатодена. Осада Каркассона была снята 11 октября. Транкавель удалился в Монреаль, а Бланка Кастильская похвалила "его дорогих жителей и всю общину Безье" за их верность. Она писала: "Согласно тому, что мы поняли из содержания ваших писем, и тому, что, кроме того, наш дорогой Гийом де Орме, сенешаль Каркассона, очень хвалит вас, мы благодарим вас за вашу преданность. Эта твердость дает нам надежду и уверенность. Моля и прося вас упорствовать в этом верном постоянстве по отношению к нашему сыну королю, […] и чтобы этим вы заслужили помощь и благосклонность, от него и от нас".

Бланка вела себя в этом вопросе так, как будто Лангедок был ее личным владением. В следующем, 1241 году, она также действовала по собственной инициативе во время восстания Гуго де Ла Марш в Пуату. Дело было серьезным. Все началось в июне, когда Людовик IX и его мать решили посвятить в рыцари Альфонса, брата короля, достигшего 21 года, и передать ему в апанаж, графство Пуату, как это было предусмотрено в завещании Людовика VIII.

Инвеститура состоялась в Сомюре 24 июня, и, как и подобает, сопровождалась большими празднествами, торжествами и банкетами. Мы имеем хорошее описание этого события в Vie de Saint Louis (Жизни Святого Людовика) Жуанвиля, впервые присутствовавшим при дворе. Тогда он был всего лишь 17-летним оруженосцем, ослепленным зрелищем:

Король держал большой двор в Сомюре, в Анжу; и я был там, и свидетельствую вам, что это было лучшее общество, какое я когда-либо видел. Ибо за столом восседал король, подле него граф де Пуатье, которого он только что посвятил в рыцари в день святого Иоанна; а за графом де Пуатье сидел за столом граф Жан де Дрё, которого он тоже недавно посвятил в рыцари; за графом де Дрё обедал граф де ла Марш; за графом де ла Маршем — добрый граф Пьер Бретонский. А перед королевским столом, напротив графа де Дрё, обедал монсеньор король Наваррский, в котте и плаще из бархата, красиво украшенном ремнями, пряжками, и в золоченом головном уборе; а я прислуживал ему […]

Король устроил этот праздник в залах Сомюра, и говорили, что возвел их для своих больших празднеств великий король Генрих Английский. И залы были выстроены на манер клуатров белых монахов; думаю, что столь большие помещения вряд ли где найдутся. И я вам скажу, почему мне так кажется; ибо у стены галереи, где обедал король, окруженный рыцарями и сержантами, занимавшими обширное пространство, сидели за столом еще двадцать епископов и архиепископов.

В рассказе Жуанвиля о королевском дворе говорится о великолепии костюмов, изысканности блюд и разнообразии развлечений. И на этом пиру настоящей королевой была Бланка Кастильская. Она занимала почетное место, напротив короля и наравне с ним: "а за епископами и архиепископами, напротив их стола, в главной галерее, со стороны, противоположной той, где ел король, восседала королева Бланка, его мать".

После этих торжеств двор направился в Пуатье для церемонии инвеституры Альфонса и получения оммажа от его пуатевинских вассалов, а Бланка вернулась в свой замок в Этампе после остановки в Лоррисе. В Пуатье среди вассалов нового графа были Гуго де Лузиньян, граф Ла Марш, и его жена Изабелла Ангулемская, мать короля Англии. Для них оммаж Альфонсу был особенно унизителен, их понизили до ранга простых вассалов, и, кроме того, они должны были согласиться на переуступку территории Они и Сен-Жан-д'Анжели, которые были обещаны им в качестве приданого Изабеллы Французской, если бы она вышла замуж за их сына, чего не произошло. А затем, в Пуатье, Изабелла Ангулемская была намеренно унижена королем, который проявил в этом случае подлость и чванство, чего никак нельзя было ожидать от будущего святого. В любом случае это была большая ошибка с его стороны. Он заставил Изабеллу ждать три дня, прежде чем дать ей аудиенцию; когда же ее представили королю, ее не пригласили сесть, а король и некоторые из его приближенных расположились на кровати: "Они не позвали меня, не усадили, и это было сделано нарочно, чтобы унизить меня перед народом. И вот я, как презренная и жалкая служанка, стояла перед ними, посреди толпы. Когда я входила и выходила, они, как ты видел, не делали вид, что встают, из презрения ко мне, как и к тебе", — говорила Изабелла своему супругу, согласно отчету одного из шпионов Бланки, о котором мы еще поговорим.

Для Изабеллы, королевы Англии, вдовы Иоанна Безземельного и матери Генриха III, это было слишком. В ярости на короля, а также на своего супруга, графа Ла Марш, которого она упрекала в бесхарактерности, она бросилась в замок Лузиньян, где Гуго принимал Людовика и Альфонса, приказала погрузить на телеги мебель, постельные принадлежности и посуду и отправилась в свой замок в Ангулеме, заявив мужу во время ужасной сцены: "Уходи, уходи, мерзкий из всех. Вы — презренный человек, позор целого народа, вы, который только что с почестями принял тех, кто лишил вас наследства. Я больше никогда не хочу вас видеть".

Тогда Гуго де Лузиньян решил все-таки отреагировать. Он собрал в Партене несколько пуатевинских сеньоров, а также графа д'Э, которые дали клятву бороться против короля, клятву, которая была повторена в Ангулеме перед Изабеллой. Затем они связались с английским сенешалем Гаскони, аквитанскими сеньорами, которые были вассалами Генриха III, и мэрами Бордо и Байонны. С их помощью планировалась атака на Ла-Рошель, которая должна была быть блокирована с моря кораблями из Байонны, профинансирована бордосцами и осаждена с суше войсками Гуго де Лузиньяна.

Именно в этот момент буржуа из Ла-Рошели, шпион на службе Бланк Кастильской, отправил королеве-матери подробный отчет, в котором рассказал ей о том, что готовилось, и даже дал совет, какие решения следует принять. Этот исключительный документ хранящийся в Национальной библиотеки, обнаруженный и опубликованный в 1856 году Леопольдом Делисле, является пергаментом размером 40×17 см, сложенном в несколько раз, что уменьшает его до квадрата 5×5 см, завязанного лентой и запечатанного зеленым воском. Текст на латыни, написанный мелким, убористым почерком, с многочисленными сокращениями, адресован Domine Regine Francorum (Госпоже королеве Франции) и раскрывает некоторые аспекты разведывательной службы Бланки. Анонимный автор был культурным человеком, в совершенстве владеющим латынью и частым гостем в высших кругах Ла-Рошели. Время от времени он приезжал в Париж, где лично докладывал новости королеве-матери. "Вскоре после моего возвращения от вас из Парижа, проезжая через Лузиньян, я услышал несколько правдивых вещей, которые я записываю своей рукой, чтобы вы обратили на них внимание, […] эти вещи, действительно, я знаю, интересны для вас и для сира короля. Клянусь, я не хочу и не должен их замалчивать", — пишет он в предисловии. Далее мы узнаем, что у него были информаторы, одному из которых удалось внедриться в ряды заговорщиков. Несомненно, сам он являлся известным человеком, поскольку утверждал, что Изабелла Ангулемская была предупреждена, что он плохо отзывался о ней во время своего последнего пребывания в Венсене, и по этой причине он должен быть очень осторожен, опасаясь быть раскрытым.

Так он раскрыл весь заговор, о котором мы только что говорили, и дал совет Бланке Кастильской, что она должна немедленно действовать против Гуго и Изабеллы, пока дело не переросло в полномасштабную войну, "ибо ваша земля Пуату сегодня, слава Богу, в лучшем состоянии, чем когда-либо во времена королей Англии". Он пишет как хороший знаток местной ситуации, и его советы здравы:

Госпожа, мир — это великое благо, а война — смертный грех. […] И я верю, что приговор Божий падет на мятежников, хотя бордосцы и гасконцы обещали им, если понадобится, пятьсот рыцарей, пятьсот сержантов и арбалетчиков и тысячу пеших солдат. Но все это я не оцениваю в стоимость яичной скорлупы, ибо хорошо знаю графа и страну: они не посмеют сдвинуться с места. Поскольку граф де Ла Марш и другие имеют свои замки вооруженными и защищенными, прошу вас, мадам, приказать мэру Ла-Рошели и других городов, если вы сочтете это целесообразным, хорошо охранять ворота, чтобы никто неизвестный не вошел внутрь. На самом деле я знаю, в глубочайшей тайне, что некоторые люди должны поджечь город и что им за это заплатили. […] Пожалуйста, попросите мэра и прево выдворить молодых бездельников, которые открыто содержат публичные дома в Ла-Рошели. В нашем городе начались многочисленные беспорядки, и именно в этих борделях были убиты двое мужчин.

Эти события произошли осенью 1241 года. Несмотря на то, что он собрал большую коалицию баронов, к которой присоединились графы Тулузы, Комменжа, сеньоры Лотрека и Арманьяка, Гуго де Лузиньян все еще не хотел начинать восстание. Он даже приехал со своей успокоившейся супругой Изабеллой, чтобы провести рождественские праздники в Пуатье, при дворе нового графа Альфонса. Именно там однажды ночью Изабелла подтолкнула его к тому, чтобы он решился начать мятеж. В Grandes Chroniques de France (Больших французских хрониках) она представлена как настоящая леди Макбет, которая, как говорят, послала двух человек "подсыпать яд в мясо короля", и которая, узнав об их неудаче, "была в таком гневе, что взяла нож и хотела ударить им по своему телу. Когда ее люди забрали его, и она увидела, что не может исполнить свою волю, она разорвала свой платок и волосы и так сильно скорбела, что долго лежала в постели, не утешаясь". Более точно то, что ее муж, граф Ла Марш, после того, как он поджег свой дом в Пуатье в знак неповиновения Альфонсу, отказался от оммажа, который он принес последнему, и обозвал его узурпатором. Людовик IX созвал собрание пэров, которые решили конфисковать владения Гуго. Для того чтобы вторгнуться в них, королевская армия был созван в Шинон на апрель 1242 года.

Пуатевинские повстанцы просили Генриха III прийти им на помощь. Король Англии колебался; его бароны не проявляли особого энтузиазма, а перемирие с Людовиком IX все еще оставалось в силе. Наконец, он решился, покинул Портсмут 9 мая и высадился в Руайане 13 мая. Как говорится в Grandes Chroniques de France (Больших французских хрониках), его мать Изабелла Ангулемская «вышла ему навстречу, поцеловала его очень нежно и сказала ему: "Красавец сын, у тебя хороший характер, ты пришел на помощь своей матери и своим братьям, которых сыновья Бланки Испанской хотят погубить злобой и растоптать ногами. Но если Богу будет угодно, все будет не так, как они думают"».

Но оказалось, что это не было угодно Богу. Людовик IX был хорошо информирован своими шпионами. "Король Франции, — пишет Матвей Парижский, — информированный о предстоящем прибытии короля Англии с враждебными намерениями против него и о заговоре тех, кто призвал того же короля", 4 мая отправился в путь с 4.000 рыцарей и 20.000 оруженосцев, сержантов и арбалетчиков; он захватил несколько замков в Пуату, 21 июля оттеснил английскую армию на Шаранте у Таллебурга и разбил ее в серьезном сражении при Сенте на следующий день. Генрих III поспешно отступил в Бордо, где бездействовал до марта 1243 года. Император, к которому он обратился за помощью, не шелохнулся. Надо сказать, что у Фридриха II были и другие дела: его конфликт с Папой продолжался, и он был благодарен королю Франции и его матери за то, что они сохранили нейтралитет, когда Григорий IX предложил отдать императорскую корону Роберту, брату Людовика. В этих условиях Генрих III отказался от идеи продолжения конфликта. В апреле 1243 года он заключил перемирие с Людовиком, а в сентябре уехал в Англию. Его приключение обошлось ему в 40.000 фунтов стерлингов.

Что касается Гуго де Лузиньяна и его супруги, брошенных своими союзниками, то 26 июля 1242 года они пришли со своими тремя детьми, чтобы преклонить колени перед королем и попросить прощения. Условия были суровыми: они должны были снова принести оммаж Альфонсу де Пуатье, вернуть ему все захваченные территории, передать три замка в качестве залога и отказаться от оммажа, который им принесли Жоффруа де Ранкон, Жоффруа де Лузиньян, Рено де Пон и Рауль д'Иссудён. Гуго собрался в крестовый поход, а Изабелле пришлось удалиться в аббатство Фонтевро, где она и умерла в 1246 году.

Бланка Кастильская и Раймунд VII: расчетливая снисходительность (1242–1243)

Мятеж в Пуату был подавлен, а в Тулузе еще нет. Раймунд VII активно участвовал в восстании графа Ла Марш. Вместе с графами Фуа, Комменжа, Арманьяка, Родеза, виконтами Нарбонны и Безье он занял замок Пенне в Ажене, а затем взял Альби. 29 мая 1242 года в его доме в Авиньоне были убиты два инквизитора, Гийом Арно и Этьен, а также архидиакон Тулузы, а 17 августа он вошел в Нарбонну, где принял титул герцога. Он также встречался с Генрихом III в Блайе.

Король, заставив Гуго де Лузиньяна сложить оружие и победив Генриха III, в конце лета 1242 года отправил две армии на Юг, одну в направлении Керси, а другую, под командованием двух "раскаявшихся" людей, графа Ла Марш и Пьера Моклерка, в направлении Пиренеев. Граф Фуа и его друзья быстро покинули Раймунда VII, который 20 октября отказался от борьбы. Он отправил два письма: одно Людовику IX, предлагая свою покорность, а другое — Бланке Кастильской, прося ее вступиться за него. Этот двойной подход интересен. Это показывает определенную разницу в отношении к нему между матерью и сыном: первая был более склонна к примирению, чем король.

Этот факт не нов. По крайней мере, с 1229 года Бланк Кастильская, казалось, защищала графа Тулузского и проявляла к нему большую снисходительность. Она несколько раз вступала в переговоры с Папой, чтобы получить отсрочку для его отъезда в крестовый поход: Раймунд обязался уехать в 1229 году; тринадцать лет спустя он все еще не двинулся с места, и королева-мать оправдывалась за него. Эта чрезмерная снисходительность была предметом споров, как отмечает Гийом де Пюйорен: "Хотя некоторые люди клеветали на мадам королеву Бланку, мать короля, потому что она казалась слишком благосклонной к своему кузену графу, это было неправдой и маловероятно, что она ставила его выше своих детей в своих привязанностях и шла против их интересов. Но она действовала умело и мудро, чтобы приобрести и сохранить мир для королевства". Хронист ясно видел мотивы поведения Бланки: уход Раймунда VII вверг бы Тулузское графство в анархию, а напряженность вокруг катаризма и инквизиции осталась бы все так же высока. Затем дочь и наследница графа, Жанна Тулузская, вышла замуж за Альфонса де Пуатье, сына Бланки и брата короля, и графство Тулуза было присоединено к апанажу последнего, что стало шагом к интеграции его в королевский домен. Поэтому было важно сохранить его в целостности и покое, а для этого Раймунду нужно было оказать поддержку. Бланка Кастильская имела более широкий и ясный взгляд на ситуацию, чем ее сын-король.

Раймунд VII знал, что может рассчитывать на ее поддержку. В письме, которое он отправил ей 20 октября, он напомнил ей об их дружбе и родстве: "После Бога, мы больше всего доверяем милосердию Вашего Величества, Вам, которая, очевидно, давно любит нас в величии и простоте Вашей души, и которая не может не любить нас, поскольку Вы храните в памяти любовь Вашей матери, уважаемой памяти, через которую мы связаны с Вами". Мать Бланки на самом деле была сестрой матери Раймунда.

Призыв графа был услышан, тем более что в ноябре у Бланки Кастильской были практически развязаны руки для управления: король заразился дизентерией во время похода в Аквитанию и страдал от сильной лихорадки. Очень ослабленный, он позволил своей матери самостоятельно принимать решения. 30 ноября графу Тулузскому было предоставлено перемирие. Переговоры проходили в бывшей резиденции Бланки в Лоррисе, а в январе 1243 года в Париже королем, Бланкой Кастильской и Раймундом VII был подписан мирный договор. По условиям этого договора граф отказался от Нарбонны и Альби, сюзеренитета над графом Фуа, обещал снести несколько замков, хранить верность королю и, разумеется, изгнать ересь из своих земель.

Бланка и доминиканская инквизиция

На этом последнем пункте мы должны остановиться на некоторое время. Это обещание граф дал самой Бланке, "благодаря ее особой милости и любви", что поднимает вопрос об отношении королевы-матери к катаризму и инквизиции. Последняя действовала в Лангедоке с 1233 года. В том же году Григорий IX объявил епископам Франции, что он дал доминиканцам неограниченные полномочия, за пределами мирской власти, для борьбы с ересью. 22 апреля он поручил доминиканскому провинциалу Тулузы послать монахов для преследования катаров по всей провинции. Те, кто отрекался, будут приговорены к различным наказаниям в виде тюремного заключения, штрафов и различных покаяний; рецидивисты будут преданы светской власти, что, как мы уже видели, было равносильно осуждению на смерть через сожжение. В Лангедоке работали два инквизитора с двумя стационарными трибуналами — в Тулузе и Каркассоне. Процедура была быстрой: арест по простому доносу, заключение в тюрьму, допрос, при необходимости с применением пыток; обвиняемый не имел доступа к своему делу и не мог защищаться. Реакция на действия инквизиторов не заставила себя долго ждать, вспыхнули народные восстания; доносчики и доминиканцы были убиты в Альби, Нарбонне и Тулузе. Зверства совершались с обеих сторон.

С самого начала граф Раймунд VII имел неоднозначное отношение к еретикам, что несколько раз приводило к его отлучению от церкви за недостаточное рвение в преследовании ереси. Однако, похоже, что в этой области его покровительница Бланка Кастильская выступала за жесткую линию в отношении еретиков. Ее отношение к еретикам сильно отличалось от ее отношения к евреям. Последние, находившиеся полностью вне Церкви, должны были быть сохранены как свидетели смерти и воскресения Христа, и Бог Сам должен был наказать их. Еретики же — это паршивые овцы, которые угрожали извратить истинную веру изнутри, и невозможно было ждать Страшного суда, чтобы наказать их. Их необходимо было уничтожить как можно быстрее, и для этого королевская власть должна была сотрудничать с инквизицией.

Бланка была тем более готова к сотрудничеству, что у нее были прекрасные отношения с доминиканцами. Ее жизнь совпала с созданием и ростом ордена монахов-проповедников, основателем которого был кастилец Доминик де Гусман, родившийся за восемнадцать лет до нее, в 1170 году, и активно работавший в Тулузе в 1200–1220 годах в качестве миссионера с несколькими спутниками. Их организация была официально одобрена Папой в 1215 году. Возможно даже, что Бланка лично познакомилась с Домиником в 1203–1204 годах, когда он был в Париже, сопровождая епископа Осмы на пути в Данию. Об этом рассказывает доминиканец Журден Саксонский в 1234 году, и этот рассказ подхватывают доминиканские легенды и хроники XIII века. Несомненно то, что Бланка ценила интеллектуальные способности и проповеди доминиканцев; ей нравилось обсуждать с ними теологические проблемы, и она благоволила к их монастырю на улице Сен-Жак, которому помогала материально. По словам доминиканца Этьена Бурбонского, однажды она даже отказалась от паломничества в Компостелу, чтобы передать монастырю сумму выделенную на эту поездку:

"Мадам, — сказал ей епископ Парижский, — вы уже сделали много бесполезных трат во славу мира сего и для того, чтобы показать свое великолепие в той стране, откуда вы родом. Эти расходы можно было бы использовать гораздо лучше". "Конечно, — ответила она, — я готова прислушаться к вашему совету". И он сказал: "Я дам вам добрый совет и на Страшном суде буду обязан ответить за него перед Судьей. Вот, монахи-проповедники, которых называют монахами Святого Иакова, задолжали пятнадцать сотен ливров или около того. Возьмите посох паломника и отправляйтесь в монастырь Святого Иакова, то есть к ним домой, и рассчитайтесь с их долгами. А я освобожу вас от клятвы и обещаю ответить за вас на Страшном суде, ибо так вы поступите лучше, чем совершать такие чрезмерные траты". Она, как мудрая женщина, согласилась с советом святого человека.

Монастырь на улице Сен-Жак также получал от нее и подарки, например, миндаль, а в 1241 году она даже была принята в доме главы монастыря и пожертвовала 40 ливров на милостыню. В 1232 году она внесла вклад в строительство доминиканской церкви в Шартре, в которой присутствовала на первой мессе, и которой она подарила большой серебряный крест с частицей истинного креста и алтарные ткани, вышитые гербами Кастилии.

В ее окружении было много доминиканцев, например, настоятель Сен-Жак, нормандец Анри Брюзоль, бывший декан Авранша, которому она дарила подарки, а также субприор Тибо де Сезанн, обращенный еврей. Два доминиканца были посланы за терновым венцом; доминиканец Винсент де Бове, преподаватель в Ройомоне, находился при дворе, и с 1248 года, начиная с Жоффруа де Болье, именно доминиканцы монополизировали должность духовника короля. Они действительно были великими специалистами по исповеди: один из них, Павел Венгерский, в 1220 году написал Somme de la pénitence (Сумму покаяния), справочное пособие для духовников, а другой доминиканец, Раймунд де Пеннафор, в 1235 году — книгу с тем же названием. Бланка особенно часто посещала генерального магистра доминиканцев с 1222 по 1237 год, Журдена Саксонского, преемника Святого Доминика. Он был ровесником королевы, магистром искусств, бакалавром теологии и преподавал Священное Писание в Париже до 1221 года. Журден внес большой вклад в привлечение монахов-проповедников в университет после кризиса 1229 года, а также был связан с легатом Франжипани. Бланка часто беседовала с ним.

Из всего этого ясно, что королева разделяла доминиканский способ активной борьбы с еретиками и, в частности, деятельность инквизиции. Она поддерживала деятельность зловещего Роберта ле Бугра, который был назначен генеральным инквизитором 19 августа 1233 года и который особенно активно действовал во Фландрии и на территориях, которые были частью владений Бланки. Ужасный своей жестокостью, Бугр, при поддержке графа Тибо, добрался до еретиков и в Шампани, отправив на костер 180 еретиков в Мон-Вимер. В Тулузе казни продолжились и после заключения Парижского договора, в январе 1243 года, с благословения Бланки. Историк Пьер Доминик даже писал, что "Бланка Кастильская была душой этого дела". Этот набожный испанец находил методы инквизиции, искоренять ересь огнем и мечом, вполне естественными. Последние центры катаров были постепенно ликвидированы в 1243–1244 годах, одним из самых известных эпизодов стало массовое сожжение в Монсегюре 17 марта 1244 года, которое стало символом жестокого подавления ереси. В этот день сенешаль Каркассона, Гуго д'Арси, ворвавшись в замок, где укрывались катары с несколькими солдатами местного сеньора, отказавшегося признать Парижский договор, сжег около 200 человек, ранее пообещав им сохранить жизнь.

Рокамадур, Мобюиссон, Сито (1244): духовная коронация

В тот год Бланка Кастильская была занята другими религиозными делами. 2 мая она отправилась в паломничество в Рокамадур со всей своей семьей: четырьмя сыновьями и племянником Альфонсо Португальским. Святилище Рокамадур в то время было очень популярно во всем христианском мире: дважды сюда приезжал король Англии Генрих II, один раз — король Кастилии Альфонс VIII. Конечно, люди приходили просить защиты у Девы Марии, но в 1244 году они в основном благодарили ее за выздоровление короля от дизентерии в 1242 году.

Вернувшись в Париж, Бланка присутствовала, 6 июня, на освящении аббатства Мобюиссон, вместе с королем всем двором. Мобюиссон стал ее личным фондом, и одним из ее любимых мест проживания. Это место, расположенное недалеко от ее замка в Понтуазе, получило название Maubuisson (Проклятые заросли) в память о разбойниках, которые когда-то орудовали тут и укрывались в лесу. Бланка начала покупать там землю до 1236 года за цену, установленную после оценки чиновниками. Весь процесс, вплоть до завершения работ, описан в драгоценной рукописи Achatz d'heritage, написанной монахинями и хранящейся в архиве департамента Валь-д'Уаз. Из него мы узнаем, что строительство, начавшееся в 1236 году, было поручено мастеру Ришару из Турни, который предоставлял королеве точные и частые отчеты. Бланка очень внимательно следила за работой, и она быстро продвигалась вперед. Камень добывался в каменоломнях долины Уазы, в лесах Эвресин в Нормандии и Кюизи, недалеко от Суассона. Имена архитекторов неизвестны, но плотник мастер Роберт, похоже, сыграл в этом важную роль. Здания, выполненные в готическом стиле, примечательны своим внутренним убранством и оригинальной системой водоснабжения. Мебель, посуда и белье были куплены на ярмарке Ленди в Сен-Дени. Ришар из Турни также позаботился о покупке домашней птицы и коров, а часть земли была отведена для выращивания овощей, особенно лука-порея. Бланка позаботилась о том, чтобы в монастыре была хорошо укомплектованная библиотека, она подарила ей иллюминированную псалтырь "прекрасную хорошо написанную книгу". Все это, очевидно, стоило немалых денег: ровно 21.431 ливров в период с 1236 года до завершения строительства в 1242 году. Откуда взялись эти деньги? Из собственных доходов Бланки: средства были выделены из доходов с Манта и Мелёна. Кроме того, для покрытия текущих расходов Бланк установила аннуитет в размере 100 ливров, который должен был поступать из доходов с Мелёна, плюс десятина пшеницы и вина из ее владений в Этампе и Дурдане; в мае 1240 года она добавила еще один аннуитет в размере 100 ливров, который должен был поступать из Пьерфона.

Аббатство Мобюиссон было предназначено для цистерцианских монахинь, любимого женского ордена Бланки. Первыми насельницами Мобюиссона были монахини из монастыря Сент-Антуан-де-Шам, включая настоятельницу Гильметту. Они смогли въехать в обитель уже в 1241 году, когда были построены церковь, дом аббатисы, общежитие и трапезная. В течение нескольких лет число монахинь превысило сто человек, в монастырь было принято несколько девушек из королевской семьи, например, Бланка д'Э, которая стала второй настоятельницей, и другая Бланка, дочь Людовика IX. Пристрастие королевы-матери к Мобюиссону очевидно. Монастырь был назван Santa Maria Regalis, (Святая Мария Царица Небесная), то же имя ее родители выбрали для монастыря Лас Уэлгас в Бургосе, где она провела свое детство. В Мобюиссон был построен дом, где она часто проживала, и она объявила о своем намерении быть похороненной там. Поэтому освящение монастыря 26 июня 1244 года епископом Парижа стало для нее событием огромной важности.

В том же году начались работы по строительству еще одного цистерцианского монастыря, который она основала рядом со своим замком в Мелёне — монастыря Нотр-Дам-дю-Лис. Король был вовлечен в этот строительство, которое он помогал финансировать. Хартия основания монастыря является как бы провозглашением коронации Бланкой Кастильской и Людовика, которые выбрали символическое название Lys (Лилия), олицетворяющее французскую монархию и вызывающее в памяти чистоту и белизну Девы Марии. Первые монахини прибыли в монастырь в 1246 году, а первой настоятельницей стала дальняя кузина короля Алиса де Вьенн. Вдова Жана де Дрё, брата Пьера Моклерка, погибшего в крестовом походе в 1239 году, ушла в монахини-цистерцианки.

Пристрастие Бланки к этому ордену совпадает с пристрастием Людовика к цистерцианцам, и осенью 1244 года, после семейного паломничества в Рокамадур, после совместного открытия Мобюиссона, мать и сын оказываются в Бургундии, в Сито, куда их пригласили на общее собрание ордена. Это было не только паломничество, но и прогулка: по пути они останавливались в Везеле, в монастыре Витто-ан-Осуа, а 28 сентября прибыли в Сито. Короля и его мать сопровождали Роберт д'Артуа, Альфонс де Пуатье, герцог Бургундский и шесть графов. Все они вошли в церковь монастыря в составе процессии, включая Бланку и ее двенадцать спутниц, которым было разрешено в виде особой привилегии войти в мужской монастырь, где обычно женщинам находиться было запрещено. Однако им не разрешили остаться там на ночь: терпимость к женской нечистоте имела свои пределы. Было сделано еще одно отступление от правил: королю и его спутникам разрешили есть мясо, при условии, что они будут находится за пределами монастыря. С другой стороны, не существовало никакой сегрегации на духовном уровне: Людовик и Бланка были записаны в поминальные книги для живущих во всех цистерцианских монастырях с вполне определенным намерением.

Однако религия и политика неразделимы, и политика вскоре вышла на первый план. В то время как король и королева Бланка все еще находились в Сито, прибыли посланники от Папы Иннокентия IV. Последний был в отчаянии, ему угрожали войска императора Фридриха II. Чувствуя, что в Риме больше небезопасно, он попросил разрешения укрыться во Франции. Король был смущен: приютить Папу означало нарваться на неприятности с императором, а Бланка и Людовик хотели сохранить нейтралитет в этом опасном конфликте между двумя главами христианства, духовным и мирским. Поэтому ответ был вежливым, но отрицательным: Папа может рассчитывать на поддержку короля, но он должен оставаться за границами королевства. Поэтому он поселился в Лионе, который тогда являлся территорией империи.

Еще один отказ был адресован Бланкой Кастильской императору Константинополя Балдуину II, продавцу реликвий, который снова обратился к ней за помощью в 1243 году. В письме от 5 августа королеве-матери он извинился за свою слабость, коррупцию и промахи. Он знал, что Бланка презирает его и считает безответственным ребенком, и просил ее походатайствовать за него перед ее сыном: "Если вы найдете в нас что-нибудь, что можно исправить, мы умоляем вас сказать нам и исправить нас. Вы увидите, что мы всегда готовы следовать вашим советам и принимать ваши приказы, со всей преданностью умоляю ваше величество смилостивиться над нами, ибо вся наша уверенность, вся наша надежда — в благосклонности короля, нашего сира, вашего сына и в вашей". В другом письме Балдуин рассказал ей о глупом плане по союзу с турецким султаном Иконии против его православного соперника никейского императора Иоанна Ватаца: пришлите мне одну из своих племянниц; я отдам ее замуж за султана, который позволит ей остаться христианкой в обмен на союз ним. Бланка наотрез отказала, и это подтверждает ее плохое мнение о Балдуине.

Еще одним проявлением тесного политико-религиозного союза между Бланкой Кастильской и ее сыном Людовиком являлась их общая озабоченность новостями о нарастающей Желтой угрозе, монгольском нашествии, охватившем восточную Европу в 1240 году. Об этих чудовищных существах ходили страшные рассказы, которые записал Матвей Парижский: "Это нечеловеческие, звероподобные существа. Мы должны называть их чудовищами, а не людьми, которые жаждут крови и пьют ее, разрывают и пожирают плоть собак и даже человеческую плоть, имеют одежды из бычьих шкур и железные клинки для брани. Эта бесчеловечная, дикая, варварская, необузданная и беззаконная раса, татары, смело и жестоко напала на территории христиан с северной и аквилонской сторон, совершила там отвратительные преступления и навела ужас и страх на все христианство". Король и его мать, похоже, сами были в панике. Матвей Парижский показывает их в удивительной сцене, где Бланка Кастильская, плача, рассказывает сыну о своей беде: «В то время как этот ужасный бич божественного гнева угрожал народам, мать короля Франции, почтенная женщина и Богом возлюбленная, королева Бланка, сказала: "Где ты, сын мой, король Людовик?" И он пришел к ней и спросил: "Что с тобой, мама?" Глубоко вздохнув, она разрыдалась и, хотя и была женщиной, но, оценив эти надвигающиеся опасности не по-женски, сказала: "Что же нам делать, дорогой сын, перед лицом столь мрачного события, страшный слух о котором пересек наши границы?" При этих словах король со слезами в голосе, но под божественным вдохновением, ответил ей: "Мужайся, мама, будем надеяться на нашего небесного утешителя. Одно из двух. Если они придут к нам, мы либо отбросим их обратно в татарские степи, откуда они пришли, те, кого мы называем татарами, либо они отправят всех нас на небеса"». Людовик имел в виду: "Либо мы отразим их, либо, если мы будем побеждены и отойдем к Богу как исповедники Христа или как мученики". Другими словами: либо мы отправим их в ад, либо они отправят нас в рай; в обоих случаях мы выигрываем. Так что не надо паники. Логика замечательная, но сцена крайне неправдоподобна: как мог хронист узнать об этом интимном моменте? Однако было бы еще лучше объединиться с этими варварами, чтобы сокрушить мусульман. Об этом думал и сам Папа, в 1245 году он предложил отправить посольство к "татарам", а в 1248 году Людовик IX принял посланников от Великого Хана.

В конце 1244 года соправление Бланки Кастильской и Людовика IX еще действовало, как вдруг возникла угроза его распада: 10 декабря король серьезно заболел, причем настолько, что через несколько дней его считали уже мертвым.

VII.

Бланка и крестовый поход (1245–1252)

10 декабря 1244 года в замке своей матери в Понтуазе Людовик Святой перенес очередной приступ дизентерии, которой он заразился в Пуату. Его состояние быстро ухудшалось. 14 декабря он начал принимать меры на случай своей смерти. В королевстве были организованы молебны и процессии, и вскоре он впал в кому: "Он был в таком состоянии, — пишет Жуанвиль, — что одна из дам, находившаяся при нем, хотела натянуть простыню на его лицо и сказала, что он умер. А другая дама, которая была по другую сторону кровати, сказала, что у него все еще была душа в теле". В течение нескольких недель он был в самом тяжелом состоянии.

Но правление страной должно было быть обеспечено. Кто же мог взять на себя руководство королевством? Было несколько человек, которые могли это сделать: братья Робер д'Артуа, 28 лет, и Альфонс де Пуатье, 24 года, которые уже имели некоторый опыт управления, и королева Маргарита Прованская, 25 лет, мать наследника престола. И все же, без малейшего спора, именно Бланка Кастильская принимала решения, как будто она никогда не переставала править. В это время ей было 56 лет, и все уважали ее авторитет. 5 декабря 1244 года умерла графиня Жанна Фландрская, но королю об этом не сообщили, чтобы не ухудшить его состояние еще больше, и именно Бланка приняла решение о фламандском наследстве. Именно ей сестра и наследница Жанны, Маргарита, поклялась в верности и принесла оммаж, которые требовались от новой графини.

Фанатичный король и прагматичная королева-мать: обет крестового похода (декабрь 1244 года)

Именно во время этой болезни Людовик поклялся отправиться в крестовый поход. Но у нас есть две версии этого события: версия Матвея Парижского и версия Жуанвиля. Согласно первому, именно Бланка Кастильская дала этот обет: «Приложив к телу короля, своего сына, святой крест, терновый венец и копье, пронзившее бок Христа, она поклялась, что если Христос соизволит посетить его, восстановить его здоровье и сохранить его, он примет обет крестоносца, чтобы посетить гробницу Христа, в земле, которую Христос освятил своей кровью. Когда королева и все присутствующие закончили свои речи, молясь за него с искренним сердцем и совершенной преданностью, то, король, которого считали мертвым, вздохнул, притянул к себе руки и ноги, затем вытянул их и начал говорить глухим голосом, как будто из загробного мира: "Тот, кто пришел свыше, посетил меня, по милости Божьей, и вызволил меня из мертвых". Отныне он полностью выздоровел и, прикрепив на плечо святой Крест, посвятил себя Богу в добровольном служении и обещал лично посетить Святую Землю».

По Жуанвилю же король первым дал обет крестоносца, к великому отчаянию своей матери: "Господь наш подействовал на него и послал ему здоровье, ибо прежде он был немым и не мог говорить. И как только он смог говорить, он попросил дать ему крест. […] Тогда королева, его мать, услышала, что он обрел дар речи, и обрадовалась, как только могла; когда же она узнала, что он принял крест, как он сам сказал, она была так опечалена, как если бы увидела его мертвым".

Хотя не исключено, что Бланк дала эту клятву погорячившись, гораздо более вероятно, что это была инициатива Людовика, как показывает дальнейшая история. Действительно, Матвей Парижский противоречит своей собственной версии, приписывая Бланке Кастильской длинную речь, в которой она пытается отговорить сына от крестового похода: королевство нуждается в тебе, твои дети еще несовершеннолетние и могут стать игрушками феодальных группировок (подразумевается: я знаю, каково это, поскольку мне пришлось столкнуться с теми же трудностями, пока ты был несовершеннолетним, и я не доверяю Маргарите, твоей жене, контролировать ситуацию). Мольба начинается с крика материнской любви:

Сын мой, — сказала она ему, — если Провидение использовало меня, чтобы присматривать за твоим детством и сохранить для тебя корону, я, возможно, имею право напомнить тебе об обязанностях монарха и обязательствах, налагаемых на тебя управлением королевства, во главе которого Бог поставил тебя; но я предпочитаю, чтобы перед тобой говорила моя материнская любовь. Ты знаешь, сын мой, что мне осталось жить не долго, и твой отъезд наводит на меня лишь мысли о вечной разлуке: счастье, если я умру прежде, чем молва принесет весть о каком-нибудь великом бедствии на Запад! До сих пор ты пренебрегал моими советами и молитвами; но если тебе не жаль меня, подумай хотя бы о своих детях, которых ты бросаешь в колыбели: им нужны твои наставления и твоя помощь; что будет с ними в твое отсутствие? Разве они не так же дороги тебе, как христиане Востока? Если бы ты сейчас находились в Азии, и кто-то пришел сказать тебе, что твоя семья стала игрушкой и добычей баронских группировок, ты бы не преминул прийти к нам. Все эти беды, которых я так страшусь, может принести твой отъезд. Оставайся в Европе, где у тебя будет столько возможностей показать достоинства хорошего короля, короля, который является отцом своих подданных, образцом и опорой для принцев твоего дома. Если Иисус Христос требует, чтобы Его наследие было освобождено, пошли свои сокровища и свои армии на Восток; Бог благословит войну, предпринятую во славу Его имени. Но этот Бог, который слышит меня, поверь мне, не велит исполнять желания, противоречащие великим замыслам Его Провидения. Нет, этот Бог милосердия, не позволивший Аврааму совершить свою жертву, не позволяет тебе совершить свою и подвергнуть опасности жизнь, к которой привязана судьба нашей семьи и спасение нашего королевства.

Это странная речь, несомненно, выдуманная, но в ней Матвей Парижский приписывает Бланке слова, которые отражают ее личность, женщины с умом и любящим сердцем. Явно видна политическая озабоченность судьбой королевства, недоверие к баронам, но также и глубоко эмоциональная и человеческая сторона. Но что она имела в виду, когда сказала: "До сих пор ты пренебрегал моим советом и моими молитвами"? Предположительно, речь была произнесена через некоторое время после болезни короля, после нескольких тщетных попыток Бланки отговорить сына от авантюры.

Бланка также выражает общее чувство дворянства и духовенства королевства, для которых идея крестового похода больше не соответствовала потребностям настоящего времени. После полутора веков экспедиций, отмеченных несколькими успехами и многочисленными неудачами, многие устали от этих опасных и дорогостоящих приключений. Духовенство устало платить десятину, доходы от которой часто направлялись на другие цели. В Европе существовали заменители крестовых походов: Реконкиста, катаризм, предлагавшие возможности с меньшими затратами. Духовная практика также развивалась, особенно под влиянием нищенствующих монахов-проповедников: идея миссии, внутреннего обращения, развивалась в ущерб идее священной войны, что иллюстрирует путешествие Франциска Ассизского на Восток в 1219–1220 годах. Герцоги и короли не желали покидать свои государства на месяцы или даже годы, рискуя по возвращении увидеть их раздираемыми различными неурядицами. Даже если человек давал обет пойти в крестовый поход, всегда был способ получить послабление: основать монастырь, совершить публичное покаяние, отправиться в паломничество к святым местам.

Именно это пытались донести до короля Бланка, епископ Парижский и многие бароны. Епископ Гийом, по словам Матвея Парижского, пытается образумить его, показывая ему все опасности, которые угрожают королевству, если он решит уехать, и даже предлагая хороший предлог, чтобы остаться: когда ты давал этот обет, ты не был в полном сознании, ты был очень болен:

Король Франции, принявший крест, как было хорошо известно, оказался обвиненным, сильно упрекаемым и почти брошенным сеньорами своего королевства, потому что он никак не хотел отступить от своей клятвы или смягчить ее, как предупреждали и советовали ему его сеньоры. Среди них были его мать Бланка и епископ Парижский, который, зная слабые стороны характера короля, горячо настаивал и постоянно читал ему нотации, говоря: "Господин Король, помните, что когда вы принимали крест, давая так необдуманно и внезапно обет, который так трудно исполнить, вы были больны и, по правде говоря, не очень в здравом уме; более того, кровь прилила к вашему мозгу, вы не контролировали себя: поэтому слова, произнесенные в тот момент, были лишены истины и всякого авторитета. Владыка Папа добровольно предоставит нам диспенсацию, зная о нуждах королевства и немощи вашего тела. Рассмотрим, с одной стороны, грозные силы раскольника Фридриха, с другой — козни хищного короля Англии; здесь — коварные хитрости пуатевинцев, которых только недавно укрощали, там — подозрительный нрав альбигойцев. Германия в смятении, Италия не успокоилась; едва ли открыт проход в Святую Землю; едва ли есть надежда быть принятым там. Позади вас — неистребимая и непримиримая вражда между Папой и Фридрихом: на кого вы нас покидаете?

Ничего не помогало. Ни страдания матери, ни призывы к разуму окружающих его людей. Людовик был непоколебим:

Королева Бланка не могла сдержать слез. Людовик был глубоко тронут и бросился в объятия матери; затем, приняв спокойное и безмятежное выражение лица, он сказал: "Друзья мои, вы знаете, что мое решение уже известно всему христианству; уже несколько месяцев по моему приказу ведутся приготовления к крестовому походу. Я написал всем королям Европы, что собираюсь покинуть свое государство и отправиться в Азию; я объявил христианам Палестины, что собираюсь лично поддержать их; я сам проповедовал крестовый поход в своем королевстве; толпа баронов и рыцарей послушалась моего голоса, последовала моему примеру и поклялась сопровождать меня на Восток. Что вы предлагаете делать дальше? Изменить широко провозглашенные планы, не сделать ничего из того, что я обещал и чего ожидает от меня Европа; обмануть надежды Церкви, христиан Палестины и моего верного дворянства — все сразу?

И он продолжает театральным жестом:

"Однако, поскольку вы считаете, что я был не в своем уме, когда принял крест, что ж, я возвращаю его вам: вот он, этот крест, который вызывает у вас такую тревогу, и который я взял, как вы говорите, только в минуту бреда". Затем, приложив руку к плечу, он разорвал свою одежду и, сорвав крест, сказал: "Господь Всемогущий, вот крест, который я нес; я отдаю его Тебе добровольно". При виде этого все присутствующие, охваченные непередаваемой радостью, поздравили его. Но государь-король, тотчас изменив лицо и речь, сказал: "Друзья мои, вы не скажете теперь, что я лишен разума и чувства, что я болен, что я не владею собой. Но сегодня я прошу, чтобы крест мой был возвращен мне, ибо Знающий все — свидетель мой; ничто съестное не войдет в уста мои, пока крест сей не будет снова на плече моем".

Такое упрямство можно объяснить только психологическими проблемами. У Людовика были задатки фанатика. Запертый в логике слепой и грубой преданности, он отстал на одно или два поколения в плане религиозного менталитета. Будучи скорее фанатиком, чем набожным человеком, о чем свидетельствуют его чрезмерная строгость и впечатляющие покаяния, он оставался душевнобольным в то время, когда святой Бернард призывал к истреблению всех неверных. В своей великой биографии Жак Ле Гофф пишет: "Главная функция христианского короля заключалась в том, чтобы надлежащим образом править своим королевством, холить свое физическое, а заодно и политическое тело и оставаться со своими подданными. Такая перемена произошла с Бланкой Кастильской и почти со всеми приближенными короля, как с духовенством, так и с мирянами — но не с ним". Людовик поплатился за это двумя катастрофически закончившимися крестовыми походами: в первом он был разбит и взят в плен, а также потерял своего брата Роберта, во втором и сам стал жертвой дизентерии, в Тунисе.

Его поход не был даже местью за последние неудачи христиан на Востоке, разграбление Иерусалима хорезмийцами 23 августа 1244 года и катастрофическое поражение от египтян при Ла Форби, недалеко от Газы. "Решение Людовика о походе было принято до того, как стало известно об этих трагедиях. Выбор короля не был продиктован этими событиями. Он сделал это по собственной воле", — пишет Жак Ле Гофф.

Это было, пожалуй, единственное серьезное противостояние между ним и его матерью, но оно имело решающее значение и сказалось на других сферах. Его безумная решимость контрастировала с мудрым и разумным поведением Бланки Кастильской, которая знала, как уравновесить требования своей веры и здравого смысла. Бланка Кастильская — мать-прагматик, столкнувшаяся с фанатиком-сыном.

Подготовка к крестовому походу (1245–1247)

Единственными людьми, приветствовавшими крестовый поход, были простые люди, вдохновленные возвышенными проповедниками, которые восхваляли добродетели мученичества. Таким образом, анонимный писатель находит способ написать, что

Все радовались и ликовали,

Когда услышали, слова короля,

Только его добрая мать

Королева стояла молча.

По словам Людовика, он принял свое решение после видения во время болезни, после которого он сказал сам себе: "Давно уже мой дух за границей, и мое тело пойдет за им, с Божьей помощью, и завоюет землю над сарацинами". Это подтверждает, что король принял обет в состоянии бреда.

При этих новостях,

Элегантная дама Бланка,

Его мать и верный друг,

Резко воскликнула:

Сынок, что за бред!

Дипломатическая, военная и логистическая подготовка крестового похода — дело не маленькое. Это могло занять несколько лет. Тем временем необходимо было управлять текущими делами и решать их. Король полностью восстановился после болезни только в марте 1245 года. После этого он мог лично принять оммаж Маргариты Фландрской. И сразу же возникла проблема, связанная с ее наследством: у нее было два сына от первого мужа, Бушара д'Авена, брак с которым был аннулирован в 1222 году; выйдя вторично замуж за Гийома де Дампьера, она родила от него еще трех сыновей. Это могло привести только к частной войне между Авенами и Дампьерами. Эта проблема должна была быть решена до начала крестового похода. Но сделать это удалось только в июле 1246 года, по арбитражному решению короля и папского легата: Гийом де Дампьер получил Фландрию, а Жан д'Авен — Эно.

В мае 1245 года семья Капетингов увеличилась благодаря рождению второго сына Людовика и Маргариты, Филиппа, который должен был стать Филиппом III. Затем в июне Бланке удалось заключить брак своего последнего сына, Карла, с последней, четвертой, дочерью графа Прованса, Беатрисой, которая должна была стать наследницей графства. Таким образом, баланс с английской монархией был восстановлен: два брата Плантагенета женились на двух сестрах из Прованса, Элеоноре и Санче, а два брата Капетинга женились на двух других сестрах, Маргарите и Беатрисе. Брак Карла и Беатрисы был настоящим прорывом со стороны Бланки Кастильской и открывал широкие перспективы для Анжуйского дома, благодаря его контролю над Провансом. Это произошло в неспокойной обстановке: в конце 1245 года Карл был отправлен в Прованс, чтобы сорвать интриги короля Арагона, который жаждал заполучить Беатрису для себя. С 500 рыцарями Карл занял эти земли, женился на девице и вернулся во Францию, где 27 мая 1246 года в замке своей матери в Мелёне он был посвящен в рыцари в возрасте 19 лет своим братом королем Людовиком, который передал ему в апанаж графства Анжу, Мэн и виконтства Лаваль и Майенн; он также получил ренту в 5.000 ливров. Однако он не был удовлетворен. Карл был избалованным ребенком, шумным, амбициозным и чрезмерно избалованным своей матерью. Он жаловался, что его свадьба была не такой блестящей, как у его брата Людовика, которого он считал ниже себя, потому что, когда родился Людовик, его родители еще не были королем и королевой, в то время как он был сыном двух коронованных государей. Его неуклюжие и суетливые действия в Провансе вскоре спровоцировали восстание в 1247 году, и прошло несколько лет, прежде чем спокойствие было восстановлено.

В 1245 году в июне-июле в Лионе состоялся Вселенский собор. Иннокентий IV созвал его для урегулирования великой ссоры с императором Фридрихом II, в которой король Франции сохранял нейтралитет. Папа, очевидно, не мог не одобрить благочестивое решение Людовика отправиться на Восток, но в действительности он хотел прежде всего развязать крестовый поход против императора, которого он, 17 июля 1245 года, торжественно объявил лишенным империи и всех ее королевств, освободив всех его подданных от клятвы верности. Это решение было несвоевременным для Людовика IX, так как мешало подготовке его крестового похода. Чтобы попытаться найти приемлемую форму примирения между Папой и императором, в начале ноября в Клюни была организована встреча между Иннокентием IV, окруженным многочисленными кардиналами и прелатами, и Людовиком IX в окружении его матери, братьев, сестры и нескольких баронов. Бланка Кастильская приняла активное участие в переговорах, которые ни к чему не привели. Она и ее сын были очень недовольны непримиримой позицией Папы, но когда Фридрих стал готовиться к походу на Лион в 1247 году, они собрали войска для защиты Иннокентия. Поход императора был предотвращен восстанием в Парме, но продолжающийся конфликт создал политический климат, который не способствовал подготовке крестового похода Людовика.

Тем не менее, подготовка шла полным ходом. Папа прислал легата, которому было поручено проповедовать крестовый поход во Франции: магистра Эда де Шатору, кардинала-епископа Тускулума, которого Людовик хорошо знал, поскольку тот был канцлером Парижской епархии. 9 октября 1245 года на большом собрании баронов и епископов в Париже легат выступил с проповедью, и король издал указ о моратории на проценты по долгам и запрете частных войн на три года с 24 июня 1246 года.

Бланка Кастильская, несмотря на свою оппозицию этому предприятию, в конце концов согласилась на него, но она не слишком участвовала во всех приготовлениях. С финансовой точки зрения предприятие должно было обойтись казне примерно в 1,5 миллиона ливров, в то время как ежегодный доход составлял около 250 тысяч ливров, распределяемых на не снижающиеся расходы. Это далеко от сказочных денежных излишков времен правления Филиппа Августа. Отсюда вытекали обычные меры: штрафы, конфискация еврейского имущества, повышение арендной платы за землю, продажа права избирать прелатов, налоги на города (10.000 ливров для Парижа) и, прежде всего, налоги на духовенство. Дипломатическая подготовка похода свелась к возобновлению перемирия с Генрихом III и примирением с Хайме I Арагонским. Логистическая подготовка, с хранением снаряжения и строительством порта Эг-Морт, наспех построенным городом который стал арсеналом крестового похода; часть кораблей были арендованы у генуэзцев и марсельцев, часть построена по заказу короля, в том числе один корабль в Англии и еще один на севере Шотландии, в Инвернессе. Только в 1248 году король потратил 11.000 ливров на еду, вино, канаты, паруса, паклю и рули. Военная подготовка: общая численность войск оценивается примерно в 25.000 человек, включая 2.500 — 2.800 рыцарей, 5.500 оруженосцев, 5.000 арбалетчиков и 10.000 пехотинцев. Стоимость армии была астрономической: содержание одного рыцаря в год стоило 160 ливров, одного арбалетчика — 80 ливров. Бланк Кастильская согласилась одолжить 20.000 ливров своему другу Раймунду VII для участи в походе.

Этот крестовый поход был почти исключительно французским: с королем шли три его брата, графы Фландрский, Ла Марш, Ангулемский, Тулузский, Сен-Поль, Булонский, Монфорский, Вандомский, Суассонский, герцог Бургундский, сеньоры Бурбонские, Боже, Пьер Моклерк, сенешаль Жан де Жуанвиль. Королевство должно было лишиться части своей высшей знати. В рамках религиозной подготовки похода было завершено строительство Сент-Шапель, и в ноябре 1246 года Папа даровал индульгенции тем, кто внес вклад в завершение работ, и в тот же день опубликовал буллы в защиту крестоносцев. 26 апреля 1248 года, за два месяца до отъезда, реликварий церкви был освящен легатом Эдом де Шатору.

Была проведена и морально-пропагандистская подготовка, в ходе которой состоялось Великое расследовании 1247 года. Людовик хотел уехать оставшись в мире со своими подданными, и с этой целью он разослал по стране своих представителей, в основном доминиканцев и францисканцев, которым было поручено выявить и устранить несправедливости, допущенные чиновниками короля: "Он разослал по всему своему королевству монахов-проповедников, чтобы они провели тщательное расследование; благочестивейший король Франции приказал своим бальи провести расследование и объявить, что если какой-либо купец или другое лицо пострадал от принудительного займа или вымогательства денег или продовольствия, как это было принято со стороны королевских сборщиков налогов, пусть он представит письменное доказательство или свидетельство, или даст клятву и докажет свою жалобу законным образом любым другим способом, ибо король готов возместить ущерб", — пишет Матвей Парижский.

Исправление совершенных ошибок и возвращение незаконно нажитого было частым жестом среди государей, готовящихся к крестовому походу, как отмечается в исследовании Les Enquêtes de Saint Louis (Расследования Святого Людовика) Мари Дежу, изданном в 2014 году. Сам отец Бланки Кастильской в своем завещании от 8 сентября 1204 года распорядился провести аналогичное расследование. Это была покаянная мера, которая выявила множество злоупотреблений, совершенных во время правления Филиппа Августа, Людовика VIII и Людовика IX, и показала, что администрация, находившаяся под непосредственным управлением Бланки Кастильской, не была свободна от жестокости, недобросовестности и несправедливости всех видов. Так, некоторые жители Артуа жаловались, что люди королевы-матери случайно подожгли их дома и не выплатили никакой компенсации; эшевен из Бапома, Гюг де Сен-Поль, обвинил Бланку в том, что она вымогала у него 2.000 ливров после судебной ошибки, а возместила только 680 ливров; в Бапоме, ее бальи Жан Гамбье, как говорят, осудил некую даму Усулию, хотя она не находилась под его юрисдикцией; ее бальи Ланса, Готье де Марюэль, как говорят, несправедливо отобрал участок земли у дамы Матильды Деладеррьер; клерк Жильбер Бешонс требовал 220 ливров задолженности по аннуитету в 50 ливров, из которого он получил только 35 ливров за восемь лет. Бланка Кастильская, вероятно, не оценила, что ее сын открыл этот ящик Пандоры народного недовольства.

Целый ряд мер морального и религиозного характера завершил подготовку крестового похода: молитвы, проповеди, посты, процессии, усиление репрессий против евреев, запрет на турниры и частные войны, на чрезмерное питание и богатую одежду, освобождение крестоносцев от налогов и отмена процентов по их долгам. Пока король был в крестовом походе, королевство должно было быть похоже на огромный монастырь, где все подданные должны были зарабатывать духовные заслуги своими молитвами и аскезами, чтобы Бог увенчал предприятие успехом. Папа со своей стороны добавил несколько милостей: отпущение грехов всем, кто предоставил корабли, отлучение пиратов, нападавших на корабли крестоносцев, от церкви, а также христиан, торговавших с сарацинами или отрекшихся от обета крестового похода, разрешение крестоносцам в течение трех лет получать доходы от церковных владений и, конечно, вечное спасение для всех погибших. Паноптикум завершен. И если не все меры были действительно эффективными — вряд ли, например, пираты дрогнули бы при мысли об отлучении от церкви! — Но они демонстрируют попытку мотивировать крестовый поход, который не вызывал широкого энтузиазма.

Единоличное правление Бланки Кастильской,  (1248–1249)

Бланка Кастильская, как мы уже видели, была не в фаворе. Ее последняя попытка добиться отказа Людовика от крестового похода, по-видимому, была предпринята в начале 1248 года. Но к тому времени было уже слишком поздно. Ей оставалось только молиться о том, чтобы все прошло хорошо: были сделаны подарки аббатствам, затем 26 апреля, состоялся перенос тернового венца в Сент-Шапель. Наконец, 12 июня состоялся великий отъезд короля. Людовик приехал в Сен-Дени вместе со своими братьями; он принял орифламму, а легат вручил ему посох и перевязь паломника. После этого король вернулся в Париж; выслушал мессу в Нотр-Дам, и принял участие, босиком, в  процессии в королевское аббатство Сент-Антуан-де-Шам, и, наконец, уехал в Корбей, где остановился на два или три дня, чтобы уладить некоторые дела. Самым важным из них была передача власти его матери, которая произошла на пленарном заседании королевского Совета в госпитале Корбей, который опекала Бланка. Это была формальная церемония, поскольку дня отъезда, конечно же, ждали не для того, чтобы определить детали организации правительства во время отсутствия короля.

Бланка Кастильская получила полную власть назначать и увольнять бальи и прево, а также всех представителей центрального и местного правительства; она могла наделять церковными достоинствами и льготами, давать разрешение на избрание епископов и наделять их королевскими милостями; она могла принимать решения по вопросам общей политики и взимать налоги. Это были более широкие полномочия, чем те, которые Филипп Август предоставил своей матери во время крестового похода 1189–1190 годов. Тем самым Людовик IX продемонстрировал свою абсолютную уверенность в политических способностях Бланки Кастильской. Он дал ей все полномочия, с одним ограничением: он сохранял за собой королевскую печать, которая была необходима для удостоверения подлинности законодательных постановлений.

С этой оговоркой Бланка Кастильская получила свободу действий. Никто не мог ей противостоять, потому что король взял с собой не только всех великих баронов, но и свою супругу, Маргариту Прованскую, и трех своих невесток с их мужьями, его братьями. Это решение было не таким противоречивым, как кажется. Крестовый поход, конечно, не был туристическим круизом, но это было путешествие, которое могло длиться очень долго, и во время борьбы с мусульманами король должен был продолжать заботиться о продолжении рода, за время своего шестилетнего отсутствия у Людовика IX родилось трое детей: Жан-Тристан в 1250 году, Пьер в 1251 году, Бланка в 1253 году, и его невестки также рожали в Святой Земле. Прецеденты для этого были: Людовик VII также взял в крестовый поход свою супругу Элеонору Аквитанскую, как и Ричард Львиное Сердце, который женился на Беренгарии Наваррской на Кипре. Однако, поскольку Людовик IX запретил своим баронам брать с собой супруг, он был вынужден в значительной степени терпеть проституцию, что было серьезным нарушением его морального кодекса, но мерой элементарной справедливости и уступкой человеческой природе. Быть крестоносцем — не значит не быть человеком!

Уладив последние детали, Людовик покинул свою мать. "Прекрасный и нежный сын, я больше никогда тебя не увижу", — так сказала она ему, по словам Менестреля из Реймса. Это была хорошая возможность для постановки душераздирающего прощания, которое могло бы напомнить нам, что в 1226 году Бланка также во время отъезда в крестовый поход видела своего мужа в последний раз. По словам Менестреля, который, несомненно, добавляет пафоса, королева-мать сопровождала своего сына еще три дня, пока он не приказал ей вернуться:

"Моя добрая мать, по вере, которой я обязан тебе, возвращайся. Вам есть чем заняться, ведь я назначил вас опекуном моих троих детей, Людовика, Филиппа и Изабеллы. Я не легкомысленно доверил их вам, ибо уверен, что о них будут хорошо заботиться и что мое королевство будет хорошо управляться". Тогда королева, его мать, ответила ему, плача от умиления: "Дорогой сын, что ты имеешь в виду, когда приказываешь мне немедленно вернуться? Как может мое сердце вынести расставание с тобой? Оно должно быть тверже железа, чтобы не расколоться на две части, ведь ты был самым лучшим сыном для своей матери". При этих словах благородная дама упала в обморок на руки своего сына, который поспешил подхватить ее. Как только она пришла в себя, она опустилась на колени и сказала ему, перед уходом: "Увы, прекрасный дорогой сын, я никогда больше не увижу тебя в этой земной жизни".

Вернувшись в Париж, Бланк Кастильская организовала свое правительство. Она была окружена советом компетентных людей, среди которых преобладали церковники: Жан де ла Кур, епископ Эврё, Гийом де Бюсси, епископ Орлеана, Адам де Шамбли, епископ Санлиса, Гийом Овернский, епископ Парижа, затем его преемник Рено де Корбей, Филипп Беррюйер, архиепископ Буржа, Эд Риго, архиепископ Руана, Анри Корнут, архиепископ Санса, Этьен, декан Сент-Этьен Орлеанский, к которым следует добавить несколько дворян, таких как братья Ги и Эрве де Шеврёз, Жоффруа де ла Шапель, Рено де Три, Пьер д'Эрненкур, Николя де Овилье и Этьен де Сансер. За четыре года своего правления, с 5 июня по декабрь 1248 года, Бланка издала 43 акта: 12 в 1249 году, 7 в 1250 году, 9 в 1251 году, 10 в 1252 году. Все они касались текущих дел: выделения дарений, гарантий по кредитам, возмещения расходов, исполнения решений, принятых по итогам расследования 1247 года, взыскания сумм, причитающихся по судам. В течение этих четырех лет мы даже становимся свидетелями институциональной инновации, когда судебные заседания курии участились. Парламенты, постепенно становились отдельными судебными органами. "Начиная с 1250 года, их автономная функция неоспорима", — пишет Жерар Сивери, приводя конкретные случаи. Парламент от 21 февраля 1250 года, во время которого было достигнуто соглашение между горожанами и епископом Шалона; парламент 1251 года, который принял решение о расследовании тяжбы между владыкой Пуа и эшевенами этого небольшого городка; парламент сентября 1251 года, во время которого Бланка сама присутствовала при подписании соглашения между коммуной Нуайон и аббатством Сент-Элой. Управление регента было эффективным и иногда новаторским. Вначале ей помогал ее сын Альфонс де Пуатье, который присоединился к брату в крестовом походе только 25 августа 1249 года. Что касается Людовика, то он был в курсе дел королевства и принимал множество решений, не всегда эффективных, поскольку новости доходили до него с опозданием в несколько месяцев. Но он был полностью уверен в способностях своей матери. И в этом он был прав.

Бланка следила за Генрихом III, который мог воспользоваться отсутствием французского короля, чтобы попытаться вернуть владения во Франции, как Филипп Август воспользовался отсутствием Ричарда Львиное Сердце, чтобы вторгнуться в Нормандию. Но Генрих III не был Филиппом Августом. Его первым шагом действительно была попытка запугивания: он пригрозил высадкой на континенте в августе 1248 года и поставил продление перемирия в зависимость от возвращения потерянных территорий. Но вполне вероятно, как предполагает Матвей Парижский, что это была всего лишь ширма, призванная оправдать введение нового налога в Англии. В любом случае, Бланка отреагировала быстро, попросив Папу отлучить Генриха от церкви, если он попытается что-то сделать. Затем Генрих отправил своего брата Ричарда Корнуолльского и Симона де Монфора в Париж для ведения переговоров. Бланк приняла Ричарда "как мать своего сына", и к Пасхе 1249 года он был в Мелёне. Перемирие было продлено до 24 июня 1250 г. Поскольку Генрих также принял обет крестоносца, Бланка попросила Папу оказать на него давление, чтобы и он уже уехал.

Однако ничего не происходило до рокового 1250 года. Начало крестового похода было весьма удачным. 17 сентября 1248 года крестоносная армия высадилась на Кипре и провела зиму на острове. Первая новость, которую получила Бланка, была не о сражении, а о рождении ребенка: ее сын Роберт д'Артуа написал ей, что его супруга Беатриса Прованская только что родила сына, "очень красивого и хорошо сложенного". Карл Анжуйский заболел лихорадкой, но быстро поправился. Одним словом, новости достойные описания в праздничной открытке. Бланка передала эту новость Генриху III и английской королеве, две сестры которой находились в походе. Пока все было хорошо.

В конце 1249 года крестоносцы отправились с Кипра в Египет. Высадка на берег прошла благополучно. Крепость Дамиетта была взята, и в начале осени они подготовились к походу на Каир. Однако во Франции Бланка Кастильская столкнулась с первой трудностью своего регентства: 27 сентября, во время подготовки к крестовому походу, граф Раймунд VII Тулузский умер в Мийо. Наследование ему должно было быть обеспечено мирным путем. Его дочь и наследница Жанна была замужем за Альфонсом де Пуатье, сыном Бланки и братом короля. Таким образом, графство Тулузское перешло к Жанне и Альфонсу. Но они оба только что убыли в крестовый поход. Раймунд VII умер на обратном пути из Эг-Морта, куда он их сопровождал. Перед самым отъездом Альфонс де Пуатье попросил своего доверенного человека, Филиппа, казначея Сент-Илера де Пуатье, поручить своей матери позаботиться о его интересах во время его отсутствия. Филипп выполнил свою миссию и сообщил об этом Альфонсу в письме от 20 апреля 1250 года, которое сохранилось: "Когда я пришел к мадам, я рассказал ей, как долго вы пробыли в порту, о дне и времени вашего перехода по морю и о больших расходах, которые вам пришлось понести; я попросил ее от вашего имени позаботиться, о ваших делах, поскольку она — все ваше доверие и все ваши ожидания. Она ответила, что с радостью сделает это".

Далее он рассказывает, как Бланка Кастильская уладила вопрос о престолонаследии в Тулузе. Как только она узнала о смерти Раймунда VII, она отправила Филиппа Сент-Илера в Тулузу, чтобы получить присягу от городов и оммаж от вассалов от имени нового графа Альфонса. Его сопровождал Сикард Алеман, которого Раймунд назначил своим душеприказчиком. 1 декабря 1249 года консулы Тулузы принесли присягу, а затем, один за другим, в течение последующих недель и месяцев, вассалы являлись и приносили оммаж. Эд де Бурбон, унаследовавший земли, зависящие от графства Тулуза, уже в октябре принес оммаж самой Бланке. Даже сеньор Баррэль де Бо, который до этого упорно сопротивлялся, в конце концов подчинился. Единственная трудность возникла со стороны консулов Ажена, которые утверждали, что присяга с их стороны будет нарушением договора 1229 года, который предусматривал, что Ажене переходит к королю Англии. Наконец, после обсуждения с Симоном де Монфором, который управлял Аквитанией по поручению Генриха III, все было улажено. Раймунд VII оставил завещание, которое Альфонс де Пуатье аннулировал, посчитав его слишком щедрым по отношению к церквям. Благодаря своей матери, он смог без проблем добавить графство Тулуза к своему апанажу Пуату. Филипп Сент-Илер в своем письме от 20 апреля написал ему, что он может поблагодарить за это Бланку Кастильскую. Но в это время у Альфонса были более насущные заботы: он был в плену у мусульман в Египте.

1250: ужасный год

Так хорошо начавшийся крестовый поход, обернулся жестокой катастрофой в начале страшного 1250 года. Судьбоносного года, если верить Матвею Парижскому, который заканчивает свою хронику так: "Многие просвещенные наблюдатели говорят, что за последние пятьдесят лет произошло больше чудес и новинок, чем за любой другой подобный период в прошлом. А в ближайшие дни следует опасаться еще больших событий". Этот год действительно был концом двадцать пятого пятидесятилетнего периода Эры Благодати, который начался с рождения Христа, и единственным, в котором Пасха приходится точно на день, установленный расчетом, 27 марта. И как кто-то мог удивляться, что в этот период происходят всяческие чудеса, такие как смерть императора Фридриха II — не был ли он Антихристом? — поражение и пленение короля Франции мусульманами? В общем было достаточно пищи, чтобы возбудить горячие умы пророков всех мастей, предсказателей Апокалипсиса, а также учеников Иоахима Флорского.

Однако катастрофа 1250 года имела гораздо более приземленные объяснения. Во-первых,  армию крестоносцев поразила эпидемия; от тифа и дизентерии умерли Пьер Моклерк, епископы Нуайона и Суассона, графы Сен-Поль и Блуа. Кроме того, были допущены непростительные военные ошибки: Людовик IX мог быть святым, но он был плохим полководцем. Чтобы открыть дорогу на Каир, 9 февраля он вступил в сражение с мусульманскими войсками при Мансуре. "Это был очень красивый подвиг, потому что никто не натянул лук или арбалет, но это был бой с булавой и мечом", — восторгался Жуанвиль; типично рыцарский бой, в котором красота жеста сочеталась с отсутствием реализма. Пока король сражался в рукопашной схватке у Мансуры, мусульмане вышли к нему тыл у Дамиетты, где королева Маргарита вот-вот должна была родить, и отрезали путь к отступлению к Нилу. А затем брат короля, Роберт д'Артуа, настоящий безумец, пренебрегая советами тамплиеров и госпитальеров, после предпринятой им атаки оказался в окружении на улицах Мансуры, где был ранен и в итоге утонул в Ниле; его тело так и не было найдено. Король, который тоже был болен, приказал отступить, и 7 апреля попал в плен. Король был пленен, его брат убит, армия в беспорядке — катастрофа была полной. Если худшего удалось избежать — а что может быть еще хуже? — то только благодаря хладнокровию королевы Маргариты, которая на следующий день после родов в Дамиетте организовала оборону и в рекордные сроки собрала 400.000 безантов (200.000 ливров), необходимых для выкупа за освобождение ее супруга. После учтивых переговоров с султаном, 6 мая, Людовик был освобожден.

Неизвестно, когда именно эта новость достигла Парижа. По словам Матвея Парижского, первой реакцией было недоверие, и гонцов даже повесили как предателей за распространение ложных новостей, что не очень-то вероятно. Затем все прояснялось, и хронист драматически описывает выражения отчаяния: "Вся Франция была погружена в скорбь и смятение. Церковники, равно как и рыцари, жаловались, сохли от горя и не находили утешения. Со всех сторон отцы и матери оплакивали смерть своих сыновей; подопечные и сироты — тех, кто дал им жизнь; друзья — своих друзей. Красота женщин померкла от горя. Гирлянды цветов были выброшены. Песни больше не звучали, музыкальные инструменты были запрещены. Все внешние признаки радости сменились скорбью и плачем. Хуже того, люди, обвиняя Господа в несправедливости, казалось, теряли рассудок от горечи души и безмерной скорби и неистовствовали в словах богохульства, которые попахивали отступничеством или ересью".

События доказали правоту Бланки Кастильской, которая с самого начала была настроена против крестового похода. Она только что потеряла сына, а другой попал в плен и освобожден за колоссальную сумму. Для нее настало время положить конец этому безумию. Весной она написала Людовику письмо с просьбой вернуться, под предлогом угрозы со стороны Генриха III. Именно в Акко (Сен-Жан-д'Акр), где он поселился после освобождения, король получил это письмо, о чем рассказывает Жуанвиль: «Когда мы были в Акко, в одно из воскресений король послал за своими братьями, графом Фландрским и другими сеньорами и сказал им: "Господа, мадам королева, моя мать, самым решительным образом просит меня вернуться во Францию, поскольку мое королевство находится в большой опасности по вине короля Англии, который не желает ни мира, ни перемирия. Жители Акко, с которыми я говорил об этом, сказали мне, что если я уеду, то эта земля будет потеряна, так как никто не захочет оставаться там после моего отъезда при таком малом количестве людей. Поэтому я прошу вас подумать об этом, и поскольку вопрос важный, я дам вам время, чтобы вы ответили мне, что думаете, в течение восьми дней"».

Это происходило 19 июня. А 26-го король созвал совет своих баронов, чтобы обсудить вопрос о его возможном возвращении. Многие были "за", например, Ги Мовуазен, который советовал вернуться во Францию, собрать новые войска и деньги и снова начать экспедицию, "чтобы отомстить врагам Бога за оскорбление, который они вам нанесли". Жуанвиль, которого поддержали граф Яффы, маршал Бомон и Эрар де Шасене, не согласились, они считали, что необходимо было остаться и добиться освобождения пленных. Однако большинство высказалось за возвращение, и казалось, что король решил сделать это, когда стало известно, что султан не соблюдает соглашения об освобождении пленных. Людовик решил остаться и объяснил это в длинном письме к подданным, датированном августом, в котором он отчитался о ходе крестового похода. Это письмо было доверено его братьям Альфонсу де Пуатье и Карлу Анжуйскому, которых он отправил обратно во Францию вместе с их супругами, чтобы они помогали матери в управлении королевством.

Этот документ является совершенно новым в истории французской монархии. Король явно пытался оправдать свое поведение и апеллировал к общественному мнению, которое, как ему было известно, враждебно настроено к продлению его отсутствия. Он, как бы оправдываясь заявлял, что принял решение по совету своих баронов: "Когда, после заключения перемирия и нашего освобождения, у нас появилась твердая уверенность, что заморская страна, занятая христианами, останется в состоянии мира до истечения срока перемирия, у нас появилось желание и план вернуться во Францию. Мы уже готовились к переходу; но когда мы ясно увидели из только что рассказанного, что эмиры открыто нарушают перемирие и, вопреки своей клятве, не боятся играть с нами и с христианством, мы собрали баронов Франции, рыцарей Храма, Госпиталя, Тевтонского ордена и баронов Иерусалимского королевства и посоветовались с ними, что делать. Большинство решило, что если мы отступим в этот момент и оставим эту страну, которая была на грани потери, это будет означать, что мы полностью отдадим ее сарацинам, особенно в том состоянии бедности и слабости, в котором она находится, и что мы можем считать христианских пленников, которые находятся во власти врагов, потерянными без надежды на избавление. Если же мы останемся, то надеемся, что время принесет что-то хорошее, освобождение пленных, сохранение замков и крепостей Иерусалимского королевства и другие преимущества для христианства, тем более что между правителем Алеппо и теми, кто правит в Каире, возникли разногласия. […] Ввиду этих соображений, сочувствуя страданиям и мучениям Святой Земли, мы, пришедшие ей на помощь, оплакивая плен и страдания наших соотечественников, хотя многие отговаривали нас от дальнейшего пребывания за границей, предпочли отложить наше возвращение и остаться в Сирии еще на некоторое время, чем полностью отказаться от дела Христова и оставить наших пленников, подвергающихся таким большим опасностям".

"Остаться на некоторое время"! Фактически, он остался в Сирии еще на четыре года. Такое отношение многие считают безответственным для государя, который должен быть верховным главой, защитником, судьей, хранителем королевства Франция. Учитывая, что на передачу новостей из Франции в Сирию уходили месяцы, как он сможет правильно управлять своим королевством во время столь долгого отсутствия? Таким образом, он узнал о смерти своей матери только через шесть месяцев после случившегося! Отрезанный от французских реалий, Людовик Святой своим неразумным поведением поставил под угрозу собственное королевство, отдав предпочтение защите Святой земли.

Король оправдывается тем, что его мать в состоянии справиться сама. "Я не вижу, что мое королевство подвергается большому риску, поскольку у мадам королева достаточно людей, чтобы защитить его", — говорил он, по словам Жуанвиля. И кроме того, он послал ей своих братьев для поддержки, писал он в своем письме к подданным: "Мы решили отправить обратно во Францию наших дорогих братьев графов Пуатье и Анжу, для утешения нашей дражайшей королевы-матери и всего королевства". Братья короля вернулись не одни: граф Фландрский, герцог Бургундский и еще несколько десятков сеньоров также уехали, устав от этого приключения. Альфонс и Карл не слишком помогли матери, потому что Бланка столкнулась с серьезными трудностями.

Ее призывы о помощи сыну почти не находили отклика. Реакция Папы была подобающе благочестивой. Давайте помолимся за несчастного короля Франции, что не очень-то ему помогло. Иннокентий IV, конечно, побуждал добровольцев отправиться на Восток, обещая им вечное спасение души, но в то же время он просил их дождаться его сигнала, опасаясь, что одиночные отъезды будут неэффективными. Генрих III и Хакон Норвежский ранее приняли обет крестоносцев, но ни тот, ни другой не спешили в поход. Генрих III даже воспользовался столкновениями в Гаскони между чиновниками Людовика IX и подданными английской короны, чтобы затянуть дело. Он написал об этом своей "дорогой кузине" Бланке; он организовал конференцию; короче говоря, он ничего не сделал. Племянник Бланки, Фернандо III Кастильский, был готов к отъезду, но в последний момент у него возникло серьезное препятствие: он умер 30 мая 1252 года. Это также сделал император Фридрих II 13 декабря 1250 года, к всеобщему удивлению. Инертность Папы вызвала гнев Альфонса де Пуатье и Карла Анжуйского, которые по возвращении из Сирии проехали через Лион, чтобы высказать Иннокентию IV все, что они думают о его поведении, и даже, если верить Матвею Парижскому, пригрозили изгнать его из этого города. Это была напрасная угроза, так как после смерти Фридриха II Папа уехал из Лиона по собственному желанию и начал борьбу с сыновьями последнего, Конрадом и Манфредом, обосновавшись в Перудже. Людовик IX явно не является его приоритетом.

1251: Бланка и "пастушки": ошибка в старости?

Оставшись одна перед лицом безразличия государей и Папы, Бланка Кастильская в 1251 году столкнулась с серьезными внутренними проблемами. В первой половине года возникло пугающее народное движение — движение пастушков. Это событие привлекло внимание всех хронистов и до сих пор занимает историков. Оно иллюстрирует состояние крайнего нервного напряжения, в котором находились люди под влиянием атмосферы крестовых походов, апокалиптических проповедей и бредовых милленаристских пророчеств. Люди, страдающие и возбужденные слухами и проповедями, были готовы восстать, как только какая-либо харизматическая личность, используя какое-либо трагическое событие, сможет представить им объяснение, которое учитывая их страхи и разочарования, побудит их к освобождению и пообещает лучшее будущее. Религиозная экзальтация наложилась на несчастья и страдания, чтобы породить движение неповиновения, движимое эсхатологическим идеалом. Норман Кон в своей книге 1957 года с выразительным названием La Poursuite du Millenium. Revolutionary Millenarians and Mystical Anarchists in the Middle Ages (Фанатики Апокалипсиса. Революционные миллениалисты и мистические анархисты в средние века) продемонстрировал подоплеку этих движений, зародившихся в густонаселенных, достаточно урбанизированных регионах, подверженных периодическим экономическим трудностям. Часто это были регионы на севере Франции с высоким уровнем развития текстильного производства, чувствительные к колебаниям цен на рынке, а также с высоким уровнем социального неравенства.

Так было в начале 1251 года во Фландрии, Артуа и Эно. Толчком послужило известие о катастрофе крестового похода. Письмо короля, широко распространенное проповедниками и представителями власти, стало для некоторых доказательством того, что государь был предан элитой, которая должна была защищать его и победить мусульман: рыцарями, дворянами и, прежде всего, духовенством, которое, как говорили, присвоило деньги, собранные для крестового похода, чтобы самим жить в роскоши. Именно бедный народ, армия Божья, должна спасти короля, победить неверных и вернуть Иерусалим. По крайней мере, так утверждал один любопытный персонаж, Жак, или Якоб, который, как говорят, был родом из Венгрии, отсюда и его прозвище: "Магистр Венгрии". У него, согласно Chroniques de Saint-Denis (Хроникам Сен-Дени), был вид классического библейского пророка, с "большой бородой, также как если бы он был человеком покаяния, и имел бледное и изнуренное лицо". Жак обладал определенной культурой и говорил на французском языке так же хорошо, как на немецком или латыни. Согласно некоторым источникам, ему было около 60 лет и он был, по более вероятной гипотезе отрекшимся цистерцианцем, а не ветераном детского крестового похода, обращенным в ислам в Толедо и посланным султаном Египта передать Францию мусульманам. Жак утверждал, что ему явилась Богородица и передала письмо, которое он показывал всем, не показывая его содержания, в котором говорилось, что рыцари своей гордыней разгневали Бога, и что пастухи должны пойти на помощь королю и освободить Гроб Господень, как когда-то они возвестили о пришествии Христа.

Его призыв действительно был услышан сначала толпой пастухов, отсюда и название "пастушки", которое было дано движению. Это были очень молодые люди, "пастухи и дети", говорится в хронике Примата, которые "оставили животных на пастбищах и ушли, не спросив ни отца, ни мать". Вскоре к ним присоединились изгои, нищие, странствующие и беглые монахи, проститутки, разбойники — словом, пестрая толпа несчастных, для которых религиозные мотивы смешивались с желанием подмять под себя окружающее общество. Их численность быстро росла, достигнув, согласно некоторым хроникам, 60.000 человек, что является явным преувеличением.

Толпа, вышедшая с севера Франции, спустилась к Иль-де-Франс, молясь, грабя и проповедуя. "Магистр Венгрии", одетый как епископ, проповедовал против монахов, которых он обвинял в скупости и обжорстве, против францисканцев и доминиканцев, которых он называл лицемерами и бродягами; он совершал браки и разводы, отпускал грехи. Его ученики, вооруженные палками, мечами и топорами, творили насилие. В своей хронике Гийом де Нанжи говорит об "одурманивающем и неслыханном чуде" и описывает настоящий отряд апокалипсиса, "проходя по деревням и городам с кинжалами, топорами и другими видами оружия, они наводили такой ужас на людей, что никто, обладающий судебной властью, не осмеливался противостоять им, и они впали в такое заблуждение, что совершали обручения, раздавали кресты, произносили отпущение грехов, и, что еще хуже, они так основательно ввели добрых людей в заблуждение, что большинство из них утверждали, а другие верили, что освященными ими едой и вином можно накормить и напоить неслыханное количество людей". Хронист описывает предводителей движения, которые, по его словам, являлись "разбойниками и убийцами в большом количестве, осознающими преступную цель, которую они преследовали втайне", и которые "чтобы соблазнить простой народ и посеять в людях желание ложными фантазиями притворялись, что видели ангелов в видениях и явление Пресвятой Девы Марии, которая повелела им взять крест с пастухами и самыми простыми людьми, которых избрал Бог, сформировать войско для спасения Святой земли и прийти туда на помощь королю Франции, и они изображали содержание этих видений на знаменах, которые несли перед собой".

По пути на юг эта толпа сначала вошла в Амьен, где получила восторженный прием от населения, которое все еще считало этих экзальтированных людей посланниками Бога. Люди склонялись перед "Магистром Венгрии", "как если бы он был Телом Христовым". Затем, в начале июня, "пастушки" прибыли в Париж, где их приветствовала Бланка Кастильская: "Королева Бланка, которая одна управляла королевством Франция с удивительным мастерством, позволила им это, не потому что она поддерживала их заблуждения, но потому что надеялась, что они принесут помощь ее сыну, святому королю Людовику, и Святой земле". Отношение Бланки к "пастушкам", мягко говоря, удивляет. Может ее пленила личность "Магистра Венгрии"? В любом случае, она приняла его, возможно, в Мобюиссоне, одарила подарками и запретила королевским чиновникам выступать против "пастушков". "Магистр" воспользовался этим, заявив своим последователям, что "она одобрит все, что они сделают"; он проповедовал в Сент-Этьене, в то время как его банда преследовала монахов и священников. Однако им закрыли доступ на левый берег Сены, перекрыв Малый Мост.

Как получилось, что Бланк Кастильская, до этого момента столь дальновидная, уравновешенная, ясная, реалистичная, даже рациональная — по меркам XIII века — и проявлявшая твердость в отношении университетских волнений в течение последних тридцати лет, проявила такую слепоту в отношении этого полусумасшедшего и его вдохновенных приспешников? Это потому, что старая королева, которой было уже 63 года, проявляла признаки истощения. В начале года у нее случился серьезный сердечный приступ, и сам Папа выразил обеспокоенность состоянием ее здоровья в письме от 18 марта: "Что все еще противостоит желанию, которое мы оба испытываем, видеть друг друга, так это справедливое беспокойство о вашей слабости, страх, что ваше выздоровление может быть задержано каким-то движением эмоций, а ваше здоровье подвергнется, не дай Бог, ущербу. Ваша жизнь — это защита стольких людей, что вы должны принять все возможные меры для сохранения и восстановления своего здоровья, которое является благом для всех". Плохие вести о крестовом походе сильно повлияли на нее; она изо всех сил старалась собрать помощь для своего сына. При таком положении дел, уставшая и измученная властными обязанностями, она видимо начала задумываться, не могут ли "пастушки", в конце концов, помочь крестовому походу увенчаться успехом.

Вскоре она поняла свою ошибку. После Парижа "Магистр Венгрии" вошел в Орлеан. Он проповедовал в соборе, когда один студент стал протестовать и тут же пал с расколотым топором черепом; 25 других были убиты или утоплены в Луаре; "пастушки" грабили и насиловали. Другой их отряд прибыл в Руан, где буржуа совершили ошибку, открыв им ворота, в результате собор и дворец епископа дворец подверглись разгрому. В Туре были разграблены монастыри. В Бурже "пастушки" напали на синагоги, разграбили их и сожгли хранившиеся там книги, продолжая грабить дома христиан и насиловать женщин.

Затем Бланка Кастильская пришла в себя, как пишет Матвей Парижский: «Шум и жалобы достигли ушей королевы Бланки и сеньоров, но особенно прелатов. Королева скромно сказала: "Бог мне свидетель, я думала, что они собираются завоевать Святую землю в простоте и святости. Но как только я признаю их самозванцами, пусть они будут отлучены, пойманы и уничтожены"».

Движение "пастушков" рухнуло так же быстро, как и появилось. В Бурже жители убили некоторых из них, остальные сбежали; среди убитых был и "Магистр Венгрии". Одна группа добралась до Эг-Морта в надежде отправиться в Святую землю; но они были перебиты или рассеяны; другую группу постигла та же участь в Бордо. Нескольким из них удалось добраться до Англии, где Генрих III также приказал схватить и казнить их. "Остальные исчезли как дым", — пишет Гийом де Нанжи. Но этот, короткий и жестокий, эпизод оставил свой след в памяти людей. Объяснения, которые давали современники, не более рациональны, чем объяснения самих "пастушков", они считали, что это дело рук колдунов, которые использовали волшебный порошок, чтобы вызвать у людей безумие, говорится в Chronique de Saint-Denis (Хронике Сен-Дени). Другие считали, что "Магистр Венгрии" был апостолом Магомета, а его последователи — апостолами дьявола, что равнозначно, "возбужденными неизвестно какой вакханалией". Престиж Бланки в любом случае был ослаблен ее колебаниями, а ее ошибка в суждениях интерпретировалась как признак слабости.

1251–1252: последние арбитражи королевы-матери

Это, несомненно, побудило каноников Нотр-Дам де Пари выступить против нее в интриге, которая разразилась всего через несколько недель после окончания войны с  "пастушками", в августе 1251 года. Крестьяне Орли, зависимые от местного капитула, находились в конфликте с ним из-за уплаты налога, который каноники требовали от деревенской общины, чтобы освободить ее от крепостной зависимости. Глава капитула заключил шестнадцать членов крестьянской общины в тюрьму, где они страдали от жары и тесноты. Крестьяне обратились к Бланке, которая попросила главу капитула провести расследование. Каноники отвечали, что это не их дело и что они хозяева своих крестьян. Затем Бланка попросила шателлена Лувра сопровождать ее с несколькими солдатами, приехала в монастырь, заставила открыть двери тюрьмы и освободила узников. По крайней мере, такова версия, приведенная в Grandes Chroniques de France (Больших французских хрониках) в начале XIV века, когда была придумана легенда о доброй королеве Бланке, защитнице бедных. Реальность, несомненно, была менее героическая, что видно из показаний во время расследования, проведенного в марте 1252 года по поводу этого инцидента. Согласно показаниям шевалье Пьера де Кастриса, Бланка, пока ее маленький отряд занимался заключенными, довольствовалась прогулкой по собору: "она вошла в собор и немного погуляла", а затем, выходя, спросила оруженосца, освободили ли крестьян. "Не волнуйтесь, мадам, святой Леонард (покровитель пленников) освободил их. — А что вы сделали с остальными? — Не волнуйтесь, мадам, во дворце они в безопасности". Несколько раз Бланка выступала за освобождение крепостных, как в королевском домене, так и в других сеньориях, например, в аббатстве Сен-Мор-де-Фоссе в 1252 году.

Несмотря на ухудшающееся здоровье, она по-прежнему внимательно следила за соблюдением королевских прерогатив и обеспечивала бесперебойное ведение дел. Бланка тщательно следила за выборами епископов и аббатов и не забывала собирать доходы с этих бенефиций. Она следила за неукоснительным соблюдением процедуры, что иногда приводило к конфликтам, в которых она проявляла большую непреклонность, как в случае с избранием Ги де ла Тура в епископы Клермона в 1250 году, когда капитул пренебрег просьбой к королеве о разрешении на избрание. Были и другие конфликты: во время избрания Нивелона на епископство Суассона в 1251 году, Пьера де Ламбалля на архиепископство Тура в январе 1252 года. Отношения с архиепископом Эдом Риго были напряженными из-за патронажа над церковью близ Э в 1250 году и права содержать некоторых заключенных в 1251 году.

Все еще обеспокоенная положением Людовика на Востоке, она переписывалась с сыном, оба они старались держать друг друга в курсе событий. В 1250 году Людовик IX спрашивал об аббатствах Ройомон и Нотр-Дам-дю-Лис; 25 сентября 1251 года он попросил свою мать обеспечить пересылку писем от своих баронов; в октябре 1251 года он рассказал ей о соглашении с аббатством Грас. В том же году, 11 августа, он написал своему брату Альфонсу, информируя его о ходе укрепления Кесарии, спрашивая новости о своей матери, сестре и Карле Анжуйском и прося помощи людьми и деньгами. Бланка также получала новости от патриарха Иерусалима, который сообщал ей о военной ситуации и рождении внуков. Лишь некоторые из этих писем сохранились в Национальном архиве.

Бланка также сделала все возможное, чтобы прислать подкрепление сыну живой силой, но торопиться с отъездом не стали. Даже те, кто перешел в Лангедок вслед за Раймундом VII, не двинулись дальше, несмотря на напоминания Папы. Родные братья короля, Альфонс и Карл, вернувшиеся в 1250 году, не проявили желания снова участвовать в крестовом походе. Бланка также не хотела этого. С другой стороны, ей удалось собрать большие суммы денег, продлив на два года сбор десятины с духовенства и принудив города к добровольным взносам. Таким образом, Нуайон, который уже заплатил 1.500 ливров, должен был добавить 500 ливров. Бланка была непреклонна в вопросах сбора причитающихся сумм: в конце 1251 года она наложила арест на замок, принадлежащий аббатству Клюни, поскольку аббат задержал выплату десятины. Протест Папы ничего не изменил. Перевозка этих денег на Восток было делом тонким: пираты следили за кораблями, и, по словам Матвея Парижского, несколько сундуков были потеряны при кораблекрушениях. А Людовику всегда требовалось больше: за два года, с Вознесения 1250 года до Вознесения 1252 года, он потратил 452.965 ливров на строительство укреплений, плюс 102.180 ливров на обустройство своего отеля. Король Франции должен был жить по королевски.

Бланке Кастильской также пришлось противостоять уговорам Папы Римского, который хотел втянуть ее в свой конфликт с сыновьями Фридриха II. В 1251 году, когда Иннокентий IV попытался начать крестовый поход против Конрада IV, она запретила французским рыцарям участвовать в нем под страхом конфискации их владений. "Пусть те, кто сражается за Папу, получают от него субсидии, и пусть они уходят, но никогда не возвращаются", — передает ее слова Матвей Парижский.

Людовик отослал домой своих братьев Альфонса и Карла, чтобы они помогали матери управлять королевством. На самом деле, они мало чем ей помогли. Больше озабоченные управлением своими апанажами, они лишь изредка появлялись в Париже. Карл одолжил у матери одного из ее лучших администраторов, Эда де Лорриса, и с помощью доминиканца Этьена, капеллана Папы, попытался умиротворить Прованс. Что касается Альфонса, то у него возникли проблемы с Баррэлем де Бо, который отказался уступить город, несмотря на обещания, данные 1 мая 1250 года. Этот вопрос был решен только после смерти Бланки.

В последний год своей жизни, 1252, когда она была очень ослаблена, Бланке пришлось вмешаться в три дела о феодальном наследстве, в которые были вовлечены ее сыновья. Ее арбитраж показывает ее колебания и необходимость скорейшего возвращения короля. Королева-мать, попыталась, оставить решение за своим сыном. Но он еще не был готов отказаться от своих крестоносных мечтаний. Никогда еще недостаток зрелости и безответственность короля не ощущались так остро.

Первое дело было в Булони. В начале 1252 года умерла Жанна, дочь и наследница графа Булонского Филиппа Юрпеля и графини Матильды. К кому перейдет графство, которое являлось апанажем? Альфонс и Карл, братья короля, оба заявили о своих правах. В письме от 23 февраля Бланка решила не выносить окончательное решение. Управление было доверено графине Матильде, которая была еще жива, а судьба графства должна была определиться по возвращению короля.

В то же время, в том же районе возник конфликт из-за Фландрии и Эно. Следует напомнить, что арбитраж 1246 года постановил, что после смерти графини Маргариты Фландрия перейдет к Гийому де Дампьеру, сыну от ее второго брака, а Эно — к Жану д'Авену, сыну от первого брака, который был аннулирован. Но в 1251 году Жан д'Авен, только что вступивший в права владения и женившийся на сестре Вильгельма графа Голландии и кандидата на имперскую корону, оспорил арбитражное решение и потребовал себе все. Маргарита, которая предпочитала своего сына Гийома де Дампьер, признала его графом Фландрии. Но он погиб на турнире в 1251 году. Затем Маргарита назначила еще одного своего сына, Ги де Дампьера, своим наследником. В феврале 1252 года Жан д'Авен приехал в Париж и провозгласил себя графом Эно, не дожидаясь смерти своей матери. Она отказалась это признать. Затем шурин Жана, Вильгельм Голландский, 11 июля конфисковал фьефы, принадлежащие Маргарите в империи, и отдал их Жану д'Авен. Маргарита приехала в Париж, чтобы попросить помощи у Бланки, которая, будучи слишком слабой, чтобы принять решение, направила ее к своим сыновьям Альфонсу и Карлу, которые находились в Сен-Жермен-ан-Ле. Это был неразумный совет, поскольку Маргарита затем предложила Эно Карлу Анжуйскому. Последний, будучи очень амбициозным, был готов согласиться. Бланка выступила против этого, но вопрос остается нерешенным, при ее жизни.

Третий случай — это сеньория Бурбонне, относительно бедная, но стратегически важная территория. У Аршамбо IX сеньора де Бурбон было две дочери: одна была выдана замуж за Тибо Шампанского, а другая, наследница, за Эда, сына герцога Бургундского. В 1249 году, после смерти Аршамбо, Бланка призвала Эда приехать в Париж, чтобы принести оммаж Альфонсу де Пуатье, от которого зависела сеньория Бурбонне. В феврале 1252 года Бланка также потребовала, чтобы и другие члены семьи Бурбонов прибыли и присягнули на верность. Это был ее последний акт власти.

Конец Бланк Кастильской (ноябрь 1252 года)

Королева Франции, первая из всех дам, мадам Бланка, услышав, что самый дорогой и старший из ее сыновей, а именно король Франции Людовик, поклялся оставаться в Святой Земле, пока он жив, помня об унизительной смерти Роберта, графа Артуа, ее другого сына и учитывая, наконец, что третий из ее сыновей, Альфонс, граф Пуату, был неизлечимо болен, не могла скрыть свое материнское горе и стонала, как будто ей нанесли глубокую рану. С этого момента она угасала внутри себя, видя, что ее лишили самого ценного. Измученная болью, она с ужасом ожидала назначенного времени своей смерти. И с тех пор не было у нее ни минуты радости, и не могла она надеяться ни на какое утешение.

Вот как Матвей Парижский описывает последние недели жизни Бланки Кастильской. Начиная с июля 1252 года ее здоровье стремительно ухудшалось. Как отмечает хронист, помимо физических проблем, в основном сердечных, она страдала и психологически. Людовик не проявил желания вернуться, а Альфонс серьезно заболел: он был частично парализован и временно почти ослеп. Более того, он был намерен вернуться на Восток, как только вылечится, что было крайне маловероятно. Наконец, сказывался возраст. Бланке было 64 года, и она была измотана обязанностями по управлению государством.

Около 15 ноября в Мелёне она заболела. "Затем, — говорится в Grandes Chroniques de France (Больших французских хрониках), — ее сердце стало страдать слишком сильно, и она почувствовала себя отяжелевшей и обремененной недугом. Поэтому она приказала запрячь повозки и погрузив на них свои сундуки поспешно отправилась в Париж. Там она была настолько скована недугом, что была вынуждена отдать свою душу богу". Гийом де Сен-Патюс приводит некоторые подробности: «В конце, в болезни, от которой она умерла, она получила от епископа Парижа благословение и причастие истинным телом Иисуса Христа. Более того, за пять или шесть дней до своей смерти она приняла обет монахинь ордена Сито, который она приняла весь, без каких-либо ограничений. Так что, не отойдя от этой болезни, с тех пор и до конца она находилась в послушании у настоятельницы монастыря монахинь Понтуаза, вышеупомянутого ордена. [...] Поскольку священники и клирики находившиеся с ней были поражены горем и не были готовы произнести молитвы над умирающей, она сама начала читать их и сказала: "Святый Боже, придите мне на помощь…". Это она сказала с большим трудом, слабым и глухим голосом. Затем священники начали славословие, и считается, что она сама произнесла еще шесть стихов вместе с ними, а затем, прежде чем славословие души было закончено, она скончалась».

Возвращение Бланки в Париж, вероятно, по Сене, состоялось около 22 ноября. Там Бланка назначила епископа Парижского Рено де Корбея, аббата Сен-Виктора и декана Сент-Эньена Орлеанского своими душеприказчиками. Она приняла причастие, облачилась в цистерцианскую монашескую одежду и заявила, что даже если она выздоровеет, то навсегда удалится в монастырь Мобюиссон, где она хотела бы быть похороненной. Настоятельницу Нотр-Дам-дю-Лис, Алису де Макон, она попросила захоронить ее сердце в свое аббатстве. Следуя цистерцианскому обычаю, королеву уложили на соломенный тюфяк, и, под чтение молитв, она умерла, вероятно, во второй половине дня 26 ноября.

Затем последовал мрачный погребальный ритуал: после удаления внутренностей, ее одели в королевские одеяния, а на ее покрытую вуалью голову надели корону. Была сформирована процессия, в которую вошли ее сыновья Альфонс и Карл, епископы и дворяне, чтобы доставить тело в Сен-Дени, где оно оставалось на ночь в хоре базилики, а на следующий день было доставлен в Мобюиссон, где в ходе церемонии, возглавляемой епископом Парижа и архиепископом Руана, Бланка была похоронена в центре церковного хора.

Новость быстро распространилась по всему королевству, и, если верить Grandes Chroniques de France (Большим французским хроникам), "простой народ был встревожен ее смертью, так как опасался притеснений со стороны богачей". Матвей Парижский подтверждает это: "Все королевство впало в отчаяние. Оно потеряла величайшую королеву столетия, которая заслуживала того, чтобы иметь в качестве подданных всех королев, которые предшествовали ей". Кажется народное мнение о правлении Бланки было единодушным. Анонимный хронист сообщает: "В 1252 году умерла Бланка, мудрая, доблестная, добрая королева Франции, мать доброго короля Людовика, которая так хорошо и мудро управляла страной и королевством, пока ее сын был за границей, и не притесняла народ". Мартирология аббатства Нотр-Дам-дю-Лис явно дифирамбична: "Она была как древо жизни посреди рая, произносящая слова Мудрости, посреди своего народа".

Уход из жизни королевы-матери поднял вопрос об управлении государством. На ее сыновей, Альфонса и Карла, рассчитывать не приходилось. У них и так было полно дел с их апанажами. Здоровье Альфонса оставалось хрупким, а Карл был занят делом в Эно. Тридцать лет спустя, когда он давал показания на суде по канонизации Людовика, он даже не смог вспомнить место смерти своей матери, которое он поместил в Мобюиссон: "За пять или шесть дней до смерти, прикованная к постели в Понтуазе, в основанном ею аббатстве, она приняла монашеский обет и получила из рук епископа Парижа, последнее причастие. А когда, принимая ее обет, он добавил ограничение "в случае смерти", она заявила, что в жизни или а смерти хочет быть монахиней. И с этого момента она подчинялась настоятельнице как последняя из монахинь".

Таким образом, делами стал управлять Совет, который окружал Бланку в последние месяцы ее жизни. В 1253 году он столкнулся с новыми университетскими проблемами и угрозой вторжения со стороны Генриха III, который стремился воспользоваться отсутствием Людовика IX и вакантностью трона. "Королевство было в большой опасности", — говорит хронист из Сен-Дени.

Но что сделал король? Известие о смерти матери дошло до него только через пять или шесть месяцев, весной 1253 года, из-за трудностей, связанных с передвижением зимой. Его духовник, Жоффруа де Болье, сообщил о случившемся. Сначала гонец принес новости кардиналу Тускулумскому, архиепископу Тира:

Он сообщил об этом архиепископу Тира, который в то время хранил королевскую печать, и хотел, чтобы я сопровождал их. Мы втроем прибыли в дом короля, и легат попросил его тайно поговорить с ним в его комнате в нашем присутствии. Увидев серьезное лицо легата, он понял, что тот хочет сообщить ему нечто неприятное. Этот человек, вдохновленный Богом, провел нас из своей комнаты в примыкающую к ней часовню, и закрыв все двери, сел с нами лицом у алтаря. Затем, с деликатностью, легат изложил королю различные и великие благословения, которыми Бог, по своей благости, благословил его с младенчества, и особенно в том, что дал ему такую мать, которая воспитала его столь христиански, и которая управляла делами его королевства с такой верностью и мудростью.

Затем он добавил, среди рыданий и слез, новость о смерти королевы, которая была столь катастрофической и прискорбной. Христианнейший король, оплакивая свою мать вслух и с лицом, омытым слезами, преклонил колени перед алтарем и, сложив руки, с благочестивым стоном сказал: "Благодарю Тебя, Господи, что Ты даровал мне возлюбленную мою мать, пока это было угодно Твоей благости. И теперь, Господи, через ее телесную смерть Ты призвал ее обратно к Себе по Своему благоволению. Это правда, Господи, что я всегда любил ее превыше всех смертных созданий, как она того и заслуживает, но раз это было твое решение, да будет имя Господа благословенно вовеки. Аминь!"

Король был в смятении. По словам Гийома де Нанжи, он пролил "потоки слез" и оставался без движения в течение двух дней. Жуанвиль даже подумал, что он слишком переусердствует, и напомнил ему, что надо быть более достойным: ведь она все равно должна была когда-нибудь умереть! «Король, — рассказывает сенешаль, — попросил легата и архиепископа Тирского удалиться и, оставшись наедине со своим духовником, прочитал заупокойную молитву. Прошло два дня, а он не хотел никого видеть. Тогда он послал за мной и, увидев меня, сказал: "Ах, сенешаль, я потерял свою мать. Сир, — ответил я, — я удивляюсь этому, ведь вы знаете, что однажды она должна была умереть. Но я дивлюсь столь великому трауру, который вы на себя возложили, вы, которого считают таким великим государем"». Что должны были подумать враги короля?

Только один человек не скорбел по королеве-матери: ее сноха, королева Маргарита, которая страдала от суровости Бланки. Когда Жуанвиль увидел ее плачущей, он был поражен: «Когда я приехал, я обнаружил, что она плачет, и я сказал ей, что это совершенно верно, что женщинам нельзя верить, "ведь это женщина, которую вы ненавидели больше всего, умерла, а вы в таком трауре!". И она сказала мне, что плакала не о себе, но о скорби короля и о своей дочери, оставшейся на попечении чужих людей». Ее дочь — маленькая Изабелла, 11 лет, осталась на попечении Бланки. Маргарита плакала, видя, как ее муж оплакивает смерть своей матери: это многое говорит о ее чувствах к королеве-матери.

Заставила ли смерть Бланки Кастильской Людовика IX поспешить с возвращением во Францию? Ничуть. Однако он знал об опасностях, которые угрожают его королевству, где его девятилетний сын Людовик столкнулся с проявлением враждебности со стороны короля Англии. Несмотря на это, только 24 апреля 1254 года, после почти шестилетнего отсутствия, король Франции отплыл из Акко. Он прибыл в Йер 10 июля. Похоже, король особо не спешил: ему потребовалось почти два месяца, чтобы добраться до Парижа, куда он въехал 7 сентября. По словам Матвея Парижского, он очень переживал неудачу своего крестового похода:

Король Франции, был потрясен и не хотел принимать утешения. Ни музыка, ни приятные или утешительные слова не могли рассмешить или порадовать его. Ни путешествие на родину и в родное королевство, ни почтительные приветствия толпы, вышедшей ему навстречу, ни дань и подарки, принесенные его светлости, не могли его утешить. С опущенными глазами и частыми вздохами он вспоминал в своем воображении свое пленение и всеобщее смятение христианского мира, к которому оно привело. Один благочестивый и тактичный епископ сказал ему в утешение: "Остерегайся, мой дорогой господин и король, впасть в отвращение к жизни и печаль, которые разрушают духовную радость и являются врагами бессмертной души; это величайший грех, ибо он оскорбляет Святого Духа. Вспомните терпение Иова, страдания Стефана". И он напомнил их историю до окончательного избавления, которое Бог дал им. Тогда король, самый благочестивый из королей земли, ответил: "Если бы мне одному пришлось нести позор бедствий и если бы мои грехи не пали на вселенскую Церковь, я бы спокойно их перенес. Но, к сожалению для меня, весь христианский мир был сбит с толку из-за меня". Месса была отслужена в честь Святого Духа, чтобы он мог получить утешение, которое сильнее всего остального. И с тех пор, по милости Божьей, он принял спасительный совет утешения.

Действительно, королю нечем было гордиться по окончании его крестового похода. Историки, которые находятся в лучшем положении, чем он, чтобы оценить это, довольно суровы. Жак Ле Гофф пишет, что «в материальном плане результат нулевой, […] баланс экономической деятельности скорее отрицательный […]; в культурном плане крестовый поход был отказом от диалога, а не возможностью обмена […]; христианский крестовый поход питал и возрождал дух исламской священной войны, джихада […]. Таким образом, король крестоносцев — это ностальгирующий по прошлому, свидетель бессилия не только самого себя, но и бессилия Запада использовать свой прогресс для преобразования самого Запада, в котором он принимал участие во второй половине своего правления. […] Этот кульминационный момент вобрал в себя тот эгоизм веры, который ценой жертвы верующего, но в ущерб "другому", хватаясь за жизнь, несет нетерпимость и смерть». И весь урок, который извлек из этого король, заключался в том, что он должен совершить покаяние, усилить свою набожность и аскетизм и начать все сначала. Его слепота и упрямство привели его к смерти в Тунисе в 1270 году, за что он и был канонизирован. С 1254 года, лишенный мудрых советов матери и пренебрегая наставлениями своих советников, он стал склоняться к набожности, которая больше напоминала фанатизм, чем просвещенную веру. Людовик IX после крестового похода стал новым человеком, движимым фанатизмом.

Если вернувшись в 1254 году он нашел сохраненное королевство, которое смогло без ущерба преодолеть все кризисы с 1248 года, то это во многом благодаря Бланке Кастильской, "женщине по полу, но мужчине по характеру", говорит Матвей Парижский, этой королеве "с мужественным характером, несущей в своих мыслях мужской дух, а в своих привязанностях — женское сердце, которая поставила в тупик всех смутьянов королевства". В каком-то смысле Бланка Кастильская заслуживала того, чтобы стать мужчиной. В словах этих мужчин-хронистов "мужского средневековья" такая дань уважения женщине поразительна. Теперь нам остается только освятить реальную личность Бланки Кастильской, женщины и государыни XIII века.

VIII.

Бланка Кастильская: портрет женщины и королевы

Не существует ни реалистичного портрета Бланки Кастильской, ни описания внешности в хрониках, выходящего за рамки расплывчатых условных лестных терминов, ни достоверного иконографического изображения. С другой стороны, есть миниатюра, представляющая исключительный интерес своим символическим значением, поскольку она подводит итог всему, что касается Бланки и ее роли в истории. Ее можно найти на листе 8 так называемой "Толедской Библии", которая в настоящее время хранится в Библиотеке Моргана в Нью-Йорке. Эта Библия с нравоучениями была заказана самой Бланкой и закончена около 1230 года, скорее всего, в качестве подарка ее сыну Людовику по случаю его совершеннолетия.

Идеальный или идеализированный образ?

На миниатюре изображены четыре фигуры. Вверху, на одном уровне, Бланка (слева) и Людовик (справа); внизу священнослужитель диктующий текст писцу. Историки считают, что это изображение было заказано либо самой королевой, либо священнослужителем из ее окружения, который хорошо знал ее и знал, что оно соответствует ее видению вещей. На миниатюре, как видно на обложке этой книги, изображена Бланка Кастильская в том, что было ее главной ролью — воспитательницы и советчицы. Бланка изображена сидящая на древнем троне, своего рода курульном кресле, с короной на голове, в вуали, в плаще с горностаевой подкладкой и длинном свободном платье, скрывающем ее фигуру и закрывающем ноги; единственным признаком ее женственности является ее лицо, гармоничное и благожелательное. Самое замечательное — это ее руки, которые оживляют картину. Положение ее рук, подчеркивает ее речь к сыну которому она видимо дает совет, объяснение или рекомендацию.

Людовик же находится в статичной позе; он восседает на более современном троне, ноги на ковре, корона на голове, в правой руке скипетр, а в левой — маленький шар, символическое изображение власти императорского типа. Его лицо очень молодо; он почтительно слушает советы матери, с заинтересованным видом большого подростка. Правда, на нем есть королевские регалии, знаки власти, но ведет разговор его мать, и ее руки более выразительны, чем руки ее сына. Бланка представлена в своей роли воспитательницы и регента.

Это еще не все. Сцена на миниатюре явно отсылает к священному образу Христа и Богородицы. Король является образом Бога — rex imago Dei; он представляет Христа, а его мать находится по правую руку от него, как в сценах триумфа Богородицы. Связь между Бланкой Кастильской и Марией очевидна, ее усиливает лазурно-синяя мантия, в которую она одета. Как показали исследования Мишеля Пастуро, синий цвет появился в литургическом облачении около 1200 года, тогда как до этого он был очень редким явлением. Богородица изображалась в темных тонах (черный, серый, коричневый, фиолетовый, темно-зеленый), показывая траур. Именно в начале XIII века она начала носить голубую мантию, которая отныне сделала ее узнаваемой. Сравнение Бланки Кастильской с Девой Марией может показаться дерзким, однако оно иллюстрирует роль воспитательницы, которой королеве была отведена.

Практически невозможно было отделить частную жизнь от публичного жизни государя, поскольку каждое его действие и слово обязательно имело политические последствия. Хроники сообщают только "исторические", а значит, публичные факты; только счета королевского двора позволяют нам, несмотря на их сухость, проникнуть в интимную жизнь королей и королев и раскрыть часть их личности, при условии, что эти документы пережили превратности истории. К счастью, это относится к Бланке Кастильской, даже если документы неполные и не всегда позволяют провести четкую границу между женщиной и королевой.

Бланка, будучи женщиной, очевидно, хотела бы знать, красива ли она. Невозможно сказать. Неизвестно даже, была ли она блондинкой или брюнеткой; во время ее бракосочетания, в возрасте 12 лет, хронисты писали, что она была красива, а в 56 лет Менестрель из Реймса все еще говорил о ее "стройном теле" и описывал ее как "элегантную", но все это очень условно. Тот факт, что в сороковые годы у нее были предполагаемые романы с папским легатом, с Тибо Шампанским и даже с Раймундом Тулузским, говорит, по крайней мере, о том, что она не была уродиной. В любом случае, счета ее отеля показывают, что она заботилась о своей внешности. Весной 1234 года она потратила более 150 ливров на платья, ткани и украшения; в важных случаях она демонстрировала определенную роскошь, которую считала необходимой для поддержания своего ранга; потребовалось несколько повозок в сопровождении 24 арбалетчиков и 20 сержантов, чтобы перевезти церемониальные одежды и подарки, когда она отправилась на встречу с Маргаритой в Санс.

Пока ей не исполнилось 60 лет, она находилась в добром здравии, гораздо лучшем, чем ее муж и дети. Разумеется, у нее были врачи, и кровь ей пускает некий Жоффруа Миньяз. Мы знаем, что она болела в 1238 году и особенно в 1251 году, но не известно, чтобы она была хронически больна, и ее одиннадцать родов, похоже, не слишком ослабили ее.

Жена и мать

Бланка была любящей супругой, составлявшей тесную семейную пару с Людовиком VIII на протяжении двадцати шести лет. Людовик был верен ей до такой степени, что, согласно некоторым источникам, отказался переспать с юной девственницей — средством, предложенным врачами для излечения его последней болезни. Пара разделяла вкус к интеллектуальным дискуссиям и богословию, и Бланка глубоко переживала смерть супруга.

За двадцать два года у них родилось двенадцать детей, включая близнецов, и ключевым аспектом личности Бланки является ее роль матери. Опять же, невозможно отделить супругу от королевы, поскольку ее дети были будущими правителями, принцами и графами, что придавало особое значение их воспитанию. Половина из них умерла при рождении или совсем маленькими: дочь, имя которой неизвестно (1205), Филипп (1209–1218), близнецы (1213), Жан (1219–1232?), Стефан (1225). Филипп-Дагоберт умер в 13 лет (1222–1234?). Роберт погиб во время крестового похода в возрасте 34 лет (1216–1250). Только четверо из двенадцати пережили свою мать: Людовик (1214–1270), Альфонс (1220–1271), Изабелла (1223–1270) и Карл (1227?–1285).

Редко какая королева была так близка со своими детьми и так участвовала в их воспитании. Это признают все хронисты. По словам Гийома де Сен-Патюса, «упомянутая дама хорошо заботилась, воспитывала и обучала Монсеньера Роберта, который с тех пор стал графом Артуа, Монсеньера Альфонса, который с тех пор стал графом Пуатье, и Монсеньера Карла, который с тех пор стал графом Анжу, а затем королем Сицилии, ее сыновей и братьев короля. И с ними мадам Изабелла, которая была дамой святой жизни. […] Мадам Бланк не только хорошо воспитывала их до смерти отца, но еще более усердно делала это после. Она сама воспитала короля как того, кто должен был править таким великим королевством, и за это она любила его больше всех остальных. И он был воспитан хорошо и свято благодаря предусмотрительности своей матери, которая подавала ему хорошие примеры. Она учила его делать все те вещи, которые, по ее мнению, были хорошими и угодными Богу. Она научила его избегать того, что противоречит Божьей воле. И сам Папа Иннокентий IV писал ей: "Все верные присоединяются к похвале вашего сына, ибо с детства вы учили его страху Господню и Его любви. Вы научили их любить правильно и полезно"».

Выбор имен, очевидно, имел политическое значение. Первенец мужского пола был назван в честь своего деда Филиппа, а после его смерти в 1218 году это имя было повторно использовано в 1222 году и связано с именем Дагоберта, самого известного короля из династии Меровингов и основателя аббатства Сен-Дени. Точно так же Бланка назвала одного из близнецов в честь своего отца, Альфонса, а затем в его же честь своего седьмого ребенка. Людовик был назван в честь своего отца; Роберт — традиционное капетингское имя, вышедшее из моды, а Жан напоминал о связи с английской монархией, поскольку Бланка одно время считала, что имеет на нее права после смерти своего дяди Иоанна Безземельного. Имя Карла иллюстрирует желание связать род Капетингов с родом Каролингов, а Этьен (Стефан) — это просто имя крестного отца ребенка, Этьена де Сансера. Что касается Изабеллы, то она носит имя своей бабушки по отцовской линии, Изабеллы де Эно.

Существовала сильная эмоциональная связь между Бланкой и ее детьми, которые никогда не находились далеко от нее. Бланка, конечно, много путешествовала, но на короткие расстояния, между Мелёном, Лоррисом, Мантом, Пуасси, Парижем и Понтуазом, и при малейшей тревоге возвращалась в столицу. Так, в 1239 году она поспешила из Мелёна в Венсен, где заболел Карл. Она часто брала своих детей с собой в путешествия, а после смерти мужа некоторые из них проживали в Ройомоне или близлежащем поместье Асньер. Бланка явно любила детей: помимо своих собственных, она заботилась о детях Жана де Бриенна, короля Иерусалима: Альфонсе, Людовике и Жане, "детях Акко", которых она любила как своих собственных. Мы знаем имена некоторых членов персонала, отвечавшего за принцев: кормилица Роберта, Алита де Пари, кормилица Изабеллы, Элен Буисемонт, сопровождавшая ее на протяжении всей жизни, и три человека, отвечавшие за уход за Робертом: Дени, Перрио де Лоррис, Галлез. Примерно с 1230 года у каждого принца был свой штат и свой отель.

Их моральное и интеллектуальное воспитание было строгим: даже Людовика в 14 лет наставник бил, если он плохо учил уроки. Все они приобрели довольно высокий культурный уровень: Изабелла и Карл даже были способны исправлять ошибки на латыни допущенные их клерками при составлении документов. Бланка лично занималась религиозным воспитанием своих детей: она была их "святым корнем" (sancta radix), как выразился сам Карл д'Анжу, а Жоффруа де Болье, говоря о воспитании Людовика Бланкой, проводит параллель с библейской историей Иосии и его матери Идиды. Дети Бланки почти ничего не знали о своем отце, который умер молодым. Когда Людовик VIII умер, Людовику было 12 лет, Роберту — 10, Альфонсу — 6, Изабелле — 3, а Карл еще не родился.

Бланка Кастильская, будучи королевой, также использовала своих детей в качестве фигур на политической шахматной доске. Обручения, браки, расторгнутые помолвки имели под собой чисто дипломатические расчеты: в 6 лет Филипп был обручен с Агнессой, наследницей графства Невер; в 8 лет Жан обручен с Иоландой, дочерью Пьера Моклерка; в 7 лет Альфонс обручен с дочерью графа Ла Марш а в 2 года Изабелла была обручена с сыном того же графа. Ни одна из этих помолвок не привела к браку: это были лишь временные соглашения, которые менялись в зависимости от политической ситуации. Так, в 1229 году Бланка решила отменить обручение Альфонса с дочерью графа Ла Марш и заключить другое, более выгодное, с дочерью графа Тулузского. Что касается Изабеллы, то договор предусматривал выплату Лузиньянам 5.000 серебряных марок в случае невыполнения обязательств; обычно, согласно феодальному обычаю, девочку должны были отправить на воспитание к будущим свекрам. Но Бланка отказалась расстаться со своим ребенком, и проект брака в итоге был отменен. В 1243 году для Изабеллы была найдена гораздо более привлекательная пара: Конрад, сын и наследник императора Фридриха II, и даже Папа высказался за этот союз. Но Изабеллу привлекала жизнь монахини, и она отказывалась выходить замуж. Бланка уступила, и это решение свидетельствует о ее характере, в котором уважение к стремлениям дочери уравновешивало политический расчет. Действительно, в монархической истории крайне редко случается, чтобы дочь короля или королевы могла успешно противостоять выбору супруга, навязанному ее родителями. Для Бланки Кастильской ее дети, безусловно, были политическими фигурами, но она была готова учитывать их желания в определенных пределах.

Дети с разными характерами

Как и в любой большой семье, у каждого ребенка был свой характер, и отношение Бланки к каждому из них было разное. Роберт, родившийся в 1216 году, был набожен, как и все остальные, любил поэзию, музыку и пение, но он был шутником, и не всегда утонченным: именно он приказал забрызгать сыром графа Тибо  Шампанского, а во время пира, его старшего брата обслуживали акробаты, ходящие на ходулях. В 1237 году он получил Артуа в качестве апанажа, а через брак с Матильдой Брабантской стал родственником императора Фридриха II. Он также получил кастелянство Пуасси и Хесдин, Ланс и Бапаум. Роберт был человеком с горячим характером — блестящим рыцарем, мечтающим умереть, сражаясь с неверными. Его желание было исполнено, поскольку он по глупости погиб в битве при Мансуре, частично спровоцировав катастрофу своим легкомысленным отношением. Однако он был любимым братом короля Людовика IX, который глубоко переживал его смерть и даже пытался добиться его канонизации как мученика. Зато Матвей Парижский, английский хронист, совсем его не уважал и представил его как "хвастливого и непристойно ругающегося в манере французов", видимо за то, что во время крестового похода Роберт высмеивал английских рыцарей, у которых, по его словам, был хвост на заду.

Его брат Альфонс, родившийся в 1220 году, был полной противоположностью этого энергичного человека. Сдержанный, холодный, молчаливый, скрупулезный и дотошный, "он хранил свою землю в мире […], он прекрасно любил Бога и почитал святую Церковь […], он любил религиозные ордена, он был зеркалом рыцарства […..], он любил бедных, щедро раздавал […], суровый мститель […], у него были только болезни и страдания, но здоровье его души укреплялось", — пишет Рютбеф в Complainte du comte de Poitiers (Жалобе графа де Пуатье). У него действительно было слабое здоровье, и в 1251 году, по возвращении из крестового похода, его поразил частичный паралич. Вылеченный еврейским врачом, он восстановил часть своих сил и провел остаток жизни, управляя своими огромными владениями. В 1241 году он получил Пуату и Овернь в качестве апанажа, к которому добавилось наследство, полученное его супругой Жанной в 1249 году: графство Тулуза. Этот серьезный человек, любивший богословские дискуссии, часто жил в Париже, где у него был свой дворец рядом с Лувром. Его преданность была близка к преданности матери: это не мешало ему вести образ жизни, соответствующий его рангу, и Бланка испытывала к нему настоящую нежность, усиленную тем, что он страдал физически.

Но любимым сыном Бланки — случай с Людовиком явно иной — был ее последний, посмертный сын Людовика VIII, младший, Карл. Она проявляла к нему чрезмерную снисходительность, которая, способствовала превращению принца в эгоиста. "Ужасный ребенок в семье", как пишет Жак Ле Гофф, как и все избалованные дети, он был беззаботен, буен, жаден и амбициозен. Его поведение сильно раздражало его старшего брата Людовика, который был старше его на 13 лет. Особенно после катастрофы в Египте, когда король больной и расстроенный, на корабле, который вез их в Акко, узнал, что его брат Карл, граф Анжуйский, проводит время за игрой в кости. Жуанвиль, который сопровождал их, пишет: "Он [король] также жаловался мне на графа Анжуйского, который был на его корабле, что тот совсем не составляет ему компанию. Однажды он спросил, что делает граф Анжуйский, и ему ответили, что он играет в кости за столом с сеньором Готье де Немуром. И он пошел туда, шатаясь от слабости, вызванной его болезнью, и взял кости со стола и бросил их в море, и очень рассердился на своего брата за то, что он так поступал".

История показательна. Карл, который в 1246 году женился на наследнице графства Прованс, Беатрисе, получил графство Анжу в качестве апанажа, и поэтому был хозяином двух отдельных владений, одно в королевстве Франция, другое в империи, и он был в плохих отношениях со своими провансальскими подданными, которые несколько раз восставали против него. Он также, как мы уже видели, вмешался в запутанный процесс наследования Фландрии и Эно и Бланке, которая, по общему признанию, была уже слаба в то время, не хватало твердости в отношении сына. Позже он занялся рискованным итальянским предприятием.

Со своей дочерью Изабеллой Бланка Кастильская столкнулась с проблемой другого рода. Родившись в 1223 году, Изабелла получила такое же религиозное и интеллектуальное образование, как и ее братья. Ее мать лелеяла ее и одевала в "очень красивые и богатые украшения", писала настоятельница Лоншана Агнесса д'Аркур в сочинении Vie de la princesse Isabelle (Жизнь принцессы Изабеллы), которое является одновременно биографическим и агиографическим произведением. С двух лет она была предназначена в супруги сыну графа Ла Марша, но Бланка не могла заставить себя отправить ее ко двору Лузиньянов, и от этого плана вскоре пришлось отказаться. С ранних лет Изабеллу привлекала набожность; будучи подростком, она избегала игр "с женами своих братьев и другими дамами" и оставалась в своей комнате, "чтобы учиться слушать Божественное Писание, […] работать с шелком и делать палантины и другие покровы святой церкви", пишет Агнесса д'Аркур. Она восхищалась своим старшим братом Людовиком, будущим святым, и старалась подражать ему, что очень беспокоило ее мать, которая пыталась умерить ее чрезмерную набожность благочестивыми увещеваниями: поскольку Изабелла "никогда не ела досыта хлеба", Бланка сказала ей, что "если она съест хоть кусочек, то получит 40 солей для раздачи бедным". Ее мать "умоляла ее сказать хоть слово королю, ее брату, или хотя бы поговорить с ним о каком-нибудь набожном деле", а "за одно слово с братом она иногда обещала ей сорок солей, чтобы раздать бедным". Изабелла молилась, медитировала, приводила нищих к себе домой и подавала им "хлеб, вино, суп и еду своими руками". Бланка была обеспокоена тем, что дочь погрузилась в чрезмерную набожность, которая граничила с поведением неподобающим для ее положения: "Изо дня в день, все больше и больше, она полностью отдавала себя молитве и делам совершенства… Она презирала все телесные богатства, чтобы ее душа могла приобрести украшения добродетели и смирения". Гувернантка, Элен де Буисемон, порола ее "маленькими железными цепями, часто до крови, от которой даже ее одежда покраснела".

В дополнение к своим нездоровым экстравагантностям, которые угрожали ее здоровью, Изабелла дала обет целомудрия, считая, что грех плоти является самым отвратительным из всех. Поэтому, когда в 1243 году в возрасте 20 лет ее планировали выдать замуж за Конрада Гогенштауфена, она заявила категорический отказ. Даже Папа не смог убедить ее, и она заболела, причем настолько, что родные опасались за ее жизнь. Тогда Изабелла проживала в Сен-Жермен-ан-Ле; Бланка Кастильская, охваченная паникой, спешно приехала туда; она посоветовалась со святой женщиной, которая предсказала, что Изабелла выздоровеет, но "ее сердце никогда не будет принадлежать миру и вещам этого мира". Изабелла хотела остаться девственницей, и Бланка уважила ее желание.

Однако принцесса не хотела уходить в монастырь. При дворе она вела святую жизнь, например, в 1245 году она последовала в Клюни на встречу с Папой. Позже она основала монастырь Бедных Клариссинок в Лоншане, чья настоятельница Агнесса написала ее биографию, из которой взяты вышеприведенные истории, с целью добиться ее канонизации. Все вышеописанное показывает сильную материнскую любовь Бланки к своим детям, но также и ее неодобрение чрезмерной религиозной строгости Людовика и Изабеллы. Последняя была причислена к лику блаженных в XVI веке.

Бланка, мать Людовика Святого: стесняющая материнская любовь

Бланка Кастильская особенно заботилась о воспитании своего старшего сына, Людовика, после смерти первенца Филиппа в 1218 году. Это самая известная черта ее жизни, благодаря которой она вошла в историю и коллективную память: Бланка Кастильская — это прежде всего "мать Святого Людовика". Жуанвиль, как и другие хронисты и свидетели на процессе канонизации короля, сосредоточились именно на этой материнской роли, которая является очень упрощенным аспектом личности Бланк и которая, к сожалению, затмила остальную ее деятельность, которая была гораздо важнее.

Отношения между Бланкой и ее сыном Людовиком были на самом деле довольно сложные. Последний биограф Бланки Кастильской, профессор Линди Грант из Университета Рединга, зашла так далеко, что в 2016 году написала о "фрейдистской любви между матерью и сыном". Грант основывается на рассказах Жуанвиля, которые иллюстрируют собственнический — мы бы даже сказали, кастрирующий — характер Бланки, ревнующей свою невестку Маргариту и вмешивающейся в интимную жизнь Людовика и его супруги.

Людовик не очень хорошо знал своего отца. Ему было 12 лет, когда он умер, но даже до этого он в основном отсутствовал, и во всех словах Людовика, переданных Жуанвилем, он ни разу не упоминает Людовика VIII. Бланка Кастильская была для него и отцом, и матерью. Это тем более очевидно, что, по мнению хронистов, главная заслуга Бланки заключалась в том, что она вела себя как мужчина. Особенно ярко это выражено в отрывке Жоффруа де Болье, для которого королева была "совершенной virago", то есть женщиной демонстрирующей изобилие мужских достоинств:

Когда он начал царствовать, ему было всего около двенадцати лет, сила, рвение, прямота, власть, с которой его мать управляла, охраняла и защищала права королевства, те, кто был тогда в окружении короля, являются свидетелями этого; и все же в то время у короля в начале его правления было много и сильных противников. Но благодаря заслугам и умелой предусмотрительности его матери, которая всегда показывала себя совершенной virago и, естественно, привносила в свой женский ум и пол мужское сердце, смутьяны королевства были посрамлены и вынуждены уступить, а дело короля восторжествовало.

Гийом де Сен-Патюс говорит о том же: "Его матерью была почтенная королева Бланка, которая после смерти своего господина короля религиозно воспитывала своего сына, начавшего царствовать в возрасте 12 лет; она имела мужество мужчины в сердце женщины и энергично, мудро, властно и непреклонно управляла и охраняла права королевства, защищая его от многих противников благодаря своей доброй предусмотрительности". В другом отрывке из своей Vie de Saint Louis (Жизни Святого Людовика) Гийом де Сен-Патюс показывает, как Бланка Кастильская следила за играми своего сына: "До тринадцати лет или около того он находился под опекой благородной королевы Бланки, своей матери, которой он во всем повиновался. Как уже было сказано, она очень старательно охраняла его и одевала в благородные одежды, подобающие столь великому королю. Она следила за тем, сколько времени он проводит за игрой или походом в лес или на речку, а также за другими добрыми и правильными делами".

Свидетельства о воспитании, которое Бланка Кастильская дала Людовику, получены в основном из показаний на процессе по его канонизации. Поэтому неудивительно, что религиозный аспект этого обучения подчеркивается превыше всего. Согласно этим свидетельствам, заслугой Бланки было воспитание сына в благочестии. "Под святым воспитанием и благотворным обучением столь благочестивой матери наш Людовик начал проявлять в своем детстве прекрасные склонности и подавать прекрасные надежды, и впоследствии он вырос в совершенного человека, ищущего Господа, делающего то, что было правильно и приятно в глазах Господа, поистине обращенного к Господу всем своим сердцем, всей своей душой, всей своей силой, как добрый плод доброго дерева", — заявляет Жоффруа де Болье, который сравнивает Бланку с Идидой, матерью Иосии. «Мы не должны обойти молчанием имя матери Иосии, которую звали Идида, что означает "Возлюбленная Господа" или "Угодная Господу", что как нельзя лучше подходит для самой прославленной матери нашего короля, мадам королеве Бланке, которая действительно была возлюбленной Господа и угодной Господу, полезной и приятной людям». Мы уже упоминали известную историю об ужасе перед смертным грехом: лучше стать мертвецом, чем грешником. Жуанвиль приводит краткую версию: "Он вспомнил, что его мать несколько раз давала ему понять, что она предпочла бы, чтобы он умер, чем совершил смертный грех". Более подробная версия у Гиьома де Сен-Патюса: «Король объяснял свою ненависть к смертному греху так: "Моя мать, которая любила меня превыше всего, говорила мне, что если бы я был так болен, что мне грозила смерть, и что я мог бы излечиться только совершив смертный грех, она бы позволила мне умереть таким образом, прежде чем позволить мне разгневать моего Господа таким проклятым способом"». И наконец, длинная версия Жоффруа де Болье: "Мы не должны обойти молчанием историю о монахе, который, поверив лживым слухам, утверждал, что слышал, будто у моего господина короля до его женитьбы были наложницы, с которыми он иногда согрешал, причем его мать знала об этом или делала вид, что не замечает. Этот монах, очень расстроенный, упрекнул мадам королеву за это. Последняя смиренно оправдала себя и своего сына от этой лжи и добавила слово, достойное похвалы. Если бы король, ее сын, которого она любит больше всех смертных существ, был болен и ему грозила смерть, и ей сказали бы, что он вылечится, согрешив только один раз с другой женщиной, кроме своей собственной супруги, она бы предпочла, чтобы он умер, чем оскорбить Творца, согрешив смертельно только один раз". Возможно, это был намек Бланке на поведение ее умирающего мужа Людовика VIII, который отказался переспать с девственницей — средство, которое, по мнению некоторых врачей, могло бы его спасти. Несомненно, об этом было доложено королеве.

Согласно всем этим текстам, у Бланки Кастильской была только одна цель: сделать своего сына преданным вере. Это удалось ей очень хорошо. Людовик, как и его сестра Изабелла, проявил в этой области такое рвение, которое даже его духовник счел чрезмерным. Жоффруа де Болье, который занимал эту должность 22 года, постоянно, иногда колеблясь между восхищением и недоумением, упоминает о том как Людовик умерщвлял свою плоть, требовал бичевания, участвовал в бдениях, выносил лишения, был изможден постами и щедро раздавал милостыню. Особенно смущение Жоффруа де Болье вызывало частое бичевание короля. Людовик хранил в шкатулке из слоновой кости плеть из железных цепей, которой духовник должен был наносить по его телу сильные удары после каждой исповеди и отпущения грехов. Возможно, эта практика была заимствована из практики цистерцианцев, которыми восхищался король. Стоя на коленях на земле, с обнаженной спиной, он просит духовника не щадить его. Однажды он сказал Жоффруа де Болье, что его прежний духовник не нуждался в просьбах и даже слишком сильно бил его, "давая ему такие суровые и горькие уроки, что его нежная плоть была сильно обременена". Считая это упражнение очень полезным, Людовик поощрял такие вещи а своей семье: однажды он послал своей дочери Изабелле, королеве Наварры, в подарок железные цепи в шкатулке из слоновой кости, похожей на его собственную, попросив ее "часто наказывать себя за собственные грехи и за грехи своего ничтожного отца". Неизвестно, как его дочь восприняла этот великолепный подарок, но известно, что сестра короля Изабелла подражала этой практике.

Это совсем не было по вкусу Бланке Кастильской. Мы уже видели, как она сожалела о невротической набожности своей дочери Изабеллы. Если хронисты не отметили подобных высказываний о ее сыне, то это потому, что мазохистские наклонности последнего проявились в полной мере только после его возвращения из крестового похода в 1254 году. Можно даже предположить, что королева оказывала умеренное влияние на набожность своего сына до 1248 года, вопреки тому, чем свидетели и хронисты считали возможным восхищаться. Бланка хотела, чтобы ее сын стал искренне верующим, а не фанатиком. И парадоксально, что именно в этой области религиозного воспитания королева-мать потерпела неудачу: она хотела сделать из своего сына хорошего христианина, а он стал богобоязненным дураком. Бланка не была ответственна за это превращение, поскольку другие ее сыновья, Роберт, Альфонс и Карл, никогда не впадали в излишества Людовика и Изабеллы. Проблема усугублялась тем, что неразумная набожность Людовика отрицательно влияла на его политическую проницательность и его деятельность как правителя. Его советникам пришлось умерять его чрезмерный фанатизм, о чем сообщает его духовник: "Поскольку государственные дела заставляли его вставать рано утром, а такие ночные бдения могли ослабить его здоровье, он согласился с советами и просьбами мудрых людей перенести утреню на утро после сна, а затем продолжать, после небольшого перерыва, премьеры, мессы и другие канонические часы".

Вопреки мнению хронистов и свидетелей на процессе канонизации, заслуга Бланки Кастильской состоит не в том, что она воспитала святого, а в том, что она дала своему сыну здравые идеи о правлении государством. Любопытно, что именно Папа Бонифаций VIII отметил это в булле о канонизации Людовика: "Когда ему было двенадцать лет, он лишился поддержки отца и остался под опекой и руководством Бланки славной памяти, королевы Франции, своей матери. Она, горячо заботясь об обязанностях, причитающихся Богу, старалась мудро направлять его и прилежно наставлять, чтобы он мог показать себя достойным, подходящим и годным для управления королевством, которое требовало, как она учила, его постоянного присутствия и руководства". Согласно Гийому де Сен-Патюсу, Бланка до конца сохраняла свое превосходство над сыном, который ничего не делал, не спросив ее мнения: "Он оказывал ей такое большое почтение и уважение, потому что она была хорошей дамой, мудрой и благоразумной женщиной, и потому что она любила и боялась Бога и охотно делала то, что, по ее мнению, было угодно Богу, что когда он лично управлял королевством, он не хотел быть вдали от нее. Поэтому ему требовалось ее присутствие и совет, когда он мог получить его с пользой для себя". И для автора Vie de Saint Louis (Жизни Святого Людовика) такое полное подчинение короля своей матери объясняется пламенной любовью этих двух людей: "Король Франции Людовик, во всем подчинялся воле своей матери Бланки, которая держала его как своего очень близкого друга и любила его так сильно, как ни одна мать не могла бы любить ни сына, ни брата".

Через семь веков после Гийома де Сен-Патюса Жак Ле Гофф в своей биографии Святого Людовика взялся за эту тему и аргументировал ее в соответствии со стандартами современной историографии. Говоря об "интимной и глубокой связи между матерью и сыном", о "неразрывных узах, он пишет: "Таково начало единственной в своем роде и уникальной в анналах Франции истории, истории любви короля и его матери; истории матери, продолжавшей править и по достижении сыном совершеннолетия. Эту ни с чем не сравнимую ситуацию можно назвать соправлением". Для историка характер и роль Людовика не могут быть отделены от присутствия Бланки Кастильской: "Ибо он не только исполнен сознания своего долга, но он тоже властный человек, несмотря на все уважение и всю любовь, которые испытывает к матери, принимая ее в роли соправительницы. В этом дуэте сошлись два одинаково сильных характера, два ума, равно радеющих о благе королевства. Но Людовик Святой так сильно любит мать, так считается с ее советами, так признателен за то, что она делает для него и для королевства, что легко соглашается на такое соправление. А она так любит своего сына, так доверяет ему и восхищается им, так убеждена в том, что король — это властитель, глава, что не злоупотребляет видимостью и реальностью власти, которую он ей предоставил. Идеализированный образ удивительной пары. Примечательно то, что между ними нет и намека на разногласие".

Кроме одного, но очень важного: рокового решения Людовика отправиться в крестовый поход. Безумие, по словам его матери, которая, несомненно, была права, но разве мы не должны видеть в этом, более или менее осознанное, желание короля вырваться из-под удушающей опеки этой собственнической матери? Для Людовика, в возрасте 34 лет, отправиться в крестовый поход означало окончательно перерезать пуповину и стать самостоятельным королем, находясь за тысячи километров от материнского контроля. И его отказ вернуться, когда в 1251 году Бланка, преувеличивая опасности, угрожавшие королевству, попросила его об этом, только подтверждают это впечатление. Более того, разве нет следов определенного раскаяния в демонстративных выражениях скорби короля при известии о смерти матери?

Также вероятно, что любовь Людовика к матери была сильнее его любви к жене Маргарите. И ему пришлось выбирать, потому что обе женщины ненавидели друг друга, о чем свидетельствуют истории, рассказанные Жуанвилем: одиозное поведение Бланки, не подпускавшей Людовика к супруге во время трудных родов, и ее вмешательство с целью предотвратить частные разговоры между супругами. "Тяготы, которым королева Бланка подвергала королеву Маргариту, были таковы, что королева Бланка препятствовала как могла, чтобы ее сын находился в обществе жены, за исключением вечера, когда он ложился спать с ней". Последний повод для общения короля со своей супругой не приводил Бланку в восторг, но будущее династии должно быть обеспечено! Людовик никогда не проявлял к Маргарите такой же привязанности, как к Бланке. Что касается человеческих отношений, его отношение к супруге было, по ее словам, странным, изменчивым и непредсказуемым — перевод термина "divers" (разнообразный), который она использовала в разговоре с Жуанвилем: я не могу решиться отправиться в паломничество, не спросив его разрешения, сказала она, потому что "король настолько разнообразен, что если бы он узнал, что я пообещала сделать это, он бы меня никогда не отпустил". Этот ответ, переданный живописным языком сенешаля, показателен. Конечно, хотя он был набожным и даже фанатичным, ничто человеческое ему не было чуждо, и он даже был склонен к этому, как сообщает Гийом де Нанжи: ему было очень трудно соблюдать дни сексуального воздержания, требуемые церковью, особенно во время Великого поста. Сорок дней это действительно очень долго! Итак, "если в эти дни, посвященные посту, по какой-то причине случалось так, что он приходил навестить свою жену и оставался с ней, и если близость жены, в силу человеческой слабости, заставляла его почувствовать движение плоти, он вставал с постели и ходил по комнате, пока бунт его плоти не утихнет". Эта очаровательная история показывает, что король спал со своей женой довольно регулярно, что имело свои недостатки: помимо несвоевременного соблазна заняться сексом, это не позволяло ему вставать посреди ночи на всенощную службу, чтобы не разбудить Маргариту, говорит Гийом де Сен-Патюс.

В своем Enseignements (Поучении) он просит сына почитать свою мать: "Дорогой сын, я учу тебя, чтобы ты любил и почитал свою мать, охотно исполнял и соблюдал ее добрые наставления и был склонен верить ее добрым советам". Это не мешало ему быть с супругой авторитарным, даже тираничным. В политическом плане он испытывал к Маргарите определенное недоверие: его супруга не принадлежала к королевскому роду, и он подозревал ее в сближении с королем Англии, который был его шурином: ее сестра Элеонора была супругой Генриха III, а другая сестра, Санча, супругой брата Генриха III, Ричарда, и она состояла с ними в переписке. Любое сближение с Плантагенетами шло вразрез с политикой Бланки Кастильской, которая легко увидела бы в Маргарите главу проанглийской партии. Между этими двумя женщинами Людовик не скрывал своего предпочтения. На всех официальных мероприятиях рядом с ним находилась его мать, а на витражах Сент-Шапель изображены замки с герба Кастилии, в то время как гербы Прованса явно отсутствуют.

Святая семья?

Бланка Кастильская безраздельно властвовала над разумом своего сына-короля. Вместе со своим супругом Людовиком VIII и детьми она образовала довольно исключительный вид святой семьи. Как мы уже видели в связи с Филиппом Августом, вступление в очень закрытый клуб канонизированных людей было очень желанным с XI века в европейских правящих семьях. Англичанам удалось выдвинуть в святые одного из своих королей, Эдуарда Исповедника, в 1161 году; венграм — двух: Иштвана (667–1038), Ласло (1077–1095); немцам — Генриха II (1002–1024), но у Капетингов по-прежнему не было представителей среди святых, и кандидатура Филиппа Августа имела мало шансов на успех. Канонизация была очень важным элементом престижа для династии, которая могла похвастаться тем, что имеет прямого представителя перед Богом, чтобы привлечь божественную благосклонность к королевству. С Бланкой Кастильской и ее детьми вся семья могла претендовать на репутацию святой. Однако только Людовик IX, в 1297 году, получил святой сан, после долгих политических переговоров, но процесс его канонизации, в ходе которого в 1282 и 1283 годах в Сен-Дени было допрошено более 330 свидетелей, стал поводом для рассмотрения дела его братьев, матери и сестры. Карл Анжуйский, опрошенный в Неаполе кардиналом Бенедиктом Каэтани, будущим Папой Бонифацием VIII, предложил канонизировать Роберта д'Артуа, которого можно было считать мучеником, поскольку он погиб в борьбе с сарацинами, и Альфонса де Пуатье, поскольку после поражения в Тунисе в 1270 году, несмотря на слабое здоровье, он попытался добраться до Святой земли вместо того, чтобы вернуться во Францию, что делало его потенциальным мучеником; Изабелла, чья крайняя набожность, как мы видели, позволила причислить ее к лику блаженных в XVI веке; и сама Бланка Кастильская, благодаря ее заслугам как учителю веры своих детей. Однако чудеса должны были происходить от имени умершего, и церковь того времени не была слишком привередлива в этом отношении. Однако найти их было непросто. Только послушница из монастыря Лоншам, Жанна Карфод, утверждала, что излечилась от болезни ног после того, как во сне ей явилась Бланка Кастильская и ее дети. Свидетельство посчитали слишком легковесным, чтобы открыть дверь для коллективной канонизации. С другой стороны, племянник Бланки, Фернандо III, сын ее сестры Беренгарии и король Кастилии, стал официальным святым, но после долгого ожидания, длившегося четыре столетия, в 1671 году. Однако одного факта, что после деда, Филиппа Августа, был рассмотрен вопрос о канонизации Бланки, Людовика, Роберта, Альфонса и Изабеллы, достаточно, чтобы показать, что королева и ее дети имели репутацию святой семьи.

Бланка Кастильская сама сознательно создала этот образ единой, гармоничной семьи, который так контрастирует с внутренними распрями Плантагенетов. На каждом важном официальном мероприятии она заботилась о том, чтобы предстать в окружении своих детей, даже когда они стали уже взрослыми, и хронисты не преминули это отметить: будь то прием высокого гостя или реликвии, религиозная церемония или банкет, королеву-мать сопровождали Людовик, Роберт, Альфонс, Карл и Изабелла. Это была часть обстановки ее власти и здесь снова частная и публичная жизнь были неразделимы.

Набожная, но не фанатичная женщина

Благочестие Бланки Кастильской отмечается всеми. Это проявлялось в ритуальных подарках и милостыне, ожидаемых от всех правителей, но в которых она была настолько щедра, что, к удивлению, ее очень набожный сын Людовик был вынужден установить для нее ограничения, чтобы она не слишком истощала его казну. В 1240 году была установлена сумма, которую она имела право раздать в виде милостыни, в размере 800 ливров в год, и в эту сумму входили 100 ливров ренты, назначенной монастырю в Мобюиссоне. В 1248 году, перед отъездом в крестовый поход, король добавил 300 ливров. Регулярные платежи, установленные актами благочестивых фондов, автоматически исполнялись бальи и прево. Единовременные пожертвования были также отрегулированы. Когда Бланка, которая часто путешествовала, прибывала в один из своих замков, капелланы отвечали за выбор и представление группы достойных бедняков, которым она давала несколько монет и которых кормила за своим столом. Суммы потраченные на благотворительность впечатляют: в счетах ее двора за 1241–1242 годы упоминаются 100 бедняков облагодетельствованных в Конфлане, 200 в Мелёне, 100 в Аньере, 40 в Этампе, 100 в Крепи-ан-Валуа, 206 в Корбее. Когда это было возможно, раздача происходила на лугу, как в Бомон-сюр-Уаз в 1234 году, но иногда нищих кормили в комнатах королевы, как в Верноне в 1242 году, что, по словам очевидцев, распространяло невыносимое зловоние. Специальные раздачи осуществлялись в главные религиозные праздники, на Пасху, Рождество, Благовещение, Богоявление и Вознесение, когда сыновей просили принять участие в церковной службе.

Щедрость Бланки не ограничивалась ритуальной милостыней. Когда она путешествовала, она делала незапланированные пожертвования по пути следования, которые всегда должным образом регистрировались капелланами и вносились в счета. Так, в 1234 году, во время поездки в Нормандию, она отдала 20 су в Пон-де-л'Арк, 4 ливра в Пти-Андели, 10 ливров в Портморте, месте своего бракосочетания 34 годами ранее, 8 ливров 8 су в Жизоре. Все это на расстоянии менее 100 километров, что делало поездки королевы очень дорогими. В отчете о расходах мы читаем: "По 10 солиди (су), которые капеллан ежедневно раздавал бедным с октавы Свечи до октавы Вознесения: 48 ливров". "Ежедневная милостыня бедным, 10 солиди в день, общая сумма на содержание богадельни, 428 ливров".

Пожертвования часто делались для обеспечения приданого для бедных девушек, а также для помощи мусульманам и особенно новообращенным евреям. В апреле 1234 года 20 су были выданы по ее приказу "некоеей новообращенной испанке" леди Дорете в парижском Мезон-Дье. Бланка была щедра со своими соотечественниками: испанскими священниками, имевшими долги, испанскими купцами, лишенными денег, что способствовало обвинениям в ее адрес в растрате казны в пользу иностранцев.

Более крупные суммы были переданы монастырям, особенно цистерцианским монастырям. В 1241 году монахи Фонтевро получил 500 ливров. Им также предоставлялись кредиты. В 1243 году Сито был должен ей 1.500 ливров, Понтиньи — 1.000 ливров, Сен-Дени — 2.000 ливров, Сен-Виктор — 3.000 ливров; в 1250 году она одолжила 2.000 марок главе Парижского собора. Она также подарила прекрасную Библию Сен-Виктору в 1243 году, аббат которого был одним из ее сотрудников. Не были забыты и монашеские ордена: монастыри Понтуаза, Этампа и Пуатье получили подарки в 1242 году. Зная о почитании Бланкой Франциска Ассизского, монахи-кордельеры, в 1228 году, предложили ей приобрести у них подушку святого.

Больницы также получили выгоду от ее щедрости. Вскоре после 1226 года она приказала построить новый лазарет в парижском Отеле-Дье. Пожертвования получили жители Дурдана, Этампа, Пон-де-л'Арк, Иссудуна, Корбея, Крепи-ан-Валуа, Бомон-сюр-Уаз. Бланка проявляла особый интерес к судьбе лепрозориев, причем сделала это очень рано: в возрасте 14 лет, в 1202 году, она поспособствовала, чтобы дом на площади Пурсо в Париже был передан общине Сен-Лазар в качестве пожизненной ренты в обмен на ренту в один ливр и взнос жильцов в 40 ливров на работы. Она участвовала в нескольких пожизненных контрактах того же типа для Сен-Лазара, чей картулярий (сборники документов) показывает, что она квалифицировала приора как prior quantum ad spiritualia, отмечая королевский приоритет над лепрозорием. В 1249 году она назначила четырех светских помощников: "cives parisienses, procuratores Sancti Lazari Parisiensis, deputati de precepto Blanche, Dei Gracia illustris Francorum regine" ("Парижские граждане, прево святого Лазаря Парижского, назначенные по приказу Бланки, милостью Божией, прославленной королевы франков".).

Бланка без колебаний выделяла средства, когда случались бедствия, например, пожар в городе Бурж 23 июня 1252 года. Она послала комиссию по расследованию для оценки ущерба; до нас дошли только результаты по четырем из пятнадцати приходов города: 459 домов, четыре церкви и часовня были превратились в пепел. Бланка отправила чрезвычайные средства и пообещала помощь в восстановлении города.

Историк Линди Грант подсчитала, что расходы Бланки Кастильской на пожертвования, фонды и различные благотворительные организации составляли около 3 % от ее дохода (1.409 ливров с 25 марта 1241 года по 29 мая 1242 года, например, при доходе в 45.000 ливров), то есть значительно больше, чем у Ингебурги или Адели Шампанской, и примерно столько же, сколько у Жанны Фландрской.

Ее благочестие в значительной степени опиралось на религиозные ордена. Она была окружена небольшой группой монахов и монахинь, которые были ее доверенными лицами, руководителями ее совести и ее интимными советниками. Это последовательно были две настоятельницы Сент-Антуан-де-Шам, Аньес Мовуазен и Амис Бриар, настоятельница Нотр-Дам-дю-Лис, Алиса де Вьенн, последовательно два аббата Сен-Виктора, Ральф и Жан, цистерцианский епископ Гийом Шартрский, настоятель доминиканцев Парижа, Анри, и епископ Парижа, который также был ее духовником, Гийом Овернский. Бланка также часто посещала анхорета (отшельника) из Этампа и некую "святую женщину" из Нантера, которая в некотором смысле была пророчицей, с которой она советовалась, например, во время болезни Изабеллы.

Она очень почитала только что появившиеся нищенствующие ордена, чьи интеллектуальные таланты пришлись по душе ее пытливому уму: святой Доминик умер в 1221 году, а святой Франциск в 1226 году, и к середине века доминиканцы и францисканцы уже имели десятки монастырей в королевстве. В 1222 и 1223 годах в Париже состоялись две генеральные капеллы доминиканцев, а монастырь на улице Сен-Жак уже был интеллектуальным центром, способным затмить Университет. Францисканцы появились в Париже уже в 1220 году. В то время как Людовик и его сестра Изабелла предпочитали последних, чья более строгая набожность лучше соответствовала их отказу от всех элементов комфорта и роскоши и их пристрастие к умерщвлению плоти, Бланка Кастильская, отвергавшая эти излишества, больше тяготела к доминиканцам, интеллектуалам, с которыми ей нравилось говорить о теологии, о чем сообщал в своих письмах их настоятель, Иордан Саксонский.

Но именно с цистерцианскими монахинями она чувствовала себя как дома: с монахинями Сент-Антуан-де-Шам, и особенно с монахинями ее любимого аббатства Мобюиссон, ее личного фонда, строительство которого она финансировала и за развитием которого она следила шаг за шагом, как мы видели. С 1236 года она часто приходила туда отдохнуть и была там похоронена, завещав свое сердце другому фонду — аббатству Нотр-Дам-дю-Лис.

Бланка Кастильская особенно почитала Деву Марию, в честь которой, как говорят, в возрасте 18 лет она сочинила гимн, сохранившийся в песеннике в Национальной библиотеке. Она часто посещала святыни, такие как часовня Нотр-Дам в Рокамадуре, и отдала под ее покровительство свой монастырь в Мобюиссоне. Среди современных ей святых она почитала Томаса Бекета, недавно канонизированного в 1172 году. Он олицетворял собой сопротивление епископов королевской власти, но у него было большое достоинство: он был врагом короля Англии, что делало его очень симпатичным королю Франции. Людовик VIII и Бланка посвятили ему алтарь в Нотр-Дам де Пари, а Бланка посвятила ему еще один алтарь в лазарете, который она построила в Отель-Дье. В 1234 и 1242 годах она принимала племянницу святого Томаса и была в прекрасных отношениях с его преемником на посту архиепископа Кентерберийского, Стефаном Лэнгтоном, который поддержал экспедицию Людовика VIII в Англию. Именно Лэнгтон служил при переносе праха Бекета в 1220 году, а капитул Кентербери отслужил мессу за Бланку и ее мужа. Саймон Лэнгтон, брат Стефана, жил и преподавал в Париже, где его принимала Бланка.

В 1240 году, похоже, повторилась эпопея Томаса Бекета: новый архиепископ Кентерберийский, Эдмунд Рич Эбингдонский, из-за разногласий с королем, вынужден был бежать из Англии и проезжал через Францию в Рим. Эдмунд Рич, получивший образование в Париже, имел репутацию святого и интеллектуала. Бланка Кастильская с нетерпением ожидала встречи с ним. У нее была долгая частная беседа с Эдмундом в Санлисе, говорит Матвей Парижский. Она взяла с собой своих сыновей и попросила Эдмунна благословить их, "потому что слышала, что у него была репутация святого и что он шел точно по стопам Фомы Мученика". Она тщетно пыталась убедить его остаться при дворе, но он предпочел поселиться в Понтиньи, где проживал Томас Бекет. Эдмунд Рич умер через несколько недель и был похоронен там же, и, несмотря на противодействие Генриха III, был канонизирован в рекордно короткие сроки в 1247 году. 9 июня того же года его останки были помещены в новую гробницу в Понтиньи. Бланка Кастильская присутствовала на церемонии вместе со своими сыновьями, легатом Эдом де Шатору, многочисленными епископами и баронами.

Будучи испанкой, Бланка почитала святого Иакова, чье святилище она посетила в детстве в Сантьяго-де-Компостела. Согласно Grandes Chroniques de Limoges (Великим хроникам Лиможа), она пожелала снова отправиться туда, что позволило бы ей вновь увидеть свою страну. Но епископ Парижа Гийом Овернский отговорил ее, утверждая, что долгое и опасное путешествие будет очень дорогим, и что она может получить не меньше духовных заслуг, сделав пожертвование монастырю святого Иакова, что она и сделала, дав монахам 1.500 ливров на погашение их долгов.

Среди более поздних святых, почитаема была Елизавета Тюрингская, которая умерла в 1231 году и вскоре после этого была канонизирована. В 1241 году, на банкете в Сомюре во время посвящения в рыцари ее сына Альфонса, Бланк Кастильская имела возможность продемонстрировать свою преданность новому святому, о чем даже Жуанвиль сообщает с оттенком иронии и скептицизма: "Королеве прислуживал граф Булонский, ставший впоследствии королем Португалии (Альфонсо III), и добрый граф Гуго де Сен-Поль, и один немец в возрасте восемнадцати лет, о котором говорили, что он был сыном святой Елизаветы Тюрингской (Герман Тюрингский), и что королева Бланка из благоговения целовала его в лоб, так как слыхала, что так его много раз целовала мать".

Этот история иллюстрирует одну из главных черт характера Бланки: ее импульсивность, которую ей иногда трудно было направить в нужное русло. Возможно, это связано с горячим характером ее испанской натуры. Она легко могла заплакать, что в то время не было свойственно женщинам. Узнав о смерти мужа, она была безутешна, настолько, что казалось, что она сойдет с ума. Когда ее сын объявил, что отправляется в крестовый поход, она упала в обморок. Она также легко впадала в гнев, который мог доходить до эффектных театральных сцен. Так, когда богатые греческие и итальянские судовладельцы, сдавшие свои корабли в аренду ее племяннице, константинопольской императрице Марии, для крестового похода, потребовали оплаты, она была возмущена их меркантильностью и заставила своего капеллана Этьена де Монфора произвести оплату в парижской больнице Отель-Дье, перед собранием бедных и больных людей, которые стали свидетелями этой раздачи значительных сумм денег очень богатым людям, в надежде заставить последних устыдиться и смутиться.

Естественное и просвещенное благочестие

Ее импульсивность иногда приводила ее к поступкам и решениям, о которых она могла пожалеть. Эмоциональная, она могла давать с горяча необдуманные обеты, о которых потом даже не вспоминала: 22 декабря 1220 года она получила разрешение от Гонория III обратить "в другие дела милосердия" обеты, данные ею для исцеления своих детей, о которых, как она боялась, она забыла. Когда Людовик тяжело заболел в конце 1247 года, по словам некоторых хронистов, именно она поклялась отправить его в крестовый поход, если он выздоровеет. Это решение было принято в панике, и позже она горько сожалела об этом. Ведь в XIII веке благочестивые обеты были не шуткой. В 1227 году Папе пришлось освободить ее от обета, который она дала, не подумав. В письме, адресованном его "дражайшей дочери во Христе, славной королеве Франции, которая смиренно просила его", Григорий X удовлетворил ее просьбу.

Умершие члены королевской семьи играли важную роль в поклонении Бланки. Места захоронения были тщательно выбраны: ее муж покоился в Сен-Дени, как предписывала традиция; старший сын Филипп, умерший в возрасте 9 лет в 1218 году, в Нотр-Дам де Пари; другой сын, Жан, умерший в возрасте 8 лет в 1227 году, в коллегиальной церкви Пуасси; третий сын, Филипп-Дагоберт, умерший в возрасте 13 лет в 1235 году, в Ройомоне, который стал некрополем королевских детей: ее внучка Бланка и ее внук Жан были похоронены там в 1243 и 1248 годах соответственно. Бланка увеличила количество служб и молитв в различных монастырях за спасение душ всех своих близких: в Мобюиссоне и Ройомоне, в Везеле, в Сито и даже в Кентербери служили мессы за ее родителей Альфонсо и Элеонору, а также за Людовика VIII и его детей.

Благочестие Бланки Кастильской находилось под сильным влиянием цистерцианской духовности. Это видно из произведения, написанного специально для нее одним из членов ее окружения, имя которого неизвестно, но который, несомненно, был ее приближенным, поскольку он обратился к ней в прямой, знакомой манере и позволил себе дать ей смелый совет относительно христианской морали: "Знайте же, моя дорогая и самая любимая госпожа, что все, что происходит с ними [проклятыми], может произойти и с вами. Ибо вы, как и они, живете на земле, и в землю возвратитесь, когда придет день смерти, который наступает рано или поздно. Вы наверняка умрете, но не знаете ни как, ни когда, ни где, ибо смерть преследует нас и поджидает повсюду. Поэтому, если вы мудры, вы будете готовы к ней всегда. […] Если вы следуете плоти, то будете наказаны во плоти. А если будете услаждаться плотью, то будете мучиться во плоти. Если вы желаете роскошных одежд, то из-за ваших роскошных одежд вы будете облеплены молью и червями. Ибо правосудие нашего Господа не может судить отдельно от того, что мы заслужили своими делами. Ибо кто любит чревоугодие более, нежели воздержание, похоть более, нежели целомудрие, тот следует за диаволом и пойдет с ним в муку вечную. Тщеславие обманывает его, любопытство управляет им, удовольствие сбивает его с пути, похоть оскверняет его, зависть мучает его, гнев беспокоит его, печаль злит его".

Кто мог позволить себе так обращаться к королеве? Выдвигаются два имени: епископ Шартрский Гийом и епископ Парижский Гийом Овернский. Текст на латыни озаглавлен Audi domina (Слушай госпожа). Французский перевод был сделан, возможно, по приказу Бланки, цистерцианской монахиней из Мобюиссона или Сент-Антуана, для распространения среди придворных дам под названием Miroir de l’âme (Зеркало души). Автор, или переводчик, объясняет: «Есть много причин, почему она называется "Зеркалом души". Ибо как мы видим мужчину и женщину, смотрящихся в материальное зеркало, чтобы исправить то, что может быть им неприятно, так и душе подобает иметь зеркало, с помощью которого она может исправить пороки и грехи, исходящие от тела и ведущие ее к адским мукам, и украсить себя, глядя в это зеркало, добродетелями, ведущими душу и тело к райской радости. […] И по этой причине, благороднейшая, дражайшая и любимейшая госпожа, я посылаю тебе это зеркало, глядя в которое ты сможешь удалить пятна греха и украсить свою душу и тело добродетелями. Поэтому молюсь, чтобы ты приняла его с благодарностью, если тебе угодно».

Прекрасный экземпляр, датируемый 1295 годом, хранится в библиотеке Мазарини с посвящением "Очень благородной и могущественной даме, мадам Бланке, милостью Божьей королеве Франции, я посылаю вам эту книгу под названием "Зеркало души", которую я написал для вас". Письмо очень аккуратное, а в петле буквы "P" первой строки, которая очень витиевата, мы видим цистерцианскую монахиню, стоящую на коленях и предлагающую книгу королеве. Содержание, непосредственно вдохновленное проповедями Святого Бернарда, представлено как предупреждение. В конце времен кто-то укажет на вас и скажет: "Смотри, это она, которая когда-то была королевой Франции". Так что вы скажете тогда? Автор извиняется за то, что вынужден напоминать ей об обязанностях христианки: "Я говорю это, мадам, не потому, что вы плохо делаете все эти вещи, но я говорю это для того, чтобы вы все больше и больше загорались желанием делать все хорошо". Являются ли намеки на целомудрие, роскошные одежды и тщеславие просто остроумной риторикой, или это отголосок слухов о предполагаемых любовных отношениях королевы и папского легата? Вероятно, нет, поскольку Бланка, конечно, не потерпела бы этого, хотя она и распространила этот текст, копия которого была и у ее дочери Изабеллы. В любом случае, это свидетельствует о склонности королевы к цистерцианской духовности.

Однако она не впадала в излишества, свойственные ее сыну и дочери. Как мы уже говорили, набожность Бланки Кастильской была относительно просвещенной, о чем свидетельствует дело о святом гвозде и арбитраж по Талмуду. Конечно, она разделяла легковерие своего времени по отношению к самым невероятным реликвиям, но она проявила определенную открытость к новым идеям в богословии. Она наслаждалась беседами с доминиканскими богословами и интересовалась литургическими и пастырскими реформами, за которые выступал IV Латеранский собор 1215 года. В юности ее привлекали идеи Амальрика из Бена и его последователей амальрикан об упразднении земных иерархий в конце времен и приходе Антихриста. Она была также чувствительна к пророческому экстазу начала XIII века, поддерживаемому атмосферой крестовых походов.

Отношение Бланки к крестовым походам было неоднозначным. Вся ее жизнь была отравлена идеей крестового похода, начиная с поражения ее отца в бите против Альмохадов при Аларкосе в 1194 году, до смерти ее сына Роберта и пленения ее сына Людовика в Египте в 1250 году: Крестовый поход Реконкисты в Испании, крестовый поход против альбигойцев во Франции, в котором она потеряла мужа в 1226 году, Константинопольский крестовый поход в 1204 году, детский крестовый поход в 1212 году, пятый крестовый поход на Восток в 1217 году, крестовый поход Фридриха II в 1229 году, крестовый поход баронов в 1239 году, крестовый поход Людовика IX в 1248 году, крестовый поход "пастушков" в 1251 году; и постоянные призывы Папы, который настаивал на новых, всегда повторяющихся, всегда катастрофических экспедициях. В 1237 году Григорий IX даже предложил Бланке, чтобы она отправилась в поход сама; он также хотел крестового похода против Фридриха II; императрица Мария Константинопольская и император Балдуин хотели крестового похода для защиты Латинской империи; Альмохады, мамлюки, турки, монголы, катары: у христианского мира было впечатление, что он окружен нарастающим потоком неверных и еретиков.

Крестовый поход был повсюду, и как добрая христианка, выросшая в условиях Реконкисты, Бланка Кастильская не могла не одобрять это движение, вплоть до того, что позволила себя убедить "Магистру Венгрии" и его "пастушкам". Победа ее отца при Лас-Навас-де-Толоса наполнила ее гордостью. Но одно дело — одобрять крестовые походы, а другое — отправлять в них своего мужа и сыновей. Бланка Кастильская разрывалась между своей любовью к семье, как жена и мать, и своими обязанностями, как искренне верующая христианка и правительница государства; между Бланкой-женщиной и Бланкой-королевой существовала несовместимость, и этот разрыв был драмой ее жизни. Крестовый поход забрал ее мужа и сына.

Бланка и ее церковное окружение

Религия вдвойне тяготила плечи Бланки: как женщина она была подвержена всем предрассудкам, обязательствам и женоненавистническим религиозным запретам этого "мужского средневековья", а как королева она должна была подчиняться директивам церкви и предписаниям Папы. Как она могла избежать этого, имея постоянное окружение, которое на 90 % состояло из церковников? В списке раздач одежд на Пятидесятницу их упоминается 28 в 1231 году, 20 в 1239 году. Клириками ее капеллы руководили капелланы, некоторые из которых известны по именам, например, Пьер де Шамбли в начале 1230-х годов, брат Жоффруа в 1239 году и некий "мастер Пьер" в 1241 году. В это время практика исповеди стала общей, поскольку Латеранский собор 1215 года постановил обязательное ежегодное причастие, а государи завели для себя постоянных духовников. У Людовика IX это был доминиканец Жоффруа де Болье, а у его сестры Изабеллы — магистр Амори, канцлер Парижского собора, которому, согласно жизнеописанию Агнессы д'Аркур, было трудно не заснуть во время бесконечных исповедей своей скрупулезной подопечной. Выслушивать исповедь святой, которая не совершает грехов, но воображает, что совершает их, видимо было утомительным занятием. В случае с Бланкой Кастильской в хрониках не упоминается личный духовник, но считается, что эту функцию должен был выполнять епископ Парижа Гийом Овернский. Капеллан, которому помогали несколько священнослужителей, отвечал за раздачу пожертвований и ведение счетов. Один священнослужитель, похоже, играл важную роль в окружении Бланк: Этьен де Монфор, казначей Сен-Меллона в Понтуазе, который несколько раз упоминается в актах и не всегда с хорошей стороны: он присвоил псалтырь из колледжа Сен-Меллона стоимостью 25 солидов и так и не вернул ее, несмотря на неоднократные требования архиепископа Эда Риго. Этот эпизод иллюстрирует скромные средства, доступные в то время даже в кругах власти: присвоение простого молитвенника стало почти государственным делом, которым архиепископ занимался лично. Нам также известны имена еще нескольких священнослужителей на службе королевы, таких как Ришар де Турни и Пьер де Лисси.

Большинство этих священнослужителей названы как "магистры", что означает, что они обучались в университетах, обычно в Париже. Их щедро вознаграждали, раздавая одеяния по случаю крупных церковных праздников и, прежде всего, раздавали церковные привилегии, которые были источником немалого дохода: канонические пребенды, капеллы, должности кюре и, для самых важных, епископства. Бланка Кастильская была окружена внушительной когортой прелатов. Магистр Гийом Корнут, архиепископ Санса, был ее главным политическим советником до своей смерти в 1241 году. Она постоянно советовалась с ним; именно он организовал великие литургические церемонии: коронацию Людовика IX в 1226 году, его бракосочетание в 1234 году, прием тернового венца в 1239 году. Он был главой настоящего семейного клана: его брат Обри был деканом Тура, затем епископом Шартра с 1236 по 1243 год; другой брат, Жиль, сменил его на посту архиепископа Санса, а после него архиепископом стал еще один член семьи, Анри; его двоюродный брат, Эд Клеман, был аббатом Сен-Дени. Другие стали канониками; племянница — настоятельницей цистерцианского монастыря Ла Жуа-ле-Немур; сестры и племянницы входили в круг фрейлин королевы.

Другим важным епископом среди советников Бланки был цистерцианец Гийом Шартрский. Сначала настоятель Прейи, затем аббат Понтиньи, в 1218 году он получил епископство Шартрское. Он был приближенным королевы, которой оказывал полную поддержку. Гийом занял у нее 1.000 ливров в 1230 году; освятил главный алтарь Ройомона в 1232 году, подарил Роберту коня в 1234 году и получил мантию в 1231 году. Адам де Шамбли, епископ Санлиса с 1229 года, также был парижским магистром и входил в круг близких советников королевы. Современник описывает его как "хорошего проповедника и богослова", он получил одеяния на Пятидесятницу в 1231 и 1239 годах. Жан де ла Кур, назначенный епископом Эврё в 1244 году, был одним из главных духовников королевы, затем деканом Сен-Мартен-де-Тур в 1239 году. Он был одним из главных советников королевы во время крестового похода 1248–1254 годов. Филипп де Немур, епископ Шалона с 1227 года, также принадлежал к кругу близких советников.

И, конечно же, два епископа Парижа, Бартелеми, с 1224 по 1227 год, и Гийом Овернский, с 1228 по 1248 год. Первый был деканом Шартра и одним из исполнителей завещания Людовика VIII. Второй был одним из великих интеллектуалов XIII века, большим знатоком Аристотеля и покровителем доминиканцев. Он был как политическим, так и духовным советником Бланки и, вероятно, ее духовником. Очевидно, что он пользовался полным доверием королевы, которую он поддержал, например, во время университетского кризиса.

Все эти епископы, которые окружали Бланку, очевидно, не могли постоянно проживать в своих епархиях, где они делегировали свои обязанности заместителям. Их высокий культурный уровень сделал их незаменимыми советниками в средневековом королевстве, где остро не хватало квалифицированных кадров. Большинство из них рассматривали свои епархии как простой источник дохода и вели жизнь знатных вельмож. Будучи одновременно государственными и церковными деятелями, они пользовались своим положением и иногда вступали в конфликт с королевской властью, отстаивая церковный суверенитет. В этой области они столкнулись с непримиримой позицией Бланки Кастильской, очень тщательно контролировавшей выборы епископов. Когда епископство становилось вакантным, королевская власть осуществляла право опеки над ним, она управляла мирским имуществом и собирала доходы, которые могли приносить значительные суммы: например, 2.047 ливров с опеки над епископством Макона в 1202 году. В период вакансий королевские чиновники эксплуатировали епископальные владения, рубили лес, ловили рыбу в прудах и собирали налоги. Кроме того, королевская власть осуществляла духовную опеку: она назначала бенефициаров церковных благ епархии, которые оставались вакантными до тех пор, пока не было епископа. Можно представить, к каким злоупотреблениям и конфликтам это могло привести.

Поэтому королевская власть не спешила с избранием нового епископа. Выборы не могли состояться, пока государь не дал разрешение на избрание каноникам собора. И он использовал любой предлог, чтобы отсрочить эти выборы: так, в 1250 году Бланка отказалась передать регалии епископства Клермона Ги де ла Туру, только что избранному епископом, потому что каноники забыли спросить у нее разрешение на выборы. В 1251 году королева-мать отклонила ту же просьбу о епископстве Суассона, поскольку во время вакансии каноники были назначены без соблюдения правил. Так, Бланка Кастильская в полной мере использовала право регентства, доверенное ей сыном в 1248 году перед отъездом в крестовый поход. Она также следила за лояльностью кандидатов и давала разрешение на избрание только тогда, когда будущий избранник устраивал ее, даже если он не устраивал Папу. Показателен случай с внебрачным сыном Филиппа Августа, Пьером-Шарло: в 1240 году он был избран епископом Нуайона, хотя доступ к епископату обычно был запрещен для бастардов. Григорий IX был возмущен, но вынужден был смириться. Таким же образом Бланка навязывала свою волю в случае конфликта юрисдикции между епископом и королевской властью.

Все клирики вокруг нее были ее верными помощниками. Помимо епископов, аббатов, деканов и каноников, здесь также были госпитальеры, тамплиеры и, все чаще, францисканцы и доминиканцы, такие как Стефан Проповедник, брат Жоффруа, капеллан королевы, брат Роджер, капеллан, брат Матье и брат Жан с Большого моста. Массовое вхождение нищенствующих монахов в правительственные круги отражает повышение интеллектуального уровня правящего класса: если при Филиппе Августе только половина клириков имела титул "магистр", то начиная с 1230-х годов — более трех четвертей.

Бланк и ее испанская свита

Были и иностранные клирики, такие как англичанин Саймон Лэнгтон, итальянец Пеьетро ди Коллемеццо, папский легат Франжипани и, прежде всего, испанцы: несколько имен появляются в списках выдач, хотя не всегда ясно, какие функции они выполняли. В 1231 году магистр Симон Испанский, магистр Мартин, магистр Жак и дом Винсент получили мантии как члены двора королевы; в 1239 году упоминаются магистр Жиль Испанский и магистр Мартин. Последний, возможно, был одним из священнослужителей, прибывших во Францию вслед за Бланкой в 1200 году. В 1234 и 1239 годах Гарсия Клирик был отправлен с дипломатической миссией в Испанию. В 1239 году появились Роже Испанский и его коллега Педро; в 1234 году — магистр Доминик, который в 1239 году раздал милостыню двум бедным испанским клирикам; в том же году магистр Жиль Испанский занимался платежами, а магистр Мигель Испанский в 1234 году получил мантии стоимостью 4 ливра 8 су.

Присутствие этой колонии испанских клириков означало, что Бланка Кастильская давала повод для обвинений в фаворитизме по отношению к своим соотечественникам, тем более что она открыто способствовала их карьерному росту. У Бланки были два испанских врача, Жоффруа Миньяс и мастер Хайме; Гийом, казначей, был отправлен в Кастилию в 1234 году; мастер Альфонсо работал у нее в Ла-Рошели; сеньоры Фернандо, Роже Испанский и Педро Испанский получили мантии в 1234 и 1239 годах. В женском окружении королевы находились Дорета, Агнесса Аргальская, "маленькая испанская девочка". В 1243 году она назначила своего внучатого племянника Филиппо Кастильского казначеем Сен-Мартена Турского.

Будучи полностью интегрированной в династию Капетингов, Бланка, таким образом, явно оставалась "кастильянкой". Она сохранила прочные связи со своей родной семьей. Письма и подарки циркулировали между Парижем и Испанией: например, в 1241 году она послала пояс, украшенный драгоценностями и роскошными тканями, своей сестре Элеоноре, королеве Арагона, которая жила в монастыре Лас-Уэлгас после отречения от власти. В обмен она получала лошадей и грейпфруты. В 1239 году она несколько раз посылала простыни, меха, потиры и дорогие ткани. В 1240 году она послала своей сестре Беренгарии Кастильской целый набор священной посуды, крест, шкатулку из слоновой кости, одеяния для капелланов, бревиарии и двухтомным требник.

Ее переписка с сестрой Беренгарией особенно обширна и хорошо знакома. Эти две женщины оказались в схожей ситуации: они обе были регентами во время несовершеннолетия своих старших сыновей, Фернандо и Людовика, будущих святых. Они оба столкнулись с баронской оппозицией, и любопытно, что в 1223 году бароны Кастилии попросили Бланку прислать одного из ее сыновей, чтобы передать ему корону. Мы уже упоминали о письме Беренгарии к сестре, в котором та сообщала о победе при Лас Навас де Толоса. Бланка заботилась о своей племяннице Беренгарии Иерусалимской, дочери своей сестры Беренгарии Кастильской: она жила при французском дворе со своим мужем Жаном де Бриенном в 1224 году; она сопровождала Бланку и Ингебургу в процессии в Сент-Антуан-де-Шам, чтобы молиться за победу Людовика при Ла-Рошели. Дочь Беренгарии Иерусалимской Мария, вышедшая замуж за императора Константинополя Балдуина II, обращалась к Бланке как к своей "милой тетушке"; она переехала в Париж в 1249 году со своими братьями Альфонсон, Жаном и Людовиком, "детьми Акко", которых Бланка лелеяла и воспитывала вместе со своими собственными детьми. Альфонс был примерно того же возраста, что и ее собственный Альфонс, и она выдала за него замуж богатую наследницу Марию, графиню д'Э.

Бланка также держала при дворе внучатую племянницу своей сестры Беренгарии, Минсию или Менсию, дочь Лопе Диаса де Харо, интенданта Фердандо III. Она подарила ей одежду, лошадей и красивые платья на свадьбу Людовика, а в 1234 году финансировала ее возвращение в Испанию, где Минсия вышла замуж за знатного человека, Альваро Переса де Кастро. Бланка принимала при дворе молодых кастильских дворян, которых ее сестра отправляла в Париж для завершения образования, например, некоего Априла Гарсию, возвращение которого в Испанию королева оплатила и которому подарила подарки в 1234 году.

Отношения Бланки с другими сестрами также были очень близкими. В начале 1230-х годов ее старшая сестра Уррака прислала своего младшего сына Альфонсо, которому Бланк дала "отель", то есть личный штат. Известный при дворе как "племянник Альфонсо", он получал подарки, одежды и лошадей; в 1239 году Бланка посвятила его в рыцари и женила на Матильде де Булонь, богатой вдове и наследнице Филиппа Юрпеля. Она также посылала щедрые подарки своей сестре Элеоноре Арагонской.

Бланка также заботилась о вечном спасении членов своей семьи заказывая молитвы и церковные службы посвящены спасению душ ее родителей, Альфонсо VIII и Элеоноры, которые также получили свое место на витражах в Шартрском соборе. Ее сестры, племянники, племянницы и кузины были включены в молитвы цистерцианских монахинь из Мобюиссона и Нотр-Дам-дю-Лиса. А Бланка хотела напомнить всем о своем кастильском происхождении: на ее печати начертано на аверсе — "Божьей милостью, королева Франции", а на реверсе — башня с надписью: "Бланка, дочь короля Кастилии".

Все это не нравилось французским баронам, которые обвиняли ее в чрезмерной благосклонности к испанцам, в предоставлении им хороших должностей, титулов, преференций и подарков, которые истощали королевскую казну. Бланка была иностранкой, "испанской девушкой", к которой вельможи относились с подозрением. Это было постоянным упреком ей во время баронских мятежей 1226–1236 годов, но упреком довольно необычным для феодального обществе XIII века, где идея национальной государственности почти не существовала. Феодализм был международным, хотя этот термин, является анахронизмом. В вассальной системе у вассала не было родины; он был человеком, верный тому или иному сеньору, за владения, которые могли находиться в Священной Римской империи, в Англии, во Франции, в Кастилии или в любом другом месте христианского мира. Граф Бретани является также графом Ричмонд; английские бароны просили сына короля Франции стать королем Англии; кастильские бароны просили брата короля Франции стать королем Кастилии; граф Анжуйский стал впоследствии королем Неаполя и Сицилии: существовало множество случаев правления королей и принцев на "чужих" территориях. Тем более удивительно отметить, что хроники постоянно настаивают на "иностранном" статусе Бланки Кастильской, в то время как многие королевы Франции в Средние века происходили из гораздо более экзотических регионов, не вызывая при этом ни малейшего ажиотажа, от Анны Киевской, супруги Генриха I, до Ингебурги Датской, супруги Филиппа Августа, и Изабеллы Баварской, супруги Карла VI, и многие другие. Поражает настойчивость Жуанвиля в отношении иностранного происхождения Бланк. Говоря о короле, он пишет: "Его мать, приехавшая из Испании, не имела ни родственников, ни друзей во всем королевстве Франция. И когда бароны Франции увидели, что король — ребенок, а королева, его мать, — иностранка, они поставили во главе графа Булонского, который был дядей короля, и признали его своим правителем". И о восстании баронов: "Они сделали это, чтобы посмотреть, удастся ли графу Бретани одолеть королеву, которая была иностранкой, как вы слышали. И многие говорили, что граф одержал бы победу над королевой и королем, если бы Бог, который никогда не подводил его, не пришел в этой ситуации на помощь королю". Если хронист ощущал необходимость так часто напоминать о кастильском происхождении Бланки, то это потому, что она культивирует свой образ "кастильянки", с гордостью заявляя об этом со времен победы ее отца при Лас Навас де Толоса, и содержала при свое дворе большую испанскую общину.

Друзья и сотрудники: щедрость и забота Бланки

Это не мешало Бланке завязывать искренние дружеские отношения с мужчинами и женщинами из других регионов и родов. Она была экспансивной и импульсивной, а ее поведение было более сентиментальным, чем у большинства ее знатных современниц при дворе. Мы уже не раз говорили о ее слабости и, возможно, чрезмерной снисходительности к Тибо Шампанскому и легату Франжипани. Она также поддерживала настоящую дружбу с Этьеном де Сансером, с которым у нее был общий вкус к музыке, и который приезжал к ней со своими менестрелями; она делала подарки графине, дочери Этьена; она была очень близка с Жаном де Несле и его супругой Евстахией, которые подарили ей свой дом в Париже в 1232 году; их племянник, Симон де Несле, также был ее другом, как и Гоше де Нанте, Амори де Монфор, Жанна и Маргарита Фландрские, Изабелла, графиня Шартрская, и ее сестра Маргарита, графиня Блуа, и ее дочь Мария, Матильда Булонская, Мария де Понтье и ее дочь Жанна, Алиса, графиня Макона и Вьенна, которую она сделала первой настоятельницей Нотр-Дам-дю-Лис, и ее племянница Матильда, сменившая ее на этом посту, Юлиана де Домфрон, Мабилия де Жуиньи и некая "дама д'Уденарде". Всем им она дарила подарки, находила супруга или супругу, воспитывала их детей при дворе и ссужала деньгами: в 1243 году дама Бомон была должна ей 400 ливров, дама Бомон-Буа — столько же, графиня д'Э — 300 ливров, графиня Жанна Фландрская — 500 ливров, господин Мирабель — 1.000 ливров, дама Броннаи — 200 ливров.

В своей переписке Бланка охотно использовала ласковые слова, которые показывают ее чувствительный темперамент, такие как "дорогой кузен", "любезная кузина". Тибо Шампанского она называла "дорогой кузен" также как Филиппа де Рамкрап и Мари, даму де Нанте. Ее благосклонность распространялась также на свой довольно большой обслуживающий персонал. Королевский двор представлял собой настоящую армию, в которую, согласно реестрам 1231 года, входили 43 рыцаря, 27 клерков, 19 виночерпиев, 11 оруженосцев, 2 маршала, 27 конюхов, 12 лучников, 4 егеря с 5 слугами, 2 сокольничих, 2 "фурьера", 6 управителей, 6 смотрителей винных подвалов, 16 "курьеров", 4 фруктовщика, 7 бальи, 6 псарей, 80 арбалетчиков, 21 сержант, т. е. около 300 человек, что для того времени очень много. Эти люди были очень привязаны к Бланке, которая в свою очередь была щедра и даже ласкова по отношению к ним.

Королевский двор возглавлял великий камергер Бартелеми де Руа до своей смерти в 1237 году, а затем его преемник Жан де Бомон. В счетах встречаются некоторые имена, даже незначительного персонала, например, имена горничной (chambellana) Марии в 1240 году, повара Гийома в 1234 году, повара соусов Рено, певицы Меланы, повара Адама ле Кюизиньера и мастера по изготовлению корзин Гюга д'Атье. Мы также знаем некоторых поставщиков королевского двора: Иво и Жильбер, которые изготавливали перчатки для королевы и ее сыновей, соответственно в 1234 и 1239 годах, Эд де Корме и Жан д'Эрменонвиль, портные, Жильбер, изготовитель пергамента. Они тоже получали от королевы подарки, и Бланка оплатила приданое дочери Жильбера в 1242 году, но выплата жалованья не всегда была очень пунктуальной: через четыре года после смерти Бланки Жан д'Эрменонвиль так и не получил 7 ливров и 10 су, причитавшихся ему за пошитые платья. Подарки иногда были очень ценными: Адам де Мелен, который вел учет платьев и шелков королевы, получал платья из гардероба самой Бланки, которая сделала его рыцарем и женила на дочери Этьена де Сансера. Жерар д'Эспинель, зять одной из придворных дам, Матильды де Лоррис, был посвящен в рыцари.

Женская свита состояла примерно из двадцати дам, включая испанок, таких как Дореа или Дорета, которая находилась при дворе уже в 1213 году и все еще была там в 1239 году, когда она получила вознаграждение в размере 38 су за период в 38 дней между Днем святого Реми и Днем всех святых. Эти дамы были в основном из средней аристократии, такие как Изабелла и Аньесса Корнут, Регина, сестра Гийома Корнута, которая получила деньги на свадьбу своей дочери в 1213 году и кредит в 1243 году, Аделина де Шатаньи, которая сопровождала Бланку на свадьбу Людовика в 1234 году, Мария Шампанская, Матильда де Лоррис, Аньесса де Вриньи или де Вириако, которые вошли в придворный круг в 1239 году. Со своими дамами Бланка предавалась своему любимому занятию — заключению браков, но всегда с политическим подтекстом: так, в 1234 году она отдала Оделину в супруги нормандскому дворянину Роберту де Монфор-сюр-Рисль, который был связан с бретонским родом Фужеров, тесно связанным с Капетингами, что обеспечивало дополнительную точку опоры против Пьера Моклерка.

В женском кругу, окружавшем Бланку, одна героиня играла особенно важную роль, хотя на самом деле она редко появлялась на своем "рабочем" месте: Аньесса Мавуазен, настоятельница Сент-Антуан-де-Шам, которую чаще видели при дворе, чем в ее аббатстве, за что Стефан Лексингтонский упрекнул ее в 1236 году. Она была главным помощником королевы в организации основанных ею цистерцианских монастырей, именно она выбрала монахинь из Сент-Антуан, которые должны были переселиться в Мобюиссон, и организовала сбор пожертвований для монастырей Белло и Пентемон. Амисия Бриар, сменившая ее на посту главы Сент-Антуана, выполняла ту же роль.

Таким образом, для Бланки Кастильской не существовало разницы между религиозными и политическими делами, между частной и общественной жизнью. Во всех этих областях она проявляла прозорливость, ясность ума и большую чувствительность. Она была королевой, но она также была и женщиной, и это отражалось на том, как она вела свою политику, с акцентом на инстинкт, гибкость и обольщение. Хронисты, которые считали, что делают ей комплимент, когда писали, что она заслуживала бы быть мужчиной, и приписывали ей мужские качества, были ослеплены женоненавистническими предрассудками того времени. Успех Бланки Кастильской как королевы был успехом женщины, а не неудавшегося мужчины.

Проблемы женщины во власти

Бланка Кастильская была женщиной обладавшей огромной властью, а это было нелегко в Средние века. Эта эпоха богата примерами женщин-фавориток, которые смогли добиться уважения и даже страха перед собой в том жестоком мире, где считались только  чисто физической и материальной силой. Даже не упоминая меровингских гарпий, таких как Брюнхильда и Фредегонда, или жестоких императриц, таких как Ирина, которая без колебаний искалечила своего сына, чтобы царствовать вместо него, история сохранила имена более респектабельных государынь, игравших важную политическую роль, таких как английская королева Матильда, мать Генриха II Плантагенета, или бабушка Бланки, Элеонора Аквитанская, которая управляла своим герцогством и королевством Англия во время долгого отсутствия своего сына Ричарда Львиное Сердце, а также Адель Шампанская, мать Филиппа Августа и регент королевства во время Третьего крестового похода. Но несмотря ни на что, будь она главой империи, королевства, герцогства или графства, женщина в Средние века всегда имела серьезные препятствия для управления. Больше, чем ее предполагаемая физическая слабость, именно общее религиозное представление о женщинах как о низших существах являлось ее главным препятствием.

В принципе, в феодальном праве женщина имела полное право править, передавать право на правление и осуществлять регентство. Однако это все еще считалось особым случаем, запасным вариантом, когда не было наследника мужского пола. Законы писали и комментировали в основном священнослужители, которые почти всегда были религиозны и проникнуты библейской традицией, согласно которой дочери Евы должны подчиняться, а не командовать. Их низший статус проявлялся даже в церемонии коронации: королеву помазывали обычным маслом вместо высшего святого масла данного с небес; ее скипетр был меньше; ей не вручали меч; она не приносила клятву, и ей не помазывали маслом руки.

Когда король царствовал лично, проблема власти королевы, его супруги, не возникала: ведь именно король повелевал, что и произошло во время короткого правления Людовика VIII. Это был вопрос личностей: могло случиться так, что королева обладала более напористым характером, чем ее супруг, и тогда она играла важную, но неофициальную роль. Она действовала через влияние, которое она оказывала на своего супруга. Похоже, что отчасти так и было в период с 1223 по 1226 год, о чем свидетельствуют письма Папы, адресованные непосредственно Бланке, в которых он просил ее использовать свое влияние и вмешаться в дела Людовика VIII в пользу крестового похода. Затем королева выступила в роли посредника. С этого времени бароны упрекали короля в том, что он позволяет управлять собой своей супруге.

Бывали случаи, когда король был не в состоянии править, либо потому что он был безумен, либо потому что он был слишком молод, либо потому что он отсутствовал. Бланка Кастильская участвовала в двух последних случаях, когда Людовик IX был несовершеннолетним, а затем отправился в крестовый поход, и в каждом случае мы видим, что приписываемые ей полномочия превышают те, которыми пользовались предыдущие королевы. В случае несовершеннолетия Людовика примечательно, что Бланка была назначена единственным опекуном королевства, независимо от того, было ли это решение умирающего короля или епископов, которые взяли на себя инициативу. Во всех подобных случаях во Франции и соседних королевствах власть вверялась группе советников или опекуну, окруженному своего рода регентским советом. Так, после смерти Иоанна Безземельного в 1216 году мать юного Генриха III, Изабелла Ангулемская, была отстранена от власти, и Уильям Маршал, которому помогал легат Гуало Биккиери, управлял государством. В Кастилии, после смерти Альфонсо VIII и королевы Элеоноры в 1214 году, Беренгария осуществляла регентство, но в компании архиепископа Толедо и епископа Паленсии, а когда в 1217 году умер ее младший брат король Энрике, она согласилась передать власть своему сыну Фернандо, хотя он был еще несовершеннолетним. В королевстве Франция последний случай коллективного регентства был в 1060 году, при Филиппе I, сто семьдесят лет назад, когда власть осуществлялась группой баронов. В 1180 году, когда Филипп Август стал королем в возрасте 15 лет, официального регентства организовано не было. Официального возраста для наступления совершеннолетия короля не существовало, что оставляло возможность для прагматических решений, чем и воспользовалась Бланка Кастильская. Привыкшая участвовать во власти во время правления Людовика VIII, особенно во время его отлучек в Пуату и Лангедок, она стала единственной "хранительницей" королевства, что стало неприятным сюрпризом для баронов, которые создали ей соперника: Филиппа Юрпеля, единокровного брата Людовика VIII. Но ему не хватило силы воли, и Бланка осуществляла регентство одна, с помощью легата, регентство, которое в некотором смысле закончилось только после ее смерти, так как ее сын Людовик IX, теперь уже взрослый, разделил с ней власть без каких-либо ограничений. Молодая королева, Маргарита Прованская, на которой король женился в 1234 году, была отстранена от процесса принятия политических решений, тем более что ее подозревали в стремлении к сближению с Генрихом III через ее сестру, Элеонору Прованскую, королеву Англии.

Власть Бланки, которая уже была значительной, когда ее сын король находился во Франции, настолько, что, как мы видели, можно говорить о настоящем "соправлении", по выражению Жака Ле Гоффа, стала поистине исключительной, когда Людовик IX ушел в крестовый поход. И этот случай беспрецедентен. Когда в 1147 году Людовик VII отправился в крестовый поход, он доверил управление королевством не своей матери, Адели де Мориенн, а аббату Сен-Дени, Сугерию, архиепископу Реймса и сенешалю Ральфу де Вермандуа. Когда Филипп Август в свою очередь в 1189 году уехал на Восток, он оставил власть своей матери Адели Шампанской и архиепископу Гийому Реймскому, но он довольно строго ограничил их власть. Его инструкции, которые были очень точными, касались отправления правосудия, сбора налогов, предоставления льгот и надзора за бальи. Адель и ее брат архиепископ едва ли могли проявлять инициативу.

Напротив, инструкции, оставленные Людовиком IX в 1248 году, практически передавали все властные полномочия его матери. "Постановление Людовика IX от 1248 года поражает своей простотой. Управление государством было оставлено на усмотрение его матери", — пишет Линди Грант. Действительно, формулировки, использовавшиеся в дипломатической переписке во время регентства Бланки, однозначны: она считалась королевой в собственном праве. Сама она называется "Blancha, Dei gratia Francie regina". Главы епархий, которые обращались к ней, соревновались почтительными формулировками: "Да процветает Ваша великолепная власть" (епископ Кутанса); "Нашей прекраснейшей даме, Бланке, милостью Божьей королеве франков, […] приветствия, и да обретет она славу небесного царства через благополучие мирского правления. Сообщаем вашему королевскому величеству… (епископ Тура; это похоже на выражения времен повального подхалимажа при Людовике XIV); "Превосходнейшей и прославленной королеве франков милостью Божьей" (епископ Суассона). Архиепископ Эд Риго обращался к "превосходнейшей даме Бланке, по милости Божьей прославленной королеве франков"; он просил ее действовать "со спокойствием королевского величия и надеялся, что превосходство ее власти будет крепко во Христе".

Сомнений быть не может: авторитет Бланки был непререкаем. Однако в первые годы несовершеннолетия Людовика IX она подвергалась сильной оппозиции со стороны баронов. Необходимо поговорить об этом противостоянии. По словам Жуанвиля, после смерти Людовика VIII его вдова осталась одна, не имея "ни родственников, ни друзей во всем королевстве Франция", слабая, беззащитная чужеземка, которая должна была защищать своего осиротевшего 12-летнего сына от восстания нечестивых баронов. Но это несколько излишне драматичный взгляд на ситуацию. На самом деле Бланка далеко не была одинока. Подавляющее большинство епископов и городов поддерживали ее, особенно Париж. Она также могла рассчитывать на среднее дворянство, толпу рыцарей и оруженосцев, связанных узами брака и занимающих важные посты при дворе: Клеман, Корнут, Немур, Монморанси, Гарланд, Мавуазен, Мелло, Пуасси, Монмирай. Придворные дамы происходили из этих фамилий, как и главные должностные лица и советники: великий камергер Бартелеми де Руа, коннетабль Матье де Монморанси; семья Клеман предоставила маршалов; Амори де Монфор также стал коннетаблем. На более низком уровне этот слой составляли сотни преданных рыцарей. И даже среди высшей аристократии графы Блуа и Шартра, а также Гуго де Шатийон де Сен-Поль и Этьен де Сансер сохранили верность королеве. Что касается Тибо  Шампанского, то его поведение было изменчивым, и он в основном был отвергнут мятежными баронами.

Настоящими смутьянами были семейства Дрё и Куртенэ, которые стояли во главе мятежных баронов. Бароны: что это означает? Этот термин не имеет никакой юридической, официальной или институциональной основы. Он относится к группе крупных феодалов, прямых вассалов короля, независимо от их титулов, которые считали себя независимыми в королевстве благодаря своему богатству и власти. У них была своя администрация, свои доходы, своя личная армия подвассалов, свои замки, и они претендовали на роль естественных советников монархии. Однако они чувствовали, что их положение находится под угрозой, сталкиваясь с растущими расходами, связанными с удорожанием образа жизни и вооружения, необходимостью появляться при дворе, постоянно увеличивающимися расходами на пиры и церемонии в честь посвящения в рыцари их сыновей, приданого их дочерей. Они были отстранены от важных должностей при дворе короля "новыми людьми, вышедшими из пыли", представителями среднего дворянства или даже буржуазии. Если бароны оказывались, например, в составе регентского совета, то сразу же начинали претендовать на право контролировать королевскую администрацию не в интересах королевства а, прежде всего, в своих собственных интересах. Все более активное вмешательство королевских бальи и сенешалей в их дела вызывало у баронов сильное раздражение. Поэтому графы Бретани, Фландрии, Бургундии, Тулузы, Ла Марша и Шампани были очень недовольны тем, что в 1226 году власть захватила Бланка Кастильская, женщина-иностранка, которую они обвиняли в том, что она держала короля в полной зависимости и переводила деньги королевства своим испанским родственникам. Отсюда попытка похищения Людовика IX в Монлери в 1227 году и различные восстания под руководством Пьера Моклерка в течение нескольких лет.

Недовольство баронов не было исключительно французским явлением. В то же время Кастилия и Англия переживали аналогичные баронские волнения. Они были более эффективными в Англии, где баронам, которые были более политически грамотными, удалось заставить Иоанна Безземельного подписать в 1215 году Великую хартию вольностей, которая ограничивала его полномочия. Английская знать была во многом вдохновлена идеями Policraticus (Поликрата) Иоанна Солсберийского, согласно которым некомпетентный или ведущий себя как тиран король мог быть свергнут или даже убит. С другой стороны, во Франции бароны не имели четкого политического мышления, ими двигало исключительно желание сохранить свои личные интересы; их мятежи, нескоординированные, неподготовленные и лишенные "идеологии", возглавляемые людьми, не доверявшими друг другу, и оппортунистами, готовыми сменить сторону, были обречены на провал.

Оружие политики: благоразумие, браки, внешность и инсценировки

Это облегчило задачу Бланки Кастильской, главной заслугой которой было использование слабостей баронской оппозиции. Ведь юридически ее власть не была основана на чем-то прочном и институциональном. У нее не было официального титула: она была королевой-матерью, и о ней говорили, что она является "хранительницей" королевства — расплывчатый термин, который мог быть причиной как слабости, так и силы, в зависимости от личности, которая его носила. Она также тщательно следила за тем, чтобы ее решения принимались от именем ее сына-короля, и ограничивалась рассмотрением текущих дел. Под ее руководством не было проведено ни одной крупной реформы в королевстве. В любом случае, король взял с собой в крестовый поход большую государственную печать, или "великую печать", которая одна могла подтвердить подлинность законодательных актов, и для Бланки изготовили "замещающую печать", предназначенную для использования во время отсутствия короля. В это время начала создаваться иерархия королевских постановлений. Наиболее важными из них были ордонансы, в XIII веке называвшиеся "statuts", "établissements" и "défenses"; это были акты общего характера, распространявшиеся на все королевство, в то время как администрация, оставленная Бланке, могла только издавать хартии или указы более ограниченного действия. Людовик IX также взял с собой реестр королевских актов, копию которого он оставил во Франции в 1248 году. Документы хранились в сундуках, называемых layettes (колыбели), которые все вместе составляли Trésor des Chartes (Сокровищницу хартий), также содержащую переписку с иностранными государями и великими вассалами.

Бланка Кастильская поддерживала в свое правление престиж, приобретенный монархией со времен правления Филиппа Августа, основу которого можно найти в письме Папы, ей и ее сыну, от 26 ноября 1229 года. Папа напоминал королю, что государь обладает тремя атрибутами: potentia (власть) — властью карать, benignitas (доброта) — властью миловать, и sapientia (мудрость), которая не позволяет potentia превратиться в тиранию, а benignitas — в слабость. Вокруг этих трех атрибутов вращаются majestas (величие), timor (страх), honor (честь), amor (любовь), bonitas (доброта) — все качества, взятые из высшего образца, которым является Христос. Идеальный баланс между силой и милосердием, который Бланка стремилась поддерживать, примеры которого она могла найти в Policraticus Иоанна Солсберийского. В частности, она старалась сохранить мир как внутри королевства, по возможности избегая вооруженных столкновений с баронами, так и за его пределами, не позволяя своим сыновьям ввязываться в заграничные авантюры: она запретила Роберту д'Артуа отвечать на предложение Папы принять императорскую корону; попросила Карла Анжуйского не вмешиваться в дело о престолонаследии во Фландрии и Эно; отказалась послать одного из своих сыновей принять корону Кастилии.

Ее любимым оружием для избежания конфликтов, как внутри королевства, так и за его пределами, была матримониальная политика. Редко какая королева Франции спланировала так много браков, начиная с собственных детей, разумеется, для укрепления власти Капетингов. Она была очень разочарована решением своей дочери Изабеллы посвятить себя Христу, а не выйти замуж за Конрада Гогенштауфена, что означало потерю важной фигуры на европейской шахматной доске, но она уважала обет девственности своего ребенка. Но не было и речи о том, чтобы сыновья избежали брака. Роберт д'Артуа изначально был предназначен для женитьбы на Марии, дочери и наследнице Жанны Фландрской, но поскольку его невеста умерла преждевременно, 7 июня 1237 года он женился на Матильде Брабантской, что сделало его родственником императора. Альфонс де Пуатье женился на Жанне Тулузской 24 июня 1241 года, что сделало его владельцем двух значительных территорий, подготовив их интеграцию в королевский домен. Пять лет спустя, 27 мая 1246 года, Карл Анжуйский женился на своей свояченице Беатрисе Прованской, наследнице великолепного графства. Что касается Людовика, то, женившись в 1234 году на Маргарите Прованской, он распространил интересы Капетингов на имперскую территорию. Апанажи и браки младших сыновей были направлены на укрепление территориальной целостности королевства и подготовку к интеграции больших фьефов в королевский домен.

Бланка также заботилась о том, чтобы выдать замуж дочерей и сыновей младшего персонала своего двора, а также графов, графинь, герцогов, герцогинь и даже королей и королев. Мы видели примеры первого. Что касается аристократов, вспомним несколько случаев: она обеспечила брак Жанны Фландрской с Томасом Савойским в 1237 году, вместо амбициозного Симона де Монфора; она организовала брак своего племянника Альфонсо Португальского с Матильдой Булонской, своего внучатого племянника Альфонса де Бриенн с Марией д'Э, своего племянника Фернандо Кастильского с Жанной де Понтье, после того, как предотвратила брак последней с Генрихом III.

Свадьбы также иллюстрируют другую особенность правления Бланки Кастильской: политику шоу. Королева понимала важность театрализованных празднеств, как средства королевской пропаганды. Коронации, венчания, свадьбы, процессии и погребения — все это было поводом продемонстрировать богатство и власть Капетингов и единство их семьи. Имидж был важным элементом королевского престижа, и Бланка заботилась о своем имидже, как в личной жизни, так и во время публичных выступлений. На продолговатой личной печати она изображена в полный рост, в три четверти длины, слегка наклоненной, в длинном платье с застежкой, небрежно зажатой в левой руке, и королевской геральдической лилией в правой. Историк Линди Грант описывает ее позу как "элегантную, почти провокационную, […] как у кинозвезды на рекламной фотографии". Мы не будем заходить так далеко, но давайте вспомним, что слухи о ее подозрительных отношениях с легатом, а также история о ее стриптизе на столе Совета, свидетельствуют о "сексуальной" стороне королевы, которая, очевидно, не стеснялась играть на своей женственности и силе обольщения. Это весьма неожиданная грань очень благочестивой матери Людовика Святого, которая также представлена в роли воспитательницы в "Толедской Библии".

Примечательно и то, как Бланка заботилась о своей внешности и одежде. Она покупала ювелирные изделия, а ее служащие Эд де Корме и Жан д'Эрменонвиль отвечали за закупку качественного постельного белья, шелка и тонких испанских тканей для пошива платьев. Бланка совсем не разделяла строгий стиль одежды своей дочери Изабеллы и сына Людовика. Не будучи экстравагантной, ее образ жизни был комфортным и соответствовал тому, что она считала необходимым для достойного положения. Ее владения позволяли ей это делать. По завещанию, от мужа она получила 30.000 ливров; доход от ее владений на конец последнего квартала 1243 года составил 14.964 ливра, то есть годовой доход бы около 45.000 ливров. Для сравнения, вся церковь Сент-Шапель обошлась 40.000 ливров. Поэтому Бланка могла позволить себе делать очень щедрые пожертвования, финансировать строительство, основывать монастыри, покупать красивую одежду и украшения, а также иметь богато накрытый стол: она любила лосось, миндаль, специи, грейпфрут, испанское вино и сахар, что отражено в ее счетах в 1239 году. Женщина действия, она любила охоту и тратила значительные суммы на своих лошадей, собак и соколов. В 1239 году, по случаю свадьбы Альфонсо Португальского, она организовала охоту на волков в Бомон-сюр-Уаз.

Бланка Кастильская понимала важность декора в инсценировке актов власти. Герб Кастилии присутствует в витражах и на обороте ее личной печати. Большой витраж в северном трансепте Шартрского собора прославляет единство семьи Капетингов; на реликварии в Сент-Шапель изображены королева и ее сын, обрамляющие терновый венец. Большие залы, где проводились банкеты и официальные приемы, были украшены скульптурами, люстрами и витражами, создающими атмосферу торжественности. Процессии были тщательно организованы и сопровождались эффектными жестами, чтобы поразить воображение: например, процессия трех королев в 1224 году от Нотр-Дам де Пари до монастыря Сент-Антуан и процессия принятия мощей в 1239 году с возведением, специально для этого случая, арки, с изображением Девы Марии. Посвящение в рыцари сыновей сопровождалось большими собраниями знати и пышными пирами. Демонстративная выплата денег итальянским купцам-судовладельцам, требовавших платы за предоставленные корабли в 1247 году, в большом зале парижского Отеля-Дье, перед собравшимися бедняками, была шедевром инсценировки, призванной заставить этих богатых скряг почувствовать себя виноватыми.

Королева, книги и здания

Грамотная женщина с любовью к искусству и литературе, Бланка также тратила много денег на заказы книг, и ее покупки в этой области свидетельствуют о ее вкусах и религиозном и культурном мышлении в целом. Этот период изобиловал эпосами и придворными романами, песнями и поэмами, распространяемыми менестрелями и трубадурами, которые ценились при всех европейских дворах. Грамотных государей было довольно много, например, Тибо Шампанский, прозванный Трувером. Бабушка Бланки, Элеонора Аквитанская, сделала себе имя в этой области, но мы также можем упомянуть Марию Французскую, Бланку Наваррскую и Иоланду Фландрскую, все они были более или менее современницами Бланки Кастильской. Бланка, у которой в юности в Кастилии развился вкус к поэзии и музыке, ценила придворные романы, такие как романы Жана Ренара, автора книги L'Escoufle (Коршун) около 1204 года, и Roman de la Rose (Роман о Розе) около 1209 года. В рассказах о дворе королевы упоминаются певцы, музыканты, жонглеры, менестрели и другие поэты, такие как знаменитый Гас Брюле, который знал Ричарда Львиное Сердце, и который воспевал тоску о потерянной любви:

Вдруг в памяти спокойной всплыл

С недюжинною силой

Тот поцелуй и опалил

Уста тоской унылой.

Я стал немил,

Сражен без сил,

Но чужд и страшен мрак могил!

Пусть дама знает: стал я хил,

Забытый и немилый;

Слабеет тело, гаснет дух, бескрыл.

Перевод А. Парина

При дворе Бланки также были певица Мелана, вероятно, испанка, и артисты с живописными именами, такие как певец Passerelle (Проходимец), актер Tornebeffe (Гастролер), менестрель Робера де Куртенэ Quatre Œufs (Четыре Яйца), комик Malappareillez (Притворщик). Бланка также ценила поэзию Тибо де Блезона, аристократа, связанного с Кастилией, которого она пригласила на коронацию Людовика в 1226 году, назначила сенешалем Пуату в 1227 году и Лимузена в 1229 году, а также, почему бы и нет, поэзию Тибо Шампанского, который, по слухам, считал ее своей музой. Возможно даже, что Бланка сама сочиняла стихи: в конце XIII века ей приписывались два сборника, в том числе стихотворение, положенное на музыку, прославляющее "королеву-девственницу, цветущую лилию".

Бланка интересовалась и более серьезными работами, в том числе научными трактатами: например, для нее перевели с латыни на французский Livre de physique (Книгу физики) врача Альдебрандино Сиенского. В библиотеке Арсенала есть экземпляр этой книги с примечанием: "Chi commenche un traitiés que la royne Blanche fist translater de latin en rommanch" ("Переведено с латыни на романский по контракту с королевой Бланкой"). Это трактат по диетологии начала XIII века. На другой рукописи этой книги XV века, хранящейся в Ватиканской библиотеке, можно прочитать: "Книга королевы Бланки, названная в честь матери упомянутого Святого Людовика, который, возможно, очень ценил эту книгу". В интеллектуальной сфере Бланка также была гораздо более открытой, чем ее сын Людовик, который интересовался только молитвенниками и любил только церковную музыку. Как сообщает Гийом де Сен-Патюс, он запретил петь в своем окружении фривольные песни: "Он не пел мирских песен и не позволял петь их тем, кто был членом его семьи. Он приказал своему оруженосцу, который пел такие песни в молодости, воздержаться от их исполнения, и заставил его выучить антифоны Богоматери и гимн Ave Maria Stella, ибо это очень хорошая вещь для изучения; и сам святой король иногда пел эти [песни] с этим оруженосцем". Единственными интеллектуалами в его окружении были каноник Роберт Сорбонский (1201–1274) и доминиканец Винсент из Бове (1190–1264), автор знаменитой энциклопедии Speculum maius (Великое зерцало). С другой стороны, Роберт, Альфонс и Карл увлекались светскими песнями и поэзией, труверами и жонглерами и имели небольшие коллекции рукописей.

Бланка Кастильская все же отдавала предпочтение благочестивым книгам, особенно псалтырям и морализованным библиям, которые она заказывала несколько раз, как для себя, так и в качестве подарков. Это были книги искусно написанные, роскошно иллюминированные в дорогих переплетах. Счета королевы показывают, как она заботилась о своей коллекции изящных книг: покупка качественного пергамента, выплата 100 солей художнику-иллюминатору мэтру Николя, приобретение в 1239 году двух золотых застежек для книг. В 1242 году она выдала 100 солей на свадьбу дочери иллюминатора Юбера.

Среди благочестивых книг, сделанных для нее, следует отметить прежде всего морализованные библии — новый для того времени тип работы, который, судя по всему, особенно нравился ей. Это были роскошные книги с многочисленными миниатюрами, иллюстрирующими библейские истории; они сопровождались комментариями, которые объясняли их смысл и адаптировали библейскую мораль к современности. Две из этих книг, хранящиеся сейчас в Австрийской национальной библиотеке в Вене, были изготовлены около 1220 года для Бланки Кастильской и принца Людвига и представляют большой интерес благодаря своему содержанию. Акцент в них делается на нескольких ключевых темах под влиянием IV Латеранского собора 1215 года. Здесь есть советы о том, как управлять страной, отвергая плохих советников; критика духовенства, как монахов, так и епископов, которые слишком богаты и живут не в своих епархиях а  при дворе; нападки на еретиков и мусульман. Все это классика жанра, но что не менее важно, так это тон комментариев, иногда саркастический, грубый, даже провокационный. Так гомосексуализм, как среди духовенства, так и среди катаров, карикатурно изображен в тонко завуалированной форме; упоминание о катарах сделано с помощью изображения кошек, что является намеком на предполагаемую привычку еретиков целовать заднюю часть одного из этих животных; евреи представлены в свирепом виде, как мучители и убийцы Христа, разоряющие христиан своими ростовщическими займами; диалектики, философы и астрономы изображены проводниками зла и поражаются молнией; в целом акцент делается на конце времени, неизбежности Страшного суда, с аллюзиями на учение амальрикан. Эти миниатюры, а также сопровождающие их тексты комментариев, изобилующие ошибками, ставят вопрос: были ли они вдохновлены Бланкой и ее мужем, или это инициатива исходившая из церковных кругов? Если первое, то это подразумевает сильное чувство юмора и сатиры со стороны королевы, о чем нет других свидетельств в ее жизни; если второе, то это было бы признаком необычайной смелости со стороны священнослужителей. В настоящее время невозможно принять определенное решение.

Среди Библий, заказанных Бланкой Кастильской, одна, известная как "Толедская Библия", завершенная около 1230 года и предназначенная для Людовика, с великолепным изображением государыни, дающей указания королю, несомненно, выражает намерения королевы. Псалтыри также были очень тщательно изготовлены и представляют значительную ценность. Одна из них, известная как Лейденская псалтырь, принадлежал дяде Бланки, Джеффри, внебрачному сыну Генриха II и архиепископу Йоркскому. Другая, сделанная около 1216 года и известная как Псалтырь Бланки Кастильской, хранится в библиотеке Арсенала и, несомненно, была сделана для нее. Она содержит знаменитое изображение трех астрономов, обращение иудея женщиной, а также необычный акцент на теме Страшного суда, который начинается с изображения падения восставших ангелов и заканчивается сценой воскресения мертвых, которые предстают перед своим судьей. Женщины занимают важное место в этой роскошной книге, от Евы до Девы Марии и Бланки Кастильской. Среди псалтырей этого периода, так называемая Псалтырь Ингебурги,  как сейчас считают историки, на самом деле могла быть предназначена для Бланки.

Бланка Кастильская часто преподносила книги в качестве подарков. Около 1230 года она заказала богато иллюстрированную псалтырь, предназначенную либо для одного из ее сыновей, либо для ее племянника Альфонсо Португальского, которую она в итоге подарила своему внучатому племяннику Филиппо Кастильскому около 1240 года. Она отправила двухтомный требник своей сестре Беренгарии, историзированную Библию будущему королю Кастилии Альфонсо X, бревиарий Гуго д'Ати в 1234 году, еще один — в аббатство Сен-Виктор, а также несколько благочестивых произведений, включая "прекрасную хорошо написанную книгу", в аббатство Мобюиссон. Она также покупала пергамент для изготовления книг для монахинь и заплатила 40 солей мастеру Юбету  за то, что он "иллюминировал и переплел" книгу для цистерцианских монахинь; в 1241 году была изготовлена псалтырь для монахинь аббатства.

Бланка любила красивые церемонии, красивую одежду, красивые книги, а также красивые памятники. И эта любовь к красоте призвана была возвысить королевское достоинство. Ее резиденции многочисленны, так как она всегда в была движении, но никогда на большие расстояния. За четыре месяца от Рождества до Вознесения 1234 года она последовательно побывала в Бомон-сюр-Уаз, Венсене, Понтуазе, Сен-Жермен-ан-Ле, с экскурсиями в Бурж и Иссудун через Лоррис, Немур, Фонтенбло, а также в Нормандию, Пон-де-л'Арк, Ле-Андели, Жизор и Пуату; Между Благовещением 1241 года и Вознесением 1242 года она проживала в Понтуазе, Мелёне, Этампе, Корбее, Крепи-ан-Валуа, Асньере, Сен-Жермен-ан-Лайе, Верноне, Венсене; летом 1242 года она останавливалась в Мелёне, Лоррисе, Шатонеф-сюр-Луар, Орлеане, Пуатье. Замки, в которых она жила, практически все не сохранились. Королевское владение в Венсене, куда Людовика IX совершал визиты около  60 раз, имеет скромные размеры; владения в Сен-Жермен-ан-Ле и Понтуазе более значительны, даже если термин "дворец", который часто используется, является слишком помпезным. В Сен-Жермене в 1238 году была построена часовня. В Париже обычной резиденцией Бланки на протяжении полувека был Дворец Сите, который долго находился на реконструкции.

Как свидетельствуют ее счета, королева регулярно приводила свои резиденции в порядок, ремонтировала и перестраивала их. Только в 1234 году были проведены работы в Венсене, Крепи-ан-Валуа, Пьерфоне, Мелёне, Понтуазе, Лаоне, Перонне и Сен-Жермен-ан-Ле; 106 ливров было потрачено на замок Бомон-сюр-Уаз и столько же на Вилленев-сюр-Йонн; в 1248 году были проведены работы в Монтаржи, Фонтенбло и Вилленев-сюр-Йонн.

Жизнь Бланки Кастильской, с 1188 по 1252 год, соответствует апогею классического французского готического стиля. Строились огромные соборы, все выше и выше, вплоть до 45 метров Бове, и все в королевских владениях или поблизости: Шартр, Бурж, Реймс, Амьен, Бове. Бланка была коронована в 1223 году вместе со своим мужем посреди стройки в соборе Реймса, как и ее сын в 1226 году. Как она могла не заметить элегантность нового стиля? Она присутствовала на освящении новой церкви аббатства Лонгпон в 1227 году и церкви Сент-Антуан в 1231 году; с 1231 по 1245 год она внимательно следила за реконструкцией церкви аббатства Сен-Дени, которую проводил аббат Эд Клеман, двоюродный брат Гийома Корнута, ее советника. Там герб Кастилии изображен на алтарях и фасадах; он также присутствует на витражах собора в Шартре. В Ройомоне, построенном в рекордно короткие сроки между 1227 и 1236 годами, она была одним из спонсоров наряду с Людовиком IX. Она также построила лазарет Отель-Дье в Париже. С 1240 по 1248 год она активно участвовала в надзоре за работами над Сент-Шапель во дворце Сите и запечатлена там на витражах. И, конечно же, она основала, финансировала и контролировала аббатство Мобюиссон с 1236 по 1242 год, которое должно было стать ее любимой резиденцией и ее местом захоронения, так же как монастырь Нотр-Дам-дю-Лис. Мастер-строитель Ришар из Турни выполнял ее приказы, и без преувеличения можно сказать, что Мобюиссон — это личная работа Бланки Кастильской. Здание монастыря представляет собой чистую готику, элегантную, но не вычурную, сбалансированную, функциональную и гармоничную. Мобюиссон — это образ Бланки Кастильской.

Помимо Нотр-Дам-дю-Лис, королева также участвовала в разработке и архитектурном оформлении трех других цистерцианских монастырей. Le Parc, основанный Элеонорой Вермандуа в 1204 году, которому Бланка выделила 30 ливров в 1242 году для завершения трапезной; этот монастырь, расположенный недалеко от Крепи-ан-Валуа, который был частью ее вдовьего удела, она получила в 1241 году. Le Trésor, в долине Эпте, недалеко от Понтуаза, получил большие суммы для завершения строительства монастыря и общежития: 100 ливров в 1241 году и столько же в 1242 году. Ла Жои-лес-Немур, основанный в 1231 году Филиппом де Немуром, получил 90 ливров в 1239 году на строительство общежития, а в 1241 году королева снова финансировала ремонт окон в монастыре. В 1240-х годах Бланка также выделила средства на строительство новой больницы в Корбее.

Бланка также интересовалась военно-фортификационной архитектурой, которая была единственной заботой Филиппа Августа в плане строительства зданий. Лувр и стены Парижа были завершены. Но главным ее достижением в этой области стало строительство огромного замка Анже с его семнадцатью 40-метровыми башнями. Руководство работой было поручено двум ее доверенным служащим: мастеру Тома Пигри и мастеру Пьеру. В 1234 году она потратила на проект 4.422 ливра. Тогда же строительство было практически завершено. Бланка, уступившая Анжер Пьеру Моклерку в 1227 году, овладела им вновь в 1230 году, осознав стратегическую важность этого города. Она проявляла личный интерес к технике фортификации, о чем свидетельствует письмо сенешаля Каркассона Гийома де Орме об осаде и работах на городских стенах.

Неоднозначная оценка хронистов

То, как Бланк Кастильская осуществляла власть в те периоды, когда она была единоличной хозяйкой, то есть во время несовершеннолетия Людовика IX и во время крестового похода, было непосредственно вдохновлено практикой, унаследованной от Филиппа Августа, которую она имела возможность наблюдать в течение 23 лет. Чаще всего она принимала свои решения в узком кругу Совета, с небольшой группой личных советников. Так, когда в 1244 году ей пришлось принимать решение по тяжбе между городом Сен-Кантен и капитулом, она сидела "при дворе короля в Понтуазе, в гардеробе королевы, глядя на сад". Кроме Бланки и Людовика, присутствовали два других ее сына, Роберт и Альфонс, а также Жан де Бомон, Жоффруа де ла Шапель, Рено Трикок, магистр Гийом де Санс, Ферри Паст, Пьер де Фонтен: всего десять человек, включая мать и трех сыновей, своего рода расширенный семейный совет.

Но иногда королева созывала большой Совет с баронами и епископами — парламент (parlamentum). Так было, в Ансени в 1230 году для решения дела Пьера Моклерка, затем в Мелёне в декабре того же года по поводу положения евреев, где был издан указ "de communi consilio baronum nostrorum" ("общим советом наших баронов"). В 1234 году в Сен-Жермен-ан-Ле был созван парламент по поводу тяжбы между королевой Кипра и Тибо Шампанским, а в 1227 году — во время тяжбы с архиепископом Руана. Но если верить пасквилям, которые распространялись против Бланки во время восстаний баронов, она рассматривала эти встречи как простые консультации и не всегда выполняла данные ей советы, к ярости баронов: "На днях в Компьене попрали права баронов, а она даже не соизволила взглянуть на них".

Эта ее черта озадачивала современников, пораженных волей и энергией этой женщины. Хронисты сохранили две основные черты, сформировавшие ее образ для потомков: с одной стороны, благочестивая женщина, мать Людовика Святого, воспитавшая своего сына в вере, а с другой — энергичная королева, умевшая укрощать баронов и передавшая сильную королевскую власть от мужа к сыну.

Образ благочестивой женщины и преданной матери был создан в основном по случаю процесса канонизации Людовика IX, в ходе которого свидетельства, более или менее приукрашенные, настаивали на заслугах Бланки, просветительницы веры, безупречной белизны святой женщины, которую сравнивали с библейскими примерами. Она уподоблялась Эсфири, Вирсавии, матери Соломона, Идиде, матери Иосии, «что означает "возлюбленная Господа" или "угодная Господу", что как нельзя лучше подходит для самой прославленной матери нашего короля, мадам королеве Бланке, которая действительно была возлюбленной Господа и угодной Господу, полезной и приятной людям", — пишет Жоффруа де Болье. Сравнение с Марией, матерью Иисуса, не будучи явным, настойчиво напрашивается благодаря миниатюре в "Толедской Библии", которую мы описали выше. По мнению Жуанвиля, Людовик IX был обязан ей своей святостью: "Бог хранил его благодаря хорошим урокам его матери, которая научила его верить в Бога и любить его, и привлекла многих священников в свой круг; с самого раннего детства она заставляла его повторять и слушать все часы и проповеди в праздничные дни. Он вспоминал, что его мать иногда говорила ему, что предпочла бы, чтобы он умер, чем совершил смертный грех".

Бланка не только сформировала набожность своего сына, но и научила его хорошо управлять государством, соглашаются хронисты. "Не только благодаря этой бдительности Бланка Кастильская казалась человеком с прекрасным поведением. Но во всех остальных своих действиях она была самой искусной и мудрой женщиной в своем королевстве", — пишет Гийом де Нанжи. "Королева Бланка, его мать, очень хорошо наставляла и обучала его, поскольку он находился у нее на попечении по причине опеки. И она искала для него советников, самых благоразумных людей и самых мудрых, которых только можно было найти, которые блистали прямотой и верностью, чтобы управлять нуждами королевства, как клириков, так и мирян", — отмечают Grandes Chroniques de France (Большие французские хроники). Обри де Труа-Фонтен восхваляет ее "советы и предусмотрительность", а анонимный францисканец конца века заявляет, что "даже сегодня говорят, что мадам Бланка, королева Франции, хорошо управляла королевством и расширила свое господство, настолько, что с тех пор никто не управлял лучше нее".

Бланка, властная женщина с неукротимой энергией, является другой стороной медали в суждениях хронистов, которые несколько озадачены мужественным характером этой королевы. Поэтому самый лестный комплимент, который они ей делают, — это то, что она была настоящим мужчиной или, по крайней мере, заслуживала быть им. "Она всегда показывала себя совершенной вираго и, естественно, привносила в свой женский ум и пол мужскую душу", — говорит Жоффруа де Болье, который восхваляет "силу, рвение, прямоту, власть, с которой королева управляла и защищала права королевства". Для Grandes Chroniques de France (Больших французских хроник) она была "женщиной по полу, мужчиной по замыслу, […] она управляла не женской добродетелью, а мужественно, как если бы она была мужчиной". Обладая мужским сердцем в хрупком женском теле, она "управляла энергично, мудро, решительно и справедливо, и сохранила права королевства", — говорит Гийом де Сен-Патюс. Она была даже способнее мужчины, пишет анонимный Менестрель, поскольку "умела управлять королевством лучше, чем бароны управляют деревней". Эти оценки нашли отклик в знаменитой речи, произнесенной три века спустя другой вираго, Елизаветой I Английской, в 1588 году, во время сражения с Непобедимой Армадой: "Я знаю, что у меня только тело слабой женщины, но мое сердце и моя храбрость — короля".

Другие похвалы королеве более двусмысленны, например, похвалы Менестреля из Реймса, который отмечает, что "королева хорошо знала, как любить и ненавидеть тех, кто этого заслуживал, и вознаграждать каждого в соответствии с его делами", и предполагает в ней сексуальность, граничащую с блудом. Именно ему мы обязаны живописной эксгибиционистской сценой Бланки Кастильской, предающейся стриптизу на столе совета перед изумленными советниками, чтобы показать им, что она не беременна от трудов папского легата: «она встала обеими ногами на стол и сказала в присутствии епископа Бове: "Господа, посмотрите на меня! Некоторые говорят, что я беременна". Она бросила плащ на стол и повернулась к ним передом и задом, пока все не увидели ее. И всем стало видно, что в ее чреве нет ребенка». Менестрель — единственный, кто сообщает эту историю, что не обязательно означает, что он ее выдумал: ведь это не тот случай, о котором поведали бы суровые церковные хронисты. В любом случае, это приподнимает завесу над более туманным и намеренно скрываемым аспектом личности Бланки, который также упоминается, в более сдержанной форме, Матвеем Парижским.

Он признает, что Бланка была "dominarum saecularium domina", "госпожой дам этого мира, хранительницей, защитницей и королевой Франции, […] великодушной", и что ее смерть нанесла большой ущерб королевству, но когда нужно подыскать для нее образец, он сравнивает ее не с Вирсавией, Эсфирью, Идидой или Девой Марией, а с Семирамидой, что, мягко говоря, является двусмысленностью. Эта легендарная вавилонская царица была известна средневековым ученым по рассказам Орозия, Евсевия и Исидора Севильского как государыня, правившая во время несовершеннолетия своего сына и проявившая большие политические и моральные качества, но обладавшая темпераментом мужчин, одежду которых она носила, и сексуальной неразборчивостью, о которой ходили легенды; она даже довела царя до кровосмешения, выйдя замуж за своего сына. Данте поместит ее в свой Ад вместе с похотливыми грешниками.

Это дает нам возможность увидеть в Бланке Кастильской более сложный характер, чем образ, созданный официальными документами и смягченными рассказами хронистов, переданными историографией, граничащей с агиографией, характер из плоти и крови, женщину авторитарную, амбициозную, искусную, умную, ясно мыслящую и культурную, но также чувственную и страстную, способную на холодный расчет, а также относительную терпимость, очень отличающуюся от своего очень набожного сына, Святого Людовика, и в конечном итоге более человечную.

Хронология

1188 ― Рождение Бланки Кастильской.

1193 ― Брак и развод Филиппа Августа и Ингебурги Датской.

1194 ― Поражение Альфонсо VIII Кастильского в битве при Аларкосе.

1198 ― Начало понтификата Иннокентия III.

1199 ― Смерть Ричарда Львиное Сердце.

1200 ― 13 января: Иннокентий III налагает интердикт на земли королевского домена во Франция. 22 мая: договор в Гуле между Филиппом Августом и Иоанном Безземельным. 23 мая: Брак Бланки Кастильской и принца Людовика в Портморте. 30 августа: Иоанн Безземельный женится на Изабелле Ангулемской. Забастовка преподавателей и студентов Парижского университета.

1201 ― Визит Иоанна Безземельного и Изабеллы в Париж.

1202 ― Конфискация владений Иоанна Безземельного Филиппом Августом.

1203 ― Возможное убийство Артура Бретонского.

1204 ― Захват Шато-Гайяра Филиппом Августом. Четвертый крестовый поход: взятие Константинополя.

1205 ― Рождение первого ребенка Бланки, девочки.

1209 ― Начало Альбигойского крестового похода. Рождение принца Филиппа.

1212 ― Битва при Лас-Навас-де-Толоса. Крестовый поход детей.

1213 ― Битва при Мюре. У Бланки родились близнецы.

1214 ― 2 июля: битва при Ла-Рош-о-Муан. 27 июля: Битва при Бувине. Рождение Людовика, будущего Людовика Святого.

1216 ― Экспедиция принца Людовика в Англию.

1218 ― Смерть Симона де Монфора.

1220 ― Завершение строительства Шартрского собора.

1223 ― 14 июля: смерть Филиппа Августа. 6 августа: коронация Людовика VIII и Бланки Кастильской.

1224 ― Кампания Людовика VIII в Пуату.

1225 ― Июнь: Людовик VIII составляет завещание.

1226 ― Экспедиция Людовика VIII в Лангедок. 8 ноября: смерть Людовика VIII. Бланка Кастильская регент королевства. 29 ноября: коронация Людовика IX.

1227 ― Январь: освобождение Феррана, графа Фландрии. Март: Вандомский договор.

1228 ― Восстание баронов. Людовик IX укрывается в Монлери.

1229 ― 12 апреля: Парижский договор с Раймундом Тулузским. Проблемы с парижским Университетом.

1230 ― Война за шампанское наследство.

1231 ―  Булла Parens scientiarum, организующая Парижский университет.

1233 ― Конфликт с епископом Бове. Дело о святом гвозде.

1234 ― Соглашение между Тибо IV и Алисой Кипрской. 27 мая: брак Людовика IX и Маргариты Прованской.

1235 ― Освящение монастыря Ройомон.

1238 ― Завершение строительства Анжерского замка.

1239 ― Прибытие в Париж святых реликвий Страстей Господних.

1240 ― Дебаты о Талмуде.

1242 ― Аутодафе Талмудов. 21–22 июля: сражения при Таллебурге и Сенте.

1243 ― Январь: Лоррисский мир с Раймундом VII.

1244 ― Март: взятие Монсегюра. 26 июня: Освящение аббатства Мобюиссон. Декабрь: Людовик IX дает обет крестового похода.

1245 ― Ноябрь: встреча в Клюни между Бланкой, Людовиком IX и Иннокентием IV.

1246 ― Завершение строительства Эг-Морта.

1247 ― Великое расследование для исправления ошибок королевской администрации.

1248 ― Апрель: Освящение Сент-Шапель. 12 июня: Отъезд Людовика IX в крестовый поход.

1250 ― Катастрофа при Мансуре. Смерть Роберта д'Артуа. Людовик IX взят в плен.

1251 ― Май-июнь: движение "пастусков".

1252 ― Ноябрь: смерть Бланки Кастильской.

Генеалогические таблицы

Капетинги. Королевский дом Франции

Бургундский дом Кастилии и Леона

Плантагенеты.  Королевский дом Англии

Барселонский дом. Графсто Прованс

Карты

Франция и Испания во времена Бланки Кастильской

Места посещаемые Бланкой Кастильской

Париж во времена Бланки Кастильской (1200–1250)

Библиография

Печатные издания

Anonyme de Béthune, «Extrait d'une chronique française des rois de France par un anonyme de Béthune»,Recueil des historiens des Gaules et de la France, XXIV, 1904, p. 750–775.

Archives de l'Hôtel de Ville de Paris, 1157–1300, Brièle L. et Coyecque E. (éd.), Paris, Champion, 1894.

Beaulieu, Geoffroy de, «Vita Ludovici noni», dans Recueil des historiens des Gaules et de la France, vol. XX, 1840, p. 1–27.

Le Brûlement du Talmud à Paris, 1242–1244, éd. Gilbert Dahan, Paris, Cerf, 1999.

Cartulary of Countess Blanche de Champagne, éd. Theodore Evergates, Toronto, University of Toronto Press, 2009.

Catalogue des actes de Philippe Auguste, éd. Léopold Delisle, Paris, Durrand, 1856.

Chartularium Universitatis Parisiensis: Ex diversis bibliothecis tabulariisque collegit et cum authenticis chartis contulit, éd. H. Denifle, 4 vol., Paris, 1889–1897.

«Chronica Latina regum Castellae», dans Chronica hispana seculi XIII, éd. L. C. Brea, J. A. Estévez Sola et R. Carande Herrero, Turnhout, Brepols, 1997.

Chronique latine de Guillaume de Nangis, éd. H. Geraud, 2 vol., Société de l'histoire de France, Paris, 1843.

Colker, M. L. (éd.), «The Karolinus of Egidius Parisiensis»,Traditio, XXIX, 1973, p. 199–325.

«Comptes de dépenses de Blanche de Castille», éd. Etienne Symphorien Bougenot, dans Bulletin du comité des travaux historiques et scientifiques; section d'histoire et de philologie, 1889, p. 86–91.

Delisle, Léopold, «Mémoire sur une lettre inédite adressée à la reine Blanche par un habitant de La Rochelle»,Bibliothèque de l'Ecole des Chartes, 17eannée, 4esérie, vol. II, 1856, p. 513–555.

«The Disputation of Rabbi Yehiel of Paris», dans The Trial of the Talmud: Paris, 1240, éd. et trad. John Friedman, Jean Connel Hoff et Robert Chazan, Toronto, Pontifical Institute of Medieval Studies, 2012, p. 126–168.

«Extraits des Chroniques de Saint-Denis»,Recueil des historiens des Gaules et de la France, vol. XXI, 1855, p. 103–123.

Eynsham, Adam d', Magna vita Sancti Hugonis, éd. Decima, Oxford, Clarendon Press, 1985.

«Un fragment du compte de l'Hôtel du prince Louis de France pour le terme de la purification 1213», éd. Robert Fawtier, dans Moyen Age, vol. XLIII, 1933, p. 225–250.

Gaposchkin, M. Cecilia et Field, S., «Introduction», dans The Sanctity of Louis IX: Early Lifes of Saint Louis by Geoffroy of Beaulieu and William of Chartres, trad. Larry F. Field, éd. M. Cecilia Gaposchkin et Sean L. Field, Ithaca, Cornell University Press, 2014, p. 1–57.

«Gesta Ludovici VIII, Francorum regis», dans Recueil des historiens des Gaules et de la France, vol. XVII, 1878, p. 302–311.

«Gesta Sancti Ludovici noni Francorum regis, auctore monacho Sancti Dionysii anonymo», dans Recueil des historiens des Gaules et de la France, vol. XX, 1840, p. 47–57.

Harcourt, Agnès d', The Life of Isabelle of France and the Letter on Louis IX and Longchamp, éd. Sean Field, Notre-Dame, Ind., University of Notre-Dame Press, 2003.

Heisterbach Césaire de,Dialogus miraculorum, éd. Joseph Strange, Cologne, J. M. Herberle, 1851.

Histoire des ducs de Normandie et des rois d'Angleterre, éd. F. Michel, Paris, Société de l'histoire de France, 1840.

Howden, Roger de, Chronica Magistri Rogeri de Howedene, éd. William Stubbs, 4 vol., Rolls series, Londres, Longman, 1868–1871.

Joinville, Jean de, Vie de Saint Louis, éd. Jacques Monfrin, Paris, Classiques Garnier, 2010.

The Latin Chronicle of the Kings of Castile, trad. Etéd. Joseph F. O'Callaghan, Tempe, Arizona, Medieval and Renaissance Text Society, 2002.

Layettes du Trésor des Chartes, éd. A. Teulet, 5 vol., Paris, Plon, 1863–1909.

Lot, Ferdinand et Fawtier, Robert, Le Premier Budget de la monarchie française, Paris, 1932.

Matthieu Paris, Chronica majora, éd. H. R. Luard, 7 vol., Rolls series, Londres, Longman, 1872–1883.

Mons, Gilbert de, La Chronique de Gilbert de Mons, éd. L. Vanderkindere, Bruxelles, 1904.

Mousket, Philippe, Chronique rime, éd. Frédéric de Reiffenberg, 2 vol., Bruxelles, Hayes, 1836–1838.

Nicolas de Braie, «Gesta Ludovici VIII, Francorum regis»,Recueil des historiens des Gaules et de la France, vol. XVII, 1878, p. 313–345.

Œuvres de Rigord et de Guillaume le Breton, éd. H. E. Delaborde, 2 vol., Paris, Société de l'histoire de France, 1882–1885.

Ordonnances des roys de France de la troisième race, recueillies par ordre chronologique, éd. Eusèbe Laurière, 21 vol., Paris, 1723–1849.

Puylaurens, Guillaume de, Chronique, 1145–1275, éd. Jean Duvernoy, Toulouse, 1996.

Récits d'un ménestrel de Reims au treizième siècle, éd. Natalis de Wailly, Paris, Société de l'histoire de France, 1876.

Saint-Pathus, Guillaume de, «Vie de Saint Louis par le confesseur de la reine Marguerite», dans Recueil des historiens des Gaules et de la France,vol. XX, 1840, p. 58–121.

Salisbury, Jean de, Policraticus, sive De nugis curialium et vestigiis philosophorum, éd. C. C. J. Webb, 2 vol., Oxford, Clarendon Press, 1909.

Trois-Fontaines, Aubri de, «Chronica Albrici Monachi Trium Fontium», dans Monumenta Germaniae Historica Scriptores, XXIII, éd. Paul Scheffer-Boichorst, Hanovre, 1874, p. 631–950.

Vaux-de-Cernay, Pierre des, The History of the Albigensian Crusade, éd. et trad. W. A. Sibley et M. D. Sibley, Woodbridge, Boydell Press, 1998.

Wendover, Roger de, Flores historiarum, éd. H. G. Hewlett, 3 vol., Rolls series, Londres, 1886–1889.

Wales, Gerald of, «De principis instructione», dans Giraldi Cambrensis opera, vol. VIII, éd. G. F. Warner, Rolls series, London, HMSO Eyre et Spottiswoode, 1891.

Wallensköld, Alexis, Les Chansons de Thibaud de Champagne, roi deNavarre, édition critique, Société des anciens textes français, Paris, 1925.

Wally, Natalis de, «Récit du treizième siècle sur les translations faites en 1239 et 1241 des saintes reliques de la Passion»,Bibliothèque de l'Ecole des Chartes, vol. XXXIX, 1878, p. 401–415.

Работы

Allirot, Anne-Hélène, «Unebeata stirpsau féminin? Autour de quelques saintes reines et princesses royales», dans Une histoire pour un royaume,XIIe-XVesiècles, Actes du colloqueCorpus Regniorganisé en hommage à Colette Beaune, éd. Allirotet al, Paris, Perrin, 2010, p. 142–151.

Autour de Guillaume d'Auvergne, éd. F. Morenzoni et J. Y. Tilliette, Turnhout, Brepols, 2005

Baldwin, John, The Government of Philip Augustus: Foundations of French Royal Power in the Middle Ages, Berkeley, University of California Press, 1986.

—,Paris, 1200, Paris, Aubier, 2006.

Barrau, Julie, «Ceci n'est pas un miroir, ou lePolicraticusde Jean de Salisbury», dans Le Prince au miroir de la littérature politique de l'Antiquité aux Lumières, éd. Frédérique Lachaud et Lydwine Scordia, Rouen, Publications des universités de Rouen et du Havre, 2007, p. 87–111.

Bates, David, Crick, Julia et Hamilton, Sarah, «Introduction», dans Writing Medieval Biography, 750–1250. Essays in Honour of Franck Barlow, éd. Bates, Crick, Hamilton, Woodbridge, Boydell Press, 2006, p. 1–13.

Berger, Elie, Histoire de Blanche de Castille, reine de France, Paris, Thorin, 1895.

Berlioz, J., «La voix de l'évêque Guillaume d'Auvergne dans lesexempla,XIIIe-XIVe siècles», dans Autour de Guillaume d'Auvergne, éd. F. Morenzoni et J. Y. Tilliette, Turnhout, Brepols, 2005, p. 9–34.

—, «Two Medieval women's control of property and religious benefactions in France: Eleanor of Vermandois and Blanche of Castile»,Viator, XLI, 2010, p. 151–182.

Bianchini, Janna, The Queen's Hand: Power and Authority in the Reign of Berenguela of Castile, Philadelphie, University of Pennsylvania Press, 2013.

Bloch, Marc, «Blanche de Castille et les serfs du chapitre de Paris», dans Mélanges historiques, vol. I, 1963, p. 462–490.

Bonis, Armelle, et Wabont, Monique, «Cisterciens et Cisterciennes en France du Nord-Ouest: typologie des fondations, typologie des sites», dans Cîteaux et les femmes, éd. Armelle Bonis, Sylvie Dechavanne et Monique Wabont, Paris, Créaphis, 2001, p. 151–175.

Bonnardot, Hippolyte, L'Abbaye royale de Saint-Antoine-des-Champs de l'ordre de Cîteaux, Paris, 1882.

Boutaric, Edgar, «Marguerite de Provence, femme de Saint Louis, son rôle politique»,Revue des questions historiques, vol. III, 1867, p. 417–458.

Branner, Robert, «Manuscript painting in Paris around 1200», dans The Year 1200: a Symposium, New York, 1975, p. 175–185.

—, «Saint Louis et l'enluminure parisienne auXIIIe siècle», dans Septième centenaire de la mort de SaintLouis, Actes du colloque de Royaumont et de Paris, 21–27 mai 1970, Paris, CNRS, Les Belles Lettres, 1976, p. 69–84.

Brenk, Beat, «The Sainte Chapelle as a Capetian Political Programme», dans Artistic Integration in Gothic Buildings, éd. V. Raguin, K. Brush, P. Draper, Toronto, University of Toronto Press, 1996, p. 195–213.

—, «La notion de légitimité et la prophétie à la cour de Philippe Auguste», dans La France de Philippe Auguste: le temps des mutations, Actes du colloque international organisé par le CNRS, Paris, 29 septembre–4 octobre 1980, éd. Robert-Henri Bautier, Paris, CNRS, 1982, p. 77–111.

Buc, Philippe, L'Ambiguïté du livre: prince, pouvoir et peuple dans les commentaires de la Bible au Moyen Age, Paris, Beauchesne, 1994.

Cerda, José Manuel, «The marriage of Alphonso VIII of Castile and Leonor Plantagenet: the first bond between Spain and England in the Middle Ages», dans Les Stratégies matrimoniales,IXe-XIIIe siècles, éd. Marin Aurell, Turnhout, Brepols, 2013, p. 143–153.

Charansonnet, Alexis, «La révolte des barons de Louis IX: réaction de l'opinion et silence des historiens en 1246–1247», dans Une histoire pour un royaume,XIIe-XVe siècles, Actes du colloqueCorpus regniorganisé en hommage à Colette Beaune, éd. A. H. Allirotet al., Paris, Perrin, 2010, p. 218–239.

Chazan, Robert, «The condemnation of the Talmud reconsidered, 1239–1248», dans Proceedings of the American Academy for Jewish Research, vol. V, 1988, p. 11–30.

—, «Trial, condemnation and censorship: the Talmud in Medieval Europe», dans The Trial of the Talmud: Paris, 1240, éd. John Friedman, Jean Connell Hoff, Robert Chazan, Toronto, Pontifical Institute of Medieval Studies, 2012, p. 2–92.

Cîteaux et les femmes, éd. Armelle Bonis, Sylvie Dechavanne et Monique Wabont, Paris, Créaphis, 2001.

Conklin, George, «Ingeborg of Denmark, Queen of France, 1193–1223», dans Queens and Queenship in Medieval Europe, éd. Anne J. Duggan, Woodbridge, Boydell Press, 1997, p. 39–52.

Corpus des sceaux français au Moyen Age, III: les sceaux des reines et des enfants de France, éd. Marie-Adelaïde Nielen, Paris, Service interministériel des Archives de France, 2011.

Davis, Adam, The Holy Bureaucrat: Eudes Rigaud and Religious Reform in Thirteenth Century Normandy, Ithaca, Cornell University Press, 2006.

Dejoux, Marie, «Mener une enquête», dans Quand gouverner c'est enquêter; les pratiques politiques de l'enquête princière (Occident,XIIIe-XIVe siècles), éd. Thierry Pécout, Paris, De Boccard, 2010, p. 133–155.

D'Emilio, James, «The royal convent of Las Huelgas: dynastic politics, religious reform and artistic change in Medieval Castile», dans Cistercian Nuns and Their World, éd. M. Parsons Lillich, Kalamazoo, Cistercian Publications, 2005, p. 191–282.

Deuchler, Florens, Der Ingeborgpsalter, Berlin, Walter de Gruyter, 1967.

Dickson, Gary, «The burning of the Amalricians»,Journal of Ecclesiastical History, XL, 1989, p. 347–369.

Douët d'Arcq, Louis-Claude, «Siège de Carcassonne, 1240»,Bibliothèque de l'Ecole des Chartes, 7eannée, 2esérie, vol. II (1845–1846), p. 363–379.

Dufour, Jean, «De l'anneau sigillaire au sceau: évolution des reines de France jusqu'à la fin duXIIIe siècle», dans Corpus des sceaux français du Moyen Age, t. III:Les sceaux des reines et des enfants de France, éd. Marie-Adélaïde Nielen, Paris, Archives de France, 2011, p. 11–25.

Dutilleux, Alphonse, et Depoin, Joseph, L'Abbaye de Maubuisson (Notre-Dame-la-Royale): histoire et cartulaire,t. I–IV, Pontoise, 1882–1885.

Earenfight, Theresa, Queenship in Medieval Europe, Basingstoke, Palgrave Macmillan, 2013.

Eleanor of Aquitaine, Lord and Lady, éd. Bonnie Wheeler et John Carmi Parsons, New York, Palgrave Macmillan, 2002.

Erlande-Brandenburg, Alain, Le Roi est mort: étude sur les funérailles, les sépultures et les tombeaux des rois de France jusqu'à la fin duXIIIe siècle, Genève, Droz, 1975.

Etienne Langton, prédicateur, bibliste, théologien, éd. L. J. Bataillon et autres, Turnhout, Brepols, 2010.

Facinger, Marion, «A study of Medieval queenship: Capetian France, 987–1237»,Studies in Medieval and Renaissance History, V, 1968, p. 3–48.

Ferruolo, Stephen, The Origins of the University: the Schools of Paris and Their Critics, 1100–1215, Stanford, Stanford University Press, 1985.

Field, Sean, Isabelle of France: Capetian Sanctity and Franciscan Identity in the Thirteenth Century, Notre-Dame, Indiana, University of Notre-Dame Press, 2006.

—, «Reflecting the royal soul: theSpeculum animecomposed for Blanche of Castile»,Medieval Studies, LXVIII, 2006, p. 1–41.

—, «FromSpeculum animetoMiroir de l'âme: the origins of vernacular advice literature at the Capetian court»,Medieval Studies, LXIX, 2007, p. 59–110.

Gajewski, Alexandra, «The Patronage question under review: queen Blanche of Castile (1188–1252) and the architecture of the Cistercian abbeys at Royaumont, Maubuisson and Le Lys», dans Reassessing the Roles of Women as Makers of Medieval Art and Architecture, éd. Therese Martin, 2 vol., Leiden et Boston, Mass., Brill, 2012, I, p. 197–244.

—, «Recherches sur l'architecture cistercienne et le pouvoir royal: Blanche de Castille et la construction de l'abbaye du Lys», dans Art et architecture à Melun au Moyen Age, éd. Yves Gallet, Paris, Picard, 2000, p. 223–254.

Gasset, Stephan, «L'architecture de la Sainte-Chapelle: état de la question concernant la datation, son maître d'œuvre et sa place dans l'histoire de l'architecture», dans La Sainte-Chapelle de Paris: royaume de France et Jérusalem céleste, éd. Christine Hediger, Turnhout, Brepols, 2007, p. 157–180.

Grant, Lindy, Blanche of Castile, Queen of France, New Haven et Londres, Yale University Press, 2016.

—, «Blanche of Castile and Normandy», dans Normandy and Its Neighbours,900–1250, éd. David Crouch et Kathleen Thompson, Turnhout, Brepols, 2011, p. 117–131.

Histoire et archéologie de l'abbaye royale et cistercienne de Maubuisson, éd. Philippe Soulier, Cergy-Pontoise, Conseil général du Val-d'Oise, 1988.

Jackson, Richard, éd., Ordines Coronationis Franciae: Texts and Ordines for the Coronation of the Frankish and French Kings and Queens in the Middle Ages, 2 vol., Philadelphie, University of Pennsylvania Press, 1995–2000.

Jordan, Alice, Visualising Kingship in the Windows of the Sainte-Chapelle, Turnhout, Brepols, 2002.

Jordan, William Chester, The French Monarchy and the Jews: from Philip Augustus to the Last Capetians, Philadelphie, University of Pennsylvania Press, 1989.

—, «Isabelle of France and religious devotion at the court of Louis IX», dans Capetian Women, éd. Kathleen Nolan, New York, Palgrave Macmillan, 2003, p. 209–223.

Kinder, Terryl, «Blanche of Castile and the Cistercians: an architectural re-evaluation of Maubuisson Abbey»,Cîteaux: Commentarii Cistercienses, XXVII, 1976, p. 161–188.

Lachaud, Frédérique, «LeLiber de principis instructionede Giraud de Barry», dans Le Prince au miroir de la littérature politique de l'Antiquité aux Lumières, éd. Frédérique Lachaud et Lydwine Scordia, Rouen, Publications des universités de Rouen et du Havre, 2007, p. 113–142.

Langlois, Charles-Victor, «Les préparatifs de l'expédition de Louis de France en Angleterre»,Revue historique, XXXVII, 1888, p. 318–322.

La Selle, Xavier de, Le Service des âmes à la cour: confesseurs et aumôniers des rois de France duXIIIeauXVe siècle, Paris, Ecole des Chartes, 1995.

Le Goff, Jacques, Saint Louis, Paris, Gallimard, 1996.

L'Epinois, Henri de, «Comptes relatifs à la fondation de l'abbaye de Maubuisson», Paris,Bibliothèque de l'Ecole des Chartes, XIX, 1858, p. 550–567.

Lipton, Sara, Images of Intolerance: the Representation of Jews and Judaism in the Bibles Moralisée, Berkeley, University of California Press, 1999.

Lowden, John, The Making of the Bibles Moralisées, 2 vol., University Park, Pennsylvania State University Press, 2000.

Lower, Michael, The Baron's Crusade: a Call to Arms and its Consequences, Philadelphie, University of Pennsylvania Press, 2005.

Maddicott, John, Simon de Montfort, Cambridge, Cambridge University Press, 1994.

Martin, H., Les Joyaux de l'Arsenal, t. I:Le psautier de Saint Louis et de Blanche de Castille, Paris, Berthaud Frères, 1909.

Medieval Queenship, éd. John Carmi Parsons, New York, Saint Martin's Press, 1993.

Painter, Sidney, The Scourge of the Clergy: Peter of Dreux, Duke of Brittany, Baltimore, Johns Hopkins Press, 1937.

Parsons, John Carmi, Eleanor of Castile: Queen and Society in the Thirteenth Century England, New York, Saint Martin's Press, 1998.

Pernoud, Régine, La Reine Blanche, Paris, Albin Michel, 1972.

Perry, Guy, John of Brienne: King of Jerusalem, Emperor of Constantinople, 1175–1257, Cambridge, Cambridge University Press, 2013.

Petit-Dutaillis, Charles, Etude sur la vie et le règne de Louis VIII, Paris, E. Bouillon, 1894.

Power, Daniel, «Who went to the Albigensian crusade?»,English Historical Review, CXXVIII, 2013, p. 1047–1085.

Powicke, F. M., Stephen Langton, Oxford, Clarendon Press, 1928.

Sainte-Chapelle (La) de Paris: royaume de France ou Jérusalem céleste?, Ed. Christine Hediger, Turnhout, Brepols, 2007.

Santi, Francesco, «Guglielmo d'Auvergne e l'ordine dei dominicani tra filosofia naturale e tradizione magica», dans Autour de Guillaume d'Auvergne, éd. F. Morenzoni et J. Y. Tilliette, Turnhout, Brepols, 2005, p. 137–153.

Schowalter, Kathleen, «The Ingeborg psalter: queenship, legitimacy and the appropriation of Byzantine art in the West», dans Capetian Women, éd. Kathleen Nolan, New York, Palgrave Macmillan, 2003, p. 99–135.

Shadis, Miriam, «Piety, politics and power: the patronage of Leonor of England and her daughters, Berenguela of Leon and Blanche of Castile», dans The Cultural Patronage of Medieval Women, éd. June Hall McCash, Athens, Georgia, University of Georgia Press, 1996, p. 202–227.

—, «Blanche of Castie and Facinger's Medieval queenship: reassessing yhe argument», dans Capetian Women, éd. Kathleen Nolan, New York, Palgrave Macmillan, 2003, p. 137–161.

—,Berenguela of Castile (1180–1246) and Political Women in the High Middle Ages, New York, Palgrave Macmillan, 2009.

Sivéry, Gérard, Blanche de Castille, Paris, Fayard, 1990.

Stratégies (Les) matrimoniales, IXe–XIIIe siècles, éd. Marin Aurell, Turnhout, Brepols, 2013.

Trial (the) of the Talmud: Paris, 1240, éd. John Friedman, Jean Connell Hoff, Robert Chazan, Toronto, Pontifical Institute of Medieval Studies, 2012.

Tuillier, A., «La condamnation du Talmud par les maîtres universitaires parisiens, ses causes et ses conséquences politiques et idéologiques», dans Le Brûlement du Talmud à Paris, 1242–1244, éd. Gilbert Dahan, Paris, Cerf, 1999, p. 59–78.

Valois, Noël, Guillaume d'Auvergne, évêque de Paris, 1228–1249: sa vie et ses ouvrages, Paris, A. Picard, 1880.

Vann, Theresa, «Our father has won a great victory: the authorship of Berenguela's account of the battle of Las Navas de Tolosa, 1212»,Journal of Medieval Iberian Studies,III, I, 2011, p. 79–92.

Vincent, Nicholas, «John's Jezebel: Isabelle of Angoulême», dans King John: New Interpretations, éd. S. D. Church, Woodbridge, Boydell et Brewer, 2007, p. 278–334.

—, «Stephen Langton, archbishop of Canterbury», dans Etienne Langton, prédicateur, bibliste, théologien, éd. L. J. Bataillonet al., Turnhout, Brepols, 2010, p. 51–123.

Walker, Rose, «Leonor of England, Plantagenet queen of Alphonso VIII of Castile, and her foundation of the Cistercian abbey of Las Huelgas: in imitation of Fontevraud?»,Journal of Medieval History, XXXI, 2005, p. 346–368.

Writing Medieval Biography, 750–1250: Essay in Honour of Professor Frank Barlow, éd. David Bates, Julia Crick et Sarah Hamilton, Woodbridge, Boydell Press, 2006.

Content

Жорж Минуа
Бланка Кастильская

Введение Возможно ли написать биографию Бланки Кастильской?

I. 1200: из Кастилии в Париж

Испания в 1200 году: Реконкиста и поиск союзов

Кастильский двор и королевская семья

Элеонора — посланец судьбы и короля Иоанна

Париж, огромная строительная площадка под папским интердиктом

Бурный мир студентов: беспорядки 1200 года

Вездесущность священнослужителей и проституток

Строгий королевский двор

Невротик-свекор: Филипп Август

Печальная принцесса (май-декабрь 1200)

II. 1201–1209: изучение политики

Неудачи дядюшки Иоанна (1202–1208)

Уроки Филиппа Августа: контроль над браками вассалов

Эффективное управление государством, финансами и обороной

Сплочение буржуазии и порабощение крестьянства

Противостояние епископам и Папе Римскому

Два противоположных мира: старый двор и молодой двор

III. 1209–1223: Бланка, влиятельная женщина, при дворе Филиппа Августа

Посвящение принца Людовика в рыцари (1209). Недоверие между отцом и сыном

Пророчества амальрикан: Людовик, угроза Филиппу Августу?

Дрейф идеи крестового похода: от Константинополя до Тулузы

1212: Крестовый поход детей и Реконкиста (Лас-Навас-де-Толоса)

1213: год разочарований

1214–1215: утверждение принца Людовика (от Ла-Рош-о-Муана до Лангедока)

Станет ли Бланка Кастильская королевой Англии?

1216–1217: экспедиция Людовика и разногласия между Бланкой и Филиппом Августом

1218–1223: время безвестности, рождение  воспитание детей

Снова крестовый поход. Людовик в Тулузском графстве (1219)

14 июля 1223 года: смерть Филиппа Августа

IV. Королева Франции (1223–1226)

Какая роль была отведена королеве Бланке?

Правительство, бароны и "дело" Тибо Шампанского

Первые меры: инспекция королевского домена и еврейская проблема (конец 1223 года)

1224. Завоевание Пуату: Людовик сражается, а Бланка молится

Маневры Пьера Моклерка

Фландрское дело и Лже-Бодуэн (1225)

Завещание Людовика VIII (июнь 1225 года)

Легат Франжипани и крестовый поход в Лангедоке

Смерть Людовика VIII и проблема регентства (8 ноября 1226 года)

Коронация Людовика IX (29 ноября 1226 года)

V. Хранительница королевства: Бланка перед лицом баронов (1226–1234)

Шаткое положение Бланки, женщины и иностранки

Слухи о романе с Тибо и кардиналом-легатом

Сильные и слабые стороны королевы-матери

1227: Бланк Кастильская раскрывает свои таланты в качестве регента

Дело Монльери и подчинение Раймунда VII (1228–1229)

Забастовка Университета 1229 года

Восстание баронов в 1230–1231 годах и победа Бланки

1232–1233: королевское правосудие против епископального правосудия

Брак Людовика (27 мая 1234 года)

VI. Соправление Бланки и Людовика IX (1234–1244)

Последние мятежи Пьера Моклерка и Тибо IV (1235–1236)

Дипломатия Бланки: брачные союзы, а не крестовые походы (1237–1239)

Бланка и реликвии Страстей Христовых

Случай со святым гвоздем и скептицизм Бланки

Дело о Талмуде (1240). Веротерпимость Бланки?

Соперничество Бланк Кастильской и Маргариты Прованской

Тайная служба королевы-матери: Каркассон и Ла-Рошель (1240–1242)

Бланка Кастильская и Раймунд VII: расчетливая снисходительность (1242–1243)

Бланка и доминиканская инквизиция

Рокамадур, Мобюиссон, Сито (1244): духовная коронация

VII. Бланка и крестовый поход (1245–1252)

Фанатичный король и прагматичная королева-мать: обет крестового похода (декабрь 1244 года)

Подготовка к крестовому походу (1245–1247)

Единоличное правление Бланки Кастильской,  (1248–1249)

1250: ужасный год

1251: Бланка и "пастушки": ошибка в старости?

1251–1252: последние арбитражи королевы-матери

Конец Бланк Кастильской (ноябрь 1252 года)

VIII. Бланка Кастильская: портрет женщины и королевы

Идеальный или идеализированный образ?

Жена и мать

Дети с разными характерами

Бланка, мать Людовика Святого: стесняющая материнская любовь

Святая семья?

Набожная, но не фанатичная женщина

Естественное и просвещенное благочестие

Бланка и ее церковное окружение

Бланк и ее испанская свита

Друзья и сотрудники: щедрость и забота Бланки

Проблемы женщины во власти

Оружие политики: благоразумие, браки, внешность и инсценировки

Королева, книги и здания

Неоднозначная оценка хронистов

Хронология

Генеалогические таблицы

Карты

Библиография