Бернард Корнуэлл

Золото стрелка Шарпа

С огромной благодарностью посвящаю эту книгу Эндрю Гарднеру

Пошел я в солдаты, чтобы славу сыскать

И пасть за шесть пенни в день.

Чарльз Дибдин, 1745–1814

* * *

Bernard Cornwell

Sharpe's Gold

Copyright © 1981 by Bernard Cornwell

All rights reserved

Серия «The Big Book. Исторический роман»

Перевод с английского Геннадия Корчагина

Оформление обложки и иллюстрация на обложке Сергея Шикина

© Г. Л. Корчагин, перевод, 2008

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Глава первая

Война была проиграна. Не закончена, но проиграна. Это понимали все – от генералов, командующих дивизиями, до лиссабонских шлюх. Англичане пойманы, ощипаны, выпотрошены, и теперь Европа ждет, когда шеф-повар Бонапарт переправится через горы, поглядит, всё ли его поварята сделали как надо, и позволит зажарить дичь. Потом выяснилось, что маленькая британская армия не заслуживает даже крупицы внимания великого завоевателя – и это еще сильнее уязвляло гордость тех, кто ожидал неминуемого поражения.

Война была проиграна. Испания пала. Разбитые в пух и прах, испанские армии сгинули, не оставив следа в исторических хрониках; от былого оплота католической веры осталось всего ничего – укрепленный Кадисский залив да вооруженные крестьяне, сражавшиеся по законам герильи – «малой войны». В дело у них шло все: испанские навахи и английские мушкеты, засады и террор – благодаря чему французские солдаты ненавидели и боялись всех испанцев.

Но ведь любому известно: малая война – не война. А настоящая война была проиграна.

Капитан Ричард Шарп, некогда рядовой 95-го стрелкового полка его величества, а ныне – командир роты легкой пехоты Южного Эссекского полка, вовсе не считал поражение неминуемым, но и он пребывал в дурном настроении. Да и как не хмуриться и не раздражаться по любому поводу, если дождь, выпавший на рассвете, превратил дорожную пыль в чавкающую, брызгающую из-под ног жижу, а привычный зеленый мундир – в мокрое, липкое, холодное тряпье?

Шарп шагал, прислушиваясь к солдатской болтовне, но сам помалкивал, а лейтенант Роберт Ноулз и сержант Патрик Харпер, которые в иной ситуации охотно завели бы разговор с командиром, сейчас держались в сторонке. Лейтенант Ноулз попытался было выяснить, что гложет Шарпа и нельзя ли чем-нибудь ему помочь, однако рослый ирландец помотал головой:

– Его не развеселить, сэр, уж я-то знаю. Нашего ублюдка хлебом не корми, дай покукситься. Ну и пусть его, сэр. Само пройдет.

Ноулз пожал плечами. Ему совсем не нравилось, что сержант называет капитана ублюдком, но скажи он об этом – и Харпер прикинется невинной овечкой, будет уверять, что капитановы родители не были обвенчаны, а ведь это правда; и к тому же Харпер не первый год воюет рядом с Шарпом, заслужил его дружбу – чему Ноулз изрядно завидовал. Не один месяц понадобился лейтенанту, чтобы понять: ошибаются многие офицеры, считая, что в основе этой дружбы – прошлое Шарпа, служба рядовым, походы и бои в солдатском строю и все такое; неспроста, мол, он, вознесясь на армейский олимп, предпочитает, как встарь, общаться с нижними чинами. «Кто родился крестьянином, крестьянином и умрет», – с усмешкой сказал некий офицер, а Шарп услышал и оглянулся на него, и Ноулз заметил страх, вызванный этим холодным дерзким взором.

Разница в званиях не позволяла Шарпу и Харперу вместе коротать досуг, но и за уставными отношениями Ноулзу было нетрудно разглядеть их дружбу. Оба были рослыми, а ирландец вдобавок силен как бык – и оба всегда держались очень уверенно. Ноулз никак не мог вообразить их без мундиров. Казалось, оба родились для битв и сражений, и на поле брани, где любой больше всего заботится о своем выживании, эти двое понимали друг друга с полуслова. Как будто поле битвы для них – дом родной, с завистью думал Ноулз.

Он взглянул на небо, на тучи, просевшие до холмов по сторонам дороги.

– Ну и погодка, чтоб ее!

– Эх, сэр, ей-же-ей, дома мы б такой денек назвали славным.

С сержантского кивера капала дождевая влага. Харпер ухмыльнулся и окинул взглядом роту, едва поспевавшую за быстроногим Шарпом. На скользкой дороге она слегка растянулась, и Харперу пришлось крикнуть:

– Эгей, протестантское отребье! Война вас дожидаться не будет!

Он гордился, что рота легкой пехоты обогнала весь полк, и вдобавок радовался, что Южный Эссекский продвигается на север, навстречу неизбежным летним баталиям. Патрик Харпер всякого наслушался про французов и их нового командующего, однако не собирался терять сон, гадая, что ждет впереди Южный Эссекский, – пусть даже полк почти обескровлен. В марте из Портсмута вышел конвой с пополнением, но угодил в шторм – ходили слухи о сотнях трупов, выброшенных на южные бискайские берега, – и теперь народу в Южном Эссекском меньше половины от списочного состава. И что с того? При Талавере француз вдвое превосходил числом, а сегодня вечером в Келорико, куда стекаются войска, найдутся женщины на улицах и вино в лавках. Стало быть, не так уж нынче тяжела жизнь у парня из Донегола – бывало и похуже. Подбодрив себя такими мыслями, Харпер стал насвистывать.

Шарп услышал этот свист и хотел было рявкнуть на сержанта, но в последний миг спохватился – нельзя срывать злость на подчиненных. Всегдашнее самообладание Харпера сейчас, однако, ощутимо действовало на нервы. Шарп и сам не верил в неминуемость поражения – для солдата поражение немыслимо, оно достается только врагу. И все же Шарп был собой недоволен, – словно неотвязный кошмар, его изводила логика. У французов численное превосходство, а одной веры в победу все-таки маловато. Эта мысль заставила Шарпа прибавить шагу, как будто ходьба на пределе сил способна излечить от уныния. Как ни крути, у них наконец хоть какое-то дело.

После Талаверы полк охранял южную испано-португальскую границу, – боже, какая длинная, какая скучная зима! Снова и снова над убогими пустошами поднималось солнце, солдаты занимались боевой подготовкой и ходили дозорами по голым холмам – слишком спокойная, уютная, размягчающая жизнь. Офицеры нашли нагрудник французского кирасира и приспособили его вместо тазика для бритья, и как-то раз Шарп с отвращением обнаружил, что привык к маленькой роскоши – ежедневному ковшу горячей воды. А еще к свадьбам. Только за последние три месяца их справили два десятка, так что теперь в нескольких милях от последней из девяти рот Южного Эссекского плетется обоз с детьми, женами и шлюхами – ни дать ни взять бродячая ярмарка. Но все-таки этим необычно влажным летом они идут на север, туда, где неизбежно встретят французов, а в бою все сомнения и тревоги развеются в один миг.

Дорога взобралась на гребень, являя взорам неглубокую долину с деревенькой посреди. В деревне стояла кавалерия – тоже, вероятно, из наступающих на север войск. При виде многочисленных коней Шарп дал-таки раздражению выход – сплюнул под ноги. Проклятая кавалерия, черт бы побрал ее франтовство, чванливость и нескрываемую снисходительность к пехоте! Но при виде спешившихся кавалеристов Шарп устыдился своего гнева. Он узнал синие мундиры немецких легионеров, а немцев стоило уважать за профессионализм – он ведь и сам был профессиональным солдатом. Хоть и поневоле. Когда нет денег на офицерский патент, будущее зависит только от твоего ума и опыта.

Опыта было хоть отбавляй. Из своих тридцати трех лет Шарп семнадцать провел в строю. Первое время служил рядовым, потом сержантом, и вдруг – головокружительный прыжок в офицеры, и каждое продвижение по службе добыто на поле боя. Он дрался во Фландрии, в Индии, а теперь – на полуострове, и всегда прекрасно понимал: если вдруг наступит прочный мир, он вылетит из армии, как раскаленное докрасна пушечное ядро. Только на войне нужны такие мастера, как он, как Харпер, как жилистые немцы, сражавшиеся с французами в армии английского короля.

На деревенской улице, под любопытными взорами кавалеристов, Шарп скомандовал: «Рота! Стой!» Один из немцев, офицер, выдернул из земли кривую саблю и подошел к Шарпу.

– Капитан? – Легионеру пришлось спросить – на звание Шарпа указывали только красный пояс и палаш.

Шарп кивнул:

– Капитан Шарп. Южный Эссекский.

У немецкого офицера брови полезли вверх, губы расползлись в улыбке.

– Капитан Шарп! Талавера! – Он стиснул Шарпу руку, хлопнул его по плечу и повернулся выкрикнуть несколько слов своим людям.

Глядя на Шарпа, кавалеристы в синем заухмылялись, закивали. Кто ж не слыхал об английском офицере, который в бою при Талавере захватил французского «орла»?

Шарп мотнул головой, указывая на Патрика Харпера и роту:

– Не забывайте про сержанта Харпера и ребят. Мы все там были.

Немец просиял, глядя на людей Шарпа.

– Славно поработали! – Он снова повернулся к Шарпу, щелкнул каблуками и едва заметно кивнул. – Лассау. Капитан Лассау, к вашим услугам. В Келорико путь держите?

По-английски немец говорил неплохо, хотя и с акцентом. Но его солдаты, предположил Шарп, вряд ли знают английский.

Шарп снова кивнул:

– А вы?

Лассау отрицательно покачал головой:

– Коа. Патруль. Француз накапливает силы, драки не миновать.

Похоже, его эта перспектива только радовала, и Шарп позавидовал кавалерии. Все боевые действия в эти дни велись между пологими берегами реки Коа, а не под Келорико.

Лассау рассмеялся:

– Да, теперь наша очередь захватывать «орла»!

Шарп пожелал ему удачи. Если и суждено в ближайшее время какому-нибудь полку разбить французский батальон, то этим полком будет немецкий. Британскому коннику отваги не занимать, и с выучкой у него порядок, а вот дисциплина никудышная. В патруле или на заставе он изнывает от скуки и мечтает только о лихой атаке, о жаркой сече… Кони запалены, строя никакого, люди слишком уязвимы…

Как и все пехотинцы в армии Веллингтона, Шарп отдавал предпочтение немцам – они знали свое дело и справлялись с ним на славу.

Лассау ухмыльнулся, принимая комплимент. Шарпу сразу понравился этот человек: улыбчивое квадратное лицо, умные глаза в паутинках морщин, привыкшие подолгу всматриваться в удерживаемые противником горизонты.

– Да, капитан, вот еще что. В деревне распроклятая военная полиция. – В устах Лассау хлесткое словечко прозвучало неуклюже, – видимо, он не привык к английским ругательствам, но для военных полицейских вряд ли годилось иноязычное.

Шарп поблагодарил и повернулся к роте:

– Слышали капитана Лассау? Здесь военная полиция. Значит, шаловливым рукам воли не давать. Ясно?

Никто не сказал «нет». Мародеров вешали на месте – такого конца себе не пожелаешь.

– Привал на десять минут. Сержант, командуй.

Немцы отошли, запахивая мокрые плащи, а Шарп направился по единственной улице к церкви. Деревенька была из убогих – нищая, безлюдная. Под напором ветра сиротливо раскачивались двери лачуг. По распоряжению португальского правительства ее жители подались на юг и запад – наступающие французы не получат здесь ни зерна, ни коней, ни скота, лишь колодцы, засыпанные камнями или смердящими трупами баранов. Выжженная земля…

Заметив, что у Шарпа после встречи с Лассау приподнялось настроение, Патрик Харпер поравнялся с ним:

– А ведь и не помародерствуешь, сэр, ей-же-ей.

Шарп взглянул на солдат, устремившихся к лачугам.

– Эти и здесь найдут что спереть.

Полицейских он увидел возле церкви. Трое на черных конях застыли, словно бандиты с большой дороги в ожидании роскошной кареты. Новехонькое обмундирование, обожженные солнцем лица – только что из Англии, сообразил Шарп. Но с чего это вдруг конногвардейцев снарядили не в бой, а на полицейскую службу? Оставалось лишь гадать.

Капитан вежливо кивнул и поздоровался:

– Доброе утро.

Один из них (с офицерской саблей, торчащей из-под плаща) ответил кивком. Видимо, как и все ему подобные, он не слишком доверял дружелюбным жестам. Приглядевшись к зеленым мундирам стрелков, офицер сказал:

– Я не слышал, что на этом участке должны находиться стрелки.

Шарп промолчал, хоть и уловил обвиняющий тон. Если этот хлыщ принял их за дезертиров, то он круглый дурак. Дезертиры не ходят по дорогам в открытую среди бела дня, не носят мундиров и не приближаются к полицейским, чтобы сказать «здрасте». Как и остальные восемнадцать стрелков из роты легкой пехоты, Шарп и Харпер гордо носили старые мундиры, предпочитая их темно-зеленый цвет красному цвету строевых батальонов.

Взгляд полицейского перескакивал с одного стрелка на другого.

– Письменный приказ есть?

– Нас хочет видеть генерал, сэр, – благодушно произнес Харпер.

На лице полицейского появилась слабая улыбка и тут же исчезла.

– Хотите сказать, что вас пригласил лорд Веллингтон?

– В самую точку, сэр.

В голосе Шарпа звучало предостережение, но полицейский не внял. Не скрывая подозрительности, он с ног до головы окинул Шарпа взглядом. Что и говорить, командир стрелков выглядел необычно: поверх французского кавалерийского мундира – рваный и выцветший китель, на ногах – высокие сапоги, некогда купленные в Париже полковником императорской гвардии Наполеона. Как и у большинства его солдат, за спиной Шарпа был французский ранец из телячьей кожи, а на плече висела винтовка – и это у офицера! А эполеты? Оторваны с мясом! И красный пояс выгорел на солнце и засален. Даже холодное оружие – тоже знак различия – и то неуставное. Офицеру полагалась кривая сабля британской легкой кавалерии, но Ричард Шарп предпочитал палаш тяжелого кавалериста. Сами конники презирали это оружие, говорили, что из-за тяжести им невозможно быстро парировать удар. Но Шарп был шестифутового роста и достаточно силен, чтобы резво махать тридцатипятидюймовым клинком.

Офицер военной полиции не унимался:

– Какого полка?

– Южный Эссекский. – Шарп постарался ответить беззлобно.

Полицейский дал коню шпоры, и тот сделал несколько шагов вперед. С нового места можно было смотреть вдоль по улице, следить за людьми Шарпа. Вроде бы никаких видимых причин вздернуть кого-нибудь на месте…

Взгляд офицера вернулся к двум конногвардейцам и вдруг удивленно замер, коснувшись плеча Харпера. Этот ирландец, вымахавший на четыре дюйма выше Шарпа, всегда привлекал к себе взоры, но на этот раз в глаза полицейскому бросился не рост его, а оружие – еще более необычное для пехотинца, чем громадный палаш Шарпа. Семью стволами вниз на ремне висело настоящее чудище – массивное, грозное.

– Это еще что? – спросил полицейский, указывая рукой.

– Семиствольная винтовка, сэр, – браво ответил Харпер, откровенно гордясь своим новым оружием.

– Где вы его раздобыли?

– Рождественский подарок, сэр.

Шарп ухмыльнулся. Харпер не шутил: он и впрямь получил на Рождество подарок от своего командира. Но полицейский да и оба его подчиненных не поверили. Офицер не сводил глаз с одного из самых неудачных изобретений Генри Нока, и Шарп догадался, что он, должно быть, никогда еще не видел такой винтовки. Их изготовили всего сотню для флота, и в то время эта идея казалась неплохой. Семь стволов по двенадцать дюймов в длину, один курок на всех – предполагалось, что, выпуская разом по семь пуль с защищенных топов, матросы превратят палубу чужого корабля в сущий ад. Вот только один пустячок не учли: отдача у семиствольного ружья как у маленькой пушки – враз ломает плечо тому, кто спускает курок. Только Харперу – правой руке Шарпа – хватало сил и природной крепости, чтобы обращаться с этим оружием по-свойски, но и его в первый раз поразила отдача семи стволов, с грохотом и пламенем выпускающих рой свинцовых ос.

Полицейский фыркнул:

– Рождественский подарок?

– От меня, – подтвердил Шарп.

– А вы кто такой?

– Капитан Ричард Шарп. А вы?

Полицейский расправил плечи.

– Лейтенант Эйрис, сэр. – Последнее слово он выговорил неохотно.

– И куда направляетесь, лейтенант Эйрис?

Подозрительность конногвардейца действовала Шарпу на нервы. Раздражала и кичливость, бессмысленная демонстрация власти – оттого-то и подлил капитан в вопрос толику злобы.

Вот из-за такого хлыща и носит он на спине следы порки. Из-за высокомерной скотины капитана Морриса и его льстивого прихвостня, сержанта Хейксвилла. Вместе со шрамами Шарп держал при себе недобрую память об этих подонках и твердую решимость когда-нибудь поквитаться с обоими. Он знал, что Моррис обосновался в Дублине, а вот где Хейксвилл обретается – одному Богу известно. «Но когда-нибудь, – мысленно пообещал Шарп, – я до тебя доберусь». Ладно, сейчас не до него – надо отделаться от напыщенного сопляка, у которого власти больше, чем мозгов.

– Так куда, лейтенант?

– В Келорико, сэр.

– Ну, коли так, лейтенант, счастливого пути.

Эйрис кивнул:

– Я сначала проедусь, взгляну, сэр. Если не возражаете.

Шарп смотрел, как трое всадников движутся по улице; дождь хлестал по мокрым черным крупам коней.

– Надеюсь, ты прав, сержант.

– Прав, сэр?

– Насчет того, что тут нечем поживиться.

Одна и та же мысль разом мелькнула у обоих, одно и то же чутье предупредило об опасности. Они бросились бегом. Шарп выдернул из клапана в портупее свисток и дал несколько долгих сигналов – точно таких же, как те, что звучат в бою, когда пехота растягивается в редкую цепь, когда враг нажимает, а офицеры и сержанты приказывают рядовым отступить и перестроиться.

Услыхав свист, полицейские пришпорили коней и свернули в закоулок между двумя низкими лачугами – решили осмотреть дворы, пока рота Шарпа высыпает из домов и строится.

Харпер остановился перед колонной:

– Ранцы надеть!

За лачугами раздался крик. Шарп обернулся. Рядом стоял лейтенант Ноулз.

– Что случилось, сэр?

– Полицейские, чтоб их! Шарят тут… захотели жир растрясти.

Он не сомневался: полицейские намерены найти криминал. Пока его глаза скользили по колонне, зрела убежденность, что Эйрис преуспел. На дороге стояло сорок восемь рядовых, три сержанта и два офицера. Не хватало одного. Рядового Баттена. Чертова Баттена – того самого, которого полицейский, торжествуя, волок со двора за чуб.

– Мародер, сэр. Схвачен с поличным. – Эйрис улыбался.

Баттен. Тот самый Баттен, что вечно ворчит; что ноет, когда идет дождь, и хнычет, когда дождь кончается. Рядовой Баттен – жертва кремневых замков, уверенный, что весь мир тайком ополчился против него. До чего же он жалко дергается в руках одного из помощников Эйриса! Если и есть в роте человек, которого Шарп с радостью бы вздернул, так это Баттен. Но будь он проклят, если какой-то сучий полицейский сделает это за него!

Шарп перевел взгляд на Эйриса:

– Что же он украл, лейтенант?

– Вот.

Тощего цыпленка Эйрис держал, как корону Англии. Заморышу умело скрутили шею, однако ножки еще подергивались. Шарп почувствовал, как в нем разгорается ненависть – не к полицейским, а к Баттену.

– Я разберусь, лейтенант.

Баттен скорчился под взором командира. Эйрис отрицательно покачал головой.

– Вы не поняли, сэр, – проговорил он с мрачной снисходительностью. – Мародеров вешают, сэр. На месте, сэр. В назидание прочим.

Колонна зароптала, но окрик Харпера заставил ее умолкнуть. Баттен стрелял глазами влево-вправо, будто искал защиты от нового проявления вселенской несправедливости.

– Баттен! – рявкнул Шарп. – Где ты нашел цыпленка?

– В поле, сэр. Честное слово! – Баттен оскалился от боли – полицейский сильно дернул за чуб. – Это дикий цыпленок, сэр!

По рядам пробежал смешок, и на этот раз Харпер смолчал.

Эйрис хмыкнул:

– Дикий цыпленок!.. Опасный зверь, да, сэр? Он врет. Я его застал в доме.

Шарп поверил, но уступать не собирался.

– А кто живет в этом доме, лейтенант?

Эйрис поднял бровь:

– Честно говоря, сэр, я не обмениваюсь визитными карточками с португальским отребьем. – Он повернулся к своим людям. – Повесить.

– Лейтенант Эйрис. – От этих слов на улице начисто прекратилось шевеление. – С чего вы взяли, что в халупе кто-то живет?

– А вы сами посмотрите.

– Сэр!

Эйрис сглотнул:

– Сэр.

Шарп повысил голос:

– Так есть там жильцы, лейтенант?

– Нет, сэр. Но дом не брошен.

– Почем вы знаете? В селе пусто. Нельзя украсть цыпленка, если у него нет хозяина.

Эйрис не сразу нашелся с ответом. Сельцо было покинуто, жители сбежали от французов; с другой стороны, отсутствие хозяев не отменяет права собственности.

– Цыпленок португальский, сэр. – Лейтенант опять повернулся к своим. – Повесить!

– Стоять! – взревел Шарп, и снова воцарилась тишина. – Вы его не повесите, так что езжайте-ка куда собирались.

Эйрис резко повернулся к Шарпу:

– Этот мерзавец пойман с поличным и будет висеть. Сдается мне, у вас не солдаты, а ворье, им нужен урок, и, ей-богу, они его получат. – Лейтенант привстал на стременах и закричал, глядя на роту: – Он будет повешен у вас на глазах! И если еще кто-нибудь вздумает воровать, для него тоже найдется веревка!

Его перебил щелчок. Эйрис опустил голову, и злоба в его глазах сменилась изумлением. Шарп вскинул свой штуцер; черное отверстие ствола глядело прямо на полицейского.

– Отпустите его, лейтенант.

– Да вы с ума сошли!

Эйрис сильно побледнел, плечи его поникли. Сержант Харпер сам не заметил, как подступил к Шарпу, не заметил и отгоняющего взмаха командирской руки. Эйрис молча смотрел на капитана и сержанта: оба высокие, у обоих – суровые лица ветеранов; и что-то зашевелилось в его памяти… Он вглядывался в лицо, с которого не сходило насмешливое выражение из-за шрама, пробороздившего правую щеку, и наконец вспомнил. Дикие цыплята! Куроцапы чертовы! Рота легкой пехоты Южного Эссекского. Не та ли это парочка, что захватила «орла»? Что прорубила себе дорогу сквозь французский полк и выбралась со штандартом? Глядя на них, можно в это поверить.

От Шарпа не укрылся трепет ресниц лейтенанта, он понял, что победил, но такая победа могла обойтись дорого. В армии не гладят по головке тех, кто пугает военных полицейских огнестрельным оружием. Хоть и незаряженным.

Эйрис вытолкнул Баттена вперед.

– Забирайте своего вора, капитан. Мы еще встретимся.

Шарп опустил винтовку. Подождав, пока Баттен отойдет от коней, Эйрис дернул поводья и поехал со своими людьми в сторону Келорико.

– Вы еще обо мне услышите, – донеслись до них его слова.

Шарп даже не чувствовал – видел угрозу, черной тучей нависшую над горизонтом. Он повернулся к Баттену:

– Так это ты, мразь, спер куренка?

– Так точно, сэр. – Баттен плеснул ладошкой вслед полицейскому и жалобно добавил: – Но ведь он его забрал, сэр.

– А тебя, сука, не забрал, и зря. Зря не раскидал твои сучьи потроха по этой сучьей деревне.

Баттен затравленно попятился от разъяренного командира.

– Ты знаешь сучий устав, а, Баттен?

– Устав, сэр?

– Да, Баттен, ты знаешь сучий устав? Ну, давай по порядку.

Устав английской армии представлял из себя книгу толщиной в дюйм, но Шарп свел его к трем правилам, которые вдолбил в голову каждому своему подчиненному. Правила были просты и действенны, и за всякое пренебрежение ими следовало наказание. Баттен кашлянул, прочищая горло.

– Хорошо драться, сэр. Не напиваться без разрешения, сэр. И…

– Продолжай.

– Не воровать, сэр. Красть можно только у врага или с голодухи.

– Так ты, стало быть, оголодал?

Было видно, что Баттен хочет ответить утвердительно, но у каждого солдата в ранце лежали два суточных пайка.

– Никак нет, сэр.

Шарп выбросил кулак. Вся его ярость влилась в этот удар, который вышиб воздух из груди Баттена, развернул его и поверг в дорожную грязь.

– Ты дурак, Баттен, – проговорил Шарп. – Дерьмо, вонючка, потаскухино отродье, слизняк и придурок. – Он отвернулся от солдата, чей мушкет валялся рядом в грязи. – Рота! Шагом марш!

Колонна двинулась за высоким стрелком. Баттен неуклюже поднялся на ноги, безуспешно попытался протереть замок мушкета, куда попала вода, и заковылял следом за ротой. Догнав ее, он протолкался на свое место в строю и пробормотал товарищам:

– Он не должен был меня бить.

– Баттен, захлопни пасть! – грубым, под стать капитанскому, голосом скомандовал Харпер. – Устав знаешь, ей-же-ей, так какого дьявола тявкаешь? Или предпочел бы лягать воздух бесполезными пятками?

Затем сержант заорал на всю роту, требуя прибавить шагу, несколько раз повторил «левой!» и все это время думал о назревающих бедах. Если проклятый полицейский наябедничает, не избежать расследования, а то и военно-полевого суда. И все из-за какого-то ничтожества, из-за гаденыша Баттена, бывшего конского барышника, которого Харпер охотно убил бы своими руками.

В голове у лейтенанта Ноулза, видимо, бродили схожие мысли. Он поравнялся с рослым ирландцем и озабоченно посмотрел ему в лицо:

– И все из-за паршивого цыпленка, а, сержант?

Харпер опустил взгляд на молодого лейтенанта:

– Вряд ли, сэр. – Он повернулся к колонне. – Дэниел!

Один из стрелков – Хэгмен – покинул строй и догнал сержанта. Ему перевалило за сорок, он был самым старшим в роте, зато и стрелял лучше всех. С младых ногтей этот чеширец браконьерствовал и достиг такого совершенства, что мог бы с трехсот ярдов отстрелить пуговицы с мундира французского генерала.

– Сержант?

– Сколько там было цыплят?

Мелькнула беззубая улыбка. Хэгмен оглянулся на роту и снова повернул голову к Харперу. Он ничуть не встревожился. Сержант – парень честный и никогда не потребует себе больше, чем равную долю.

– Дюжина, сержант.

Харпер посмотрел на лейтенанта:

– Так-то вот, сэр. Не меньше дюжины цыплят. Ну, может, двадцать. Бог весть, что они там делали, но хозяевам не мешало получше за ними приглядывать, ей-же-ей.

– Трудно поймать, сэр, – хихикнул Хэгмен и добавил зачем-то: – Цыплят. Все, сержант?

Харпер ухмыльнулся:

– Каждому офицеру – по ножке, Дэниел. И чтоб не жесткие.

Хэгмен бросил взгляд на Ноулза:

– Есть по ножке, сэр. – Он отбежал к колонне.

Ноулз рассмеялся в душе. По ножке на офицера! Значит, сержанту – грудку, всей роте – куриный бульон, а рядовому Баттену – шиш с маслом. А Шарпу? От этой мысли Ноулз упал духом. Война проиграна, дождь не унимается, а завтра у капитана Ричарда Шарпа начнутся неприятности. Серьезные неприятности на голову, носящую сабельный шрам.

Глава вторая

Если кто-нибудь и нуждался в признаках неотвратимости поражения, то церковь Сан-Паолу в Келорико, где временно расположился штаб Южного Эссекского, могла предоставить ему богатый выбор. Стоя на хорах, Шарп смотрел, как священник забеливает алтарную загородку. Загородка была роскошная – сплошь старинное серебро в тонких, причудливых узорах. Ее принес в дар церкви давным-давно забытый прихожанин, чья родня в образе печальных женщин и вдохновенных мужей теперь с безмолвным упреком взирала на алтарь. Священник водил широкой кистью, брызгая краской себе на сутану. Он взглянул на Шарпа, снова посмотрел на загородку и пожал плечами:

– В прошлый раз мы ее три месяца чистили.

– В прошлый раз?

– Когда ушли французы. – В голосе священника звучала горечь, рука гневными мазками пятнала дорогой узор. – Если бы они прознали, что она серебряная, разломали бы на куски и вынесли. – Он шлепнул кистью по согнутому телу, пробитому гвоздями, затем, будто спохватясь, взял кисть в левую руку – освободил правую для крестного знамения.

– А может, они не опустились бы до такого кощунства.

Это прозвучало неубедительно даже для Шарпа, однако священник не счел нужным возразить. Он лишь невесело рассмеялся и окунул кисть в ведро. Уверены, подумал Шарп, все уверены, что скоро придут французы, а британцы подадутся назад. Священник задел за живое; Шарпу казалось, будто он сам предает этот город и его жителей.

Он двинулся в церковном сумраке к главному входу – туда, где офицер из интендантской службы следил за дележом свежеиспеченного хлеба на солдатские пайки.

Шумно распахнулась дверь, пропуская слабые лучи предвечернего света, и Лоуфорд в самом пышном из своих мундиров помахал Шарпу рукой.

– Готов?

– Да, сэр.

Снаружи ждал майор Форрест.

– Не волнуйся, Ричард, – сказал он с улыбкой, не скрывающей тревоги.

– Не волнуйся! – Доблестный полковник Уильям Лоуфорд был зол не на шутку. – Пускай еще как поволнуется, черт подери! – Он оглядел Шарпа с ног до головы. – А поприличнее ничего не нашлось?

Шарп ощупал дырку на рукаве.

– Это все, что у меня есть, сэр.

– Все? А как же новый мундир? Господи боже, Ричард, ты же форменный бродяга!

– Мундир в Лиссабоне, сэр. На складе. Легкая пехота должна идти налегке.

Лоуфорд возмущенно крякнул:

– Но не должна целиться из ружей в военную полицию!.. Пошли, опаздывать нельзя. – Он нахлобучил треуголку и отдал честь двум отсалютовавшим часовым, которые с откровенным любопытством и весельем внимали его гневным словам.

Шарп поднял руку:

– Одну секунду, сэр. – Он смахнул воображаемую пылинку с золотой полковничьей ленты, которую Лоуфорд носил поверх белого диагоналевого пояса. Лента была с иголочки, полковника наградили ею за Талаверу. На ней сверкал орел в оковах, свидетельствуя перед всем миром, что Южный Эссекский – единственный полк на полуострове, который захватил французский штандарт.

С удовлетворенным видом Шарп отступил.

– Так лучше, сэр.

Поняв намек, Лоуфорд улыбнулся:

– Вот ублюдок! Заруби на носу, Шарп: хоть ты и отбил «орла», это вовсе не дает тебе права вытворять черт-те что.

– Зато любой идиот имеет право вытворять черт-те что, если на нем полицейский мундир. Так, сэр?

– Да, – сказал Лоуфорд. – Именно так. Пошли.

Странно все-таки, подумалось Шарпу. Лоуфорд обладал всеми недостатками богатых и привилегированных, однако капитану почему-то нравился этот человек, он не считал зазорным оказывать ему услуги. Они были сверстниками, но Лоуфорд всегда носил офицерские эполеты и не волновался насчет карьеры, достаток позволял ему спокойно расти в чинах. Он никогда не гадал, где раздобыть денег на следующий год. Семь лет назад Лоуфорд служил лейтенантом, а Ричард Шарп ходил у него в сержантах. В Индии сержант помог офицеру выжить в застенках султана Типу. Взамен Лоуфорд научил подчиненного чтению и письму, тем самым открыв для него путь в офицеры – если, конечно, Шарпу хватит безрассудства совершить на поле боя какой-нибудь подвиг, достаточно героический, чтобы человека из солдатских шеренг приняли в избранное офицерское общество.

Шагая вслед за Лоуфордом в штаб Веллингтона по многолюдным улицам и разглядывая дорогую и пышную полковничью экипировку, Шарп гадал, в каких чинах они будут через семь лет. Как и Шарп, Лоуфорд был честолюбив, но, в отличие от стрелка, имел все необходимое для великих свершений: деньги и родовитость. До генерала дорастет, подумал Шарп. И ухмыльнулся: даже тогда Лоуфорду будет нужен рядом кто-нибудь вроде него, Шарпа. Он – глаза и уши Лоуфорда, его профессиональный боец, умеющий читать на лбу у неудачливых преступников, у пьяниц, у нищих сорвиголов, из которых почему-то куется лучшая в мире пехота. Более того: Шарп умеет читать на лбу у врага, и Лоуфорд, для которого армия – это лестница к славному, почетному итогу, без тени сомнения полагается на чутье и таланты бывшего сержанта.

Последнее время Лоуфорд держался неплохо. Принял озлобленный, озверелый, затурканный полк и превратил его в настоящее подразделение, ничем не уступающее прочим боевым частям. Тут, конечно, помог «орел» Шарпа. Смыл позор Вальделаказы, где Южный Эссекский под командованием сэра Генри Симмерсона потерял знамя, а вместе с ним и честь. Но дело не только в «орле». У Лоуфорда дар политика, он верит людям, с которыми трудится локоть к локтю, и они ему платят тем же.

Лоуфорд вел Шарпа и Форреста сквозь толпу офицеров и горожан. Майор посматривал на Шарпа с отеческой улыбкой, отчего сильнее обычного походил на доброго викария, посетившего сельский маскарад в мундире офицера. Он попробовал ободрить Шарпа:

– Не бойся, Ричард, до суда не дойдет. Мыслимое ли дело? Может, потребуют извиниться или что-нибудь в этом роде; глядишь, на том все и кончится.

Шарп отрицательно покачал головой:

– Черта с два я попрошу прощения, сэр.

Лоуфорд остановился и повернулся кругом, ткнул пальцем Шарпу в грудь:

– Ричард Шарп, если тебе прикажут, ты еще как попросишь прощения! Подчинишься, как последний бесхребетный слизняк. Ясно?

Шарп щелкнул каблуками высоких французских сапог:

– Так точно, сэр.

Лоуфорд взорвался:

– Боже всемогущий! Да как ты не понимаешь, дьявол тебя дери?! Это же подсудное дело! Эйрис наябедничал начальнику военной полиции, а тот внушает генералу, что нельзя подрывать авторитет полицейских! А генерал, как вам, мистер Шарп, известно, весьма склонен разделять такую точку зрения. – Страстная тирада Лоуфорда собрала вокруг небольшую толпу любознательных слушателей. Злость полковника улеглась так же внезапно, как и накатила, но палец по-прежнему упирался в капитанскую грудь. – Генералу не хочется, чтобы волновалась полиция, и его, понятное дело, огорчило известие, что капитан Ричард Шарп открыл сезон охоты на нее.

– Так точно, сэр.

Лоуфорда не смягчило удрученное выражение на лице Шарпа – полковник сразу заподозрил, что причиной тому вовсе не раскаяние.

– Хоть нас и вызвал сам генерал, не надейся, что он посмотрит сквозь пальцы на твою выходку. Слишком уж часто за последнее время он спасал твою шкуру. Понял?

Возле винной лавки зааплодировала группа кавалерийских офицеров. Лоуфорд метнул в них испепеляющий взгляд и твердым шагом двинулся дальше, а вслед ему полетело чье-то дурашливое подражание трубе, зовущей в атаку.

Наверное, Лоуфорд прав, подумал Шарп. Генерал передислоцировал Южный Эссекский, зачем – никто не знал. Может, придумал для него какую-нибудь особую задачу, чтобы развеять зимнюю скуку. А тут, как назло, идиотская стычка с Эйрисом. Шарпу она может выйти боком, военно-полевой суд шутить не любит, запросто упечет туда, где с тоской вспомнишь, как весело было на пустынной границе…

Возле штаба Веллингтона стояли четыре повозки, запряженные волами, – еще одно предвестие скорого ухода армии. Необычно здесь выглядела только высокая мачта на крыше, увенчанная крестовиной, с которой свисали четыре просмоленных бараньих пузыря. Шарп пригляделся с любопытством: он впервые увидел новый телеграф. Вот бы посмотреть, как черные надутые пузыри подлетают на веревках, передавая сигналы другим таким же станциям, и далекой крепости Алмейда, и войскам, стерегущим реку Коа.

Систему позаимствовали у королевского флота, даже обслугу телеграфа набрали из моряков. Каждой букве алфавита соответствовало особое положение черных мешков; наиболее распространенные слова – такие как «полк», «противник», «генерал» – передавались одним знаком, который можно было увидеть с расстояния в несколько миль в большой морской бинокль. Шарпу как-то сказали, что депеша проходит двадцать миль меньше чем за двадцать минут. Приближаясь к двум скучающим часовым на крыльце штаба, он раздумывал о том, какую еще современную технику придется бросить в войну с Наполеоном.

Едва вступив в прохладный коридор, капитан позабыл о телеграфе и ощутил робость. Его военная карьера прихотливым образом сплелась с судьбой Веллингтона. Они вместе сражались во Фландрии, в Индии, а теперь – на полуострове, и Шарп у себя в ранце носил генеральский подарок – подзорную трубу с изогнутой бронзовой накладкой на ореховой тубе: «С благодарностью от А. У. 23 сентября 1803». Сэр Артур Уэлсли полагал, что сержант Шарп спас ему жизнь, хотя, если говорить честно, Шарпу мало что запомнилось из той переделки. Он помнил, как закололи коня под генералом, помнил, как приближались индийские штыки и кривые сабли, – что еще оставалось сержанту? Лишь уворачиваться да отбиваться. Паршивая выдалась драка при Ассайе. На глазах у Шарпа один за другим полегли офицеры под огнем медных пушек, в нем взыграла кровь, он поднял в атаку уцелевших, и враг пал. Только и всего, но ведь победа есть победа. После этого он сделался офицером, разодетым как огородное пугало. И теперь тот самый человек, что наградил Шарпа, решит его судьбу.

– Сейчас его светлость вас примет. – Молоденький зуав с майорскими эполетами улыбнулся из дверного проема, как будто офицеры Южного Эссекского были приглашены на чай.

Последний раз Шарп видел Веллингтона год назад, но с тех пор ничего не изменилось: по-прежнему стол завален бумагами, те же голубые глаза над длинным и острым носом, не упускающие ничего, те же аристократические губы, почти не знающие улыбки. Шарп приободрился, не увидев в комнате полицейских, – не придется унижаться перед генералом. Но он рано обрадовался – от спокойного, уравновешенного виконта сейчас буквально веяло гневом. Шарп настороженно ждал, когда Веллингтон отложит перо и поднимет на него холодные глаза. В них не было даже тени приязни.

– Ричард Шарп, представляете ли вы себе размеры ущерба, которые несет армия, позволяя отдельным солдатам грабить или насиловать? – Голос генерала звучал тихо, но от него пробирала дрожь.

– Так точно, сэр.

– Надеюсь, капитан Шарп, надеюсь. – Сэр Веллингтон опустился в кресло. – В армии нашего противника дело обстоит иначе – там солдат поощряют на мародерство, ведь это для них единственный способ прокормиться. Результаты наглядны – их ненавидят везде, где они побывали. Я трачу деньги – знали б вы, сколько! – на закупку и перевозку провианта, лишь бы нашим солдатам не приходилось воровать. Чтобы местное население хорошо относилось к нам и помогало. Вам это понятно?

«Скорей бы все кончилось», – подумал Шарп и произнес:

– Так точно, сэр.

Над головой вдруг зашуршало и захлопало. Веллингтон вскинул глаза, словно пытался разобрать, что это за звуки. Шарп сообразил: это же телеграф – надутые пузыри носятся по веревкам вверх-вниз, передавая шифрованное донесение с передовой. Генерал слушал несколько секунд, затем опустил голову и снова вонзил взор в Шарпа:

– Ваше повышение еще не утверждено.

Вряд ли можно было придумать угрозу, которая испугала бы Шарпа сильнее. Официально он все еще был лейтенантом. Всего-навсего лейтенантом! А к званию капитана его представил год назад сам Веллингтон. Если в Уайтхолле этого не одобрят (а Шарп знал: внеочередные продвижения у них не в чести), ходить ему опять в лейтенантах.

Он молчал под пристальным взглядом Веллингтона. Предупреждения лучше принимать молча.

Генерал вздохнул, взял лист бумаги, отложил.

– Солдат наказан?

– Так точно, сэр. – Шарп вспомнил, как Баттен корчился на дороге.

– Коли так, позаботьтесь, капитан Шарп, чтобы впредь ничего подобного не происходило. Никогда! Ничего! Не брать! Даже диких цыплят.

«Господи боже! – подумал Шарп, изумленно глядя на Веллингтона. – Что бы в армии ни случилось, он про все узнает».

Пауза затягивалась. Неужели все? Ни суда, ни извинений? Он кашлянул, и Веллингтон поднял взгляд.

– Да?

– Сэр, я ждал кое-чего похуже. Военно-полевого суда, сэр.

Шарп услышал, как рядом смущенно пошевелился Лоуфорд, но генерал ничуть не рассердился. Он встал и улыбнулся – вернее, чуть растянул уголки рта.

– Капитан Шарп, я бы с удовольствием вздернул и вас, и того чертова сержанта. Но у меня предчувствие, что вы еще понадобитесь. Как вы думаете, чем для нас закончится лето?

Снова воцарилось молчание. Смена темы застала офицеров Южного Эссекского врасплох.

Лоуфорд кашлянул:

– Милорд, по правде говоря, нас слегка беспокоят замыслы противника и наши ответные шаги.

Веллингтон снова невесело улыбнулся:

– Враг намерен сбросить нас в море, и чем скорее, тем лучше. Что же касается ответных шагов… Какие у вас предложения?

Шарпа осенило: Веллингтон тянет время. Он чего-то ждет. Или кого-то.

Лоуфорд чувствовал себя не в своей тарелке. Он бы предпочел услышать ответ от генерала.

– Навязать им сражение, сэр.

– Тридцать тысяч солдат плюс двадцать пять тысяч ненадежных португальцев – против трехсот пятидесяти тысяч французов?

Веллингтон позволил цифрам повиснуть в воздухе, подобно пыли, что беззвучно плавала в солнечном луче над столом. Шарп понимал: цифры неточны. Сколько тысяч Массена распылил, чтобы сдерживать герильерос – испанских партизан? Но если и их вычесть, расклад выйдет совсем не в пользу англичан.

Веллингтон шумно вздохнул. В дверь постучали.

– Войдите.

– Сэр.

Все тот же темнокожий майор вошел в комнату и протянул генералу клочок бумаги. Веллингтон прочел, закрыл на секунду глаза и вздохнул.

– Тут не вся депеша? Конец еще идет?

– Так точно, сэр. Но основное здесь.

Майор вышел, и Веллингтон откинулся на спинку кресла.

Худые вести, догадался Шарп. Похоже, генерал их ждал. Как-то раз он сказал, что вести войну – все равно что погонять коней в веревочной упряжи. Веревки то и дело рвутся, и возница едва успевает их связывать. Вот и сейчас где-то лопнула важная веревка.

Шарп смотрел, как пальцы Веллингтона барабанят по столу.

– Полковник.

– Сэр?

– Одолжите мне капитана Шарпа. И его роту. Думаю, не больше чем на месяц.

– Есть, милорд. – Лоуфорд посмотрел на Шарпа и пожал плечами.

Веллингтон опять встал. Казалось, у него отлегло от сердца, словно он принял важное решение.

– Джентльмены, война не проиграна, однако я знаю, что не все разделяют мою уверенность. – В голосе генерала звучали горечь и злость, – видимо, пораженцы, чьи письма домой цитировались в газетах, сидели у него в печенках. – Мы можем втянуть французов в сражение, и, если получится, мы выиграем.

Шарп в этом никогда не сомневался. Среди британских генералов только Веллингтон умеет бить французов.

– Но этим лишь задержим их наступление. – Веллингтон расстелил карту, оцепенело посмотрел на нее и позволил ей снова свернуться в рулон. – Нет, джентльмены, наше выживание зависит кое от чего другого. От того, что должны добыть вы, мистер Шарп. Должны, вы понимаете? Должны!

Шарп еще ни разу не слышал такой настойчивости в голосе генерала.

Лоуфорд кашлянул:

– А если он не сумеет, милорд?

Вновь – призрак улыбки.

– Тогда я ему не позавидую. – Виконт перевел взгляд на Шарпа. – Мистер Шарп, вы не единственная карта у меня на руках, но вы… козырь. Джентльмены, сейчас происходит кое-что, о чем армия пока не знает. А если б знала, не так бы унывала.

Веллингтон уже в который раз за эти минуты сел и умолк, оставив офицеров в недоумении. Шарп заподозрил, что это не случайно. Видно, распуская слухи, генерал боролся с пораженческими настроениями – командующему армией приходится заниматься и этим.

Веллингтон приподнял голову:

– Капитан Шарп, теперь вы подчиняетесь непосредственно мне. Готовьте людей; сегодня вечером – в поход. Полная выкладка, но ни жен, ни лишнего барахла.

– Есть, сэр.

– Через час буду ждать вас здесь. За это время сделаете два дела.

Шарп уже и не чаял узнать до вечера, что от него требуется.

– Во-первых, мистер Шарп, получите приказ. Не у меня, а у вашего старого знакомого. Майора Хогана, – пояснил генерал, увидев недоумение в глазах Шарпа.

Шарп не сумел утаить радости. Хоган! Инженер. Невозмутимый ирландец. Друг. В нелегкие дни похода на Талаверу его здравый смысл не раз выручал Шарпа.

Веллингтон заметил оживление стрелка и поспешил с ложкой дегтя:

– Но прежде, мистер Шарп, вы извинитесь перед лейтенантом Эйрисом. – Он выжидающе посмотрел капитану в глаза.

– Конечно, сэр. Я и собирался. – Шарп напустил на себя изумление – мол, «как вам, милорд, могло в голову прийти, будто я ожидал чего-то другого». Ему показалось, будто в бесстрастных голубых глазах Веллингтона мелькнула усмешка.

Генерал перевел взгляд на Лоуфорда и с характерной для него обезоруживающей быстротой сменил холодный тон на любезный:

– А как у вас дела, полковник?

– Благодарю, милорд. Все отлично. – Лоуфорд просиял. Ему доводилось служить в штабе Веллингтона, он хорошо знал генерала.

– Вечером прошу ко мне на ужин. В обычное время. – Генерал посмотрел на Форреста. – И вас, майор.

– С удовольствием, сэр.

– Прекрасно. – Взгляд перескочил на Шарпа. – Боюсь, капитан Шарп будет слишком занят. – Он кивком отпустил офицеров. – Всего хорошего, джентльмены.

На улице трещали цикады, вдали в малиновой дымке величаво тонуло солнце. В штабе, в тихом кабинете, генерал минуту посидел неподвижно и вернулся к бумагам. Надо разобраться с ними до ужина, до набившей оскомину жареной баранины. «Прав Хоган, – подумал он. – Если кампанию может спасти только чудо (а что же еще?), то лучше бродяги с этой работой никто не справится. Он ведь не простой оборванец, он боец, для него поражение немыслимо. Но все-таки он оборванец, – думал виконт Веллингтон. – Все-таки он чертов бродяга».

Глава третья

За час между уходом из штаб-квартиры Веллингтона и возвращением в нее Шарп перебрал уйму донкихотских ответов на загадку, подброшенную ему генералом. Неужели новое оружие? Что-нибудь вроде ракеты британского полковника Конгрейва, которая у всех на слуху, но которую мало кто видел воочию? Или того похлеще: возможно, разведенная Жозефина тайно обратилась к англичанам с просьбой об убежище, под чужой личиной перебралась в Испанию и готова стать фигурой в большой политической игре?

Он все еще гадал, входя в просторный вестибюль штаба, где его поджидала сдержанно-официальная комиссия с несчастным лейтенантом Эйрисом на фланге, который ровным счетом ничего не понимал в происходящем.

Приторно-вежливый молодой майор улыбнулся Шарпу, как дорогому и долгожданному гостю:

– А вот и капитан Шарп! Вы знакомы с начальником полиции, встречались с лейтенантом Эйрисом, а это полковник Уильямс. Джентльмены? – Майор изящно махнул рукой, будто приглашал их расположиться поудобнее и выпить бокальчик шерри.

Открыть заседание, видимо, было поручено полковнику Уильямсу – толстяку с рыхлым лицом в красных венах.

– Позор, Шарп! Позор!

Взгляд Шарпа повис в доле дюйма над головой Уильямса. Капитан заставлял себя не моргать. Обычно такой взгляд легко сбивал начальство с толку, сработало и сейчас. Уильямс стушевался под неотрывным взглядом и беспомощно махнул рукой в сторону лейтенанта Эйриса:

– Вы подорвали его авторитет, злоупотребили властью. Позор!

– Так точно, сэр. Я прошу прощения.

– Что?

Внезапная уступчивость Шарпа явно озадачила Уильямса. Лейтенант Эйрис ежился от смущения, а начальнику полиции, видимо, хотелось скорее покончить с этим делом. Уильямс кашлянул, прочищая горло, – должно быть, все-таки решил преподать урок.

– Вы признаете за собой вину?

– Так точно, сэр. Незаслуженное оскорбление, сэр. Стыд и позор, сэр. Я приношу искренние извинения, сэр, и молю не судить меня слишком строго. Уверен, лейтенант Эйрис не стал бы этого делать.

Улыбка, возникшая вдруг на лице Шарпа, заставила Эйриса вздрогнуть и торопливо закивать:

– Так точно, сэр. Так точно.

Уильямс резко обернулся к растерянному лейтенанту:

– Почему – не стал бы судить? Что вы имеете в виду, Шарп? Или мы чего-то не знаем?

Начальник полиции вздохнул и шаркнул сапогом:

– Джентльмены, по-моему, мы добились своей цели. Я не вижу смысла продолжать этот разговор. К тому же у меня дела. – Он взглянул на Шарпа. – Капитан, спасибо, что попросили прощения. Честь имеем.

Когда они выходили, Шарп слышал, как полковник Уильямс допрашивает Эйриса: почему это он не стал бы судить Шарпа слишком строго?

Стрелок позволил себе слабую ухмылку, которая расползлась в широкую улыбку, едва опять отворилась дверь и в вестибюль вошел Майкл Хоган. Невысокий ирландец тщательно закрыл за собой дверь и улыбнулся Шарпу:

– Вполне пристойный исход, как я и ожидал. Ну, Ричард, как поживаете?

Не скрывая радости, они пожали друг другу руки. Шарп лишний раз убедился, что судьба балует Хогана. Инженер попал в штаб Веллингтона и стал быстро расти в чинах. Он говорил на португальском и испанском и вдобавок отличался редким здравомыслием. При виде его элегантного нового мундира у Шарпа брови полезли на лоб.

– И что же вы тут делаете?

– Да так, то да се. – Хоган ухмыльнулся, помолчал и вдруг оглушительно чихнул. – Христос и святой Патрик! Проклятый «ирландский мерзавец»!

На лице Шарпа отразилась недоумение, и Хоган показал табакерку:

– Тут днем с огнем не сыщешь шотландского «рэппи», вот и приходится нюхать «ирландский мерзавец». Точно картечью по ноздрям, ей-богу!

– Бросайте.

Хоган рассмеялся:

– Пробовал – не выходит. – Глаза ирландца увлажнились, его снова подмывало чихнуть. – Боже правый!

– Так чем вы занимаетесь?

Хоган стер со щеки слезу.

– Не скажу, что очень уж многим, Ричард. Выясняю кое-что – ну, насчет врага. И карты черчу. Мы это называем разведкой, но едва ли это словечко тут годится. Просто кое-что вынюхиваем про наших приятелей. Еще у меня кое-какие дела в Лиссабоне. – Он с неодобрительном видом махнул рукой. – Но об этом не стоит.

Лиссабон. Там Жозефина. Хогану это пришло в голову одновременно с Шарпом; маленький ирландец улыбнулся и ответил на невысказанный вопрос:

– Да, у нее все хорошо.

Жозефина. Та, которую Шарп так недолго любил. Та, ради которой он убивал. Та, которая бросила его, предпочтя кавалерийского офицера. Шарп все еще вспоминал немногие ночи, проведенные с ней. Но сейчас не время для таких воспоминаний. Он выбросил их из головы, а из сердца – ревность к капитану Клоду Харди и переменил тему:

– Так что же это за диво, которое я должен принести генералу?

Хоган откинулся на спинку кресла.

– «Nervos belli, pecuniam infinitam».

– Вы же знаете, я по-испански не понимаю.

Хоган вежливо улыбнулся.

– Латынь, Ричард, латынь. В вашем образовании постыдные прорехи. Это слова Цицерона: «Сила войны – громадные деньги».

– Деньги?

– Если точнее, золото. Ведра золота. Чертовски огромные суммы, дорогой Ричард. И они нам нужны. Не просто нужны, а до зарезу. Без них… – Он не закончил фразу, лишь пожал плечами.

– Вы шутите!

Хоган аккуратно зажег новую свечу – за окнами быстро смеркалось – и спокойно ответил:

– Хотел бы. У нас деньги на исходе. Можете не верить, но это так. В этом году военный бюджет – восемьдесят пять миллионов фунтов. Представляете? И он уже исчерпан.

– Исчерпан?

Хоган опять пожал плечами:

– Проклятые англичане, новое правительство в Лондоне требует отчета. Мы оплачиваем все расходы португальцев, вооружаем половину испанского народа, и теперь нам нужны деньги. – Он подчеркнул слово «нам». – Пожалуй, можно назвать это камнем преткновения. Нам очень скоро понадобится большая сумма. В самые ближайшие дни. Мы бы могли выжать их из Лондона месяца за два, но они нужны сейчас.

– А если их не будет?

– Если их не будет, Ричард, то французы войдут в Лиссабон, и тогда даже все золото мира нас не спасет. – Майор улыбнулся. – Так что ступайте и добудьте денег.

– Добыть денег. – Шарп улыбнулся, глядя на ирландца. – Как? Украсть?

– Лучше скажем – занять. – Инженер говорил вполне серьезно.

Шарп промолчал, и Хоган вздохнул, снова откидываясь на спинку кресла.

– Сложность, Ричард, в том, что золото, так сказать, принадлежит испанскому правительству.

– Что значит – так сказать?

Хоган пожал плечами:

– А кто знает, где сейчас испанское правительство? В Мадриде с французами? Или в Кадисе?

– А где золото? В Париже?

Хоган вымученно улыбнулся:

– Ну, не так далеко. В двух днях пути. – На его лице появилась строгость, в голосе – назидательность. – Сегодня в ночь выступаете на Алмейду. Переправу через Коа держит Шестидесятый, там вас ждут. В Алмейде найдете майора Керси. Дальше – под его началом. Мы рассчитываем, что вы управитесь за неделю. Если понадобится помощь, то это все, что мы можем вам дать.

Майор придвинул к Шарпу по столу лист бумаги.

«Капитан Шарп действует по моему прямому приказу. Всем офицерам союзных армий надлежит оказывать капитану Шарпу содействие».

Подписано было просто: «Веллингтон».

– Тут ни слова про золото. – Шарп надеялся, что встреча с Хоганом прольет свет на его миссию, но загадок только прибавилось.

– Мы не сочли разумным сообщать каждому встречному-поперечному про гору золота, которая плачет по хозяину. Ни к чему будить в людях алчность. Или вы не согласны?

Вокруг горящих свеч описывал безумные круги мотылек. В городе лаяли собаки, за стеной штаба топтались в стойлах кони.

– Гора – это сколько?

– Керси скажет. Можно унести.

– Боже всемогущий! Вы мне хоть что-нибудь объясните?

Хоган улыбнулся:

– Кое-что, но немногое. – Он расположился в кресле поуютнее, сомкнул пальцы на затылке. – Туго нам сейчас, Ричард. Это не наша вина. Нужны пушки, люди, кони, порох – да все на свете. Враг копит силы, нас теперь может спасти только чудо. И это чудо – деньги.

– Спасти? Как?

– Не могу сказать. – Хоган вздохнул – было видно, что ему неприятно утаивать правду от верного друга. – Ричард, мы кое-что держим в секрете, и так должно быть впредь. – Он махнул рукой, не позволяя Шарпу возразить. – Черт побери, это самый важный секрет за всю мою карьеру, и мы не хотим, чтобы кто-нибудь его узнал. Но вам потом откроем, обещаю. Да и всем. А пока вы должны знать одно: нужно добыть золото. Плату за секрет.

* * *

Они выступили в полночь. Хоган помахал на прощанье рукой, и теперь, в предрассветный час, когда небо на востоке светлело, рота легкой пехоты поднималась вдоль ложа реки Коа к городу-крепости Алмейда. С высокого узкого моста, что перекинулся через реку, им помахали едва различимые солдаты заставы, и Шарпу в те минуты казалось, будто он шагает в неизвестность.

С реки дорога зигзагами взбиралась по склону холма. Над тропой нависали иззубренные скалы, наползающий рассвет освещал дикую пустошь, полускрытую туманом с реки. Люди молчали – берегли дыхание на крутом подъеме.

Примерно в миле впереди лежала Алмейда – остров свободы на французской территории. Гарнизон там был португальский, командовали им британские офицеры, а окрестности находились в руках французов. Шарп знал: скоро французам придется осадить Алмейду, пробить знаменитые стены, хлынуть в пролом и утопить остров в крови. Чтобы затем спокойно наступать на Лиссабон.

На мосту часовые энергично топали ногами и махали руками, указывая на темные холмы.

– Со вчерашнего дня – ни одного патруля. Везет вам, ребята.

Рота легкой пехоты не боялась французов. Она бы пошла хоть на Париж, если бы Ричард Шарп приказал. Ему верили слепо, знали, что он не оставит в беде. И улыбались, когда он объяснял, что идти предстоит мимо вражеских патрулей, через Коа, через Агеду, а после – тем же путем – обратно. Однако в голосе Шарпа было что-то не так. Никто не сказал ни слова, но все понимали, что капитан встревожен. Во всяком случае, Харпер понимал. По дороге, ведущей к Коа – все еще скользкой от дождя, – он шагал рядом с Шарпом.

– Какие-то сложности, сэр?

– Никаких.

Шарп ответил резко, чтобы оборвать разговор. Ему вспоминались последние слова Хогана. Шарп и так и сяк пробовал вытянуть из упрямого инженера правду.

– Почему мы? Работенка в самый раз для кавалерии.

Хоган кивнул:

– Кавалерия пробовала – никакого толку. Керси говорит, местность не годится для конницы.

– А для французской годится?

Опять усталый кивок.

– Керси говорит, у вас все получится.

Чувствовалось, у Хогана что-то вертится на языке.

– Но вы в этом не уверены?

Хоган развел руками:

– Надо было вытащить золото несколько дней назад. Теперь с каждым днем все больше риска.

В комнате повисла тишина. Мотылек обжег крылышки и затрепыхался на столе. Шарп протянул руку и раздавил его.

– Сомневаетесь, что мы добьемся успеха!

Это не было вопросом. Это было утверждением.

Взгляд Хогана оторвался от мертвого мотылька.

– Сомневаюсь.

– Значит, война проиграна?

Хоган кивнул. Шарп смахнул мотылька на пол.

– Генерал говорит, у него есть еще козыри в рукаве. Это не единственная надежда. – У Хогана был усталый взгляд.

– Еще бы он так не говорил. – Шарп встал. – Так какого лешего вы не пошлете три чертова полка? Четыре? Пошлите чертову армию! Бейте наверняка.

– Слишком далеко, Ричард. За Алмейдой нет дорог. Если поднимем шум, французы туда наведаются раньше нас. Без боя через две реки полкам не перебраться, вдобавок у неприятеля численное превосходство. Нет. Мы посылаем вас.

И вот Шарп поднимается в гору по частым петлям приграничной дороги, поглядывая на туманный горизонт – не выдаст ли себя враг блеском обнаженной сабли – и понимая, что его отправили на безнадежное дело. Оставалось лишь надеяться, что у майора Керси, который поджидает роту в Алмейде, веры в успех побольше.

Впрочем, Хоган не слишком уверенно отзывался о майоре. Шарп, заметив это, решил испробовать новый подход:

– Он что, ненадежен?

Хоган отрицательно покачал головой:

– Нет, Ричард. Он из лучших. Из самых лучших. Но увы, для такого дела нам нужен не совсем такой человек.

Пояснить инженер отказался. Керси, сказал он Шарпу, – офицер разведки. Такие, как он, в полном боевом облачении прорываются на быстрых конях в неприятельский тыл и создают поток разведданных – переправляют захваченных партизанами французских нарочных, карты местности… Именно Керси обнаружил золото, сообщил Хоган, и только Керси знает его точное местонахождение. Годится Керси или нет, но он – единственный ключ к успеху.

На высокой излучине восточного берега Коа дорога выпрямлялась. Вдали заря очерчивала силуэт Алмейды, северной португальской крепости. Город, возведенный на холме, господствовал над многими квадратными милями местности; холм перерастал в громадную выпуклость кафедрального собора и был окружен плотным кольцом замков. За этими надменными монументальными сооружениями расстелился черепичный ковер, кое-где просеченный улочками, и так – до самых крепостных стен.

В ранний час с такого расстояния цитадель с четырьмя громадными башнями и грозными бойницами выглядела внушительно, но Шарп знал, что высокие укрепления давно отжили свой век и теперь вся надежда – на низкие земляные валы. Их мрачно-серый узор проглядывал даже вдали от города. Да, французам не позавидуешь. Им придется наступать по открытой местности, прорываться через лабиринт рвов и стен, созданных по всем правилам фортификационной науки. Продольный огонь десятков замаскированных батарей, непрерывный дождь картечи и шрапнели между длинными гладкими лучами «звезды» – фортеции английских инженеров. Алмейдские укрепления обновили всего семь лет назад, и теперь ненужный старый замок с завистью взирает на неприметное современное гранитное чудище, изобилующее приманками и смертельными капканами.

Вблизи оборона выглядела не столь уж грозно, но это было иллюзией. Времена высоких отвесных стен отошли в былое, лучшие современные крепости окружались гладкими валами – к одному из них и подходила легкая пехота. Склон был так полог, что даже калека мог подняться по нему, не задохнувшись. Валы предназначались для ядер и пуль осаждающего противника – те рикошетом перелетали через укрепления, а затем атакующая пехота, взбираясь на невинные травянистые склоны, встречала гибельные ловушки. На гребне вала скрывался глубокий ров, а за ним стояла гранитная стена, а со стены рыгали пламенем орудия. Даже если враг одолеет эту стену, за ней окажется вторая, а за второй – третья, и Шарп был рад, что не его армия накапливает силы для штурма этой крепости. Но он понимал: англичанам подобных атак не избежать. Прежде чем убраться из Испании, французы будут цепко удерживать такие вот города.

Защитники португальской твердыни выглядели под стать своим укреплениям. Рота легкой пехоты прошла через первые ворота, углубилась в туннель, там дважды повернула направо под первой массивной стеной, и наконец Шарп увидел португальцев. Зрелище радовало глаз: эти люди ничем не напоминали сброд, который называл себя испанской армией. Держались они солидно, уверенно. Видимо, знали себе цену и не боялись скорого французского натиска на огромную гранитную звезду.

В это время дня на горбатых улицах было мало гражданских, и Шарпу казалось, будто Алмейда ждет, затаив дыхание, какого-то великого события. Все говорило о том, что она подготовилась основательно: пушки на внутренних стенах, тюки с провиантом, складированные на двориках. Да, крепость ждала, запасясь всем необходимым. Ее недаром называли парадной дверью Португалии; Массена́ понадобится вся его лисья хитрость, вся его сила, чтобы отворить ее.

Бригадир Кокс – англичанин, командующий гарнизоном, – выбрал для своего штаба вершину холма, однако Шарп разыскал его не там, а на главной площади. Бригадир наблюдал за солдатами, которые вкатывали в двери собора бочки с порохом. Шарп отдал ему честь; долговязый подтянутый Кокс ответил тем же.

– Рад познакомиться, Шарп. Большая честь. Наслышан о Талавере.

– Благодарю вас, сэр. – Шарп поглядел на бочки, исчезающие в сумраке собора. – Похоже, вы готовитесь всерьез.

Кокс кивнул с довольным видом:

– Да, Шарп, всерьез. Загрузились по планшир, можно ставить паруса. – Он указал подбородком на храм. – А это наша крюйт-камера. – Заметив недоумение на лице Шарпа, бригадир рассмеялся. – Лучшая португальская крепость – и негде укрыть огнеприпасы. Можете себе представить? Хорошо хоть этот собор сгодился. Стены как у Виндзорского замка, а крипты будто казематы. Да нет, Шарп, я не жалуюсь. Пушек хватает, припасов – вволю. Задержим лягушатников месяца на два. – Он пристально посмотрел на выцветший зеленый китель капитана. – Впрочем, лучшие стрелки нам не помеха.

Шарпу живо вообразилось, как его роту отправляют на земляные работы, и он поспешил сменить тему:

– Сэр, мне приказано доложить о прибытии майору Керси.

– А! Нашему разведчику! Он сейчас ближе всех к Богу. – Кокс опять рассмеялся.

– Простите, сэр? – не понял Шарп.

– На верхушке замка. Это где телеграф, заблудиться невозможно. В замке вашим ребятам можно позавтракать.

– Спасибо, сэр.

По спиральной лестнице Шарп поднялся на дозорную башню к мачте. Выйдя под лучи раннего солнца, он понял, что подразумевал Кокс под близостью к Богу. За деревянным телеграфом с четырьмя неподвижными пузырями – точь-в-точь как над штабом Веллингтона в Келорико – виднелся невысокий человек, стоявший на коленях перед морским телескопом. Рядом лежала Библия.

Шарп кашлянул, и невысокий офицер открыл сверкающий глаз:

– Да?

– Шарп, сэр. Южный Эссекский.

Керси кивнул, закрыл глаз и вернулся к молитве. Теперь его губы шевелились вдвое быстрее прежнего. Закончив, майор глубоко вздохнул, улыбнулся небесам так, будто хорошо исполнил свой долг, и повернулся к Шарпу с неожиданно свирепым выражением на лице:

– Керси. – Кавалерист встал, клацнув шпорами о камень. Он был на фут ниже Шарпа, но, по всей видимости, нехватку роста восполняла кромвельская пылкость и прямота. – Рад познакомиться, Шарп. – У майора оказался грубый голос, в коем не звучало никакой радости. – Конечно, слыхал о Талавере. Хорошая работа.

– Благодарю вас, сэр. – Шарп хмыкнул про себя: Керси расщедрился на похвалу с таким видом, будто собственноручно захватил дюжину, если не две, французских «орлов» и теперь решил подбодрить зеленого новобранца.

Майор закрыл Библию.

– Шарп, вы молитесь?

– Нет, сэр.

– Христианин?

Странно слышать такие вопросы, когда решается судьба целой кампании, но Шарпу доводилось встречать офицеров, бравших с собой на войну веру как запасное оружие.

– Думаю, да, сэр.

Керси фыркнул:

– А вы не думайте! Вы или причащены крови Агнца, или нет. Ладно, об этом после поговорим.

– Да, сэр. Тут и впрямь надо кое-что решить, сэр.

Керси метнул в Шарпа обжигающий взгляд, но решил не спорить.

– Рад, что вы здесь, Шарп. Можно выходить. Знаете, что будем делать? – Не дожидаясь ответа, он сказал: – За день дойдем до Касатехады, заберем золото, доставим к британской передовой, а что дальше – нас не касается. Ясно?

– Никак нет, сэр.

Керси уже направился к винтовой лестнице, но, услышав эти слова, остановился и круто повернулся к стрелку. В черном длинном плаще майор смахивал на злобную летучую мышь.

– Что вам непонятно?

– Где золото, кому принадлежит, как забрать, куда доставить, что известно противнику, почему мы, а не кавалерия. А самое главное, сэр, зачем оно понадобилось.

– Зачем понадобилось? – озадаченно переспросил Керси. – Зачем понадобилось? Не ваше дело, Шарп.

– Теперь ясно, сэр.

– Зачем понадобилось! – кипятился Керси, отходя к зубчатой стене. – Это испанское золото. Пускай с ним делают что захотят. Покупают новые дурацкие статуи для римской церкви. Если захотят. Но не захотят. – Он заперхал; Шарп в первый момент испугался, а затем понял, что майор смеется. – Купят пушки, Шарп. Чтобы французов бить.

– А я думал, сэр, золото – для нас. Для англичан.

«Точно собака кашляет», – подумал Шарп, слушая хохот майора. Керси аж присел, держась за живот.

– Простите, Шарп. Для нас? Что за странная идея? Это испанское золото, испанцы его и получат. А мы – ни гроша. Еще чего! Мы только доставим его в целости и сохранности в Лиссабон, а оттуда корабль его величества перевезет золото в Кадис. – Керси снова залаял-заперхал, повторяя визгливо: – Для нас! Для нас!

Шарп рассудил: не время и не место втолковывать майору, что он ошибается. Не важно, что этот Керси думает, главное – переправить золото через реку Коа.

– Сэр, где оно сейчас?

– Я же сказал. В Касатехаде. – Веселость уступила место злости, – видимо, Керси решил, что Шарп заподозрил его в нежелании делиться драгоценными сведениями. Но он тут же сменил гнев на милость, уселся на краю смотровой площадки и, вороша страницы Библии, сказал: – Золото – испанское. Правительство отправило его в Саламанку как жалованье армии. Армию разбили, припоминаете? И теперь у испанцев проблема. Уйма деньжищ у черта на рогах, где раньше были свои, а нынче кишмя кишат французы. К счастью, нашелся добрый человек. Он припрятал золото, а я предложил выход.

– Корабль его величества?

– Именно. Мы возвратим сокровища правительству в Кадисе.

– А кто этот «добрый человек», сэр?

– Добрый человек? А, Цезарь Морено. Он отличный парень, Шарп. Вожак партизанской шайки. Вывез золото из Саламанки.

– Сколько, сэр?

– Шестнадцать тысяч монет.

Шарпу эта цифра не сказала ни о чем. Знать бы, сколько весит монета.

– А почему Морено сам не перевезет его через границу?

Керси пригладил седые усы, передернулся под долгополым плащом, – вероятно, ему не по вкусу пришелся вопрос и он решал, стоит ли продолжать разговор. Потом вновь опалил Шарпа яростным взглядом и вздохнул:

– Сложности, Шарп, сложности. У Морено маленький отряд, ему пришлось соединиться с другим, побольше, и новый командир не желает нам помогать. Этот человек обручен с дочерью Морено, он очень влиятелен, и он – наша головная боль. Думает, мы просто хотим украсть золото. Можете вообразить? Можете, Шарп, еще как можете, а он подозревает, что и Веллингтон может. – Керси пришиб ладонью муху. – Тут еще, как назло, мы две недели назад сваляли дурака.

– Сваляли дурака?

Керси грустно кивнул:

– Кавалерия, Шарп. Мой родной полк. Мы послали пятьдесят человек, ну и… – Он рубанул по воздуху рукой, точно саблей. – Пятьдесят. Значит, мы опозорились перед испанцами. Теперь они нам не доверяют, считают, что мы, проигрывая войну, решили прибрать к рукам их золото. Эль Католико хотел переправить золото сушей, но я его убедил дать нам еще один шанс.

Шарп растерялся – на него после долгого неведения обрушилась лавина новостей.

– Эль Католико, сэр?

– Я же вам сказал! Новый командир. Будущий зять Морено.

– Но почему Эль Католико?

Громко хлопая крыльями, взлетел аист – ноги вытянуты, длинные крылья окаймлены черным. Секунду-другую Керси молча наблюдал за птицей.

– А, понял, что вы имеете в виду. Католик. Прежде чем убивать, он читает жертвам заупокойную. По-латыни. – Голос Керси звучал угрюмо, пальцы прохаживались по страницам Библии, точно набирались сил от псалмов и притч. – Опасный человек. Бывший офицер, драться умеет и не желает, чтобы мы совались в испанские дела.

Шарп набрал полную грудь воздуха, подошел к каменным зубцам и устремил взор к далеким скалам.

– Ясно, сэр. Золото – в одном переходе отсюда, его стерегут Морено и Эль Католико, наша задача – добраться до него и убедить испанцев, чтобы нас отпустили подобру-поздорову. А затем перевезти золото через границу.

– Все верно.

– А что, если Морено уже забрал его? Ну, пока мы здесь?

Керси фыркнул по-собачьи:

– Вы, Шарп, вот о чем подумайте. Мы там оставили человека. Надежного парня из моего полка. Он за всем присматривает, не дает партизанам наделать глупостей. – Керси встал и резким движением плеч сбросил с себя плащ – от рассветной прохлады не осталось и помина. На ментике майора отливали синевой серебряный галун и светлая меховая опушка. Точно такие же мундиры носили драгуны принца Уэльского, и среди них – Клод Харди, любовник Жозефины, человек, перешедший дорогу Шарпу.

– Морено нам верит. Только с Эль Католико могут возникнуть сложности, но ему нравится Харди. Надеюсь, все будет в порядке.

– Харди? – Чутье подсказало Шарпу, что лавина новостей сошла еще не до конца.

– Он самый. – Керси пристально взглянул на Шарпа. – Капитан Клод Харди. Вы знакомы?

– Нет, сэр.

Шарп не солгал. Он никогда не встречал этого офицера, только знал, что к нему ушла Жозефина. Он представлял себе молодого кавалерийского офицера, танцующего в Лиссабоне ночи напролет, – и вдруг Харди оказывается здесь! Ждет всего-навсего в одном переходе!

Шарп посмотрел на запад, мимо Керси, на глубокое темное ущелье Коа, прорезающее горный пейзаж.

Майор топнул ногой.

– Еще что-нибудь, Шарп?

– Нет, сэр.

– Вот и славно. Вечером выходим. В девять.

Шарп повернулся к нему лицом:

– Хорошо, сэр.

– Одно условие, Шарп. Я знаю эти края, а вы – нет. Так что никаких вопросов, лишь беспрекословное исполнение.

– Есть, сэр.

– На закате – молитва. Для всей роты. Если французы не помешают.

– Есть, сэр.

Они отдали друг другу честь.

– Так не забудьте, в девять. У северных ворот. – Керси повернулся и, клацая шпорами, спустился по винтовой лестнице.

Шарп возвратился к зубчатке, перегнулся через гранит и вперил невидящий взор в огромного оборонительного спрута, раскинувшего щупальца внизу.

* * *

Жозефина. Харди. Он сдавил серебряное кольцо с резным изображением орла – то самое, которое она купила для него перед битвой и которое стало прощальным подарком, когда закончилась бойня на берегах Портины севернее Талаверы. Ричард пытался забыть ее, твердил себе, что она его не стоит… Глядя на север, на острые каменные клыки, он силился выбросить девушку из головы и из сердца, силился думать о золоте, об Эль Католико – молящемся убийце, и о Цезаре Морено. Но Боже правый, попасть в одну упряжку с любовником Жозефины!

Гардемарин, выброшенный судьбой на сушу, поднялся на башню к телеграфу и с любопытством посмотрел на долговязого, темноволосого стрелка со шрамом на лице. Опасный зверь, решил гардемарин, глядя, как большая загорелая ладонь оглаживает рукоять громадного палаша.

– Шлюха! – сказал Шарп.

– Виноват, сэр? – испугался пятнадцатилетний гардемарин.

Шарп резко обернулся – он не подозревал, что рядом кто-то есть.

– Ничего, сынок, пустяки. – Капитан ухмыльнулся растерянному мальчишке. – Золото – жадным, женщины – ревнивым, а смерть – французам. Верно?

– Так точно, сэр. Конечно, сэр. Верно.

Юноша проводил высокого офицера взглядом. Года два назад он хотел пойти в армию, но отец лишь посмотрел на него и сказал, что в армию добровольно идут только психи.

Гардемарин подошел к мачте телеграфа и стал развязывать фалы, удерживающие пузыри на месте. Несомненно, отец был прав. Как всегда.

Глава четвертая

Без привычного скакуна Керси выглядел озабоченным, даже, по мнению Шарпа, смешным. Коротенькие ножки мельтешили, точно ножницы в руке цирюльника, а глаза над пышными седыми усами прожигали ревнивым взором долговязых баловней судьбы. Зато верхом на громадном чалом он был как дома; казалось, будто он себе добыл недостающий рост.

После ночного похода Шарп стал его уважать. Сквозь облачный покров едва проглядывала луна, однако майор уверенно вел роту по сильно пересеченной местности. Во мраке они оставили позади границу, о чем Керси сообщил полувнятным ворчанием, а затем шли под гору к реке Агеде, и там, при первых знамениях рассвета, сделали привал.

Проникнуться симпатией к майору мешала изрядная толика раздражения. В пути Керси то и дело приставал к Шарпу с назойливыми советами, как будто лишь он один понимал все проблемы на свете. Местность он, конечно, знал – от полей вдоль дороги, что соединяла Алмейду со Сьюдад-Родриго, до хаотического нагромождения холмов на севере, обрывающегося у реки Дуэро, в которую впадают Коа и Агеда. Он помнил села, тропы, реки и броды, высокие холмы и тайные перевалы, а еще знал партизанские отряды, действующие в этих краях, и места, где их можно найти. Сидя в тумане, что поднимался с Агеды, Керси рассказывал о партизанах. Шарп и Ноулз внимали грубому голосу, перекрывавшему журчание реки, и узнавали о засадах и убийствах, о тайниках с оружием, о шифрованных световых сигналах, передаваемых с вершины на вершину.

– Партизанам, Шарп, известно все; тут даже мышь не прошмыгнет без их ведома. Каждого французского гонца вынуждены охранять четыреста солдат! Нет, вы можете себе представить?! Четыреста сабель для одного нарочного, да и этого не всегда хватает.

Шарп смог это представить и даже посочувствовал французам. За каждую перехваченную депешу Веллингтон платил звонкой монетой; иногда в его штаб приносили бумаги в пятнах засохшей крови, и везло тому гонцу, который погибал в стычке, а не под пытками. Раненых брали в плен не ради сведений, а ради мести; горная война испанцев с французами давно превратилась в страшную летопись невыносимых мук.

Рассказывая, Керси шуршал страницами невидимой Библии.

– Днем эти люди – пастухи, пахари, мельники, а ночью – душегубы. На каждого француза, убитого нами, они укладывают двух. Представляете, каково тут лягушатникам, а, Шарп? Каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок в этом краю – смертельный враг. Испанцы даже катехизис переделали. «Разве французы – истинно верующие? Нет, французы – исчадия ада, творящие богомерзкие дела, их надобно искоренить». – Снова Шарп услышал лающий смех.

Ноулз вытянул ноги.

– Сэр, а женщины тоже воюют?

– Воюют, лейтенант, воюют наравне с мужчинами. К примеру, Тереза, дочка Морено, ни одному мужчине не уступит. И засады устраивать, и преследовать умеет. Видал я, как она убивает.

Шарп поднял глаза. Над головой засеребрился туман – меж вершинами холмов струился рассвет.

– А что, больше никто не рискнул обручиться с Эль Католико?

Керси расхохотался:

– Никто. – Он помолчал секунду-другую. – Они, конечно, не ангелочки. Некоторые – просто разбойники с большой дороги, грабят собственный народ.

Ноулз заметил его смущение.

– Вы имеете в виду Эль Католико, сэр?

– Нет, – ответил Керси дрогнувшим голосом. – Но это крутой человек. Я видел, как он заживо освежевал француза. Сдирал кожу дюйм за дюймом, да при этом еще и молился.

Ноулз с отвращением хмыкнул, и Керси, уже видимый в тумане, укоризненно покачал головой:

– Лейтенант, вам бы не мешало знать, как они ненавидят. У Терезы мать погибла от рук французов, и смерть ее была далеко не легкой. – Майор опустил глаза на Библию, не сумел ничего прочесть и направил взгляд в светлеющий туман. – Надо подниматься. До Касатехады два часа ходу. – Он встал. – Пойдем через реку. Сапоги лучше связать и повесить на шею.

– Да, сэр, – терпеливо отозвался Шарп. В солдатские годы он перешел вброд, наверное, тысячу рек, но Керси, похоже, втемяшил себе в голову, что имеет дело с наивными молокососами.

И вот они за Агедой, мокрые по пояс и продрогшие, дальше самых передовых английских дозоров. И нет надежды встретить своих кавалеристов или капитана Лассау с немецкими клинками, – случись беда, придется рассчитывать только на собственные силы.

Перед Шарпом лежала французская территория, и Керси, ехавший впереди, настороженно высматривал знаки вражеского присутствия. Здесь, на охотничьих угодьях французов, разыгралось великое множество драм – мелких, но кровопролитных стычек между партизанами и кавалеристами. Поэтому Керси держался вершин: если вдруг покажется неприятельский патруль, стрелки укроются среди высоких скал, недосягаемых для конницы. Солдаты, судя по всему, волновались, их радовало, что враг наконец-то рядом. Люди ухмылялись, когда Шарп окидывал взглядом роту, пробирающуюся по козьей тропе.

Сейчас в роте было лишь двенадцать стрелков, считая его самого, – двенадцать из тридцати одного, пережившего ужасы отступления к Корунье. Зеленые кители – отличные солдаты, лучшие бойцы в армии. Он гордился ими. Бывший браконьер Дэниел Хэгмен – в стрельбе ему равных нет. Пэрри Дженкинс – пять футов и четыре дюйма уэльской болтливости, умелец варить суп из топора. В бою рядом с Дженкинсом всегда Исайя Танг, знающий толк в книгах и выпивке, мнящий Наполеона просвещенным гением, а Британию – гнусной тиранией, однако дерущийся с хладнокровием и удалью настоящего стрелка. Танг читает друзьям приходящие изредка письма, его все время подмывает спорить с Шарпом об идее всеобщего равенства, но он не отваживается. Хорошие солдаты.

Остальные тридцать три – красные мундиры, вооружены гладкоствольными мушкетами «Браун Бесс», но при Талавере показали себя неплохо, да и зимнюю скуку на границе перенесли достойно. Лейтенант Ноулз, все еще благоговеющий перед Шарпом, – офицер что надо, смел и честен. Шарп кивнул капралу Джеймсу Келли, тощему ирландцу, ошеломившему батальон женитьбой на Прю Бакстер, вдове на фут выше его ростом и на два стоуна тяжелее. Но три месяца семейной жизни едва ли отучат ирландца улыбаться. А вот и сержант Рид, методист, пекущийся о душах товарищей, – и, право, ему есть о чем печься. Ибо в роте легкой пехоты хватает бывших преступников, которых вербовка спасла от закона, а уж греху пьянства предавались чуть ли не все. Но теперь они в роте Шарпа, и он будет их защищать, даже таких ничтожеств, как рядовой Баттен или рядовой Роч, уступающий свою жену по шиллингу зараз.

Самый лучший среди них – сержант Харпер – шагал рядом с Шарпом. Кроме семиствольного ружья, он тащил ранцы двух солдат, падавших с ног от усталости после ночного перехода.

Ирландец мотнул головой, указывая вперед:

– Что дальше, сэр?

– Заберем золото и вернемся. Все просто.

Харпер улыбнулся. В бою он был страшен, любил напевать древние саги про гэльских героев – воинов Ирландии. Но в обычное время предпочитал скрывать смышленость за услужливостью, которая одурачит самого черта.

– Вы в это верите, сэр?

Шарп не успел ответить. В двухстах ярдах впереди Керси остановил коня и спешился. Затем указал направо, вверх по склону, и Шарп повторил его жест. Рота быстро рассредоточилась и залегла среди камней, а встревоженный Шарп подбежал к майору.

– Сэр?

Керси не ответил. Он напрягся, как охотничий пес, готовый поднять дичь, но по его глазам Шарп догадался, что майору и самому невдомек, отчего он насторожился. Тут явно сработал инстинкт – лучший дар солдата, однако Шарп, склонный доверять собственной интуиции, ничего не чувствовал.

– Сэр?

Майор указал кивком на вершину холма, что стоял в полумиле.

– Видите камни?

Шарп разглядел груду валунов на самой верхушке.

– Да, сэр.

– Среди них один белый, да?

Шарп кивнул, и Керси, похоже, обрадовался, что глаза его не подвели.

– Это значит – противник близко. Идем дальше.

Майор вел на поводу своего Мальборо по скальному лабиринту, и Шарп, терпеливо следуя за ним, раздумывал, сколько еще тайных знаков встретили они на пути минувшей ночью. Охваченная любопытством, рота все же помалкивала. Керси провел ее через гребень в усыпанную камнями долину, а затем люди снова двинулись на восток – к селу, где должно было ждать золото.

– Мы их тут не встретим, Шарп, – заявил Керси без тени сомнения в голосе.

– А где же тогда?

Керси кивком указал вперед, на выход из долины. Его что-то беспокоило.

– В Касатехаде.

На северном горизонте над холмами все еще висело грозовое облако, остальная часть неба изгибалась незамутненным синим сводом над бледной травой и скалами. Шарп не замечал ничего необычного. Внезапно с пути роты шумно посыпались камни, и Шарп увидел на лице Харпера мальчишескую радость. Дай сержанту волю, он бы всю жизнь любовался птицами. Вот и сейчас он лишь несколько мгновений смотрел на камнепад, а затем вновь направил взгляд в небо. Все казалось невинным, глубокая долина купалась в солнечных лучах, и все-таки с той минуты, как майор дал знак, рота была начеку.

Через милю пути склоны стали более пологими – впереди лежала ровная вершина. Керси привязал Мальборо к уступу. Он имел привычку разговаривать с конем: наверное, она сложилась в многодневных скитаниях по вражеским тылам, когда майора некому было послушать, кроме умного скакуна.

Керси повернулся к Шарпу спиной, в его голосе вновь появился резкий тон:

– Идем. Пригнитесь.

Изгиб горизонта отскочил вдаль. Перед Шарпом и Керси лежала лощина в форме ковша. Поглядев с обрыва вниз, Шарп сообразил: майор привел роту на прекрасную оборонительную позицию, над ней господствует только пик с белым предостерегающим камнем.

Рота ссыпалась с кручи, недосягаемой для коней, набилась в лощину и расселась, радуясь передышке. Керси поманил Шарпа и направился к дальнему краю лога.

– Не высовываться!

Два офицера на четвереньках поднялись на обрыв и посмотрели за его кромку.

– Касатехада, – буркнул Керси, словно не хотел выдавать англичанам тайную базу испанских партизан.

Касатехада выглядела очень живописно: крошечное село в долине, где встречались два горных потока и орошали достаточно земли, чтобы содержать в достатке около сорока дворов. С расстояния в две мили Шарп постарался запомнить расположение построек: старую крепостную башню в конце главной улицы, напоминающую, что это приграничная территория, дальше – церковь, а в другом конце улицы – большой дом. На востоке за околицей сверкало утреннее солнце, и Шарп не отважился достать подзорную трубу – блеск линзы мог выдать его укрытие. Но и без нее он различил вокруг дома опрятный двор, обнесенный стеной, и примыкающие к ней конюшни и клети.

Шарп поинтересовался у Керси, кому принадлежит этот особняк.

– Это дом Морено.

– Он богат?

Керси пожал плечами:

– Был. Его род владеет всей долиной, да и другими землями. Но разве можно говорить о богатстве, пока тут французы? – Взгляд Керси метнулся влево, на улицу. – Поместье сегодня в развалинах, но партизаны мстят, совершая отсюда набеги на холмы.

Шарп покуда не замечал ни животных, ни людей – лишь ветер качал несжатые колосья ячменя. Его взор продвинулся по единственной улице за церковь, затем – через ровное пастбище к чахлым фруктовым деревьям. Там виднелась еще одна церковь и часовня.

– Что там еще за церквушка?

– Обитель отшельника.

– Отшельника?

Керси что-то буркнул, затем пояснил:

– Там давным-давно жил какой-то святой, ну, они и поставили раку. Нынче церковь заброшена, только на кладбище при ней, случается, хоронят.

Шарп разглядел среди деревьев ограду погоста. Керси мотнул головой в сторону церкви и часовни:

– Золото там.

– Там?

– В склепе Морено. В самой обители.

Справа, южнее, улица превращалась в проселочную дорогу и через несколько миль исчезала в фиолетовых тенях дальнего края долины, а слева доходила до холмов и терялась на склонах.

Шарп вытянул руку в ту сторону:

– Куда она ведет?

– К броду Сан-Антон. – Покусывая седой ус, Керси глянул на вершину с белым камнем и снова посмотрел на село. – Они, наверное, тут.

– Кто?

– Французы.

Ничто не шевелилось, кроме спелых колосьев ячменя. Взгляд Керси метался по долине.

– Засада.

– Что вы имеете в виду, сэр? – До Шарпа начало доходить, что в приемах такой войны он мало смыслит.

– Флюгер на церкви, – тихо произнес Керси. – Шевелится. Когда в селе партизаны, они его заклинивают железным костылем, чтобы мы знали. Видите, скотины и в помине нет? Французы забили на мясо. Они ждут, Шарп. Ждут в селе. И хотят, чтобы партизаны думали, будто они ушли.

– А что партизаны? Клюнут?

Из горла Керси вылетел астматический кашель.

– Нет. Они достаточно умны. Французы могут ждать хоть до скончания века.

– А мы, сэр?

Керси метнул в Шарпа яростный взгляд:

– Нам тоже придется ждать.

Солдаты составили оружие в пирамиды на дне лощины, а когда солнце поднялось в зенит, соорудили из ружей и шинелей что-то вроде тентов. Вода во флягах припахивала, но для питья годилась, и все-таки рота ворчала: перед выходом из Алмейды Шарп, Харпер и Ноулз обыскали всех и отобрали двенадцать бутылок вина и две рома. Все равно кто-нибудь да тяпнет, – с уверенностью думал Шарп, – но не так, чтобы набедокурить.

Солнце припекало, раскаляя камни. Солдаты большей частью уснули, подложив ранцы под головы, только часовые наблюдали за безлюдными подступами к неприметной лощине. Шарп изнемогал от скуки. Можно залезть на обрыв, посмотреть на дом, где спрятано золото, посмотреть на долину, с виду необитаемую, – долину, где ждет своего часа залог спасения армии. Можно, но какой от этого прок?

Ближе к полудню он задремал.

– Сэр! – Его тряс Харпер. – Начинается!

– Начинается?

– В долине, сэр.

Солдаты просыпались, вопросительно глядели на Шарпа, но он не вымолвил ни слова, лишь взмахом руки приказал всем держаться в укрытии. Ничего, как-нибудь совладают с любопытством и подождут, пока Шарп и Харпер заберутся на скальную кромку к Керси и Ноулзу.

Керси ухмылялся:

– Смотрите.

С севера по тропе, что спускалась с высоких пастбищ, к селу неторопливо рысили пятеро верховых. Керси держал в руке подзорную трубу, и Шарп полез за своей.

– Партизаны, сэр?

Керси кивнул:

– Трое из них.

Шарп достал трубу, провел пальцами по медной накладке и нашел сквозь линзы группу всадников. Испанцы в седле держались свободно и прямо – похоже, нисколько не боялись; но двое их спутников выглядели совершенно иначе. Раздеты, привязаны к седлам… В подзорную трубу Шарп видел, как они дергают головами от страха – должно быть, воображают, что их ждет.

– Пленные! – с жаром произнес Керси.

– Что теперь будет? – Ноулз терял терпение.

– Ждите, – с ухмылкой посоветовал майор.

Село встречало всадников мертвой тишиной. Если французы здесь, подумал Шарп, то они здорово спрятались. Керси хихикнул:

– Охотник сам попал в западню!

Всадники остановились. Шарп поочередно рассмотрел их всех. Один из испанцев придерживал коней с пленными, пока его товарищи спешивались. Голых стащили с седел и теми же веревками, что соединяли их ноги под конскими животами, накрепко стянули вместе лодыжки. Затем достали еще два конца толстой веревки и, привязав их к партизанским седлам, заарканили обоих французов.

Ноулз одолжил у Шарпа трубу, и капитан увидел, как под загаром на лице юноши разлилась мертвенная бледность.

– Далеко не убегут, – сказал лейтенант не без надежды в голосе.

Керси отрицательно покачал головой:

– Убегут.

Шарп забрал у Ноулза трубу. Партизаны снимали со своих коней седельные сумки, возвращались к лошадям связанных французов.

– Что они делают, сэр?

– Чертополох.

Шарп понял. Вдоль тропинок и на высоких скалах рос огромный фиолетовый чертополох, подчас вымахивая в рост человека, а то и выше. Двое испанцев заталкивали под пустые седла головки колючего растения. Вот первый конь забрыкался, встал на дыбы, но партизан держал крепко, а потом вдруг выпустил поводья и отскочил в сторону. От рывка веревки француз упал как подкошенный и исчез в клубах пыли за обезумевшим животным. Вслед за ними дикими зигзагами к селу поскакал второй конь. Трое испанцев забрались в седла и не трогались с места. Один держал длинную сигару, и труба позволяла Шарпу видеть дымок, растекающийся над полем.

– Господи боже! – вымолвил потрясенный Ноулз.

– А вот богохульствовать ни к чему. – Укоризненный тон не замаскировал возбуждения в голосе Керси.

Обнаженные французы исчезли в пыли, и лишь в тот миг, когда лошади отпрянули от скалы, оказавшейся на их пути, Шарп мельком увидел тело в красных полосах; в следующую секунду конь понесся дальше. Наверное, пленники уже потеряли сознание, не чувствовали боли, но партизаны рассчитали безошибочно. Шарп заметил первый признак жизни в селе: ворота большого дома Цезаря Морено распахнулись, и на улицу выплеснулась кавалерия в полной боевой экипировке. Шарп видел небесно-голубые рейтузы, коричневые доломаны и высокие мохнатые шапки.

– Гусары!

– Погодите! Они еще хитрей, чем вы думаете. – Керси не скрывал своего восхищения.

Гусары с саблями наголо во весь опор неслись к околице, к двум коням, волокущим по земле страшный груз. Казалось, партизанская затея рухнет в самый важный момент – гусары вот-вот спасут избитых, окровавленных пленников на северном краю села, но внезапно два коня увидели кавалерию и стали.

– Иисус! – пробормотал Харпер – теперь он смотрел в трубу Шарпа. – Глядите, один содомит еще шевелится!

Он не ошибся. Один из несчастных французов был далек от беспамятства – он корчился, пытаясь сесть, но кони вдруг рванули прочь и опять потащили пленников, точно кровавые кули, по каменистой земле. Они бешеным галопом пустились в разные стороны, и Керси удовлетворенно кивнул:

– Они к себе не подпустят французскую кавалерию, по крайней мере пока не выдохнутся. Слишком привыкли от нее бегать.

В долине царила сумятица. Кони, ошалев от зуда, кругами носились по полям, гусары, потеряв строй, пытались их настичь, и чем ближе подъезжали французы к партизанским коням, тем прытче те скакали на север. В нескольких разрозненных, позабывших дисциплину группах Шарп насчитал около сотни гусар; поглядев обратно на село, он увидел на улице ожидающую в строю конницу.

А как бы он сам поступил, если бы эти двое были его людьми? Наверное, в точности так же, как и французы. Попытался бы их спасти.

– Быстрее! Ну же! – Казалось, Ноулз, сам того не осознавая, сочувствует французам.

Одного коня все-таки удалось поймать и успокоить, и теперь спешившиеся кавалеристы распускали на нем подпругу и отвязывали пленника. Запела труба, призывая рассеявшихся гусар, которые все еще мчались за другим конем, остановиться и построиться, и в тот миг, когда звуки трубы достигли лощины, Эль Католико ударил с северных холмов конницей. На застигнутых врасплох гусар ринулась длинная цепь всадников в коричневом, черном и сером, размахивающих всевозможными клинками; за ними клубилась пыль, а с каменистых гребней над их головами летели мушкетные пули.

От восторга Керси едва не выскочил из лощины.

– Великолепно! – кричал он, стуча кулаком о камень. – Превосходно!

Охотники угодили в западню.

Глава пятая

Эль Католико вывел своих всадников из-под прикрытия холмов, и Шарп прильнул к подзорной трубе. Керси лающим голосом описал его облик, но и без помощи майора Шарп узнал бы в высоком воине командира партизанского отряда.

Серая накидка, серые ботфорты, длинная рапира, черный конь.

От восторга Керси лупил кулаком по камню, ему не терпелось увидеть, как партизаны настигнут поворачивающих назад французов.

Шарп обвел взглядом партизанскую конницу, высматривая синие и серебряные цвета драгуна принца Уэльского, однако среди атакующих не было капитана Харди. Он вспомнил слова Керси о том, что невеста Эль Католико, Тереза, сражается наравне с мужчинами, но в цепи всадников он не заметил и женщин. Слышались только грубые мужские возгласы, когда столкнулись первые кони и на первых французов обрушились испанские клинки.

В селе звуки горнов разорвали тишину, гусары вскакивали на горячих коней, из ножен со свистом вылетали сабли; но Эль Католико был далеко не дурак. В его намерения вовсе не входил бой с целым полком и неизбежное поражение. На глазах у Шарпа он замахал рукой, приказывая своим людям повернуть, а затем подзорная труба помогла стрелку разобрать, что творится в облаке пыли.

Французам на ячменном поле досталось крепко; столкнувшись с противником, вдвое превосходящим численно, они кинулись вспять и понесли потери. Внезапность атаки испанцев не позволила обороняющимся образовать мало-мальски пригодный для контратаки строй. Шарп увидел выбитых из седел гусар – их хватали за руки и утаскивали с поля боя всадники, которым Эль Католико, вероятно, приказал отступить после одного яростного удара.

Да, замысел партизанского командира заслуживал восхищения. Французы клюнули на живца и хорошенько получили по зубам. И двух минут не прошло с появления испанцев, а они уже скрылись в пыли, возвращаются к холмам и увозят пленных, чьи муки будут еще страшнее, чем у двух солдат, которые выманили гусар из-за надежных стен.

В долине остался лишь один партизан. Эль Католико смотрел с коня, как из села изливается гусарская лава. Невдалеке от него французы, уцелевшие под ударом испанцев, безжалостно шпорили лошадей, но Эль Католико, видимо, это нисколько не пугало. Он пустил коня легким галопом в противоположную сторону от холмов, обогнул неубранное ячменное поле и оглянулся через плечо на приближающихся французов. За ним гналось не меньше десяти гусар. Они летели во весь опор, склоняясь к конским гривам, размахивая саблями, и у Шарпа не осталось сомнений, что партизанский командир обречен. Но в последний миг его конь прянул в сторону, сверкнула длинная рапира, один из французов свалился с седла, и рослый черный скакун с серым наездником резво помчался на север. Гусары в замешательстве остановились над трупом офицера.

Шарп тихо присвистнул, а Керси с улыбкой пояснил:

– Он лучший фехтовальщик на границе, а может, и во всей Испании. Я видал, как он заколол в бою четырех французов, да еще успел прочесть им отходную.

Шарп глядел в долину. На спасение двух пленных французы отрядили сотню всадников, а теперь потеряли еще две дюжины убитыми и плененными. Все партизаны ушли живыми – выручили быстрота натиска и мгновенный отход. А их командир, оставшийся на поле боя до самого конца, нанес пощечину французской гордости. Черный конь галопом несся к холмам, уже не скрывая своей резвости, и вряд ли у французов нашелся бы наездник, способный догнать Эль Католико.

Керси сполз с обрыва.

– Вот как это делается, Шарп.

Стрелок кивнул:

– Впечатляет. Я только одного не пойму.

Майор сердито вскинул бровь:

– Чего?

– Что делают в селе французы?

Керси пожал плечами:

– Чистят осиное гнездо. – Он махнул рукой на юг. – Разве вы забыли, что там у них главная дорога, по ней везут все припасы для войск вокруг Алмейды? А когда французы вторгнутся в португальские владения, обозы пойдут здесь. Массена ни к чему партизаны в тылу. Он их истребляет. Во всяком случае, пытается.

Шарпа ответ удовлетворил, но одна мысль не давала ему покоя.

– А как же золото, сэр?

– Надежно спрятано.

– А Харди?

Майору надоели расспросы.

– Шарп, он где-то неподалеку. Я не знаю. По крайней мере, здесь Эль Католико. Значит, мы не одни. – Он хохотнул и дернул себя за ус. – По-моему, не мешает сообщить ему, что мы прибыли. – Он спустился на дно балки. – Ждите, Шарп. Я съезжу к Эль Католико.

– А это не опасно, сэр? – обеспокоился Ноулз.

Керси с жалостью посмотрел на него:

– Лейтенант, я не собираюсь ехать через село. – Он указал на север. – Поеду назад, сделаю крюк. Сегодня вечерком увидимся; может, попозже. Костров не разводить!

Майор засеменил прочь, и Харпер подождал, пока утихнут его шаги.

– Чем же нам теперь тут развлекаться, а, сэр? Прикуривать у французов? – Он посмотрел на Шарпа и сдвинул брови. – Непорядок, сэр.

– Да.

А впрочем, все не так уж и плохо, решил Шарп. Не век же тут французам торчать. Рано или поздно партизаны вернутся в село, и останется одна маленькая загвоздка: как убедить Эль Католико отправить золото под английским «эскортом» в Лиссабон?

Он устало повернулся к долине, взглянул на понурых гусар, возвращающихся в село. Один из них вез кровавый ужас, который еще совсем недавно был обнаженным пленником. Шарп поднял глаза и посмотрел на обитель отшельника. Жаль, что она по ту сторону долины, за селом, – можно было бы рискнуть и пошарить там ночью, что бы Керси ни говорил.

Избавиться от этой мысли было совсем не просто. Солнце припекало спину, Шарп лежал и перебирал одну за другой десятки причин, которые не позволяли рисковать. Но одна причина – самая важная – назойливо убеждала попытаться.

В долине воцарилась тишина. Солнце палило траву, выжигало из нее зелень, а на северном горизонте все еще высилась огромная туча. Денька через два зарядит дождь, решил Шарп и вернулся к плану, созревшему в голове. Спуститься по склону на дорогу, что ведет к броду Сан-Антон, подобраться к большой скале – естественному ориентиру, а затем вдоль кромки ячменного поля короткими перебежками до корявых фруктовых деревьев. За деревьями еще одно ячменное поле – отличное прикрытие, за ним всего пятьдесят ярдов открытого пространства до кладбища и обители. А если церквушка на запоре? Эта мысль вызвала лишь ухмылку – в роте по меньшей мере дюжина парней когда-то промышляла тем, что отпирала чужие замки, к которым они даже приближаться не имели права.

Замок – ерунда, найти золото будет потруднее. По словам Керси, оно в склепе Морено, и все-таки разыскать его будет непросто. Шарп расстреножил воображение: вот они среди ночи находят золото всего в двухстах ярдах от французского полка и благополучно перетаскивают его в лощину…

Рядом лег Харпер – у него в голове бродили схожие мысли.

– Не уйдут лягушатники из села, сэр. Даже к ночи.

– Не уйдут.

– Трудновато нам будет, сэр.

Шарп показал ему свой маршрут.

– Хэгмен поведет.

Харпер кивнул. Дэниел Хэгмен обладал поразительной способностью находить дорогу в темноте. Шарп часто недоумевал, как вообще старый браконьер ухитрился угодить в руки закона? Видимо, как-то вечерком чеширец хватил лишку. Обычная история.

У Харпера было еще одно замечание.

– А майор, сэр? – Не дождавшись ответа, он кивнул. – Как прикажете, сэр. Бес с ним, с майором, черт его дери! – Ирландец ухмыльнулся. – Мы справимся.

* * *

Шарп лежал под солнцем, клонящимся к западу, и глядел в долину, снова и снова шлифуя в голове свой план. Наконец решился. Нужно действовать. Ну его, майора, ко всем чертям! Надо полагать, над склепом большая каменная плита. Шарп вообразил, как отодвигает ее, а внизу – груды золотых монет, которые могут спасти армию, остановить французов… Он вновь спросил себя: все-таки зачем нужны деньги? Придется обо всем рассказать роте, поставить вдоль села оцепление, лучше всего из стрелков, и набить ранцы золотом. А вдруг его столько, что и не унести? Тогда они унесут, сколько смогут. А как насчет ложной атаки? Отправить на южную околицу маленькую группу стрелков, пускай пошумят, отвлекут французов… Нет, не годится. Надо проще. Ночная атака – дело очень непростое, достаточно пустяка, чтобы великолепно продуманная операция обернулась дикой суматохой с лишними потерями.

В Шарпе поднималось возбуждение. Они справятся!

* * *

Вначале горн пел так тихо, что его звуки едва проникли в сознание Шарпа. Еще раньше ему передалась тревога Харпера; он забыл о золоте и склепе Морено и выругался, поглядев на северо-восточную дорогу.

– Что за черт?

Харпер озирал пустую долину.

– Кавалерия.

– На севере?

Сержант кивнул:

– Ближе, чем были партизаны, сэр. Там что-то не так, ей-же-ей.

Они ждали, молча глядя в долину. К ним вскарабкался по склону Ноулз.

– Что происходит, сэр?

– Не знаю.

Чутье, с утра не раз шептавшее предостережения, вдруг зашлось криком. Шарп обернулся и спросил часового на другом склоне лощины:

– Видишь что-нибудь?

– Никак нет, сэр.

– Вон! – Харпер показывал на дорогу.

Там появился Керси. Он гнал коня во весь опор и часто оглядывался через плечо. Внезапно майор свернул с дороги и по буеракам понесся к склонам холмов, где в неприметном извилистом овраге исчезли партизаны.

– Он что, белены объелся?

Ответ на это Шарп получил почти мгновенно. За Керси гнался полк – шеренга за шеренгой всадников в сине-желтом, на головах – странные желтые квадратные кивера. Но не это было самым необычным в облике кавалеристов. Вместо сабель они держали пики – длинные, с блестящими стальными наконечниками и красно-белыми флажками.

Когда майор оставил дорогу, уланы резко поворотили за ним, смешав строй. Ноулз недоуменно покачал головой:

– Кто такие?

– Польские уланы, – мрачно ответил Шарп.

В Европе поляки славились: опасные противники, умелые рубаки. Ему еще ни разу не доводилось с ними встречаться. Он вспомнил усатую индийскую физиономию за длинной пикой, вспомнил, как индус водил наконечником, как играл с ним, а затем нанес последний удар, пригвоздив сержанта Шарпа к дереву, где тот и простоял, пока не пришли люди султана Типу и не вытащили острый как игла наконечник из его бока. Шрам остался на всю жизнь. Проклятые уланы!

– Им его не догнать, сэр, – уверенно произнес Ноулз.

– Почему?

– Майор объяснил мне, сэр. Мальборо ест зерно, а большинство кавалерийских коней – траву. Конь, которого травой кормят, не догонит коня, который ест зерно.

Шарп поднял брови:

– А у коней кто-нибудь спрашивал?

Уланы настигали – медленно, но уверенно. Шарп заподозрил, что Керси бережет силы рослого скакуна. Разглядывая поляков, стрелок гадал, сколько кавалерийских полков французы отправили на эти холмы, чтобы стереть с лица земли партизанские отряды, и долго ли они здесь пробудут.

Шарп со щелчком раздвинул трубу и нашел Керси. Майор бросил взгляд через плечо и вонзил каблуки в бока Мальборо. Большой жеребец припустил резвее, увеличил расстояние между собой и передними уланами, и Ноулз захлопал в ладоши:

– Видите, сэр?

– Его, должно быть, приметили, когда он дорогу переезжал, сэр, – сказал Харпер.

Мальборо легким галопом выносил майора из беды, уверенно отрывался от поляков. Керси даже не счел нужным обнажить саблю, и Шарп почти успокоился, но тут вдруг рослый конь взвился на дыбы, шарахнулся вправо, и Керси вылетел из седла.

– Что за…

– Козодой, чтоб его!

Прямо перед храпом коня взлетела напуганная птица. Шарп несвоевременно подивился, как это Харпер на таком расстоянии узнал козодоя. Он снова навел подзорную трубу на Керси.

Тот уже вскочил на ноги. Мальборо был невредим, и низкорослый офицер в отчаянной спешке совал ногу в стремя.

Вновь раздался приглушенный далью звук горна. Шарп смотрел, как уланы шпорят лошадей, приподнимают девятифутовые пики, и заскрежетал зубами. Керси из последних сил карабкался на коня.

– Где Эль Католико?

– До него несколько миль, – угрюмо ответил Харпер.

Мальборо снова мчался вперед, Керси приник к его холке, но уланы успели приблизиться почти вплотную. Майор погнал коня вниз по склону, к селу, чтобы разогнаться на спуске, но его конь то ли выдохся, то ли слишком испугался – он нервно вскидывал голову, а Керси все погонял его и, видимо, одновременно с Шарпом понял, что ему не уйти от улан. Выхватив саблю, он повернул назад, и Ноулз застонал.

– Еще не все потеряно, – прошептал Харпер, как взволнованный новобранец.

Ближе всех к майору были четверо улан. Керси помчался в атаку, выбрав одного, и Шарп увидел в поднятой руке его саблю, направленную острием вниз. Мальборо успокоился; под грохот чужих копыт Керси поднял коня на дыбы, отразил пику, которую противник держал в правой руке, и крутанул саблей с проворством опытного фехтовальщика. Обезглавленный труп рухнул наземь.

– Прекрасно! – с ухмылкой одобрил Шарп. – Если пика прошла мимо, считай, победа твоя.

Керси прорвался. Сгорбившись над гривой, он гнал Мальборо к холмам. Но первый эскадрон улан был совсем рядом, несся во весь опор, и уже ничто не могло спасти англичанина. Он скрылся в облаке пыли, ощетиненном серебристыми наконечниками, и, хотя у Керси была только сабля, из облака вдруг вылетел всадник, держась за живот, – Шарп догадался, что у него лезут наружу кишки.

Пыль клубилась, словно пушечный дым, серебристые иглы взлетали и опускались; один раз Шарпу показалось, будто среди них мелькнул взнесенный клинок. Со стороны это выглядело величественно и совершенно безнадежно. В одиночку против целого полка…

Схватка утихла, пики опустились, ветер отнес пыль к гнезду проклятого козодоя. Все было кончено.

– Бедный ублюдок. – Харпер никогда не мечтал о ротных молитвах, но его ничуть не обрадовало, что от этой малоприятной перспективы его избавили уланы.

– Он жив! – воскликнул Ноулз, показывая рукой. – Глядите!

Лейтенант не ошибся. Шарп положил трубу на камень и увидел майора верхом на коне, под конвоем двух улан. На его бедре алело широкое кровавое пятно, и было видно, как Керси пытается остановить кровотечение, с двух сторон прижимая кулаки к правой ноге, которую насквозь пробила пика.

Улыбнулась полякам удача, что и говорить. Офицер разведки – неплохая добыча; вероятно, его продержат несколько месяцев в плену, а после обменяют на француза, равного ему по званию. Должно быть, майора уже узнали. Такие, как Керси, часто разъезжают на виду противника, у них особые мундиры и надежные быстроногие кони. Вполне возможно, французы не захотят обменивать пленника – по крайней мере, пока не выгонят британцев из Португалии.

От этих мыслей Шарпу стало муторно.

Те же гнетущие раздумья заставили его взглянуть на обитель отшельника, полускрытую деревьями. Как ни крути, странное местечко приковало к себе все чаяния Веллингтона. С Керси теперь взятки гладки, а стало быть, надо идти на риск, надо под покровом темноты проникнуть в село и отыскать золото, иначе надежды на спасение армии просто-напросто рухнут.

Половина улан вместе с пленным въехала в село, а другая изогнутой колонной рысила к кладбищу и обители отшельника. Ну, значит, прощай мечта забрать нынче ночью золото. Остается последний шанс: быть может, скоро французы уйдут, село и обитель отшельника уже не будут нужны им как база для борьбы с партизанами. А когда они уйдут, придет Эль Католико. Шарп не сомневался, что высокий испанец в сером наряде всеми правдами и неправдами постарается не подпустить к золоту англичан. Лишь один человек мог бы убедить партизанского командира, но этот человек ранен и угодил в плен к уланам.

Шарп съехал вниз по склону лощины, повернулся и взглянул на роту. Вслед за ним спустился Харпер.

– Что делать будем, сэр?

– Что делать? Драться. – Шарп положил ладонь на рукоять палаша. – Хватит, насмотрелись. Сегодня же ночью выручим майора.

Ноулз, услышав эти слова, в изумлении повернулся к нему:

– Выручим, сэр? Но ведь тут два полка!

– Ну и что? Всего-то навсего восемьсот человек. А нас пятьдесят три.

– В том числе дюжина ирландцев, – ухмыльнулся Харпер, глядя на лейтенанта.

Ноулз тоже спустился с обрыва и посмотрел на них так, будто не верил собственным ушам.

– Сэр, простите, но вы сошли с ума. – Он рассмеялся. – Неужели вы это всерьез?

Шарп кивнул. Роте легкой пехоты Южного Эссекского не приходилось выбирать. Или пятьдесят три бойца одолеют восемь сотен, или война будет проиграна.

Капитан ухмыльнулся и сказал Ноулзу:

– Да вы не волнуйтесь. Это будет проще, чем вы думаете.

А мысленно сказал себе: «Проще? Черта с два!»

Глава шестая

Как все просто, усмехнулся в душе Шарп, – взять и отбить майора у двух лучших французских полков, ожидающих ночного нападения партизан. Умнее всего – плюнуть и повернуть к дому.

Возможно, французы уже нашли золото и война проиграна. Разумному человеку самое время воткнуть штык в землю и поразмыслить о мирной жизни. А он, точно картежник, проигравший все, кроме пригоршни мелких монет, ставит их на кон все до последней. Шансы – один против шестнадцати.

Впрочем, это не совсем так, рассуждал Шарп, когда рота гуськом пробиралась во тьме по козьей тропке. До заката капитан пролежал на склоне лощины, наблюдая за приготовлениями французов. Они трудились не покладая рук, но ведь оборона имеет не только плюсы, но и минусы, и у Шарпа зародилось безошибочное предчувствие успеха.

Французы ждут атаки партизан, маленьких бесшумных отрядов, работающих ножами либо ведущих мушкетный огонь из темноты. К этому они и готовятся. Тут им село не подмога, по обе стороны узкой улицы теснятся низкие домики, между ними не счесть темных закоулков, где у молчаливого убийцы будут все преимущества. А оцепления французы не выставили. Отправить на околицу часовых – все равно что обречь людей на верную смерть. Привычные к такой войне французы предпочитали отсиживаться в импровизированных укрытиях. Кавалерия большей частью сосредоточилась во дворе Цезаря Морено, там были просторные стойла и высокая каменная ограда; другая крепость, вернее, второй дом с высокой и достаточно прочной изгородью – это обитель отшельника. И там и там яблоку негде упасть, но в этих зданиях можно не опасаться ночных головорезов. Вдобавок французы на всякий случай устроили крестовый поход на соседние постройки – вокруг особняка Морено сровняли с землей все хижины.

До лощины доносились удары кувалд о каменные стены. Все деревья, все двери, вся мебель, изрубленные топорами, улеглись в кучи дров: если их поджечь среди ночи, огонь лишит партизан единственного преимущества – темноты.

Да, французы вполне готовы встретить герильерос, но им бы в самом диком кошмаре не привиделось внезапное появление британской пехоты: белые ремни крест-накрест, грохот дружных мушкетных залпов, сеющих смерть. Во всяком случае, Шарп на это надеялся. Было у него еще одно преимущество, небольшое, но важное: Керси, как истинный джентльмен, похоже, дал пленившим его уланам слово чести, обещание не сбежать, и Шарп видел, как маленький майор ковыляет по селу. Каждый раз Керси возвращался в дом Морено, а когда сгустились сумерки, майор вышел на один из уцелевших балконов. По крайней мере, теперь Шарп знал, где тот, кого надо выручить. Осталось только ворваться в дом, а тут самое главное – быстрота.

Казалось, поход во мраке длится целую вечность. Но капитан не отваживался торопить людей: не ровен час, еще отстанет кто-нибудь. Солдаты бранились, оступаясь на камнях, шумно задевали мушкетами о скалы, напряженно вглядывались во мрак; выручало лишь чахлое сияние луны, притуманенной северными тучами. На востоке над горбами холмов проглядывали звезды, и к полуночи, когда рота спустилась на дно долины, французы зажгли костры, манившие издали, точно маяки.

Харпер поравнялся с Шарпом.

– Ослепляют себя, сэр.

Полагаясь на костры, французы ничего не видели на расстоянии прицельного мушкетного выстрела от ограды; обступающая темнота превратилась в холст, на котором их фантазия рисовала самые диковинные и жуткие силуэты. Даже для Шарпа иные детали местности, столь отчетливо различимые днем, сейчас приняли чудовищные формы, а то и вовсе исчезли, и он часто останавливался и приседал, путая реальное с воображаемым. Его люди зарядили оружие, но не взвели курки; белые ремни прятались под шинелями; в ночи громко звучало тяжелое дыхание.

Они приблизились к селу и направились к северу от дома, мимо густого ячменя; в широкой долине им казалось, что враг должен видеть их как на ладони. Шарп не поддавался страху, но воображение упрямо рисовало, как часовой на крыше дома Морено настораживается и за этим следует щелчок курка или скрежет офицерской сабли, вынимаемой из ножен, или самое худшее – внезапная вспышка пламени на заставе, заметившей в поле темные человеческие силуэты.

Хруст почвенной корки под ногами походил на громовые раскаты; казалось, его не могут не услышать вражеские дозорные. Самое плохое время ночи – гусары и уланы за стенами внимают далекому волчьему вою, их одолевают страхи, каждый звук пророчит гибель, и так – пока не притупятся чувства, пока не оцепенеет сознание.

Вспыхнул свет.

– Ложись! – прошипел Шарп.

Господи боже! В небо рванулось неистовое пламя, порыв ветра рассеял искры – и тут он понял, что кавалеристы разожгли еще один костер, запалили очередную груду дров на расчищенном месте.

Шарп не поднимался с земли, он прислушивался к биению сердца и озирал темные очертания безлюдных домов. Или не безлюдных? Может, французы гораздо хитрей, чем он думает; может, они стараются внушить чужим наблюдателям на холмах, что оба полка целиком укрылись в надежно защищенных, хорошо освещенных дворах. Что, если в приземистых хижинах и темных закоулках полным-полно солдат с саблями?

Он перевел дух и позвал:

– Сержант!

– Сэр?

– Пойдешь со мной. Лейтенант!

– Сэр?

– Ждите здесь.

Темные мундиры Шарпа и Харпера мгновенно растворились в ночи. Казалось, нависающие стены лачуг таят опасность, предчувствие беды держало в напряжении каждый мускул тела капитана. Стиснув зубы, он ждал выстрела в упор; и вот наконец его протянутая рука касается сухого камня ограды. Харпер был рядом, и Шарп двинулся дальше, в переулок, откуда сильно тянуло навозом. Страхи начали отпускать.

Харпер – громадная тень – пересек переулок и присел на корточки на углу улицы. В ее конце мерцал огонь, но хижины были безлюдны, и Шарп вздохнул с облегчением. Они вернулись к ограде, сержант трижды тихо свистнул, и над ячменем поднялись силуэты сгорбленных солдат. Рота перебралась под прикрытие стены.

Шарп отыскал Ноулза.

– Становимся по обе стороны ворот. Первыми идут стрелки. Вы ждите сигнала.

Ноулз кивнул, в темноте блеснули зубы – он улыбался.

Шарп чувствовал, что рота взволнована, но верит в свои силы, и это радовало. Парням по вкусу такая переделка, когда на каждого – шестнадцать врагов, однако капитан не понимал, что причина этой уверенности – он сам. Харпер и Ноулз знали: высокий стрелок – не ахти какой мастак говорить зажигательные речи, но умеет внушить своим людям, что невозможного на свете не бывает. Бывают лишь мелкие затруднения, и у тех, кто идет за ним, победа, считай, в кармане.

Под присмотром бдительных стрелков рота мелкими группами подобралась к ограде и гуськом пошла к воротам. Лишь один раз солдаты дружно затаили дыхание – когда приблизились к высокой темной церкви. Из колокольни донесся мелодичный стон, и все застыли, обратились в слух, а потом раздалось хлопанье крыльев уносящейся во мрак птицы, и рота дружно выдохнула, – должно быть, сова, отправляясь на ночной промысел, задела крылом колокол.

Харпер задрал голову, увидел бледное пятнышко и вспомнил амбарных сов, скользящих ночными призраками над долиной близ Тангавина, реку, вытекающую из торфяного болота… Вспомнил Ирландию.

– Стой, – скомандовал Шарп вполголоса и показал рукой. – Туда.

Рота столпилась в переулке, в неуютной близости от света костра. Капитан, настороженно вглядываясь в сумрак улицы, впервые как следует разглядел фасад дома Морено. Ограда была высока, футов восемь-девять, широкие двустворчатые ворота для скота распахнуты настежь. Во дворе белели лица французов, глядящих на огонь – главную защиту от врага, а за этими лицами темнели силуэты верховых. Ноулз не понимал, почему они держат ворота открытыми, а Шарпу все было ясно. Еще днем подзорная труба открыла ему, что на фасадной ограде нет стрелковой полки – помоста, с которого можно было бы отстреливаться от партизан. Стало быть, у французов просто не было другого выхода – они отворили ворота и освещают прилегающую территорию; если партизанам откажет здравомыслие и они пойдут на штурм, то со двора хлынут уланы и разделают их под орех длинными пиками. Но у партизан с мозгами все в порядке, подумал Шарп. Фасад здания ярко освещен, во дворе уйма готовых к бою солдат, и единственная опасность – лобовая атака опытной британской пехоты. А французы уверены, что это исключено.

Шарп ухмыльнулся.

За воротами потрескивал костер, лизал небо алыми языками. Его шум перекрывал возню и тяжелое дыхание в переулке. Красномундирники Южного Эссекского снимали шинели, скатывали и пристегивали их к ранцам. Шарп посмотрел на солдат с улыбкой. Рядом с ним залегли стрелки без белых ремней на мундирах, издали заметных в темноте. Кое-кто дрожал от возбуждения – скорее бы в дело, забыть в горячке боя все страхи и тревоги.

Между ними прополз лейтенант.

– Готовы, сэр.

Шарп повернулся к стрелкам:

– Не забудьте: в первую очередь выбиваем офицеров.

Винтовка Бейкера – серьезное оружие, она медленно заряжается, зато бьет точнее любого другого ружья. Под командованием Ноулза красные мундиры с мушкетами будут сеять смерть наугад, а винтовки – точные инструменты, задача зеленых кителей – искать и убивать вражеских офицеров, обезглавливать кавалерию.

Шарп снова повернулся к дому, откуда доносились приглушенные голоса, чей-то кашель, топот копыт. Он коснулся плеча Харпера, и стрелки ужами выползли на улицу; хоронясь в тенях, они залегли шеренгой возле груды щебня. Стрелки первыми пойдут в бой, вызовут на себя вражеский огонь, поднимут переполох, а уж там дело за Ноулзом – пускай покажет кавалеристам, где раки зимуют.

Шарп положил перед собой обнаженный палаш и дождался, когда его люди примкнут к стволам длинные штыки. Что ни говори, давненько он не встречался с неприятелем лицом к лицу.

– За дело!

Это означало: заорали, завопили, завизжали, как все дьяволы преисподней, и полезли на баррикаду. Но длинные винтовки пока молчали. Часовые на воротах резко обернулись, вскинули карабины и выстрелили не целясь. Шарп услыхал щелчок пули о камень, увидел Харпера, бегущего к огню и обеими руками хватающего полено за незагоревшийся край. Сержант запустил головней во всадников, она ударилась оземь, взметнулся сноп искр, кони вскинулись на дыбы, а палаш Шарпа уже тянулся к часовому, который бросил пустой карабин, но не успел выхватить саблю. Клинок вошел гусару в горло. Француз зажал ладонями рану, покачал, как показалось Шарпу в полутьме, головой и обмяк.

Шарп повернулся к стрелкам:

– Вперед!

Проход был свободен, кавалерия, напуганная головней Харпера, отпрянула. Стрелки опустились на колени по краям ворот и взяли на прицел хорошо освещенный двор. Там кричали на чужом языке, пули отлетали от каменной ограды, и Шарп напрасно выискивал очаги организованного сопротивления.

Раздались первые отчетливые хлопки «бейкеров». Где Ноулз, черт возьми? Капитан повернулся кругом и увидел, как красные мундиры бегом огибают костер и строятся, – на мушкетах нет штыков, чтобы не мешали заряжать. Тут раздался громовой голос Харпера – сержант окликал командира по фамилии. Шарп услышал два винтовочных выстрела, повернулся и увидел несущегося на него улана. Конь запрокинул голову, в его глазах сверкали сполохи костра, всадник согнулся над холкой, стальной наконечник пики целился в Шарпа.

Он бросился в сторону, задел створку ворот, и наконечник пики промелькнул совсем рядом, а в нос ударил запах конского пота. Снова хлопнула винтовка – лошадь жалобно заржала и повалилась на бок; всплеснув руками, поляк рухнул вместе с ней.

Шарп бросился вперед, во двор.

Медленно! Слишком медленно! Кони рвались с привязи, он стал рубить веревки.

– Хоп! Хоп! Хоп!

Вражеский солдат замахнулся на него саблей, и Шарп воткнул палаш в гусарскую грудь. Клинок застрял. Мимо с криками пробежали стрелки, длинными штыками загоняя перепуганных французов в темные дверные проемы, а Шарп поставил ногу на труп и высвободил клинок, провернув его в ране. Он увидел Харпера: со штыком в руке сержант напирал на офицера, тот пятился и звал на помощь. Француз споткнулся и повалился навзничь, крики переросли в истошный визг. Харпер, сразу забыв об убитом противнике, бросился дальше, а Шарп окликнул его и велел уйти с дороги.

– Стрелки!

Он дал свисток и закричал, подзывая к себе стрелков. По двору носились кони без седоков, вставали на дыбы у ворот, где уже построилась рота, сверкая белыми ремнями, а лейтенант Ноулз отдавал приказы, от которых стыла кровь в жилах у французов, знакомых с огневой мощью британской пехоты.

– Целься! Первая шеренга! Пли!

Такого оборота дел гусары и уланы явно не ожидали. Вместо разбойников с кривыми ножами – отлаженная боевая машина, делающая четыре залпа в минуту. Мушкеты плюнули огнем, двор заволокло дымом, пули веером разлетелись между оградой и домом.

– Вторая шеренга! По крыше! Целься! Пли!

А тем временем солдаты первой шеренги доставали из подсумка патрон, скусывали пулю с бумажной гильзы и брали щепоть пороха для затравки. Левая рука сжимала ствол, правая высыпала порох, левая мяла бумагу и разрывала на две неравные части, правая держала затравку между большим и указательным пальцами. Больший клочок бумаги запихивался в дуло, три пальца правой руки выдергивали шомпол, пуля изо рта перекочевывала в ствол и, прикрытая малым пыжом, до упора проталкивалась стальным стержнем. Хватало одного толчка – шомпол извлекался, затравка высыпалась на полку, взводился кремневый курок, и все это – при совершенном равнодушии к вражеским выстрелам, свисту карабинных пуль, конскому ржанию и пляске огней. А затем задняя шеренга давала залп, и пламя слепило переднюю, грохот рвал барабанные перепонки, а лейтенант Ноулз хладнокровно руководил побоищем:

– Заряжай! Целься! Пли!

Совершенно механическая работа, и никакая пехота в мире не выполняла ее лучше английской, потому что лишь англичане тренировались с настоящими боеприпасами. Убийство по часам. Пли! Заряжай! Целься! Пли! Лица чернеют от пороховой гари, глаза слезятся от раскаленных крупиц, вылетающих из ствола в нескольких дюймах от лица, на плечах синяки от отдачи, двор впереди устлан трупами врагов и окутан дымом, за каждым залпом следуют два шага вперед, в тылу уже уносятся со двора обезумевшие кони, а Шарп видит, как четверка стрелков – группа Хэгмена – затворяет ворота.

– В дом!

Шарп ударил в дверь ногой, Харпер обрушился на нее всем телом, и вот стрелки уже в прихожей. Кто-то выстрелил в них из пистолета, но пуля не нашла цели, и Шарп рубанул палашом.

– В штыки!

Стрелки образовали шеренгу и с ревом кинулись вперед.

В гостиной жили офицеры – стол был завален пустыми и початыми бутылками; лестница вела наверх, к спальням, где звуки сражения уже всех разбудили. А снаружи, во дворе, лейтенант Ноулз отсчитывал про себя секунды, чтобы держать ритм залпов, и постоянно оглядывался – нет ли где опасности? Он увидел на фланге Хэгмена – маленький чеширец стрелял с колена, остальные заряжали для него штуцера. Ноулз успокоился: любой офицер, который покажется на балконе или крыше, получит пулю.

Потея от жара костров, красномундирники шаг за шагом продвигались вперед, поливая свинцом двери и окна, и у лейтенанта мелькнула мысль, что в его жизни это всего-навсего третий серьезный бой. Он отогнал страх, искушавший бросить все и отбежать в укрытие; его голос звучал спокойно, а рядом свистели карабинные пули и падали красные мундиры, скошенные неприятельским огнем, и над ними склонялся сержант Рид.

И вдруг сквозь горячечный транс проникли бульканье и крики, уже минуту терзавшие барабанные перепонки Ноулза. Он двинулся в сторону, огибая костер, и увидел бьющегося в пламени французского офицера. Лейтенанту показалось, будто француз тянет к нему черные, как клешни, руки, а страшные вопли и клокотанье вырывались из его горла. Ноулз вдруг обнаружил в своей руке саблю – отцовский подарок; с искаженным лицом он приблизился к офицеру и избавил его от мучений, вонзив острие в горло. В эти мгновения он не командовал, но рота этого не заметила, она хорошо знала свое дело, она прочесывала пулями все темные углы, и Ноулз, открыв глаза, подумал, что впервые в жизни убил человека саблей.

И тут над двором загремел голос сержанта Харпера:

– Здесь, сэр!

Должно быть, не более полутора минут прошло с того момента, когда стрелки дали первый залп по воротам, прикинул Шарп. Сам того не замечая, он считал грохотавшие во дворе залпы. При таком освещении его люди должны были стрелять через каждые пятнадцать секунд.

В большой гостиной дома Морено дело принимало серьезный оборот. Мало-мальски оправясь от изумления, французские офицеры соорудили на верхней площадке лестницы баррикаду из мебели и матрасов. Чтобы расчистить путь, Шарпу срочно требовалась мощная огневая поддержка.

– Сержант!

Подниматься по лестнице – самоубийство чистой воды. Огромный сержант шагнул к ступеньке, но Шарп остановил его:

– Дай винтовку.

Харпер взглянул на семистволку, ухмыльнулся и отрицательно покачал головой. Шарп не успел его задержать. Сержант прыгнул на нижнюю ступеньку, вскинул страшное оружие и нажал на спуск. Казалось, в гостиной выпалила маленькая пушка. Семистволка рыгнула дымом и пламенем, оглушив всех кругом. Шарп с ужасом увидел, как сержант падает навзничь, и бросился к нему.

Харпер осклабился:

– Отдача, чтоб ее!

С занесенным над головой палашом Шарп понесся вверх, одним прыжком одолевая по две ступеньки, к баррикаде, которую расшвырял удар семи пуль, к стенам, забрызганным кровью, к офицеру с пистолетом в руке. Капитан видел, как палец француза давит на спуск, как движется курок; он уже не мог ничего поделать и приготовился к самому страшному, но, как оказалось, напрасно. Напуганный француз впопыхах забыл насыпать порох на полку и тем самым обрек себя на верную смерть. На его голову обрушился палаш, разрубил череп, рассек мозг, а в следующий миг Шарп схватил матрасы, расшвырял их по сторонам и скрестил палаш с двумя тонкими саблями французов, уцелевших под огнем Харпера.

– Стрелки! – закричал сержант, взбегая по лестнице.

Шарп повернулся, ранил одного врага и шагнул в сторону, уклоняясь от яростного выпада другого. И вот уже рядом с ним Харпер, длинный штык молнией бьет вверх, и на лестничной площадке чисто.

– Керси! – закричал Шарп, начисто позабыв про разницу в чинах. – Где вы, черт вас дери? Керси!

– Шарп? – В дверном проеме стоял, застегивая брюки, майор. – Шарп?

– Уходим, майор.

– А слово чести?

– К дьяволу! Мы вас отбили!

В конце коридора распахнулась дверь, грянул мушкет, и дверь захлопнулась. Керси точно очнулся.

– Туда! – Он показал на запертые двери в конце коридора. – Через окна!

Шарп кивнул. На лестничной площадке все было вроде бы спокойно. В конце коридора французский офицер снова приотворил дверь, но винтовочная пуля отсоветовала ему рисковать.

Зеленые кители перезаряжали оружие и ждали приказа, а Шарп возвратился на верхнюю площадку. Внизу царил хаос, в гостиной клубился мушкетный дым, ежесекундно его пронизывало пламя – красные мундиры стреляли в окна, двери и коридоры. Ноулз давно перестал командовать каре, теперь каждый воевал на свой лад, и от горящих бумажных пыжей, что вылетали за мушкетными пулями, воспламенялись гардины и камышовые циновки.

Шарп поднес ладони рупором ко рту:

– Лейтенант! Наверх!

Ноулз кивнул и повернулся к красномундирникам. Шарп увидел рядом с собой Керси – тот прыгал на одной ноге и натягивал сапог.

– Майор, уходите! Стрелки прикроют!

Похоже, майора нисколько не удивил безапелляционный тон Шарпа.

Высокий стрелок повернулся к закрытым дверям. Первая оказалась не заперта, в комнате было пусто, окно соблазнительно открыто. Харпер подошел к нему и выбил раму вместе с уцелевшими стеклами. Шарп взялся за ручку другой двери – она не подалась; тогда он ударил плечом, раскрошил дерево вокруг замка и застыл в проеме.

На кровати лежала девушка, за руки и за ноги привязанная к низким спинкам. Темные волосы на подушках, белое платье, как у Жозефины, и кляп во рту, а над ним – пылающие глаза.

Девушка дергалась и корчилась, пытаясь высвободиться; Шарпа поразила ее красота, ничуть не обезображенная гримасой ярости.

Внизу еще гремели выстрелы, раздался чей-то крик, трещал огонь, пожирая деревянную мебель. Шарп подошел к кровати и перерезал неудобным палашом веревки. Девушка мотнула головой вправо-влево, указывая на темные углы комнаты, и Шарп краем глаза заметил шевеление, рухнул на пол, услышал выстрел, ощутил ветерок от пистолетной пули.

За кроватью выпрямился во весь рост человек в гусарской форме – полковник, не меньше; он собирался развлечься, но ему помешали. Увидев страх на его лице, Шарп повернулся и вскочил на кровать. Француз дергался в углу, пытаясь вырваться, но затих, когда Шарп с холодной решимостью прижал к его груди острие палаша.

– Сержант!

Вошел Харпер с семистволкой в руке и увидел девушку.

– Боже, храни Ирландию!

– Разрежь веревки.

Из коридора донесся голос Керси:

– А ну, спокойно!

В гостиной Ноулз пересчитывал людей, отправляя наверх раненых. Полковник что-то лопотал, показывая на девушку, но палаш не опускался, и Шарп боролся с искушением прикончить француза на месте. Не время брать пленных. Он тут как в западне – не знает, что творится снаружи.

Девушка уже встала и растирала запястья, и Шарп отвел палаш.

– Сержант, присмотрите за ней.

Капитан подбежал к окну, разбил стекла клинком и увидел безлюдную мглу. То, что надо!

В коридоре уже появились первые красные мундиры. Неожиданно французский полковник страшно закричал, Шарп резко обернулся и увидел, что стройная темноволосая девушка вонзила пленному в живот его собственную саблю. Она улыбалась, и от ее красоты захватывало дух. Харпер смотрел на девушку с ужасом.

Шарп, не глядя на француза, крикнул сержанту:

– Патрик!

– Сэр?

– Всех сюда! В окно! И через ту комнату!

Девушка плюнула на полковника, скорчившегося в луже собственной крови, затем выкрикнула испанское ругательство и взглянула на Шарпа с нескрываемой презрением – ведь он не убил француза.

У Шарпа голова шла кругом от ее ястребиной красоты, он еле расслышал команду на лестничной площадке и бряцанье мушкетов.

Капитан спохватился, обругал себя – нашел время глазеть на красоток! – и бросился за девушкой. Получив свободу и французскую саблю, она выбежала за дверь и повернула направо. Шарп следовал за ней, позабыв осторожность, внимая лишь чутью, твердившему, что в жизни человека бывают обстоятельства (подчас совершенно нелепые), которые способны перевернуть судьбу вверх тормашками.

Глава седьмая

Ноулз поработал на славу. В коридоре, объятом пламенем, не осталось живых врагов. Красные мундиры удерживали лестницу, перезаряжали мушкеты и стреляли, им было нипочем, что ступеньки стали скользкими от крови. Потом за дело взялись стрелки, штуцера прошивали свинцом гостиную на первом этаже, а майор Керси с саблей в руках гнал солдат в спальню, к окну, и кричал:

– Прыгай!

– Ниже прицел! Ниже! – громыхал внизу Харпер, командуя стрелками.

В гостиную проникали гусары, кашляли от дыма. Красномундирники сыпались из окон второго этажа, строились во дворе. Не появлялся один лишь Шарп.

– Его нет! – Майор Керси схватил Ноулза за плечо. – Убираемся! Могут конницей ударить!

Девушка исчезла за дверью. Шарп кинулся следом, заметив мимоходом статую Девы Марии; в ее ногах трепетали огоньки многочисленных свечей. Вспомнилось, как католики из роты говорили, что сегодня, то есть вчера, – пятнадцатое августа, Успение Пресвятой Девы Марии; прямо-таки на руку, ведь за дверью – чернильная мгла.

Капитан прихватил свечу и побежал вдогонку за стихающими шагами. Оступившись на скользкой ступеньке, он не удержался на ногах. И выругался. Его место – в роте, нельзя гоняться за незнакомой девчонкой лишь потому, что у нее длинные черные волосы, как у Жозефины, и стройная фигурка и вообще она красотка, каких поискать.

Но эта ночь выдалась не для осмысленных поступков, а для безумного угара, для игры ва-банк – Шарп лишь сообразил, что она была в плену, а значит, враги почему-то сохранили ей жизнь, а значит, эта девушка нужна и ему.

Здравый смысл испарился на нижних ступеньках. Он знал, что лестница состоит из четырех маршей и нижний ведет в подвал. Шарп летел по нему, почти забыв осторожность, и вдруг навстречу взметнулась белая рука и раздался тихий возглас. Путь им преграждала дверь, через щели в филенках просачивался свет, однако ничто не говорило, что там кто-то затаился. Вопреки предостережению незнакомки Шарп распахнул дверь. В погребе висела лампа на крючке, а под ней, лицом к двери, стоял улан с мушкетом при штыке. Он бросился вперед, видимо больше надеясь на штык, чем на пулю, но уж в чем в чем, а в таких поединках Шарп собаку съел. Он подпустил штык поближе, шагнул в сторону и даже не нанес удара, а лишь подставил клинок под живот противника.

Потом его чуть не стошнило.

Погреб был сплошь забрызган кровью – в нем убивали десятками самых изощренных способов. Вдоль стен стояли пустые стеллажи для винных бутылей, а на полу чернела испанская кровь; расплываясь в глазах, как в кошмарном сновидении, лежали изувеченные трупы. Молодых и старых, мужчин и женщин – всех умертвили с изуверской жестокостью.

У Шарпа родилась страшная мысль, что это, возможно, происходило вчера, как раз в те часы, когда он рассматривал долину с холма, когда он считал, что в селе нет мирных жителей. Он лежал в балке, солнце грело спину – а в винном погребе медленно, в чудовищных муках погибали мирные жители. Невозможно было пересчитать скорченные трупы, даже представить, как пытали этих людей перед смертью. Среди них были и дети – совсем малыши, вряд ли понимавшие, что происходит. Их, конечно, убили на глазах у матерей.

Шарп стоял, охваченный бессильной яростью, а девушка ходила в сумраке и склонялась над мертвецами.

Снаружи донесся залп. Рота пробилась! Наверняка!

Шарп схватил девушку за руку:

– Идем!

– Нет!

Она кого-то искала. Переворачивала трупы, презрев окружающий ужас. Зачем среди мертвецов поставили часового?

Шарп прошел мимо нее, взял фонарь и услышал стон из дальнего темного угла старого винного погреба. Услышала и девушка.

– Рамон!

Шарп наступил на безжизненную плоть, поморщился, угодив лицом в паутину, и наконец смутно разглядел мужчину, прикованного к стене. Некогда было рассуждать, откуда на стене винного погреба взялись кандалы. Капитан поднял фонарь – то, что он принял за цепи, оказалось кровавыми следами. Человека не приковали к каменной стене, а прибили заживо.

– Рамон! – Девушка скользнула к распятому, безуспешно задергала гвозди, а Шарп поставил фонарь на пол и стал бить о шляпку гвоздя бронзовой рукоятью палаша. Бил то справа, то слева, слыша топот копыт за стеной, крики и залпы, бил в лихорадочной спешке, и наконец гвоздь вышел, из раны потекла свежая кровь. Опять залп, опять топот; Шарп все стучал и стучал, и в конце концов пленник получил свободу.

Англичанин отдал девушке палаш и взвалил Рамона – или как его звали на самом деле? – на плечо.

– Пошли!

Девушка провела его через дверь, в которую они входили, по ковру из крови и трупов. Фонарь в ее руке осветил крышку люка. Шарп опустил на пол стенающую ношу, приналег плечом, и порыв свежего ночного ветра развеял зловоние крови и мертвечины. Стрелок выпрямился и с удивлением обнаружил, что люк открылся за каменной оградой, и тут же сообразил: его тут соорудили, чтобы не загромождать подвозимым провиантом двор и кухню. Он оглянулся и увидел роту – солдаты спокойно уходили колонной по трое.

– Сержант!

Харпер обернулся, и в сполохах пожара Шарп увидел на его лице огромное облегчение.

Капитан спрыгнул в подвал за раненым, поднял его, уложил на землю, выбрался сам и протянул девушке руку. Не обращая на него внимания, она вылезла сама, перевернулась на спину и встала – Шарп мельком увидел длинные обнаженные ноги.

Солдаты весело загомонили, и Шарп сообразил, что они посмеиваются над ним. Рядом был Харпер, хлопал по спине, болтал какую-то ерунду – мол, «мы думали, что вы заблудились», – затем поднял раненого на закорки и побежал к роте, а капитан в первый раз за эту ночь увидел в темноте всадников.

Харпер отдал раненого в колонну. Ноулз ухмылялся, глядя на Шарпа, Керси многозначительно показывал на девушку.

– Заряжены? – спросил Шарп, имея в виду мушкеты. Ему пришлось крикнуть – со стороны горящего дома доносился громкий треск.

– Большинство, сэр.

– Продолжать движение! – Шарп легонько подтолкнул Ноулза в сторону ячменного поля, и тот повел роту под надежный покров тьмы.

Сам капитан обернулся к дому Морено – посмотреть, чем занимается кавалерия. Харпер был рядом, семистволка грозно глядела в сторону всадников. «Сколько они чухались, прежде чем отважились высунуть нос за ворота?» – подумал Шарп. Минут семь-восемь, решил он, вряд ли больше. За это время рота успела выпустить по ошеломленному врагу семьсот или восемьсот пуль, поджечь дом, спасти Керси, девушку и испанца.

Он улыбнулся.

– Справа! – крикнул Харпер.

Дюжина улан – цепью, смертоносные наконечники пик мерцают над самой землей, кони скачут рысью. С фланга врезать хотят, понял Шарп. Но время еще было.

– Стой! Напра-во!

Колонна смешалась, останавливаясь. Образовались три шеренги – неровные, но ничего, сгодятся.

– Задняя шеренга, кру-гом! Держать тыл!

Шеренга развернулась, изготовившись встретить атаку с тыла.

– Передняя! Целься в живот! Прочистим им кишки! Пли!

Случилось то, чего не могло не случиться. Вражеский строй смешался, падали кони, уланы вылетали из седел.

– Нале-во! – Снова рота стала в колонну. – Вперед! Быстрей!

Они спешили к полю, к несжатому ячменю. Сзади участился топот копыт, но заряженных мушкетов осталось слишком мало, чтобы сдержать новый натиск. Пора драпать.

– Бегом!

Люди припустили что было сил, позабыв про свою ношу, и Шарп услышал стон. Не время считать раненых. Он повернулся и заметил улан, отчаянно шпорящих коней. Один из них направился к Харперу, но тот отбил пику короткой винтовкой и здоровенной ручищей выдернул поляка из седла, выкрикивая гэльские ругательства. Ирландец поднял улана, как невесомое перышко, и швырнул под копыта другого коня.

Позади Шарпа хлопнул винтовочный выстрел, рухнула еще одна лошадь, и сквозь шум стычки донесся голос Хэгмена:

– Готов!

– Назад! – крикнул Харпер, которого настигали всадники.

Внезапно под ногами Шарпа зашуршал ячмень – он побежал, и в эти мгновения сигналы трубы ничего не значили для него. Он просто спасался бегством, помня индуса с нацеленной пикой, отчаянные и тщетные попытки уйти от наконечника…

Вдруг раздался ликующий возглас Харпера:

– Уходят! Получили по зубам, ублюдки! – Сержант засмеялся. – Победа, сэр!

Шарп опустился на землю и перевел дух. Над полем висела неестественная тишина – оборвалась пальба, смолк топот конницы. Видимо, французы были не в силах поверить, что на деревню напало всего полсотни англичан – красные мундиры и белые ремни внушали мысль, что остальная британская пехота затаилась во мгле и бросать улан под мощные залпы целого полка – безумие.

Шарп прислушивался к тяжелому дыханию солдат, к стонам тех, кого несли, к возбужденному перешептыванию людей, победивших в неравном бою. «Какова цена?» – подумал он и повернулся к Харперу:

– Цел?

– Да, сэр. А вы?

– Царапины. Потери?

– Точно пока не знаю, сэр. Джим Келли плох.

В голосе Харпера звучала печаль, и Шарп вспомнил маргаритки, вплетенные в косы дородной Прю Бакстер. Сколько недель тому назад она вышла замуж за маленького ирландского капрала? По пальцам можно сосчитать.

– Кресакра задело, но он ничего, держится. Все-таки двоих потеряли. Во дворе остались, я видел.

– Кого?

– Не знаю, сэр.

Англичане уходили в холмы, на высоту, недоступную для конницы, и добрались до лощины, когда над далекими восточными холмами уже серел рассвет. Надо было поспать, солдаты скорчились на земле, как убитые испанцы в винном погребе. Кое-кому выпало караулить на кромке оврага; и хотя у солдат глаза покраснели от усталости и слезились от порохового дыма, они ухмылялись, когда Шарп отбирал их и расставлял на посты. Девушка сидела рядом с Керси, перевязывая ему ногу, а Ноулз хлопотал над другими ранеными.

Шарп приблизился к нему:

– Ну что?

– Келли отходит, сэр.

Пуля вошла капралу в грудь, и Ноулз вытаскивал клочья мундира из жуткой раны – блестящие ребра, булькающая кровь. Казалось чудом, что Келли еще жив. Кресакр получил свинец в бедро, рана была чистая, он ее сам и перевязал, клятвенно обещая, что все будет в порядке, и извиняясь перед Шарпом таким тоном, будто свалял дурака.

В роте оказалось еще двое тяжелораненых, обоим досталось от сабли, но за их жизнь можно было не бояться. Мало кто обошелся без ссадин, синяков и тому подобных следов ночного приключения.

Шарп пересчитал живых. Ночью из лощины вышло сорок восемь рядовых, три сержанта и два офицера. Четверо солдат не вернулись. Капитана охватила усталость с примесью облегчения. Он ожидал потерь куда посерьезнее. Когда умрет Келли и ляжет в неглубокую могилу, погибших будет пятеро. Уланы, наверное, потеряли втрое больше.

Шарп обошел всю роту, похвалил и поблагодарил каждого, кто не спал. Его слова явно смущали рядовых. На бегу они вспотели, а теперь дрожали на холодном ветру и изо всех сил боролись со сном, глядя воспаленными глазами на далекую зарю.

– Капитан Шарп! – Керси стоял на незанятом клочке земли. – Капитан!

Шарп спустился к нему по обрыву.

– Сэр?

Керси яростно сверкал глазками-бусинками:

– Шарп, вы что, сумасшедший?

Не сразу его слова проникли в сознание Шарпа.

– Виноват, сэр?

– Что вы наделали?

– Что наделал? Выручил вас. – Шарп ожидал благодарности.

Керси поморщился – не то от боли, не то от непроходимой тупости собеседника. Заря уже заливала долину, вырисовывая детали: людей вповалку, кровь на мундирах, злость на лице Керси.

– Вы дурак!

Шарп задушил в себе ярость.

– Сэр?

Керси махнул рукой в сторону раненых:

– Куда их теперь девать?

– Понесем к своим, сэр.

– Понесем к своим, сэр! – передразнил Керси. – Двадцать миль по бездорожью? Вас сюда послали, чтобы вы помогли вынести золото. А не геройствовать у черта на куличках!

Шарп набрал полную грудь воздуха, подавив соблазн заорать в ответ.

– Сэр, без вас у меня не было бы шансов убедить Эль Католико, чтобы тот отдал золото. Я так рассудил.

Керси посмотрел на него, покачал головой из стороны в сторону и показал на Джима Келли:

– И по-вашему, дело стоило вот этого?

– Генерал сказал, что золото крайне необходимо, сэр, – спокойно ответил Шарп.

– Необходимо-то необходимо, но ведь это всего-навсего добрый жест перед испанцами.

– Да, сэр. – Шарпу было недосуг спорить.

– Ладно, хоть их спасли. – Майор указал на двух испанцев.

Шарп взглянул на смуглую красавицу.

– Их, сэр?

– Дети Морено. Тереза и Рамон. Французы их держали за живцов, надеялись, что Морено или Эль Католико попробуют отбить пленников. По крайней мере, мы заслужили их благодарность, а это, может, полезнее, чем золото для них выносить. Да и вообще, сомневаюсь я, что золото там.

В склон долины вонзился яркий солнечный луч. Шарп заморгал:

– Виноват, сэр?

– А чего вы ждали? Здесь французы. Может, уже прибрали золото к рукам. Неужели вам это не приходило в голову?

Приходило, но Шарпу не хотелось посвящать Керси во все свои мысли. Если французы обнаружили золото, то как пить дать отвезли его прямо в Сьюдад-Родриго. Керси толком ничего не знает, это ясно.

Шарп кивнул.

– Сэр, они вам что-нибудь говорили насчет золота?

Майор пожал плечами – напоминание о плене пришлось ему не по вкусу.

– Мне не повезло, Шарп. Понятия не имел, что тут уланы. – Он отрицательно покачал головой и устало добавил: – Нет. Ничего не говорили.

– Значит, еще не все потеряно, да, сэр?

Майор указал на Келли и с горечью произнес:

– Скажите это ему.

– Есть, сэр.

Керси вздохнул:

– Простите, Шарп. Вы не заслужили упреков. – Он задумчиво помолчал несколько секунд и спросил: – Вы хоть понимаете, что завтра они пойдут за нами?

– Французы, сэр?

Майор кивнул:

– А то кто же? Ложитесь-ка спать, капитан. Часа через два вам придется держать оборону.

– Есть, сэр.

Поворачиваясь, Шарп встретился взглядом с Терезой. Девушка смотрела на него совершенно равнодушно, как будто спасение и двое врагов, павших от их рук, ничего для нее не значили. «Везунчик этот Эль Католико», – подумал Шарп, засыпая.

Глава восьмая

Касатехада напоминала разворошенный муравейник. Все утро из нее выезжали патрули, рыскали по долине и, поднимая пыль, галопом уносились обратно к домам и тонким столбам дыма – единственным заметным издали следам ночной атаки. Другие всадники кружили по долу, собирали осиротевших лошадей – Харперу при виде них вспоминались прогулки на пони по родным донегольским болотам. В балке люди перемещались медленно и тихо, как будто их могли услышать в селе; настоящая же причина заключалась в том, что горячка боя сменилась усталостью и печалью.

В ране Келли все еще клокотала кровь, изо рта сочилась алая струйка, и товарищи обходили его, как будто смерть заразна. Шарп проснулся и велел Харперу поспать, сменил часовых и попытался пучком жесткой травы счистить с палаша засохшую кровь. Развести костер не решились, и без горячей воды для чистки мушкетов пришлось прибегнуть к испытанному средству. Солдаты мочились прямо в стволы и виновато улыбались девушке, выплескивая жидкость, почерневшую от пороховой гари.

Испанка как будто ничего не замечала, ее лицо оставалось бесстрастным. Она сидела, держа руку брата, что-то негромко говорила ему и время от времени подносила к его губам деревянную флягу с тепловатой водой. Каменистые склоны балки дышали жаром, пекли со всех сторон, словно вознамерившись сжечь заживо и здоровых, и умирающих.

Керси вскарабкался на обрыв, лег рядом с Шарпом и взял у него подзорную трубу.

– Собираются.

– Сэр?

Керси кивком указал на село:

– Мулы, капитан. Вон, вьючат.

Шарп забрал трубу и направил ее на сельскую улицу. Керси не ошибся – на мулов навьючивали поклажу, солдаты возились с веревками, но было невозможно определить, что в тюках – золото или всего лишь фураж.

– Может, и не будут нас искать.

С наступлением рассвета майор успокоился.

– Черта с два. Гляньте на наш след.

Отступая, легкая рота протоптала на ячменном поле громадную межу.

– Непременно залезут на гребень – хотя бы удостовериться, что мы ушли.

Шарп окинул взглядом задернованный склон со скальными обнажениями.

– Так, может, уйдем?

Керси вновь отрицательно качнул головой:

– Эта яма – лучшее укрытие на несколько миль. Ни с какой стороны ее не видно, даже сверху не так-то просто найти. Не высовывайте голов, и все будет в порядке.

Странно, подумал Шарп, Керси говорит так, словно сам он не служит в английской армии. Или словно выживание Шарпа на территории противника – не его забота.

Майор нервно теребил ус, – казалось, он глубоко задумался. Наконец он заговорил таким тоном, будто после долгих колебаний принял-таки решение:

– Вам надо знать, почему это так важно.

– Что? – недоуменно произнес Шарп.

– Золото, Шарп. – Он не спешил продолжать. Шарп терпеливо ждал.

Невысокий майор дергал ус.

– У испанцев дела идут худо. Хуже некуда. Помните, что было после Талаверы? Сьюдад-Родриго помните? Паршивые дела, Шарп. Паршивые.

Шарп помалкивал. За Талаверу испанцы отблагодарили Веллингтона тем, что не дали обещанного продовольствия и боеприпасов. От голодной английской армии в Испании не было проку. Сьюдад-Родриго? Пять недель назад, после героической обороны, испанская крепость сдалась, а Веллингтон не прислал подмоги. Город был серьезным препятствием на пути Массена, за ним стояла Алмейда, и у Шарпа крепла горькая уверенность, что англичане бросают союзников в беде, но Шарп не был стратегом. Он выжидающе смотрел на майора.

– Шарп, мы должны им кое-что доказать. Что можем помочь, что от нас есть толк и в долгу мы не остаемся. Понимаете? – Керси устремил на собеседника яростный взгляд.

– Да, сэр.

Майор вновь обрел уверенный, небрежный тон.

– Конечно, мы бы проиграли войну без испанцев. И Веллингтону пришлось-таки это понять, верно, Шарп? Лучше поздно, чем никогда. – Он хохотнул. – Вот почему Веллингтон хочет, чтобы мы принесли золото. О его доставке в Кадис позаботятся англичане, понимаете? Это кое-что докажет, Шарп. Кое-кто увидит, что мы способны на честную игру. Мы готовы помогать, хоть и предали Сьюдад-Родриго. Эх, политика, политика. – Последние три слова он проговорил снисходительно – так любящий отец отзывается о детях-шалунах. – Ну, теперь понимаете?

– Да, сэр.

Шарп не верил ни одному слову Керси, однако спорить не собирался. Конечно, испанцы – это серьезно, но и англичане нужны испанцам до зарезу, и доставка нескольких мешков золота не возродит дружбу и доверие, разрушенные год назад никчемными испанскими вояками. Важно другое: Керси уверен, что у Веллингтона честные побуждения.

Шарп уже понял, что маленький майор целиком на стороне испанцев, как будто он, проведя всю жизнь в строю, обрел на здешних холмах и в белых хижинах тепло и доверие, которого доселе не находил нигде.

Шарп повернулся и кивнул в сторону Терезы и Рамона:

– А они знают, где золото? И где капитан Харди?

– Говорят, нет. – Керси пожал плечами. – Может, Эль Католико увез золото и Харди отправился вместе с ним. Я ему приказал держаться рядом с золотом.

– Девушка точно не знает?

Керси повернулся и зачастил по-испански, обращаясь к ней.

Шарп навострил ухо: девушка отвечала хрипловатым гортанным голосом; хоть он и не знал языка, смотреть на нее было приятно. Ее длинные волосы были черны, как у Жозефины, но этим сходство и ограничивалось. Португальская девушка любила уют, вино при свечах, мягкие простыни, а Тереза напоминала Шарпу дикого зверя: нос как ястребиный клюв, в глубоко посаженных глазах – настороженность. Она была молода – по словам Керси, двадцать три, – но у рта уже изгибались морщинки. Шарп слышал, что от рук французов погибла ее мать, и один Бог знал, что довелось испытать самой Терезе. Он вспомнил, с какой улыбкой девушка заколола полковника его собственной саблей. И ведь ударила ниже пояса!

Шарп рассмеялся. Она метнула на стрелка такой взгляд, будто хотела вылущить его глаза длинными пальцами.

– Что смешного?

– Ничего. По-английски говорите?

Девушка пожала плечами, и Керси обернулся к Шарпу:

– Отец говорит довольно бегло, за это мы его и ценим. Ну и дети нахватались. И от него, и от меня. Хорошая семья, Шарп.

– Она что-нибудь знает про Харди? Про золото?

– Ничего она не знает. Думает, что золото по-прежнему в обители, а Харди она не встречала. – Майора ответ удовлетворил, он был уверен, что испанка не станет ему лгать.

– Значит, сэр, теперь необходимо искать в обители.

Керси вздохнул:

– Если настаиваете, Шарп. Если настаиваете. – Он еще раз поморщился и сполз по склону оврага. – А покамест, Шарп, следите вон за тем патрулем. Скоро к нам пожалуют гости.

По крайней мере, на сей раз Керси оказался прав. Из села выехали триста улан и двинулись по полосе вытоптанного ячменя. Вместо пик поляки вооружились карабинами, и Шарп понял, что на склонах они спешатся.

Капитан повернулся к роте и приказал молчать, объяснил, что приближается противник, затем отвернулся и увидел, как под каменистым склоном поляки слезают с коней.

На щеку ему села муха. Он не отважился прихлопнуть ее – уланы уже двинулись вверх, оставив при конях часовых. Враги растянулись в кривую цепь, доносилось их ворчание, – видать, им здорово досаждали жара и круча. Была надежда, что они не найдут лощину, – поднимаясь наискосок по склону, выберутся на гребень за грудой камней и даже не заподозрят, что в двух шагах от них притаилась целая рота.

Шарп едва дышал, мысленно упрашивая противника так и идти и наблюдая, как офицеры, щедро раздавая удары плашмя, с саблями наголо подгоняют цепь.

Сзади хрипло сопел Келли, кто-то кашлянул, прочищая горло. Шарп хлопнул по бедру свободной ладонью – дескать, ни звука. Долговязый загорелый улан с черными усами забрался выше остальных; за спиной поляка висел карабин. Шарп разглядел на его рукаве потускневший золотистый шеврон. Сержант. И здоровенный – наверное, повыше Харпера, на лице шрамы от сражений на другом краю Европы. «Куда ж тебя несет, ублюдок? – мысленно спросил его Шарп. – Осади!» Но сержант упорно лез вверх, отрываясь от цепи.

Капитан обернулся, обвел взглядом настороженные лица и нашел Харпера. Медленным жестом подозвал к себе, приложил палец к губам, указал на подножие внутреннего склона балки.

Польский сержант остановился, посмотрел вверх, вытер лицо, повернулся и взглянул на своих товарищей. Ему что-то крикнул офицер, взмахом сабли велел вернуться в цепь, ушедшую тем временем вперед, но сержант отрицательно помотал головой, выкрикнул несколько слов в ответ и показал на гребень, до которого оставались считаные футы крутизны.

«Будь ты проклят!» – выругался про себя Шарп. Если роту обнаружат, придется драпать на восток, прочь от золота, от победы – а все из-за этого ретивого ветерана. Он поднимался прямо к Шарпу, а капитан вытянулся на камнях и смотрел, как приближается желтый квадратный верх кивера. Он слышал сопение, царапанье ногтей по камням, шуршание ног в поисках опоры, и через несколько мгновений, точно в кошмаре, перед самым носом Шарпа возникла большая смуглая рука с обломанными ногтями.

Пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не нанести преждевременного удара. Он ждал – и половина секунды показалась вечностью, – ждал, когда появится лицо. От изумления глаза улана полезли на лоб, и в тот же миг Шарп правой рукой схватил его за горло, левая тоже метнулась вперед и нашла пояс – рывком перевернув улана на бок и перетащив через кромку оврага, Шарп швырнул его, беспорядочно машущего руками, сержанту Харперу.

Едва поляк приземлился, Харпер двинул ему ногой, а затем приклад семистволки с тошнотворным стуком приложился к голове.

Цепь улан шла дальше. Никто ничего не заметил, не заподозрил.

Но дело этим не кончилось. Поляк оказался крепок, и тумаки Харпера, способные убить среднего вола, казалось, не причинили ему вреда, лишь сорвали желто-голубой кивер. Польский сержант обхватил Харпера за пояс и давил что было мочи, а ирландец пытался оторвать противнику голову. Улан скрежетал зубами, но крикнуть не мог, – видно, удар прикладом его все-таки контузил. Он крутил головой, пытаясь встать, – тогда бы Харперу не поздоровилось от его огромных кулаков.

В лощине все точно окаменели – внезапное появление вражеского сержанта посреди укрытия легкой пехоты застало людей врасплох. Не замешкалась только Тереза. Она схватила мушкет, перевернула, сделала четыре шага, и медная накладка на торце приклада врезалась поляку в лоб. Улан обмяк, снова попытался встать, и Шарп увидел свирепую радость на девичьем лице. Вновь опустился приклад, и поляк, обливаясь кровью, рухнул замертво.

Харпер покачал головой:

– Боже, храни Ирландию!

Тереза пожаловала его презрительным взглядом – из тех, что, по мнению Шарпа, предназначались ему одному. Затем, даже не посмотрев на капитана, поднялась на склон и легла рядом с ним.

В эскадроне наконец хватились сержанта. На ближнем фланге солдаты остановились, сбились в кучку и позвали офицера; теперь он, сложив ладони рупором, кричал в сторону гребня. По холмам разбегалось эхо и умирало вдали. Офицер снова крикнул, остановил всю цепь, и Шарп понял: еще несколько минут – и их обнаружат. Чертов сержант!

Он оглянулся, вспоминая, нет ли за оврагом какого-нибудь укрытия. Пустые надежды. И вдруг увидел девушку – Тереза пересекала балку и поднималась на противоположный склон. Должно быть, на его лице отразилась тревога – Керси, сидевший возле Рамона, успокоительно покачал головой:

– Она справится. – Шарп едва разобрал его шепот.

Уланы, радуясь отдыху, сидели на земле, а офицер все звал пропавшего сержанта. При этом он короткими беспорядочными перебежками поднимался в гору, не зная толком, что делать, и злясь на солдат, которые кричали ему вслед. Впрочем, у него не было выбора – надо было найти сержанта.

По лицу Шарпа струился пот, он никоим образом не представлял, как одна-единственная девушка сумеет отвлечь от поисков целый эскадрон улан.

Протяжный вопль заставил капитана вздрогнуть. Вопль утих, но тут же повторился. Стрелок съехал по камням на несколько дюймов вниз, повернул голову к гребню, откуда доносился крик. И поймал озадаченный взгляд Харпера. «Девчонка», – подумал Шарп.

Он снова посмотрел на цепь – уланы показывали вверх по склону. Тереза опять страшно закричала. Люди Шарпа переглянулись, затем посмотрели на командира – видимо, не решались спросить, как теперь ее выручать.

Он наблюдал за уланами, видел их замешательство. Внезапно они загомонили, показывая друг другу вверх. Капитан увидел причину их возбуждения, и у солдат в лощине отлегло от сердца – на губах командира появилась улыбка, шире которой Харпер, наверное, еще у него не видел.

Никто из них до сих пор не понял, что произошло, только Шарп на обрыве раздвинул подзорную трубу, не боясь, что враги заметят блеск стекла. Ибо никто не смотрел в его сторону с того мгновения, как на гребне появилась нагая девушка. Она бежала со всех ног, изредка останавливаясь, чтобы бросить камень в воображаемого преследователя, невидимого для улан на склоне.

Спокон веку выпивка и бабы – лучшая приманка для солдатни, подумал Шарп. Он и глазом моргнуть не успел, как поляки, всем скопом припустив за Терезой, оказались далеко от балки. Капитан бессовестно разглядывал ее через трубу и слышал возбужденные крики улан, которые позабыли про своих отставших офицеров. Они решили, что сержант нашел девушку, раздел ее и упустил, а теперь догоняет по гребню.

Ум и смелость Терезы заслуживали восхищения, но в те мгновения Шарп успел восхититься лишь стройным мускулистым телом, таким красивым, таким желанным.

Припадая на раненую ногу, Керси подошел к обрыву и запрокинул голову к Шарпу:

– Что происходит?

– Она их уводит, сэр, – ответил Шарп нормальным голосом.

Поляки уже не могли его услышать.

Керси кивнул, словно ждал именно такого ответа.

С лица Харпера не сходило удивление.

– Как, сэр?

Шарп ухмыльнулся сержанту:

– Разделась догола.

Керси возмущенно вскинулся:

– И вы глядели?!

– Смотрел, нельзя ли чем помочь, сэр.

– Шарп, ну что вы за человек?! – Керси разозлился не на шутку.

Шарп отвернулся. Что за человеком надо быть, чтобы не подглядывать?

Не отходя от поверженного улана, Харпер невинно произнес:

– Могли бы мне сказать, сэр.

Керси заковылял прочь.

– Я твоей матери обещал тебя беречь. Ты уж прости. – Шарп опять ухмыльнулся. – Если б я тебе сказал, вся чертова рота захотела бы полюбоваться. Я прав? И пришлось бы нам снова воевать.

Харпер улыбнулся:

– Значит, офицерская привилегия, сэр?

– Что-то вроде. – Шарп подумал о красивой худощавой девушке с твердым животом и изящными бедрами, вспомнил ее взгляд – холодный, чуть ли не враждебный.

* * *

Через два часа Тереза вернулась – так же тихо, как и ушла. Вернулась в белом платье. Она хорошо справилась со своим делом – улан отозвали, на исчезновение сержанта махнули рукой, и теперь Касатехада кишела французами.

Напрашивалось предположение, что село оказалось в самом центре территории, расчищаемой для беспрепятственного снабжения войск Массена. Керси с этим согласился. Они с Шарпом смотрели, как с севера подходят новые кавалерийские части. Драгуны, кирасиры, императорские гвардейцы… В туче пыли, поднятой ими, уместилась целая армия, которой предстояло гонять партизан по опаленным солнцем холмам.

Девушка поднялась на обрыв и молча смотрела на кавалерию, оставляющую ее село. В коричневом пылевом мареве сталь разбрасывала игольчатые отблески солнца – мощь Франции, снискавшая славу лучшей кавалерии Европы, уходила с позором из захудалого испанского селения, не одолев горстки партизан.

Шарп взглянул на Керси – майор разговаривал с Терезой. В который раз Шарп порадовался, что не ему приходится воевать с герильерос. Победить их можно только одним способом: уничтожив всех до единого, от младенца до старика. Но и такой способ не всегда срабатывает – французы только что в этом убедились. Шарп вспомнил кровь и трупы в подвале. Не так выглядела война при Талавере, совсем не так.

Все еще остерегаясь французских разъездов, англичане переночевали в балке. Где-то ближе к рассвету в груди Келли перестали лопаться кровавые пузыри. Снова Прю Келли – вдова, хоть она этого еще не знает. Шарп вспомнил улыбку маленького капрала, его усердие… Келли похоронили на рассвете. Выдолбили в сухой земле могилу, завалили труп камнями, чтобы лисы не разорвали, а коршуны не расклевали пробитую французской пулей грудь.

Потом Керси читал на память заупокойную, а солдаты понуро стояли вокруг могильного холмика. Покойся с миром, земля тебе пухом, а через несколько недель Прю снова выйдет замуж – только это и выручает женщин, скитающихся с солдатами.

Польский сержант, связанный мушкетными ремнями, наблюдал за похоронами и даже на несколько минут перестал дергаться.

Наступил новый день, такой же жаркий, как и минувший, дождь упрямо держался в стороне. Рота легкой пехоты шла по долине на поиски золота.

Глава девятая

Сладковатый запах щекотал ноздри, оставлял где-то в их глубине противный осадок, однако невозможно было объяснить, чем же он так неприятен. Шарпу он был вовсе не в диковинку, да и большинству солдат из роты, – его узнали еще в пятидесяти ярдах от села. И дело не столько в нем, подумал Шарп, сколько в безветрии, – запах стоял, как невидимый туман. Подобно туману, он сгущал воздух, затруднял дыхание и при этом все время сулил сладость – как будто мертвецы были сделаны из сахара и меда.

В живых не осталось даже собак. Уцелело несколько кошек, слишком вертких для французов, но собак, как и их хозяев, растерзали с нечеловеческой жестокостью, словно французам казалось, что само по себе убийство – слишком слабая кара, что труп надо вывернуть наизнанку, иначе он каким-нибудь волшебным образом оживет и снова подстроит им засаду.

Пощадили только одного человека – солдата из роты Шарпа, потерявшегося в ночной атаке. По неписаному кодексу чести, довольно часто соблюдаемому обеими армиями, французы оставили Джона Рордена на матрасе с хлебом и водой под рукой и пулей в животе, от которой ему предстояло умереть до начала нового дня.

На сбивчивом английском Рамон поведал Шарпу, что в селе оставалось четыре дюжины людей, по большей части старики и дети, и все они теперь мертвы. Шарп смотрел на порушенные дома, на низкие белые стены, испятнанные кровью.

– Почему вы их не увели?

Рамон пожал плечами и махнул забинтованной рукой:

– Они были хорошо делать.

– Хорошо?

– Французы. – Он не мог подобрать слово, и Шарп решил помочь:

– Умно?

Молодой человек кивнул. Нос у него был как у сестры, и такие же темные глаза, а в них – дружелюбие, которого Шарп не замечал у Терезы.

Рамон сокрушенно покачал головой:

– Они ведь не все быть герильерос, да? – Каждая фраза звучала вопросом, юноша хотел убедиться, что его английский понятен. Шарп кивнул. – Они хотеть мира? И вот. – Последовали две короткие фразы на испанском; в голосе звучала горечь, и Шарп понял, что война вовлекает в себя всех жителей нагорья, хотят они того или нет. Рамон заморгал, сдерживая слезы, – он родился и вырос среди тех, кто сейчас под развалинами. – Мы пойти туда? – Он показал на север. – Они быть перед нами, да? Мы быть… – Он описал перевязанными руками круг.

– Окружены?

– Si. – Молодой человек взглянул на правую ладонь, на пальцы, торчащие из серой повязки, и Шарп увидел, как гнется указательный палец, будто жмет на спусковой крючок. Рамон снова будет сражаться.

Трупы лежали не только в подвале. Многих уланы – видимо, забавы ради – отвели в обитель отшельника, где селяне и встретили свой страшный конец. На ступеньках дома Шарп увидел Исайю Танга, обожателя Наполеона, – стрелок извергал из себя завтрак.

Возле обители ждала рота. Перед сержантом Макговерном стоял высокий гордый пленник. Шарп остановился перед шотландцем:

– Приглядывайте за ним, сержант.

– Есть, сэр. Никто его не тронет. – Грубое, обветренное лицо исказилось, как от боли. – Дикари, сэр, вот они кто! Сущие дикари!

– Знаю.

Тут нечего было сказать, нечем смягчить боль шотландца, отца, давно не видевшего своих детей, но только что увидавшего маленькие безжизненные тела.

В церквушке стоял густой запах смерти, жужжали полчища мух. Шарп задержался на крыльце. Входить не тянуло – не только из-за трупов, но еще из-за клада, возможно находившегося внутри. Золото. Вот они в двух шагах от спасения армии, но вместо торжества он ощущает грязь на душе, прикосновение ужаса, от которого хочется возненавидеть свою службу.

Окаменев лицом, Шарп поднялся по ступенькам и подумал: что испытывают его люди, нередко попадая в ситуации, где уставы больше не действуют? Он вспомнил неудержимое буйство после осады, дикую жгучую ярость, охватывавшую его в частых и тщетных попытках ворваться в узкий пролом; едва нахлынула напоенная тлением прохлада обители, он понял, что эта испанская война никогда не кончится, если не пропустить через мясорубку проломленных крепостных стен всю английскую пехоту.

– Наружу! Вынесите их наружу!

Бледные солдаты изумленно оглянулись на взбешенного Шарпа, но он не знал, какие еще чувства можно испытывать при виде убитых детей.

– Похоронить.

По щекам Харпера катились слезы. Какая жестокость, какая подлость, неужели дети это заслужили? У крыльца стояли Керси и Тереза – они не плакали. Майор теребил ус.

– Ужасно. Просто ужасно.

– Так же и они поступают с французами, – сказал Шарп неожиданно для себя.

Сказал правду, вспомнив голых пленников и представив, как умерли остальные захваченные гусары.

– Да, – буркнул Керси.

Ему явно не хотелось спорить.

Девушка взглянула на Шарпа. Все-таки она сдерживала слезы, лицо исказилось от страшного гнева. Шарп отогнал муху.

– Где золото?

Клацая набойками сапог по каменным плиткам, Керси последовал за ним и показал на плиту, чьи контуры едва угадывались на полу обители.

В этой церкви не молились. Даже следы зверства поляков не заглушали атмосферы запустения – обитель служила лишь кладовой при сельском погосте. Она была всецело отдана мертвым.

Майор постучал по каменной плите каблуком:

– Здесь.

– Сержант!

– Сэр?

– Найдите чертову кирку. И быстро.

Приказы успокаивали, как будто напоминали о войне, на которой не гибнут маленькие дети. Солдаты уже вытаскивали наружу тела; Шарп старался не смотреть и не слушать. Он постукивал подошвой по плите с высеченным словом «Морено» и причудливым полустертым гербом.

– Благородное семейство, сэр?

– Что? А! – Керси был подавлен. – Не знаю, Шарп. Может, когда-то…

Девушка стояла спиной к ним, и стрелок вспомнил, что этот склеп принадлежит ее семье. И спросил себя, раздраженно передернув плечами: «А где будет лежать твой труп? Среди других мертвецов на поле сражения, наверное. Или на дне вместе с кораблем, как те бедолаги из пополнения».

– Сержант!

– Сэр?

– Где кирка?

Харпер разбросал пинками хлам, оставшийся от поляков, и крякнул, нагибаясь. В руке он держал кирку без рукоятки; примерившись, воткнул ее в щель между камнями. Затем приналег, да так, что на лице вздулись вены. Плита дрогнула, приподнялась, и образовался зазор – достаточно широкий, чтобы Шарп просунул в него обломок камня.

– Эй, парни! – Лица солдат, толпившихся в дверях, повернулись к нему. – Сюда.

Тереза вышла в другую дверь – ту, что вела на кладбище, – и стояла на крыльце с таким видом, будто ее ничто на свете не интересовало. Харпер воткнул кирку в другом месте, снова нажал, и на этот раз ему не пришлось так напрягаться – помогло множество рук. Плиту перевернули, точно крышку люка, под брюзжание Керси: «Уроните, расколете, поди тогда оправдайся перед Морено! Все-таки фамильный склеп». Во мрак уходили темные ступеньки. Шарп решительно шагнул на нижнюю, давая понять, что у него есть право идти первым.

– Свечу! Ну, кто-нибудь, живо! Тут должны быть свечи.

Свеча нашлась в ранце Хэгмена, вернее, замызганный огарок, но Шарпу было наплевать – лишь бы светил. Капитан посмотрел во мглу. Вот, значит, к чему прикованы все чаяния Веллингтона. Курам на смех.

Он взял свечу и медленно двинулся вниз, в усыпальницу, в совершенно иной, нежели наверху, запах. В склепе пахло не сладостью, не гниющей плотью, а пылью – трупы здесь лежали давным-давно, гробы успели развалиться, в сумраке белели кости. Были среди мертвецов и сравнительно целые, под ними на камне темнели мокрые пятна, но Шарп не смотрел на них. Он водил перед собой убогим огарком, освещая тесное подземелье, и наконец среди мрачных останков блеснул металл. Не золото. Всего-навсего медный уголок, некогда скреплявший доски гроба.

Шарп повернулся к Керси:

– Тут нет золота.

– Нет. – Майор огляделся, как будто выискивал на голом полу шестнадцать тысяч золотых монет. – Вынесли.

– Где оно лежало? – спросил Шарп без всякой надежды. Просто не желая сдаваться.

– Здесь. Где вы стоите.

– Так куда его перенесли, сэр?

Керси фыркнул, выпрямился во весь рост:

– Откуда мне знать, Шарп? Я одно могу сказать: тут его нет. – Он говорил агрессивно, будто чувствовал за собой вину.

– А где капитан Харди? – Шарпа разбирала злость. Такой путь, такая драка – и все впустую.

– Не знаю.

Шарп изо всех сил двинул ногой по стене склепа и выругался. Золото исчезло, Харди сгинул, Келли помер, Рорден отходит!..

Капитан поставил свечу на край ниши, нагнулся, стал разглядывать пол. В пыли – длинные следы, здесь ходили, едва переставляя ноги, и Шарп ехидно поздравил себя с догадкой: на гробы помочились, когда вынесли золото. Что толку от такого открытия? Золото пропало.

Он выпрямился.

– А Эль Католико не мог его забрать?

– Нет, не мог.

Ответ пришел с верхних ступенек. Он был произнесен густым голосом – погуще, чем у Керси, и гораздо моложе. Голос принадлежал человеку в серых сапогах и длинном сером плаще; из-под полы выглядывали тонкие серебряные ножны.

Незнакомец спустился в сумрак склепа и оказался высоким и поджарым красавцем года на три старше Шарпа.

– Майор! Весьма отрадно видеть, что вы вернулись.

Керси приосанился, дернул ус и показал на Шарпа:

– Полковник Ховельянос, это капитан Шарп. Капитан Шарп, это…

– Эль Католико, – равнодушно произнес Шарп.

Он нисколько не обрадовался встрече.

Мужчина улыбнулся:

– Да, я Хоакин Ховельянос, в прошлом – полковник испанской армии, ныне известный как Эль Католико. – Испанец отвесил легкий поклон; Шарпу показалось, что он потешается. – Моим именем пугают французов, но вы же видите, я совершенно безобиден.

Шарп вспомнил, как лихо он орудовал рапирой, как смело дрался в одиночку с французами. Нет, этот парень вовсе не безобиден. Шарп обратил внимание на руки с длинными ногтями – они жестикулировали с грацией опытного священнослужителя. Одну из них Эль Католико протягивал Шарпу:

– Я слышал, вы спасли мою Терезу.

– Да. – Шарп, не уступавший ростом Эль Католико, казался деревенским увальнем рядом с аристократически изящным испанцем.

Из-под плаща вынырнула вторая рука, на миг прикоснулась к плечу Шарпа.

– Коли так, я ваш должник. – Благожелательность в голосе не вязалась с настороженностью в глазах. Эль Католико отступил назад и виновато улыбнулся, словно признавал, что испанские манерны излишне цветисты. Красивая рука обвела усыпальницу. – Пусто.

– Похоже на то. Стало быть, плакали денежки. И какие денежки!

– Теперь, увы, не в ваших силах доставить их испанскому правительству. – Голос стелился, как темный бархат. – В Кадис?

Взгляд Эль Католико не отпускал Шарпа ни на миг. Испанец улыбнулся и снова повел рукой кругом:

– К сожалению, теперь это невозможно. Золота здесь нет.

– А где есть? Знаете? – Шарп сам себе казался неотесанным дворником перед утонченным аристократом.

На смуглом лице приподнялись тонкие брови.

– Знаю, капитан. Знаю.

Шарп понимал, что его дразнят ложными надеждами. Понимал, но упрямо допытывался:

– Где?

– Неужели вас это интересует?

Шарп не ответил, и Эль Католико вновь улыбнулся:

– Это наше золото, капитан. Испанское.

– Я любопытен.

– Ах вот оно что! Ну, коли так, я утолю ваше любопытство. Золото у французов. Захватили его два дня назад вместе с вашим галантным капитаном Харди. Мы поймали отставшего мародера, он все рассказал.

Керси кашлянул, взглянул на Эль Католико, словно испрашивал разрешения говорить. Тот кивнул, и майор угрюмо произнес:

– Вот так-то, Шарп. Кончена охота. Возвращаемся в Португалию.

Шарп его не слушал, он смотрел в настороженные глаза испанца:

– Вы уверены?

Эль Католико улыбнулся, насмешливо поднял брови и развел руками:

– Разве что француз солгал. В чем я весьма сомневаюсь.

– Вы ему прочли отходную?

– Разумеется, капитан. Улетая на небо, душа получила отпущение грехов. Но перед тем мы вынули из тела все ребрышки. Одно за другим. – Эль Католико рассмеялся.

Пришел черед улыбнуться Шарпу:

– У нас тоже есть пленный. И он наверняка сможет подтвердить или опровергнуть рассказ вашего.

Эль Католико показал пальцем вверх:

– Польский сержант? Это он ваш пленный?

Шарп кивнул. Скоро он выведет этого испанского хлыща на чистую воду.

– Именно.

– Какая досада! – Эль Католико сложил ладони, точно скорбящий богомолец. – Приехав сюда, я сразу перерезал ему глотку. Поддался гневу.

Его глаза, в отличие от губ, не улыбались, и Шарп понимал, что сейчас не время для обмена светскими колкостями. Нельзя даже виду подавать, что ты уязвлен.

Капитан пожал плечами, как будто смерть сержанта для него сущий пустяк, и вслед за высоким испанцем поднялся в обитель, где шумели вновь прибывшие; впрочем, они притихли, как только появился их командир.

Шарп остановился, на него вновь нахлынул приторный смрад. Человек в сером спокойно расхаживал среди партизан, весь его облик сулил покровительство, награду и утешение.

О воине, думал Шарп, судят не только по его действиям, но и по числу уничтоженных врагов. Пальцы стрелка сами потянулись к рукояти большого палаша. Ничто не признано. Ничего не сказано напрямик. Но во мраке склепа, на обломках британских надежд Шарп нашел врага, и теперь, среди запаха смерти, он искал путь к победе в этой нежданной, нежеланной и очень личной малой войне.

Глава десятая

Рапира двигалась невидимо. Сначала метнулась левее Шарпа, в следующий миг, будто по волшебству, миновала защиту. Сталь задрожала, упираясь в грудь. Она давила достаточно сильно, чтобы Шарп чувствовал острие клинка и кровь, тонкой струйкой сочащуюся под мундиром.

– А вы неторопливы, капитан.

Шарп приподнял свой палаш, будто взвешивая:

– Может, поменяемся?

Эль Католико пожал плечами, перевернул рапиру и протянул ее Шарпу. Забрав у него тяжелый кавалерийский палаш, прикинул балансировку, покрутил запястьем, рассек клинком воздух.

– Мясницкий инструмент, капитан. En garde!

Рапира казалась тонкой и легкой, как игла, но даже ее великолепная балансировка, даже ее отзывчивость не позволили Шарпу пробить беспечную защиту Эль Католико. Партизанский командир дразнил его, играл, как кошка с мышкой, и наконец издевательским финтом отбил выпад Шарпа и остановил палаш в полудюйме от его горла.

– Нет, капитан, вы не фехтовальщик.

– Я солдат.

Эль Католико улыбнулся, но все-таки клинок двинулся чуть вперед и коснулся кожи Шарпа. Затем испанец уронил палаш на землю и протянул руку за собственным оружием.

– Возвращайтесь в армию, солдат. Не то опоздаете на корабль.

– На корабль? – Шарп наклонился, потянул к себе тяжелый клинок.

– Да неужели вы не знаете, капитан? Англичане уходят. Плывут домой, а войну оставляют нам.

– Ну так присмотрите за ней. Мы вернемся.

Шарп повернулся, не обращая внимания на смех Эль Католико, и направился к воротам, за которыми лежала улица. Во дворе, где Ноулз колошматил улан, о залпах красных мундиров напоминали сейчас лишь пулевые отметины на закопченных стенах.

В ворота прошел Цезарь Морено и остановился. Он улыбнулся Шарпу, поднял руку, приветствуя Эль Католико, затем осмотрелся по сторонам, словно опасался, что кто-нибудь подслушает.

– Ваши люди, капитан?

– Да.

– Они готовы?

С виду Морено человек вполне самостоятельный, подумал Шарп, но у него здорово поубавилось гордости и удали после двойной утраты. Сначала погибла жена, а потом дочка влюбилась в молодого и напористого Эль Католико. Цезарь Морено был серым, как плащ его будущего зятя: пепельно-седые волосы, седые усы, а в целом – серая тень того, кем он был раньше.

Он указал на улицу:

– Позволите мне пойти с вами?

– Пожалуйста.

На расчистку деревни, рытье могил и ожидание конца рядового Рордена ушел целый день. Глядеть на смертные муки бедняги было невыносимо, но теперь англичане уходили туда, где, возможно, найдется могила и для Шарпа, и для всей роты, – на холмы. С ними шел Эль Католико, щеголяя неистощимой вежливостью, однако Шарп чувствовал, что Морено устал от своего молодого товарища по оружию.

Старик посмотрел на стрелка:

– Спасибо за моих детей, капитан.

Шарпа уже поблагодарили раз десять, а то и больше, но Морено объяснил вновь:

– Рамон болел. Ничего серьезного, хотя уйти он не мог. Потому-то и осталась Тереза. Ухаживала за ним.

– Французы вас застали врасплох?

– Совершенно верно, – вмешался Эль Католико. – Оказались умнее, чем мы думали. Мы знали, что они будут обыскивать холмы, но чтобы такими силами!.. Массена озабочен не на шутку.

– Озабочен?

Человек в сером кивнул:

– Пути снабжения, капитан. Все перевозки по дорогам на юг. Можете вообразить, что мы с ними сделаем? Завтра снова пойдем в бой, устроим засаду на обоз, попробуем спасти Алмейду.

Хитрый ход, подумал Шарп. Эль Католико готов рискнуть собой и своими людьми, лишь бы спасти Алмейду, а британцы палец о палец не ударили, чтобы выручить испанский гарнизон Сьюдад-Родриго.

Эль Католико повернулся к Шарпу с самой что ни на есть обворожительной улыбкой:

– Может, присоединитесь? Нам бы очень пригодились ваши ружья.

Шарп улыбнулся в ответ:

– Мы должны вернуться в армию. Помните? Можем опоздать на корабль.

Эль Католико поднял бровь:

– С пустыми руками? Досадно, досадно.

Отряд герильерос в молчании смотрел, как англичане покидают село. Шарпу понравился и суровый облик этих людей, и их вооружение, и дисциплина, которую установил Эль Католико. У всех мужчин и у большинства женщин были мушкеты со штыками, из-за поясов, рядом с испанскими кинжалами и шпагами, торчали рукояти пистолетов. Шарп одобрил и коней, и сбрую.

Капитан повернулся к Эль Католико:

– Должно быть, все это недешево стоит.

Испанец улыбнулся. Точно так же он улыбался, парируя неловкие выпады Шарпа.

– Они сражаются не за деньги, капитан, а ради мести. Они ненавидят французов. И народ нам помогает.

А британцы поставляют ружья, мысленно добавил Шарп.

Морено вел их по полю мимо дома. Перед уходом он сказал:

– Простите, капитан, что не смогли похоронить ваших людей на кладбище.

Шарп пожал плечами. Англичанам можно драться за Испанию, но нельзя хоронить павших на католических кладбищах – не ровен час, протестантские души утащат праведников за собой в ад.

Стоя перед ротой, он взглянул на Керси, добровольно взявшего роль капеллана, и кивнул Харперу:

– Кивера долой!

Слова раскатились по бескрайней долине. Керси читал из Библии, хоть и помнил заупокойную назубок, а Эль Католико кивал, упоенно внимая.

Недолог и многотруден человеческий век, угрюмо думал Шарп. Едва успеваешь родиться, приходит пора цвести, и тут появляется садовник с ножницами… Где же золото? Неужели французы, перебив старых и малых, осквернив святилище, измазав дерьмом стены обители, могли аккуратно уложить на место плиту фамильного склепа?

Жаворонки в вышине рассыпали ликующие трели, и Шарп взглянул на Харпера. Сержант смотрел ввысь, на любимых птиц, но, почувствовав взгляд командира, повернул к нему голову. Лицо ирландца было бесстрастно, непроницаемо. «Что ты там углядел?» – мысленно спросил его Шарп. Он велел Харперу посматривать по сторонам. Не объяснил зачем, но Харпер и так понял.

– Аминь. – Дочитав молитву, Керси угрюмо посмотрел на роту. – Капитан, салют.

– Сержант!

– Рота! – прозвучал уверенный голос.

Даже в хаосе – дисциплина. Дружно вскинулись мушкеты, погребальный ритуал обезличил солдат почти до неузнаваемости.

– Пли!

Залп распугал жаворонков, над могилами поплыл белый дым. Последние почести отданы. Будь на то воля Шарпа, он бы похоронил мертвых без церемоний, но Керси настоял, да Шарп и сам понимал, что майор прав. От построения, привычных команд, беспрекословного тона командиров люди приободрились, и теперь, шагая рядом с колонной, Шарп слышал спокойные, уверенные голоса. Говорили в основном о возвращении к своим. Поход за две реки на вражескую территорию прозвали «охотой на дикого цыпленка», словно считали его не настоящей боевой операцией, а развлечением, пусть и рискованным. Людям не хватало родного батальона, регулярного приема пищи, чувства неуязвимости, которое испытывает солдат среди войск на марше, и мысли о золоте, еще совсем недавно возбуждавшие, отошли на задний план, как очередная несбывшаяся солдатская мечта – к примеру, найти неразграбленную винную лавку, где вдобавок полно уступчивых женщин.

Керси подошел к Шарпу и остановился рядом. Все еще держа Библию под мышкой, он глядел на роту.

– Вы хорошо поработали, капитан. Очень хорошо. Трудная местность, и от дома далеко. Хорошая работа.

Солдаты отвечали ему пустыми взглядами, припасенными для непопулярных офицеров, щедрых на зажигательные речи.

– Жалко, что приходится возвращаться с пустыми руками, но не стоит слишком расстраиваться. Мы с вами все-таки показали, что неравнодушны к испанскому народу, к его судьбе. И ваше усердие, ваша борьба не будут забыты.

Эль Католико похлопал в ладоши, окинул роту лучезарным взглядом и улыбнулся Керси. Солдаты глядели в ответ так, словно гадали, что за новое издевательство придумали для них эти два чужака, и Шарп подавил улыбку при мысли, что испанский народ, возможно, запомнит усердие и борьбу рядового Баттена.

Керси потеребил ус:

– Завтра уходите, возвращайтесь в Португалию. Эль Католико даст вам сопровождение.

Шарп не позволил гневу отразиться на лице. Керси уже все решил за него, договорился с испанцем за его спиной!

Майор продолжал:

– Я остаюсь, буду продолжать борьбу. Надеюсь, мы еще встретимся.

Если он ждал одобрения, то Шарп его разочаровал.

Поскольку Эль Католико побывал на британских похоронах, вскоре наступил черед офицерам стоять у братской могилы испанцев и глядеть, как трупы селян засыпают землей. В отряде Эль Католико был священник – коротышка в траченной молью сутане; он неуклюже священнодействовал, а Шарп, Ноулз и сержант Харпер стояли в смущении возле высокой кладбищенской стены. Французы побывали и здесь: разрыли могилы, взломали двери усыпальниц. Выброшенные трупы перезахоронили, кладбище прибрали, но Шарпа в который уж раз посетила мысль о жестокости этой войны.

Он посмотрел на Терезу, переодевшуюся в черное платье, а она скользнула по нему неузнавающим взглядом, как будто видела впервые, и он сказал себе, что неприятностей и так хватает, не стоит искать новые, отбивая у Эль Католико женщину.

Испанский офицер, не расстававшийся с рапирой, заметил, как посмотрела на Шарпа Тереза, и улыбнулся самыми краешками рта. Словно угадал желание Шарпа и посочувствовал ему: «Бедняжка, ты возжелал недосягаемого». Шарп вспомнил нагую девушку, бегущую по камням, тени на золотистой коже и подумал, что отступается не только от поисков сокровища, но и от желания обладать этой красавицей.

Харпер перекрестился, снимая головной убор по примеру партизан, затем люди стали расходиться.

Шатаясь от слабости, к Шарпу с улыбкой приблизился Рамон:

– Утром уходить?

– Да.

– Я грустить. – Юноша не кривил душой, во всей Касатехаде лишь он один смотрел на англичан дружелюбно. Он показал на винтовку Шарпа. – Мне нравится.

Шарп улыбнулся, дал ему подержать винтовку в забинтованных руках.

– Пойдем с нами; может, из тебя получится стрелок.

Послышался смех. Неподалеку стоял Эль Католико, рядом с ним – верной тенью – Керси. Испанец смотрел, как юноша водит мизинцем по семи винтовым бороздкам, раскручивающим пулю. Это благодаря им винтовка славилась точным боем.

Эль Католико откашлялся:

– Печальный день, капитан.

– Да, сэр.

Конечно, испанец подошел не для того, чтобы поделиться с Шарпом печалью. Эль Католико окинул кладбище властным взглядом.

– Слишком много мертвых. Слишком много могил. Слишком много новых могил.

По его примеру Шарп обвел глазами маленький погост. Что-то не так, что-то не на месте. Впрочем, это, наверное, из-за похорон, из-за разгула французов. Одна стена возле обители была ячеистой – сплошной ряд ниш под размер гроба; французы выломали дверки и рассыпали тлеющие останки по земле. Прослышали о золоте? Или у них обычай такой – пакостить на всех кладбищах? Осквернение могилы – один из самых страшных грехов, но Шарп подозревал, что в войне французов и испанских партизан это самое обычное дело.

Внезапно сержант Харпер шагнул вперед.

– Они не все могилы разрыли, сэр. – Прозвучало это ободряюще, с несвойственной ирландцу пылкостью.

Харпер указывал на свежую могилу под аккуратным холмиком, ожидающим надгробия. Высокий испанец улыбнулся и кивнул:

– Не все. Видимо, не успели. Я его шесть дней назад похоронил. Слуга, хороший человек.

Рядом щелкнуло, и все обернулись к Рамону, по-прежнему державшему в руках винтовку. Открыв маленькую полость в прикладе, он с удивлением рассматривал принадлежности для чистки.

Молодой человек вернул ружье Шарпу:

– Когда-нибудь у меня быть такое, да?

– Когда-нибудь я сам тебе такое выдам. Когда вернемся.

У Рамона брови полезли на лоб.

– Вы вернуться?

Шарп рассмеялся:

– Вернемся. И погоним французов до самого Парижа.

Он повесил штуцер на плечо и зашагал прочь от Эль Католико. Пересек кладбище и вышел за ворота из кованого железа. Впереди лежали открытые поля. Но надежды на свежий и чистый воздух не сбылись. У кладбищенской стены, полускрытая темно-зелеными кустами, была свалена большая куча навоза.

Шарп повернулся и увидел, что Эль Католико вышел следом за ним.

– Так вы считаете, капитан, война еще не проиграна?

Неужели Шарп в самом деле уловил тревогу в голосе испанца? Он пожал плечами:

– Не проиграна.

– Ошибаетесь. – Тревога, если и была, исчезла начисто. Эль Католико говорил громко и почти весело. – Вы проиграли, капитан. Теперь только чудо может спасти британцев.

– Но ведь мы – чертовы христиане, разве нет? – в тон ему спросил Шарп. – Мы верим в чудеса.

Возмущенный Керси не успел вмешаться – взрыв смеха заставил всех вздрогнуть и резко повернуться к дверям обители, где Тереза стояла в обнимку с отцом. Девушка умолкла, и вновь ее лицо не выражало ничего, кроме ожесточения. Но теперь Шарп знал, что она не во всем согласна с высоким испанцем в серой одежде. Перед тем как отвернуться, она даже еле заметно кивнула стрелку.

«Вот они, чудеса, – подумал Шарп. – Начинаются».

Глава одиннадцатая

Воодушевление спало, осталось горькое похмелье. Неудача, словно в насмешку, щедро отвесила подавленности и уныния. Шарп вел роту от Касатехады на запад, к двум рекам, отделявшим отряд от обреченной британской армии. Стрелка неотвязно преследовали разочарование, тоска и подозрение, что его обвели вокруг пальца.

Расставание выглядело не слишком благостно. Рамон обнял Шарпа, как это принято у испанцев, целуя в щеки, дохнул чесноком, – очевидно, молодой человек и в самом деле был опечален столь скорым прощанием с английской ротой.

– Не забывать ваше обещание, капитан. Винтовка.

– Да. – Шарп действительно дал обещание и теперь мрачно размышлял: как его выполнить? Алмейда скоро окажется в кольце, французы приберут к рукам львиную долю земли между реками, и британцам придется отступать на запад, к морю, к окончательному поражению. Между победой и тихой муторной посадкой на корабли стоит лишь его подозрение, что золото все еще в Касатехаде, укрыто так же надежно, как и партизанские припасы – оружие и провиант. Он вспомнил слова Веллингтона: «Должны! Вы слышите? Должны!» Но не сошелся же клином свет на этом проклятом золоте, раздумывал Шарп. Разве нет денег в лондонских подвалах, в торговых банках, во всяких-разных конторах, в трюмах купеческих судов?

Ответ не приходил, и угроза поражения, словно дождевые тучи, все еще висевшие на севере, сопровождала роту легкой пехоты в ее беспрепятственном продвижении к Агеде.

Партизаны тоже уходили на запад, и первый час Шарп видел всадников, поднимающихся на гребень низкого кряжа на юге. Эль Католико упоминал о засадах на французские обозы, везущие огнеприпасы к Алмейде. Но хотя среди всадников часто мелькал синий мундир Керси, Шарп ни разу не заметил серого плаща Эль Католико. Он осведомился у Хосе, одного из «лейтенантов» Эль Католико и начальника конного сопровождения, куда подевался партизанский командир, однако Хосе лишь пожал плечами:

– Уехал вперед. – Испанец пришпорил лошадь и оторвался от Шарпа.

Патрик Харпер догнал капитана и взглянул ему в лицо:

– Разрешите вопрос, сэр.

Шарп угрюмо посмотрел на него:

– Обычно ты не спрашиваешь разрешения. Что?

Харпер показал на всадников Хосе:

– Вам они никого не напоминают, сэр?

Шарп посмотрел на длинные черные плащи, широкополые шляпы и видавшую виды сбрую и пожал плечами:

– Ну, говори.

Харпер посмотрел на северное небо, на тяжелые тучи.

– Помнится, сэр, был я когда-то рекрутом, ей-же-ей, а нынче – точь-в-точь как тогда, на этапе из Дерри.

Шарп уже давно привык к околичностям сержанта. Ирландец никогда не упускал возможности превратить донесение в байку, и Шарп, знавший, что обычно его стоит выслушать, не прерывал.

– Дали нам сопровождение точь-в-точь как эти, сэр. Впереди конные, позади конные, по бокам – ну, в общем, со всех сторон, чтобы ни один маменькин сынок не рванул восвояси. Всю дорогу, сэр, нас вели, как сучьих арестантов, а на ночь заперли в амбаре под Магерой. – На лице сержанта промелькнула печаль, как и всякий раз, когда он заговаривал о доме, о любимом Ольстере, о краях столь бедных, что ему пришлось пойти в армию заклятых врагов своего народа. Но уже через мгновение Харпер снова ухмылялся. – Видите, сэр, куда клоню? Это сучий конвой для сучьих арестантов. Они хотят, чтоб мы поскорее ушли с их земли, сэр.

– Ну и что с того? – Офицер и сержант непроизвольно прибавили шагу, чтобы рота, идущая позади, не слышала их разговора.

– А то, сэр, что ублюдки нагло врали нам в глаза, – ответил Харпер без тени сомнения, таким тоном, будто видел испанцев насквозь.

Впереди, на склоне холма, Хосе остановился и осмотрел местность, а затем дал коню шпоры и поехал вниз.

Роту обступала пустынная ширь: блеклая трава, камни и ложа высохших ручьев. Солнце парило немилосердно, воздух, мерцающий и подрагивающий от жара, иссушал почву.

Шарп понимал, что скоро придется сделать привал. Но люди не жаловались, даже раненые. Рота брела сквозь жару и пыль к далекой голубой полоске холмов, окружающих Алмейду.

– Врали? Что им за выгода врать?

– А что вам вчера сказал тот парень? – Харпер подразумевал Эль Католико, но вопрос не требовал от Шарпа ответа. Сержант возбужденно продолжал: – Помните, мы у той могилки стояли, а он говорил, что шесть дней назад похоронил в ней своего человека. Помните?

Шарп кивнул. Ему тоже не раз вспоминалась та могила, но слова сержанта вызвали новые мысли.

– Продолжай.

– Вчера была суббота, сэр. Я спросил лейтенанта, он всегда помнит дни недели и даты. Значит, тот парень схоронил слугу в воскресенье.

Шарп заинтриговано посмотрел на Харпера:

– Ну и что?

– А то, что он закопал слугу в прошлое воскресенье.

– И что с того?

– Боже, храни Ирландию!.. Но ведь это никак невозможно, сэр. Не хоронят они ни по воскресеньям, ни по святым дням. Мы же католики, а не протестанты нечестивые вроде вас, сэр. В воскресенье? Да ни в жисть!

Горячность сержанта вызвала у Шарпа ухмылку.

– Ты уверен?

– Уверен? Да не будь я Патриком Огастином Харпером и не будь мы все добрыми католиками вопреки стараниям проклятых англичан!.. Глядите, сэр, глядите!

– Что? – Шарп встревожился – сержант вдруг показал на север, словно там появился французский патруль.

– Красный коршун, сэр! Его не часто увидишь.

Шарп заметил птицу, похожую на ястреба, но для него почти все птицы, от кукушек до орлов, походили на ястребов. Он зашагал дальше. Харпер укрепил его подозрения и добавил новых, и капитан позволил себе задуматься над смутными сомнениями, бередившими его душу. Сначала каменная плита над усыпальницей, не вызвавшая у Керси ни малейших подозрений. Затем поспешное убийство польского сержанта. Эль Католико отказался даже от привычного развлечения – пыток. Наверняка он это сделал с одной-единственной целью: не допустить, чтобы пленный выложил неприятную правду. Французы ничего не знали про золото, и это уже не подозрение, а бесспорный факт. За недолгое время, проведенное польским уланом в плену, Шарп не успел даже двумя словами с ним перемолвиться, но Эль Католико не мог этого знать. Каменная плита, скоропостижная кончина улана и вдобавок только сейчас возникшая мысль, что французы, найдя сокровище, не задержались бы в долине, а поскорее отвезли бы добычу в Сьюдад-Родриго. А теперь еще и Харперу показалось странным, что могила на церковном дворе появилась в воскресенье, если верить Эль Католико.

Шарп шагал, чувствуя, как по спине струится пот, и пытался вспомнить точно слова высокого испанца. Может, он сказал что-нибудь вроде: «Я его похоронил с неделю назад?» Или все-таки Харпер прав насчет шести дней?

Подозрения сорвались с цепи, и уже ничто не могло окоротить их и помешать новому опасному плану родиться в голове Шарпа.

Эль Католико лжет. Никаких доказательств этому нет, но Шарп не сомневался.

Он повернулся к Харперу:

– Думаешь, золото в той могиле?

– Там что-то есть, сэр, и провалиться мне, если это покойник, похороненный по-христиански.

– А вдруг он действительно закопал слугу в субботу?

– Мог, сэр, мог. Так ведь дело-то в том, что могилка целехонька!

– Ну и что? – Снова Шарп не сумел уследить за логикой ирландца.

Харпер ухмыльнулся:

– Вот если б вы, сэр, хотели украсть несколько тысяч золотых монет, а они бы лежали в склепе, – разве бы стали трубить на весь свет? Да ни в жисть, сэр. Просто вы бы их потихоньку вынесли и перепрятали, не высовываясь из-за кладбищенской стены. В удобную свежую могилку.

– А если б я был французским офицером? – размышлял вслух Шарп. – Где бы стал первым делом искать оружие, жратву и все такое прочее? В удобной свежей могилке.

Харпер кивнул. Он уже не улыбался.

– А если б вы там сразу нашли труп британского офицера, сэр? Что бы вы тогда делали?

Сержант ушел вперед, предоставив своему командиру пищу для размышлений. Где же Харди, черт бы его побрал? Если бы французы нашли в могиле труп английского офицера, то не стали бы ее осквернять. Снова бы засыпали землей и даже помолились.

Шарп тихонько присвистнул. Гм…

– Знаю, сэр, – прервал Харпер его раздумья – все-таки эта догадка принадлежала сержанту, он хорошенько поразмыслил и теперь спешил выложить все до конца, – с виду это курам на смех. Они б не стали хоронить нечестивого англичанина на святой земле – не дай бог осквернить себя, добрых католиков. Но как вы думаете, может, шестнадцать тысяч золотых монет сильнее боязни вечных мук, а, сэр? Я, к примеру, наверное, крепко подумал бы, ей-же-ей. Вдобавок труп запросто можно выкинуть, когда придет пора откапывать золото, а там две свечки Пресвятой Деве Марии – и вы снова на лестнице в небо. – Харпер кивнул, довольный собственной сметливостью. – Сэр, вы говорили с отцом девчонки?

– Да, но он ни черта не знает.

И это неправда, мысленно добавил Шарп. Он разговаривал со вдовцом на его выжженном дворе; седая голова поникла, когда Шарп спросил, что случилось с капитаном Харди. «Я не знаю». Морено не поднимал глаз; казалось, он безмолвно умоляет Шарпа не допытываться. «А насчет золота, сэр?» Отец Терезы вздрогнул и отступил на шаг. «Золото! Вечно это золото! Я хотел, чтобы его отправили в Лиссабон морем, Эль Католико хотел, чтобы его отвезли по дороге. А теперь оно у французов! Капитан, если б не подвела ваша кавалерия, оно уже было бы в Кадисе! Нет больше золота!» В голосе звучал надрыв, искушая Шарпа сменить тактику и исподволь выведать правду, не заставляя старого человека лгать. Но в воротах появились Эль Католико с Терезой, и возможность была упущена.

Теперь Харпер предлагал новую разгадку, до которой сам Шарп вовек бы не додумался, – в могиле у церквушки лежит клад, как под таинственными древними курганами Британии. Мертвец на золотом ложе. Шарп с детства помнил легенды про эти курганы – сокровища, зарытые под ними, охраняет свирепый дракон, просыпающийся при первом ударе воровской кирки. Чтобы добыть клад, необходимо обмануть или победить дракона.

Шарп позволил догадке отрастить крылья и взмыть в небеса, в зыбкий косяк последних надежд на спасение армии. Неужели золото в Касатехаде? Неужели все так просто? Оно будет лежать в могиле, пока не уйдут вражеские полки, потом Эль Католико заберет его, не опасаясь ни французских патрулей, ни бдительных офицеров английской разведки. Но зачем же тогда Эль Католико уговорил Керси остаться с партизанами? Так ведь он и Шарпу предлагал остаться, и стрелкам. И если прав Харпер и небеспочвенны подозрения самого Шарпа, то могила и впрямь появилась в воскресенье, вопреки церковному закону, – и в ней лежит золото под трупом любовника Жозефины. Может, Эль Католико лишь для того предлагал им остаться с партизанами, чтобы развеять их подозрения, а сам бы он тем временем без особой спешки выкопал монеты.

Все это было слишком фантастично, слишком тонка паутина хрупких домыслов, но Шарп понимал: или он сейчас же решится, или все будет окончательно потеряно. Стрелок громко рассмеялся над нелепостью происходящего, над своими и Харпера измышлениями, которые непременно всем им выйдут боком, если не оправдаются. И лишь поспособствуют разгрому британской армии в летней кампании.

Хосе оглянулся – его удивил внезапный смех.

– Капитан?

– Нам надо отдохнуть. Десять минут.

Солдаты охотно сняли ранцы и растянулись на земле. Шарп прошелся назад вдоль роты, поговорил с ранеными, которым помогали товарищи, услышал ворчание Баттена и остановился:

– Не горюй, Баттен, скоро домой вернемся.

На Шарпа глянули настороженные глаза.

– Жарковато нынче, сэр.

– Было бы прохладно, ты бы все равно ныл. – (Вокруг заулыбались.) – Ничего, завтра будем в Алмейде, а послезавтра – в батальоне.

Он говорил во весь голос, чтобы слышали партизаны, и при этом уже знал, что лжет. Жребий брошен. Не будут они в Алмейде ни завтра, ни послезавтра, а вернутся в Касатехаду и займутся гробокопательством. Только так можно снять сомнения.

Шарп ни на минуту не забывал о том, что ему предстоит обзавестись врагами поопаснее французов. Если золото на кладбище (на миг он отвлекся от мучительных опасений, что золота там не окажется), то роте придется нести его двадцать миль по вражеской территории, прячась от французов и – самое неприятное – сражаясь с партизанами, которые знают местность и умеют на ней воевать. Но сейчас в его силах лишь убедить мрачного Хосе, что он хочет одного: идти прямиком к своим. И Шарп, к удивлению солдат, вдруг превратился в рубаху-парня, саму бодрость и общительность.

– Завтра, ребята, отварное мясо, хватит с нас овощного бульончика! Армейский ром, жены, полковой старшина с вещевым довольствием – в общем, все, чего нам тут не хватает. Что, разве вы еще о чем-то мечтаете?

Солдаты заухмылялись, заражаясь его весельем.

– Ну а для нас, неженатых, – лучшие женщины Португалии!

Послышались грубые смешки, и партизан, отдыхавший в седле, неодобрительно посмотрел на Шарпа:

– Капитан, ваши люди воюют ради женщин?

Шарп кивнул с лучезарной улыбкой:

– И ради выпивки. А еще – за шиллинг в день с вычетом довольствия.

От хвоста колонны приближался Ноулз с раскрытыми часами.

– Десять минут, сэр.

– Подъем! Пошли, ребята! Домой, домой! Нас ждут смотры, полковая кухня и постирушки у миссис Роч.

Приободренные, солдаты встали, навьючили на себя ранцы, повесили на плечи оружие, и Шарп поймал презрительный взгляд Хосе. Англичанин убедил его, что легкая пехота интересуется только выпивкой и бабами, а такие союзники были Хосе не по вкусу. Шарп и хотел, чтобы его презирали, недооценивали, и если испанец отправится в Касатехаду с уверенностью, что солдаты Южного Эссекского – тупые скоты, мечтающие лишь дорваться до борделей Лиссабона, то Шарпа это вполне устроит.

С ним опять поравнялся Патрик Харпер, винтовка на его плече глядела в небо семью стволами.

– Значит, возвращаемся, сэр?

Шарп кивнул:

– Но об этом никому не надо знать. Как ты считаешь?

Харпер рассмеялся и хитро посмотрел на офицера, словно отдавая должное его мудрости. Но похоже, на уме у ирландца было кое-что другое.

– Потому что хотите женщину этого ублюдка?

– И золото, Патрик. Не забывай про золото.

* * *

В сумерках они достигли Агеды. Над рекой, текущей на север, уже вились тучи комаров. У Шарпа был соблазн разбить лагерь на берегу реки, но он понимал, что это сразу насторожит партизан. Поэтому рота пересекла реку вброд и дошла до перелеска, что обрамлял западные холмы. Эскорт остался на том берегу, однако Хосе не спешил возвращаться – партизаны сидели на конях и смотрели на англичан, и Шарп на миг встревожился: неужели испанцы догадались, что ночью британские солдаты попытаются вернуться в Касатехаду?

Он повернулся к дрожащему от холода лейтенанту Ноулзу:

– Разведите костер.

– Костер? – изумленно переспросил Ноулз. – Но французы…

– Я знаю, – перебил Шарп. – Разведите. Большой.

Люди оживились. Те, на чьих штыках с обратной стороны были зубцы, накинулись на ветви пробкового дуба, другие собирали хворост, и через несколько минут в вечернее небо обильно потянулся синеватый дым. Харпер в мокрых кальсонах сушил над огнем брюки, всем своим видом показывая, что такой большой огонь опасен. Шарп был совершенно согласен с ним, но костер, видимый издали, должен был лишний раз убедить партизан в неопытности британской пехоты. Тот, кто жжет костры на вражеской территории, напрасно рассчитывает на долгую жизнь.

То ли костер, то ли поздний час убедил Хосе двинуться восвояси, и Шарп, залегший в тени перелеска, смотрел, как всадники поворачивают коней на восток и дают им шпоры. Рота осталась без соглядатаев.

– Лейтенант!

Со стороны огня подошел Ноулз.

– Сэр?

– Мы возвращаемся. Ночью. – Он ждал, что на это скажет молодой офицер, но уроженца северной Англии новость не застигла врасплох. Шарп даже слегка разочаровался. – Раненых не возьмем. Сержант Рид доставит их в Алмейду. Дайте ему трех человек в помощь и прикажите найти обоз, который пойдет назад через Коа. Ясно?

– Так точно, сэр.

– А мы с вами разделимся. Я сейчас уйду со стрелками, вы пойдете следом. Найдете нас на кладбище в Касатехаде.

Ноулз почесал в затылке:

– Вы полагаете, сэр, золото там?

Шарп кивнул:

– Может быть. А может, и нет. Короче говоря, я хочу посмотреть. – Он ухмыльнулся, заражая лейтенанта азартом. – За дело, Роберт. Возникнут сложности – дайте мне знать.

Ночь опустилась быстро, и Шарпу казалось, будто тьма вдвое гуще обычной. Луна затаилась за нависшими облаками, одна за другой пропадали звезды, и прохладный ветерок с севера напоминал, что погода на переломе. Лишь бы не сегодня, подумал он. Надо идти быстро, еще затемно вернуться в Касатехаду; дождь лишь затруднит и без того тяжелый поход.

К немалому его удивлению, известие о предстоящем возвращении в село, похоже, обрадовало солдат. Они заухмылялись, заворчали, однако нетерпение, охватившее роту, показывало, что все понимают: дело надо довести до конца.

Темной тенью перед Шарпом снова встал Ноулз.

– Ну что, сложности?

– Только Рид, сэр. Бумагу просит.

Шарп рассмеялся. Сержант Рид хлопотлив как несушка – видать, вообразил, что его маленькому отряду среди своих будет гораздо опаснее, чем среди французов. Военные полицейские, повстречав горстку солдат вдали от батальона, примут их за дезертиров и достанут длинные веревки.

Шарп нацарапал несколько фраз карандашом на листке из блокнота Ноулза, очень сомневаясь, что его каракули способны кого-нибудь убедить.

– Отдайте ему. – Ноулз не уходил, Шарп слышал, как он беспокойно топчется на месте. – Что еще?

Лейтенант озабоченно прошептал:

– А вы уверены, что золото там, сэр?

– Вы же знаете, не уверен.

Последовала пауза. Ноулз переступал с ноги на ногу.

– Рискованно, сэр.

– Почему? – Шарп знал, что его лейтенант не из робкого десятка.

– Я слышал, майор Керси приказал вам возвращаться, сэр. Если он увидит, что мы шарим по Касатехаде, то придет в бешенство. И Эль Католико вряд ли примет нас с распростертыми объятиями. И… – Он смущенно умолк.

– И что?

– Ну… – Лейтенант подступил чуть ближе к Шарпу и заговорил чуть громче: – Всем известно, что после того случая с полицейскими вы у генерала не в чести. Если Керси нажалуется, сэр, то… – Он опять не нашел подходящих слов.

– То у меня прибавится неприятностей?

– Да, сэр. И не только это. – Его речь вдруг потекла гладко, словно Ноулз готовил ее несколько дней, а то и недель. – Все мы знаем, сэр, что вас не утверждают, а это несправедливо! Они и пальцем пошевелить не хотят – лишь потому, что когда-то вы были рядовым. Даже «орла» в грош не ставят!

– Ну уж! – Шарп оборвал поток слов. Его смутила, растрогала, даже удивила горячность лейтенанта. – При чем тут несправедливость? Самая обыкновенная волокита, со всеми так. – Он и сам этому не верил, но не позволял себе говорить начистоту, выдавать досаду.

Шарп вспомнил, как волновался год назад, когда генерал произвел его в капитаны. С тех пор конногвардейцы хранят гробовое молчание. Кто, ломал он себе голову, где, почему «зарубил» его повышение? Никто не решался сказать ему напрямик: такое уже случалось, и командирам батальонов приходилось платить за свои звания. Чертова армия, чертова система повышения!

Он посмотрел на Ноулза:

– Вы давно лейтенант?

– Два года девять месяцев, сэр.

Шарп не удивился столь скорому и исчерпывающему ответу. Редкий лейтенант не считает дни до получения очередного звания.

– Значит, на Рождество получите капитана?

– Похоже на то, сэр. – Ноулз смутился. – Отец готов заплатить, сэр. После Талаверы обещал мне денег.

– Вы их заслуживаете.

Шарпа кольнула зависть. Полторы тысячи фунтов за капитанский чин всегда были для него суммой немыслимой. А вот Ноулзу с отцом повезло.

Шарп рассмеялся, отгоняя недостойные мысли.

– Что ж, Роберт, если все-таки меня не утвердят, то на Рождество поменяемся местами. – Он встал и посмотрел на темную долину. – Пора. Одному Богу известно, что мы там найдем, но… попытаем счастья.

* * *

В тысячах миль к северо-востоку от расположения роты невысокий человек с сальной челкой на лбу и неутолимой тягой к работе в душе посмотрел на кипу бумаг на своем столе и одобрительно хмыкнул, перечитывая последние параграфы самой свежей депеши от маршала Андре Массена. Неужели маршал, которого он самолично пожаловал титулом князя Эслингского, утратил хватку? Ведь у британцев совсем крошечная армия: если верить лондонским газетам, всего двадцать три тысячи, да еще двадцать две – союзных португальцев. А французов на полуострове – тьма-тьмущая. Отчего же Массена так долго валяет дурака? Но последняя депеша сообщала, что он наступает, захватывает португальские земли и скоро англичане окунут сапоги в море, у них не останется ничего, кроме страха, стыда и поражения.

Невысокий человек зевнул. Он знал обо всем, что происходило в его огромной империи, даже о том, что князь Эслингский взял с собой на войну молодую красотку, чтобы согревала по ночам его постель. Впрочем, это простительно. Мужчине необходима женская ласка, особенно на склоне лет. А война все спишет.

От его громкого смеха вздрогнул слуга и заплясал огонек свечи. Невысокий человек вспомнил донесение тайного агента: княжеская пассия скрывает свои прелести под гусарским мундиром. Но разве это имеет значение, когда империя твердо стоит на ногах?

Невысокий человек отправился в постель к своей императрице, ничего не зная о роте легкой пехоты Южного Эссекского полка, которая шагала по принадлежащей Франции территории и мечтала лишить императора сна на много ночей.

Глава двенадцатая

Ночной переход оказался настоящим кошмаром, и только инстинкты Хэгмена, отточенные за многие годы браконьерства в темных лесах, благополучно вывели стрелков на тропу, по которой они шли днем в сопровождении конных партизан.

Шарп волновался за Ноулза, ведь лейтенанту приходилось вести гораздо больше людей. Впрочем, особо тревожиться не стоило: среди красных мундиров были браконьеры и почище Хэгмена.

Стрелки среза́ли углы, проклиная камни, что попадались под ноги, оступаясь в ложах ручьев, но шагая быстрее, чем менее опытные и выносливые солдаты Южного Эссекского. Стрелки были армейской элитой, их лучше обучали, лучше экипировали, и недаром они слыли лучшими пехотинцами в сухопутной армии, известной на весь мир. С другой стороны, хотя их здорово натаскивали и учили полагаться только на себя, никто и никогда не готовил стрелков к такой задаче – проникнуть в Касатехаду под носом у бдительных партизан.

На последнем гребне своенравная луна предательски осветила людей в зеленых мундирах. Она выплыла из-за лохматого края тучи и явила взорам село посреди долины – безмолвное, совершенно не опасное с виду. Стрелки попадали на землю, положили винтовки перед собой, но в лунном сиянии ничто не шевелилось, кроме ячменя под ветром и длинных похрустывающих стеблей кукурузы. Шарп смотрел на село, теряя надежду подобраться к нему скрытно. В эту ночь никто не разведет костры, чтобы ослепить себя и дать преимущество атакующим.

Он встал.

– Пошли.

Отряд двинулся по широкому кругу, забирая к северному краю долины. Люди почти бежали, надеясь, что их силуэты практически неразличимы на темном фоне холмов и часовые в селе могут принять их за волчью стаю, уходящую к оврагам. В эту ночь стрелки дважды слышали близкий волчий вой и даже заметили на гребне силуэт лохматого хищника, но звери не отваживались нападать.

Кладбище лежало на восточном конце улицы, англичанам пришлось обогнуть село, чтобы подойти к обители с темной стороны. Шарп поглядывал на восток, с тревогой ожидая первого луча зари.

– Ложись!

Тяжело дышащие стрелки залегли на ячменном поле, истоптанном копытами французских коней, исхоженном партизанами и залитом лунным светом. Тени рисовали на нем фантастические узоры.

– Пошли.

Они вновь осторожно двинулись вперед, к обители, стоящей в четверти мили, к колокольне, глядящей на них черными арками. Стрелки выбирали протоптанные среди колосьев тропки, укрывались за островками нетронутого злака. Все молчали, каждый знал свое дело, а еще знал, что испанцы, умеющие переговариваться при помощи белых камней на холмах, возможно, следят за ними уже часов пять. Но что могло их насторожить?

Тревога не давала Шарпу покоя, в голову назойливо лезли мысли о засаде. Рота шла по лезвию ножа, и он это прекрасно понимал.

В двухстах ярдах от церкви капитан остановился, поднял руку и повернулся к Хэгмену:

– Все в порядке?

Чеширец кивнул, растянув рот в беззубой ухмылке:

– Все отлично, сэр.

Шарп посмотрел на Харпера:

– Давай.

Вдвоем они поползли вперед, в набирающий силу запах навоза; они напрягали слух – не раздадутся ли где шаги бдительного часового? Истоптанный ячмень стелился почти до стены кладбища, и Шарп, все ближе подползая к стене, понимал, что перелезть через нее незамеченным не удастся. Он дождался, когда с ним поравняется Харпер, и шепнул на ухо сержанту:

– Видишь колокольню? Наверняка там кто-то есть. Здесь не перелезть, увидят.

Сержант изогнул руку, показывая влево. Шарп кивнул:

– Двинули.

Колокольня с четырьмя арками, глядящими на все стороны света, прямо-таки напрашивалась, чтобы партизаны выставили на ней часового. Шарп не мог ничего разглядеть в темных проемах, но знал, что там сидит человек.

Продвигаясь вперед под оглушительный хруст ячменных стеблей, стрелок казался себе маленькой зверушкой, ползущей в капкан. Они с Харпером добрались до кладбищенской ограды, встали, прислонились к стене, отдаваясь ложному чувству облегчения, а затем, невидимые из башни, медленно двинулись влево от нее, к воротам, к кустам, к куче свежего навоза.

Ничто не шевелилось, не нарушало тишины. Как будто в Касатехаде не было ни души, и на миг Шарп поддался упоительной мечте: село на самом деле пусто, Эль Католико увел всех своих людей. Но он тотчас вспомнил Рамона, еще не способного держаться в седле, и Терезу, которая осталась присматривать за братом.

Да, деревня обитаема, охраняема – и все-таки им удалось добраться до ворот кладбища, и никто пока не закричал, не щелкнул курком мушкета. Село по-прежнему казалось спящим. Шарп вглядывался в сумрак за чугунными брусьями ворот. Только луна освещала кладбище. Было тихо, волосы на затылке стояли дыбом, и внезапно предположение, что здесь, в одной из этих могил, лежит шестнадцать тысяч золотых монет, показалось диким.

Капитан легонько толкнул Харпера локтем, чтобы тот отошел в густую тень кустарника, и прошептал:

– Что-то мне тут не нравится.

Не было смысла выяснять причину опасений. Солдат должен слепо доверять чутью. Попробуй ухватить предчувствие за хвост, и оно рассеется как дым.

Шарп сжал локоть Харпера и сказал:

– Будь здесь, я пошел. Ежели кто сунется, пусти в ход чертову пушку.

Патрик Харпер кивнул, затем медленно, буднично снял с ремня винтовку и оттянул курок. Густо смазанный кремневый замок плавно встал на боевой взвод. Сержант разделял беспокойство командира, хоть и не знал, чем оно вызвано – видом пустого кладбища в призрачном сиянии луны или мыслью о том, что где-то рядом притаились враги и с насмешкой следят за ними. Как только Шарп, не доверяя петлям ворот, вскарабкался на стену, Харпер перевел взгляд на холмы и обнаружил над горизонтом чуть заметную бледную полоску – предвестие зари. А затем в густое зловоние навоза проник свежий ветерок. Ирландец услышал, как о камень царапнули ножны Шарпа и глухой удар – командир спрыгнул. Харпер остался один в густой тени кустарника. Он крепче сжал цевье своего грозного оружия.

Шарп залег на кладбище, шум прыжка все еще стоял в ушах. Дурак он, дурак! Надо было просунуть палаш и винтовку через прутья ворот, а он до этого не додумался и поднял шум, как любовник, который убегает от вернувшегося нежданно мужа. Но в сумраке по-прежнему царил покой, только слабые протяжные стоны раздавались невдалеке – это ветер, гуляя по колокольне, покачивал огромный металлический инструмент.

В противоположной стене кладбища чернели ниши для гробов, точно мелкие соты, и Шарп подумал о гное, капающем с трупов, о мертвецах, лежащих на этом погосте. Он пополз между обелисками к свежей могиле. Стрелок понимал, что его могут увидеть с колокольни, но жребий был брошен, путь назад отрезан. Оставалось лишь надеяться, что часовой в башне спит, свесив голову на грудь и не подозревая, что внизу крадется враг.

Пояс, портупея и пуговицы скользили по сухой земле, а могила слуги Эль Католико все приближалась. Она и впрямь выглядела подозрительно: прямоугольный холмик над ней повыше остальных и поаккуратнее. Шарп весь был покрыт грязью, но он не решался поднять голову даже для того, чтобы посмотреть, не белеет ли под аркой колокольни овал человеческого лица.

Все было тихо, и капитан обругал себя за глупость – не проще ли было бы войти строем, с примкнутыми штыками, и потребовать, чтобы партизаны раскопали могилу? Зная наверняка, что золото в ней, он бы так и сделал, а не крался бы, аки тать в ночи. Но ведь он не знает, а только догадывается – одни лишь подозрения, чертовы неуемные подозрения да слова Патрика Харпера, что католиков не хоронят по воскресеньям. Шарп вдруг вспомнил второе имя сержанта – Огастин – и невесело улыбнулся: сейчас все выяснится, вот она, цель, до которой он добирался с таким трудом. Перед самым носом.

Ничто не шевелилось, только колокол постанывал в кладбищенской тиши. Легко поверить, что ты совсем один, что никто тебя не видит, – но чутье упрямо посылало сигналы опасности, и Шарп ничего не мог с этим поделать. Он стал копать – лежа пластом, неуклюже отгребал ладонью землю. Каждый раз, когда он погружал руку в мешанину из суглинка и острого каменного крошева, с земляного холмика сходил крошечный обвал, и шумел, казалось, на всю долину. Однако капитан упрямо отгребал почву, ни на что больше не отваживаясь, отгребал пригоршню за пригоршней, и вскоре в мышцах неестественно согнутой руки вспыхнула мучительная боль.

Вдруг почудилось, будто невдалеке скрипнул камень под ногой. Шарп замер, но звук не повторился. Тогда он поднял голову и увидел серые разводы над кладбищенской стеной – они предупреждали, что его время на исходе.

Рука зарылась глубже, превозмогая боль, пытаясь добраться до того, что скрывалось в этой сухой, бесплодной земле. Заря разгоралась катастрофически быстро, горбатые тени стремительно превращались в четкие резные обелиски. Шарп даже прочитал надпись на ближайшем камне: «Мария Уракка» – и разглядел резное изображение ангела, охраняющего сон покойной. Казалось, ангел насмехается над ним.

Стрелок посмотрел вверх, на миг отбросив осторожность, и не увидел ничего, кроме темного полуовала под крышей колокольни да неясной серой выпуклости колокола. Он напряг мышцы, погружая руку все глубже и по-прежнему встречая лишь суглинок и дресву. Капитан торопливо расширял воронку, точь-в-точь как собака, выкапывающая кость.

Из села донесся звонкий, отчетливый голос, и Шарп понял, что времени больше нет. В голосе не звучало тревоги, но уже не имело смысла прятаться. Он встал на колени и пустил в ход вторую руку; каждое движение увеличивало яму.

Есть! Вот оно! Мешковина! Он удвоил усилия, расширяя пятно рядна. Буйное воображение неслось вскачь за блеском золота, за монетами в увесистых мешочках, зарытых в шести дюймах под землей.

Шарп уже отчетливо видел мешковину. Он ухватился за нее одеревеневшими пальцами, рванул, запустил руку в дырку – сейчас нащупает монеты!

Но монет не было. Только мерзкий, тошнотворный запах мертвечины и жуткая слизь на пальцах. В тот же миг он понял, что этот покойник под грубой бурой тканью – не капитан Харди, а слуга Эль Католико, партизан, которого по неизвестной Шарпу причине застигли в селе французские мародеры.

Фиаско. Полное и позорное. Крах тысячи надежд. Пальцы, капающие гноем. А золота нет и в помине!

– Доброе утро. – Эти слова прозвучали насмешливо и без тени опаски.

Шарп резко обернулся к Эль Католико, стоящему на крыльце обители. Испанский офицер держался в тени, но стрелок узнал его, едва заметил длинные обшлага мундира под серым плащом и тонкую рапиру, едва услышал бархатный голос:

– Доброе утро, капитан. Вы проголодались?

Шарп поднялся, стыдясь перепачканного мундира. Нагнулся за штуцером и замер – из-за спины Эль Католико на него глядел мушкетный ствол. Внезапно по обе стороны испанца встала в шеренгу дюжина партизан.

Эль Католико не сводил с Шарпа насмешливых глаз:

– И часто вы пожираете трупы, капитан Шарп?

Что тут ответишь? Стрелок выпрямился, штуцер остался лежать на земле.

– Я спросил, часто ли вы откапываете мертвецов, капитан.

Высокий испанец сошел с крыльца и остановился в нескольких шагах от англичанина. Шарп вытер правую ладонь о брюки. Куда же подевался Харпер, черт побери? Неужели и его заметили? Шарп ничего не слышал – ни шагов, ни скрипа двери, только шорох земли, но ведь он разрывал могилу, а это достаточно шумное занятие, чтобы Эль Католико удалось незаметно войти в обитель с черного хода.

Испанец хихикнул и изящно помахал рукой:

– Не желаете отвечать на бестактный вопрос… Полагаю, вы ищете золото. Я угадал?

Шарп промолчал, и в голое Эль Католико появилась твердость:

– Я угадал?

– Да.

– О, так вы не лишены дара речи? – Эль Католико бросил несколько слов одному из своих людей, и в руке у него появилась лопата. – Ну так копайте, капитан. Копайте. Мы не успели похоронить Карлоса как полагается. В прошлую субботу мы очень спешили, так что будем весьма вам обязаны.

Он бросил лопату. Штык блеснул и вонзился в землю под ногами у Шарпа.

Эль Католико сделал еще шаг вперед:

– Не будете копать?

Высокий испанец махнул левой рукой. Вскинулся мушкет, изрыгнул пламя и дым, и за спиной Шарпа пуля расплющилась о стену кладбищенской ограды.

Неужели этот ублюдок перерезал Харперу горло? На Хэгмена надежды нет: Шарп строго-настрого запретил стрелкам входить в село без его зова. Будь оно все проклято! И Ноулз наверняка забрел в ловушку, и все кругом рушится до последней сучьей ерунды, потому что он, Шарп, сам себя перехитрил.

Он подобрал лопату – а что еще делать? – и воткнул в землю, а разум, не мирясь с поражением, все еще надеялся, что под гниющим трупом найдутся мешки с золотом. Но под трупом оказалась кремнистая земля, сплошь острые камешки, сцементированные глиной, – под ударами заступа они аж звенели.

Эль Католико потешался от души:

– Ну что, капитан, нашли золото? – Он повернулся к своим людям, скороговоркой произнес что-то по-испански, и все расхохотались. И впрямь, разве не смешон командир английских стрелков, копающий могилу для простого крестьянина?

– Хоакин, – раздался женский голос, и внезапно среди партизан появилась Тереза в длинном белом платье. Она остановилась рядом со своим женихом, взяла его под руку и спросила, что происходит.

Эль Католико объяснил, и Шарп услышал ее смех.

– Копайте, капитан, копайте! Золото! Вам хочется золота! – Эль Католико блаженствовал.

Шарп бросил лопату:

– Нет тут золота.

– Что вы говорите?! – Лицо Эль Католико исказилось в гримасе деланого ужаса. Он всплеснул руками, отпустив девушку, и перевел партизанам, а затем повернулся к Шарпу, не обращая внимания на их смех. – Капитан, где ваши люди?

– Смотрят на вас.

Столь нелепый блеф заслуживал только нового взрыва смеха.

– Капитан, мы видели, как вы разрывали могилу. Один как перст под покровом ночи. Но ведь вы не один, верно?

– Верно. И я не ожидал вас тут увидеть.

Эль Католико поклонился:

– Значит, приятная, хоть и неожиданная встреча. Отец Терезы поехал захватывать обоз, а я решил вернуться.

– Чтобы охранять золото? – Бессмысленная попытка. Впрочем, теперь уже все бессмысленно.

Эль Католико обнял Терезу за плечи.

– Чтобы охранять мое сокровище, капитан. – Он опять перевел, и опять партизаны рассмеялись.

Лицо девушки было непроницаемо, как всегда. Эль Католико взмахом руки указал на ворота:

– Ступайте, капитан. Я знаю, что ваших людей тут нет. Возвращайтесь домой, маленький могильщик, а по дороге не забывайте кое-что делать.

– Что делать?

– Оглядываться. И почаще. Путь неблизок. – Эль Католико засмеялся, когда Шарп нагнулся за штуцером.

– Оставьте винтовку, маленький могильщик. Тогда нам не придется ее поднимать на дороге.

Шарп взял штуцер, подчеркнуто неторопливо повесил на его плечо и выругался.

Эль Католико со смехом указал на ворота:

– Уходите, капитан. Золото у французов, я же вам говорил. У французов.

Ворота были не заперты и легко отворились бы, но Патрик Харпер, в чьих венах бурлила кровь ирландских героев, предпочел врезать по ним огромным сапогом. Они с грохотом распахнулись, петли вырвались из старой кладки, и Шарп увидел в проеме шесть футов четыре дюйма ухмыляющейся ирландской наглости. Харпер был грязен, как мясник; семистволка в его руке неколебимо смотрела на Эль Католико и его людей.

– Какое славное утречко! Как здоровье вашей драгоценной милости?

Шарп почти не обратил внимания на его дурашливый тон, на подражание известной всему миру ирландской учтивости – одного взгляда на упругую поступь и сияющую физиономию огромного сержанта ему хватило, чтобы горечь поражения развеялась без следа. Ибо в тот миг он понял: Патрик Харпер принес хорошие новости.

– Ну ей-же-ей, ваша милость, утречко – просто Божья благодать. И я бы, ваше преосвященство, не советовал рыпаться, пока на вас глядит вот эта игрушка, а ведь она девчонка скверная – как вдарит, и всю-то вашу головушку драгоценную по стенке разбрызгает. – Он покосился на Шарпа. – Доброе утро, сэр. Вы уж извините за вмешательство.

Шарп улыбнулся, затем рассмеялся. Харпер выглядел ужасно.

Сержант ухмыльнулся под навозной маской:

– Угодил в дерьмо, сэр. – Из вещей Харпера только винтовка не побывала в зловонной жиже, и игривое настроение владельца не мешало ей твердо смотреть на Эль Католико. Ирландец снова покосился на Шарпа. – Ну так что, сэр? Не хотите ли позвать ребят?

Шарп достал свисток из клапана в кожаной портупее и дунул в него, не сомневаясь, что стрелки со всех ног помчатся в село. Харпер не упускал из виду Эль Католико.

– Спасибо, сэр. – Пришел его звездный час, и Шарп не собирался лишать ирландца удовольствия. Сержант улыбнулся предводителю испанских партизан. – Стало быть, ваше святейшество, золотишко у французов?

Эль Католико молча кивнул. Тереза с вызовом посмотрела на Харпера, затем – на Шарпа, взявшего на прицел маленькую группу партизан.

– Золото у французов, – твердо сказала она, не скрывая презрения к англичанам с винтовками.

Ружья были и у партизан, но никто из них даже пошевелиться не смел перед огромной семистволкой, глядящей на них с фланга.

– У французов, – повторила Тереза.

– Вот и славно, мисс, коли оно так. – У Харпера смягчился голос. – Как говаривала моя матушка, чего не ведаешь, о том и не печалишься. А щас гляньте-ка, что я нашел в дерьме. – Он с улыбкой поднял свободную руку, разжал кулак, и с ладони золотым дождем посыпались толстые монеты. Рот ирландца растянулся чуть ли не до ушей. – Нынешним утречком, – сказал Патрик Огастин Харпер, – Боженька ко мне милостив.

Глава тринадцатая

Шарп показал на коренастую оливу, служившую, по-видимому, вехой между двумя полями, и крикнул Хэгмену:

– Дэниел! Видишь дерево?

С колокольни донесся голос стрелка:

– Сэр?

– Оливковое дерево! В четырех сотнях футов! За большим домом!

– Вижу, сэр.

– Отшиби-ка свисающую ветку.

Хэгмен что-то проворчал насчет проклятых чудес, Эль Католико насмешливо фыркнул.

Шарп улыбнулся.

– Если кто-нибудь из ваших выйдет из села, схлопочет пулю. Ясно?

Испанец не ответил. Шарп отправил на колокольню четверых стрелков с приказом стрелять, если из Касатехады кто-нибудь попытается удрать верхом. Надо было выиграть побольше времени, пока обозленные партизаны Эль Католико не пустились в погоню за ротой легкой пехоты.

Громыхнул штуцер, ветка дернулась и повисла на полоске коры. Наверное, Хэгмен мог бы прицелиться и поточнее, но и такого выстрела оказалось вполне достаточно. Эль Католико молча смотрел на ветку, качающуюся точно маятник. Его разоруженные люди сидели у кладбищенской стены и растерянно смотрели, как остальные пятеро стрелков с Харпером во главе разгребают штыками навозную кучу. Они доставали кожаные мешочки, битком набитые монетами, и складывали к ногам Шарпа. Мешочек за мешочком. Капитан отродясь не видел столько золота. Даже вообразить не мог такого богатства.

Золото заворожило и стрелков, они глазам своим не верили, глядя на груду теплых зловонных мешочков, растущую у ног офицера. Одеревеневшее лицо Эль Католико напоминало детскую маску из тех, что продаются на сельских ярмарках, но Шарп понимал, что за этой маской кроется звериная ярость.

Испанец подошел к Шарпу, указал на мешки:

– Наше золото, Шарп.

– Ваше?

– Испанское. – Черные глаза не отрывались от лица стрелка.

– Так мы его и отнесем для вас в Кадис. Хотите с нами?

– Кадис! – Маска на миг слетела, голос сорвался на рык. – Не понесете вы его в Кадис! Оно уплывет в Англию вместе с вашей армией, чтобы генералам жилось припеваючи!

Шарп надеялся, что его лицо, точно зеркало, отражает презрение Эль Католико.

– А как вы собирались им распорядиться?

Испанец пожал плечами:

– Доставить в Кадис. Сушей.

Шарп не поверил. Чутье твердило ему, что Эль Католико собирался присвоить золото и спрятать до лучших времен, но доказательств не было – за исключением того, что золото перепрятали.

Он пожал плечами и с улыбкой сказал командиру герильерос:

– Значит, мы вас избавим от лишних хлопот. С большим удовольствием.

Эль Католико повернулся к своим людям и зачастил по-испански, то и дело указывая на Шарпа. Бойцы у стены сердито загомонили, и англичанам пришлось подступить к ним с винтовками наперевес.

Патрик Харпер подошел к Шарпу и прогнулся назад, разминая поясницу.

– Что-то они не в восторге, сэр.

Шарп ухмыльнулся:

– Думают, мы украдем их золото. Вряд ли партизаны хотят помочь нам с доставкой в Кадис.

На Шарпа, точно кошка на птицу, смотрела Тереза. Харпер это заметил.

– Они не попытаются нас остановить, сэр?

Шарп невинно приподнял бровь:

– Мы союзники. – Повысив голос и медленно выговаривая слова, капитан обратился к тем испанцам, кто худо-бедно понимал по-английски: – Мы доставим золото в Кадис.

Тереза сплюнула на землю и снова подняла взгляд на Шарпа. Неужели все они знали, что золото лежит в навозной куче? – подумал он. Нет, вряд ли. Когда слишком много осведомленных, тайна – не тайна, кто-нибудь непременно проболтается. Одно не вызывало сомнений: теперь, когда золото найдено, эти люди постараются не допустить, чтобы англичане его унесли. Начиналась необъявленная война из тех, на которых средств не выбирают, и Шарп ломал голову, как теперь роте улизнуть из охотничьих угодий Эль Католико.

– Сэр! – крикнул с колокольни Хэгмен. – Ноулз на подходе!

Вероятно, Ноулз все-таки сбился с дороги и основательно поплутал в темноте. У молодого лейтенанта было измученное лицо; не лучшим образом выглядели и красномундирники, которые входили в деревню, шатаясь от усталости. Увидев золото, Ноулз застыл как вкопанный, а затем повернулся к Шарпу:

– Быть этого не может!

Шарп поднял монету и небрежно протянул ему:

– Испанское золото.

– Господи боже! – Обступив лейтенанта, красные мундиры нагибались, благоговейно трогали монеты. Ноулз поднял глаза. – Это вы нашли, сэр?

– Харпс.

– Харпс!? – Ноулз был так потрясен, что невольно повторил прозвище сержанта. – Как тебе это удалось, черт побери?

– Очень просто, сэр. Проще некуда!

Харпер пустился рассказывать о своем приключении. Шарп уже выслушал эту историю четыре или пять раз кряду, но обрывать сержанта не стал: как ни крути, он был в долгу у рослого ирландца.

Харпер ждал в кустах, как велел ему Шарп, и слушал, как командир копошится на могиле. «А шуму-то, шуму! Я думал, он всех мертвецов перебудит, ей-же-ей, а он все скребется, а ведь светает, черт подери!» Потом со стороны села донеслись шаги. Харпер кивнул на Шарпа:

– Я-то знаю, он ни хрена не слышит, все копается себе, как заправский могильщик, а я смекаю: нельзя уходить, ну никак нельзя! Может, эти ублюдки прознали про капитана, но я-то хорошо спрятался. – Он показал на Эль Католико, тот невозмутимо посмотрел в ответ. – И тут появляешься ты, парень. Застегиваешь штаны и подглядываешь через ворота. Ну, думаю, щас накинешься на капитана, ей-же-ей! Я уж было хотел сам на этого обалдуя сигануть, и вдруг он оборачивается, достает дурацкую шпагу и тычет ею в чертов навоз! Ну, тут я все понял, а как только этот ублюдок отошел, решил убедиться! – Харпер улыбнулся до ушей, словно ждал аплодисментов, и Ноулз расхохотался:

– Как же ты все-таки убедился?

Шарп решил вмешаться:

– Ну, тут все просто. Сержант грязной работы не боится.

Харпер ухмыльнулся, довольный одобрением товарищей.

– А вам доводилось видеть карманника в деле, сэр?

Ноулз отрицательно покачал головой и пробормотал что-то насчет вращения в иных кругах. Ухмылка Харпера расползлась еще шире.

– Ей-же-ей, сэр, есть на что посмотреть. Карманники в паре работают, верно? Один натыкается на богатого прохожего… ну, да вы знаете. С ног не валит, а так, выводит из равновесия. А что делает прохожий? Думает, вы у него денежки вытянули, и враз сует руку в карман. А второй вор на все это смотрит, и, когда узнает, где денежки, дело, считай, в шляпе. – Харпер ткнул большим пальцем в сторону партизанского командира. – Вот и мы точно так же подловили этого олуха. Услыхал он, как капитан червей пугает, ну и не удержался от соблазна подкрасться к навозу и проверить, на месте ли его сокровище. А тут я!

Ноулз смеялся:

– Но откуда простому ирландскому парню из Донегола знать уловки карманников?

Харпер глубокомысленно поднял бровь:

– В Тангавине можно всякому научиться, сэр. Мне вот другое невдомек: чему можно научиться на маменькиных коленях, сэр?

Шарп подошел к разбросанному навозу.

– Сколько мешков?

Харпер отряхнул ладони.

– Шестьдесят шесть, сэр. Больше не найти.

Шарп взглянул на торжествующего сержанта, с ног до головы покрытого человеческим и конским дерьмом. С мундира капала отвратительная жижа.

Капитан ухмыльнулся:

– Иди мойся, Патрик. И как следует.

Харпер хлопнул в ладоши:

– Отлично! Парни! Пора мыться!

Шарп вернулся к золоту и взял монету из развязанного мешочка. Толстая, тяжелая, в добрую унцию весом. На одной стороне герб Испании и корона, а по ободу – надпись. Он прочитал вслух, запинаясь на чужих буквах:

– «Ininium sapience timor Domini». Лейтенант, вы понимаете?

Ноулз взглянул на монету и отрицательно покачал головой. Стрелок Танг – самый образованный в роте Шарпа – взялся перевести:

– Начало премудрости, сэр, – страх Божий.

Шарп перевернул монету. На обороте оказался профиль кудрявого мужчины, и на этот раз смысл надписи был ясен: «Филипп Пятый, милостью Божией король Испании и Индии». Под профилем стояла дата – 1729.

Шарп посмотрел на Ноулза:

– Что за монета, знаете?

– Дублон, сэр. Восемь эскудо.

– Чего стоит?

Ноулз прикинул в уме, взвесил монету на ладони, подбросил и поймал.

– Примерно три фунта десять шиллингов, сэр.

– Каждая? – недоверчиво спросил Шарп.

Ноулз кивнул:

– Каждая.

– Боже милостивый!

Шестнадцать тысяч монет, каждая по три фунта десять шиллингов! Сколько же это всего?

Исайя Танг опередил офицеров:

– Пятьдесят шесть тысяч фунтов, сэр.

Шарп засмеялся и осекся – никаких истерик! В эти деньжищи вмещалось больше тридцати капитанских патентов. Или дневное жалованье миллиона с лишком солдат. Прослужи Шарп хоть сто лет, ему не скопить столько денег, сколько умещается в одном из этих мешочков, столько толстых, больших, увесистых желтяков с кучерявым, крючконосым, добродушным на вид королем. Золото. Деньги, каких и не вообразить офицеру, получающему в день десять шиллингов шесть пенсов минус два шиллинга восемь пенсов за пищевое довольствие, минус госпитальный сбор, да еще вычет за стирку. А его солдату очень повезет, если за год он получит на руки сумму, равную двум таким монетам. Шиллинг в день, да всякие удержания – вот и получаются знаменитые «три семерки» – семь фунтов, семь шиллингов и семь пенсов в год. Правда, находятся солдаты, которые даже этого не получают, – у них высчитывают за испорченную и изношенную амуницию. Короче говоря, английский солдат стоит меньше пригоршни этого золота.

– Тысяча фунтов, сэр. – Ноулз выглядел озабоченным.

– Что?

– Я прикинул вес, сэр. Тысяча, а то и побольше.

Около полутонны золота. Нести его придется по вражеской территории, да еще, как назло, погода откровенно портится. Набрякшие тучи висели прямо над головой и быстро плыли на юг, обещая в самом скором времени затмить всю небесную синеву.

Шарп показал на мешочки:

– Разделите, лейтенант. На тридцать частей. Наполните тридцать ранцев. Все долой, кроме самого необходимого. Придется нести по очереди.

Эль Католико встал и приблизился к Шарпу, косясь на бдительных стрелков, которые держали испанцев на прицеле.

– Капитан.

– Да?

– Это испанское золото. – Он говорил с гордостью – видимо, не хотел ударить в грязь лицом, делая последнюю безнадежную попытку.

– Знаю.

– Оно принадлежит Испании. Оно должно остаться здесь.

Шарп отрицательно покачал головой:

– Оно принадлежит верховной хунте, а хунта находится в Кадисе. Я всего-навсего носильщик.

– Капитан, уносить его отсюда не имеет смысла. – Эль Католико собрал все свое достоинство, говорил он спокойно, проникновенно. – Оно и здесь пригодится для войны с французами. Мы сумеем использовать его с толком, поверьте. Если вы заберете золото, Британия его украдет. Оно отправится в Англию на ваших кораблях. Оно должно остаться здесь.

– Нет. – Шарп улыбался, чтобы вывести испанца из себя. – Мы за ним присмотрим. А королевский флот доставит его в Кадис. Если не верите, почему не хотите идти с нами? Лишние спины нам не помеха.

Эль Католико ответил ему с такой же язвительной улыбкой:

– Я пойду с вами, капитан.

Шарп понял, что кроется за этим посулом. Возвращение превратится для роты в кошмар наяву. Неотвязный страх перед засадой, постоянное ожидание внезапного налета – врагу такого не пожелаешь. Но веллингтоновское «должны!» властным рефреном звучало в голове Шарпа.

Капитан ждал, что еще скажет Эль Католико, но тот молчал. Шарп знал: пройдет еще от силы час, и разверзнутся хляби небесные, и низринутся косые струи, и вода в реках поднимется на глазах.

Вернулся Харпер – мокрый до нитки, но чистый – и кивком указал на партизан:

– Как с ними быть, сэр?

– Будем уходить, запрем. – Много времени на этом не выиграть, но ведь каждая минута дорога. Шарп повернулся к Ноулзу. – Ну, мы готовы?

– Почти, сэр.

Ноулз разрезал мешочки, а сержант Макговерн и стрелок Танг наполняли монетами ранцы. Шарп порадовался, что под Талаверой многим из его людей достались французские ранцы из телячьей кожи; британские – из дерева и парусины – под тяжестью монет развалились бы вмиг. Солдатские ранцы фирмы Троттера пользовались в армии дурной славой, их лямки были столь неудобны, что после долгого перехода казалось, будто в легкие закачана кислота. Их прозвали «Троттеровой карой», и в роте лишь двое-трое солдат не носили на спинах трофеи.

Стрелок Танг поднял голову и взглянул на Шарпа:

– Стало быть, сэр, тут шестнадцать тысяч монет? У нас шестьдесят три мешка по двести пятьдесят монет. – Он показал на открытый мешок. – Получается пятнадцать тысяч семьсот пятьдесят. Не хватает двухсот пятидесяти.

– И не только их, сэр. – Харпер произнес это почти шепотом, и Шарп сообразил лишь через секунду-другую. Харди. Найдя золото, он сгоряча позабыл про капитана Харди.

Стрелок взглянул на Эль Католико:

– Ну?

Испанец пожал плечами:

– Да, один мешок мы израсходовали. Надо же покупать оружие, порох, пули, даже еду.

– Я не о золоте.

– А о чем? – Эль Католико стоял не шевелясь.

Упала дождевая капля, другая, третья. Шарп взглянул на тучи. Нелегко будет добраться до своих, ой нелегко.

– О пропавшем капитане Харди.

– Я понимаю.

– А что еще вы понимаете?

Изо рта Эль Католико вынырнул язык, облизал губы.

– Мы думаем, его поймали французы. – Испанец вновь обрел насмешливый тон. – Его наверняка обменяют. Вы не знаете настоящей войны, капитан.

Харпер зарычал и шагнул вперед:

– Сэр, разрешите, я задам несколько вопросиков. А заодно разорву его пополам.

– Нет, – сказала девушка. – Харди пытался бежать от французов. Где он сейчас, мы не знаем.

– Да врут они! – Ирландец стиснул кулачищи.

По сухой земле заколотили крупные теплые капли. Шарп повернулся к роте:

– Обернуть замки! Заткнуть стволы!

Дождь – враг пороха, первый долг солдата – беречь от воды заряженную винтовку или мушкет.

Земля жадно впитывала влагу. Надо побыстрее уходить, пока пыль не превратилась в грязь.

– Сэр! – крикнул с колокольни Хэгмен.

– Что, Дэниел?

– Конники, сэр. Милях в двух к югу.

– Французы?

– Нет. Партизаны, сэр.

Значит, время решает все. Шарп повернулся к Харперу:

– Под замок их, сержант.

Надо забыть про капитана Харди. Поскорее выйти и оторваться от партизанской погони.

Невозможно, подумал Шарп. Золото слишком тяжелое. И Эль Католико прекрасно это понимал. Когда испанцев, точно стадо овец, погнали в село, он увернулся от стрелка и крикнул Шарпу:

– Капитан, далеко вам не уйти.

Шарп приблизился к нему:

– Это почему же?

Эль Католико улыбнулся и повел вокруг себя рукой, подразумевая дождь и золото.

– Мы догоним. И всех перебьем.

Это была не пустая угроза. Даже если забрать у партизан коней, рота пойдет не намного быстрее. Дождь крепчал, капли разлетались на такие мелкие брызги, что казалось, над землей висит слой тумана дюйма в два толщиной.

Проходя мимо испанца, Шарп ухмыльнулся:

– Не перебьете. – Он поднял руку, схватил Терезу за ворот и вытащил ее из толпы партизан. – Если хоть одного из нас тронете, она умрет.

На него бросился Эль Католико, девушка попыталась вырваться, но Харпер двинул испанцу кулаком в живот, а Шарп сдавил шею Терезы в удушающем захвате.

– Вы что, не поняли? Она умрет. Если золото не доберется до английской армии, ей конец.

Эль Католико выпрямился, его глаза сверкали бешенством.

– Шарп, ты сдохнешь! Я обещаю! И не надейся на легкую смерть.

Шарп не ответил.

– Сержант!

– Сэр?

– Веревку.

Испанец молча смотрел, как Харпер находит обрывок веревки, как по указанию Шарпа делает петлю и затягивает ее на шее Терезы.

Шарп кивнул.

– Держите девицу, сержант. – Он повернулся к Эль Католико. – Запомните ее такой. Сунетесь ко мне – она умрет. Если благополучно доберусь до своих, отпущу ее, и вы поженитесь.

Он взмахнул рукой, и солдаты погнали испанцев дальше. Шарп проводил их взглядом, понимая, что вскоре они пойдут по его следам. Но теперь он тревожился меньше. Теперь у него была заложница.

Он увидел ненависть на ее гордом лице и понял, что не сможет убить девушку. Оставалось лишь надеяться, что Эль Католико об этом не догадывается. Иначе вся рота ляжет костьми под этим треклятым дождем.

Мокрые и молчаливые, британцы тронулись в долгий путь.

Глава четырнадцатая

В деревне нашлось шесть лошадей, и идти первые две мили было довольно легко. Кони везли ранцы с золотом, люди карабкались на склоны, дождь шумел в ушах. Рота согревалась воодушевлением от успеха, предвкушением скорого возвращения к своим.

Шарп знал: так будет недолго. Прямой путь на запад – тропа, по которой они пришли, – была отвергнута, на ней Эль Католико станет искать в первую очередь, вдобавок она ведет прямиком к Алмейде, к растущей вокруг нее французской армии.

Как только село скрылось из виду, Шарп переборол искушение идти дальше по удобной дороге и повернул на север, завел роту в холмы и там развьючил коней. Лейтенант Ноулз с тремя солдатами отогнал их дальше к западу; Шарп надеялся, что уходящие прочь следы копыт обманут погоню.

Сгибаясь под тяжестью монет, пехотинцы пробирались северными пустошами, карабкались на такие кручи, куда бы ни один конь не поднялся. Дождь зарядил надолго, до нитки вымочив мундиры, словно задался целью вытянуть последние силы из саднящих от усталости мышц. Тереза держалась бесстрашно, будто знала, что Шарп ее не убьет; когда ей предложили шинель, лишь с отвращением тряхнула головой. Она замерзла и промокла, веревка натерла шею, но Шарп не снимал ее, иначе ничто бы не помешало девушке убежать по скользким камням от солдат с тяжелой ношей. Второй конец веревки Харпер обвязал вокруг собственного пояса.

– Куда мы идем сэр? – Дождь так шумел, что ему пришлось кричать.

– К броду Сан-Антон, помнишь, майор про него говорил?

«Где сейчас Керси? – подумал Шарп. – И что бы он сказал, если бы узнал?»

Через полтора часа Ноулз догнал роту; его люди выбились из сил, но среди своих приободрились. Докладывая Шарпу, лейтенант отрицательно покачал головой:

– Никого не видел, сэр. Никого.

От этого тревоги Шарпа не развеялись. На этих холмах, вероятно, полным-полно затаившихся соглядатаев, и ложный след ни на секунду не ввел Эль Католико в заблуждение. Но шли часы, боль в мышцах сменялась одеревенелостью, и надежды Шарпа крепли. Местность вокруг – хуже не бывает, плато вдоль и поперек изрезано оврагами и руслами, усеяно скалами. Даже от коней тут было бы мало проку.

Шарп безжалостно гнал роту вперед, подхлестывая злостью, как кнутом. Они забирали на северо-восток, а дождь свирепствовал, и падающим доставались пинки. Шарп нес два ранца с золотом – доказывал, что для них нет ничего невозможного. Тереза, кривя рот в усмешке, смотрела, как англичане спотыкаются, падают, ушибаясь о камни, поднимаются и слепо бредут сквозь грозу.

Шарп молил Бога лишь об одном: чтобы ветер по-прежнему дул на север. Он потерял все ориентиры, остался последний поводырь – дождь, бьющий в лицо. Изредка капитан останавливался, давал роте отдохнуть и осматривал истязаемое ливнем плато – нет ли где всадника? Снова и снова налетал шквал, косые струи вдребезги разбивались о камни, а небо и скалы на северном горизонте были уже неотличимы друг от друга.

Может, и получится, подумал Шарп. Может, Эль Католико на ложном пути в нескольких милях отсюда.

И чем дольше рота оставалась незамеченной, тем сильнее Шарпу верилось, что его немудреный план приведет к успеху.

* * *

Теперь рота останавливалась примерно через полчаса, и золотоноши менялись ранцами со своими товарищами, шедшими налегке. Они еле переставляли ноги, на плечах появились кровавые мозоли. Золото уже не вызывало буйных фантазий, оно превратилось в ненавистные вериги, и солдаты охотно бросили бы его, если бы за ними не брел Шарп, не подгонял криком, не пинал отстающих. Он понятия не имел, сколько миль оставлено позади, не ведал даже, который час; он знал лишь одно: надо идти, увеличивать расстояние между собой и Эль Католико; и когда вдруг рота остановилась, его гнев вырвался на волю.

– Вперед! – выкрикнул он.

– Но, сэр! – Шедший перед ротой Ноулз указал подбородком на север. – Смотрите.

Даже под ливнем, под шквальным ветром зрелище поражало красотой. Здесь плато заканчивалось, обрывалось, дальше лежала широкая долина, по ней петлял ручей, а вдоль него – дорога. Наверное, это приток Агеды, а река – вон она, левее, ручей течет по долине с севера и впадает в реку на востоке, возле устья – брод Сан-Антон, а к броду ведет эта дорога.

Шарп повеселел. Дошли!

Дорога виднелась и на той стороне реки, – значит, это и есть брод Сан-Антон, а рядом на берегу – старая маленькая крепость на скалистом обрыве, когда-то она охраняла переправу. До нее, прикинул Шарп, мили полторы.

В сером свете дня стены казались изглоданными, выщербленными, но это не имело значения. Крепость – ориентир, вот что важно. Рядом с ней брод. Отсюда рукой подать до своих. Они почти добрались.

Люди уселись на землю, обрадованно загомонили. Шарп опустился на валун и хорошенько рассмотрел долину. Настроение улучшалось с каждой секундой. Пусто! Ни французской кавалерии, ни партизан, только ручей и дорога, ведущая к реке.

Капитан достал подзорную трубу, молясь, чтобы дождевая влага не проникла в щели между цилиндрами, и снова оглядел долину. Вот и вторая дорога, тянется по этому берегу с юга на запад, на ней тоже ни единой души. Почти у цели!

– Подъем! – Он хлопнул в ладоши, поторапливая людей, и вновь повел их вперед, к реке. – Сегодня же и переправимся! Отлично потрудились, ребята.

Дождь не унимался, упорно заливал глаза; солдаты то и дело оступались и падали на спуске. Но ведь они добрались! Они уже видят вожделенную реку, они по праву горды собой, а завтра они проснутся на западном берегу Агеды и пойдут дальше, к Коа. На том берегу – английские патрули. Их, конечно, меньше, чем французских, но все-таки Агеда – это некий предел, все, что нужно на сегодняшний тяжкий день.

Ручей пересекли бегом, поднимая брызги, похрустывая камушками, что устилали дно. А потом ударили строевым по мокрой дороге, как по мостовой в центре Лондона. В миле впереди лежала крепость, по сторонам реки росли деревья; сразу за рекой рота заночует, снимет проклятую ношу с натруженных спин, и глаза закроются, и сгинут серые ужасы дневных переходов.

– Сэр! – Харпер произнес это слово тихо, но с надрывом. – Сэр! Сзади!

Всадники! Чертовы всадники! Партизаны не гнались за ротой по плато, а ехали от Касатехады прямой дорогой, и теперь появились у англичан в тылу. Тереза улыбнулась и победоносно взглянула на Шарпа; он притворился, будто не заметил, и устало приказал роте остановиться.

– Сколько, сержант?

Харпер ответил не сразу:

– Похоже, маленький отряд, сэр.

Шарп увидел двенадцать или тринадцать всадников, не больше. Они встали под дождем всего в трех сотнях ярдов от роты.

Шарп набрал полную грудь воздуха:

– Не робеть, парни! Ничего они нам не сделают. Примкнуть штыки! На штыки не полезут.

Было что-то успокаивающее в слаженных действиях пехотинцев, в том, как они опускались на колени, со скрежетом вытягивали из ножен и надевали на стволы длинные штыки. Что ни говори, готовиться к бою – это не под дождем тащиться с непосильной кладью.

Всадники рысью тронулись вперед, и Шарп развернул роту в шеренгу.

– Ну, ребята, научим их штыки уважать? Ждем! Ждем!

Но партизаны не собирались атаковать малочисленную роту. Конный отряд разделился надвое и с обеих сторон галопом обогнул шеренгу. Среди партизан был Эль Католико; в тридцати ярдах от фланга роты, недосягаемый для штыка, испанец торжествующе ухмыльнулся и помахал шляпой.

К нему бросилась Тереза, но Харпер не зевал, и девушке осталось лишь провожать беспомощным взглядом конников, уносящихся к крепости у реки.

Шарп разгадал их замысел: они не дадут подступить к броду, запрут англичан в долине, а скоро на помощь к Эль Католико подойдут его главные силы.

Капитан вытер лицо рукавом.

– Вперед!

«Все равно больше некуда», – договорил он мысленно.

Может, Эль Католико убоится штыка у горла Терезы. Впрочем, особо рассчитывать на это не приходилось. Командир испанских партизан далеко не дурак. Видимо, он догадался, что Шарп повернул к северу, и пока рота тащилась по труднопроходимой местности, испанец вел своих людей легкой дорогой. Шарп обозвал себя кретином, чертовым недоумком, но уже ничего нельзя было исправить. Он слышал, как чавкает грязь под сапогами, как хлещет дождь, как бурлит поднимающаяся в ручье вода, а его взгляд блуждал по туманным холмам на том берегу реки, по каменным стенам крепости, построенной столетия назад для защиты этих холмов от португальских банд.

Затем стрелок поглядел направо, на северный горизонт, на гряду холмов, почти доходящую до реки, и увидел на смутном гребне силуэт всадника в необычном квадратном кивере.

– Ложись! Ложись! Ложись!

Что-то подсказало ему (непостижимое солдатское чутье, что же еще?), что французский патруль лишь мгновение назад появился на гребне. Шарп уложил роту прямо в пойму ручья, укрыл под низким травянистым обрывом, и люди ползком двинулись к подмытому бугру. Капитан увидел вокруг мокрые удивленные лица, но объяснений никто не дождался, только услышал приказ лежать.

Эль Католико заметил опасность гораздо позже. Лежа рядом с Харпером и девушкой, Шарп смотрел, как партизаны едут к броду; и лишь когда французские уланы спокойно, даже неторопливо, двинулись наперехват, человек в сером резко обернулся в седле и махнул рукой, и партизаны погнали утомленных коней галопом. Испанцы рассеялись и помчались обратно в долину, а уланы (не из польского полка, французы) выбрали себе жертвы и понеслись за ними, поблескивая опущенными наконечниками пик и поднимая брызги в ручье.

Глядя сквозь травинки, Шарп насчитал двенадцать улан; посмотрев на северный горизонт, он обнаружил других всадников, а потом еще целый отряд в том месте, где гряда вплотную подступала к реке. Он понял: да тут целый полк французской конницы! – и попытался сообразить, что его сюда привело. И вдруг спохватился: девушка, вырвав веревку у Харпера, пятилась назад, и вот она встает во весь рост, и блестящее белое пятно (проклятое платье!) движется на юг, к холмам, вслед за Эль Католико и его людьми, удирающими от врага.

Шарп рывком повалил Харпера на землю.

– Лежать!

На том берегу ручья девушка оступилась, повернулась и увидела приближающегося Шарпа. Вероятно, от испуга она кинулась вниз по течению, пересекла широкую излучину и снова повернула к югу. Ее могли увидеть!

– Ложись! – Должно быть, ветер унес крик Шарпа в сторону.

Собрав остатки сил, англичанин настиг девушку и прыгнул; как раз в то мгновение, когда она вновь обернулась, он налетел на нее и повалил на каменистый берег. Она с рычанием вырывалась, пыталась выцарапать ему глаза, но он одолел. Он был гораздо сильнее и тяжелее – развел ее руки и прижал к острому щебню, а когда Тереза стала пинаться, обхватил ногами ее ноги, даже ударил по ним несколько раз, не думая о том, что причиняет ей боль, думая лишь о восьми футах десяти дюймах пики, способной проткнуть их обоих, как совокупляющихся насекомых.

Холодная вода закрывала лодыжки, он знал, что Тереза лежит в ручье по пояс, но разве это важно, когда приближается топот копыт? Шарп с хрустом вдавил в камни ее затылок, и в тот же миг рядом, подняв тучу брызг, в воду влетел конь. Капитан повернул голову и заметил Хосе – партизана, который вчера вел к реке легкую роту.

Испанец что-то крикнул девушке, но шквальный ветер унес его голос, и тут локти и пятки партизана судорожно задергались, конь пустился бешеным аллюром. Шарп увидел троих улан; беззвучно раскрывая рты в кавалерийском кличе, они во весь опор понеслись через ручей, чтобы отрезать Хосе путь.

Хосе развернулся в седле, хлестнул коня, выбрался на ровную землю и приник к холке, но уланы были слишком близко. Шарп смотрел, как француз приподнимается на стременах, отводит назад руку с пикой, а затем резко подается вперед, всем своим весом утяжеляя пику, которая вонзается в спину Хосе. Партизан выгнулся назад, пронзительно вскрикнул и рухнул на мокрую землю; напрасно он шарил по спине ладонями, тщетно пытался вырвать огромный наконечник. Двое других всадников придержали коней над умирающим, нанесли по удару, и ветер донес до Шарпа их смех.

Тереза, успев перевести дух, рванулась изо всех сил, и Шарп понял, что она сейчас закричит. Она не видела гибели Хосе, она знала, что Эль Католико рядом, и в это мгновение Шарп мог сделать лишь одно: по-прежнему сжимая ее руками и ногами, он прижался ртом к ее губам, притиснул к земле ее голову. Их зубы встретились с громким щелчком; девушка попыталась его укусить, а он чуть повернул голову, губами раздвинул ей губы и надавил зубами. Она дергалась, корчилась, глядя вверх одним горящим глазом, но Шарп не уступал, прижимал ее к камням всей своей тяжестью, и внезапно она обмякла.

Приближался чужой голос. Казалось, он звучит прямо над Шарпом и девушкой, и вдруг они услышали совсем рядом хруст щебня под копытами, а чуть в стороне – другой крик, топот других копыт. Тереза замерла, в глазах появился страх, Шарп ощутил биение ее сердца, а под его губами участилось ее дыхание. Он целую вечность поворачивал голову, чтобы увидеть все лицо девушки, а затем прошептал, с трудом шевеля кровоточащей губой:

– Лежи тихо. Тихо.

Она едва заметно кивнула, и Шарп разжал пальцы, но не убрал рук с ее запястий. По его спине хлестал дождь, водяные струйки падали с волос и кивера на ее лицо. Снова раздались крики, и в шуме ливня Шарп расслышал скрип седла и конское ржание. Девушка смотрела Шарпу в глаза, а ему мучительно хотелось узнать, близко ли враг, но он не решался поднять голову.

Глаза ее вдруг вскинулись на миг, и в них опять появился страх. Должно быть, она увидела невдалеке француза.

Улан смотрел не на мужчину и женщину, лежащих в ручье, а на всадников, которые уносились к холмам. Шарп сжал руку Терезы. Она скосила глаза, предупреждая, что рядом француз, а Шарп очень медленно качнул головой из стороны в сторону, давая понять, что малейшее шевеление может их выдать.

Француз рассмеялся и что-то крикнул своим товарищам. Девушка не закрывала глаз, и Шарп ее поцеловал. Она могла бы отстранить губы, но не сделала этого. Ее язык ощупал прокушенную губу Шарпа, а он, глядя в бездонные черные глаза, понял, отчего она не смежает век: для нее происходящее было настолько немыслимым, что она могла верить только собственным глазам.

Француз снова закричал, он был уже гораздо ближе, и кто-то ответил насмешливо и властно, – вероятно, командир приказал ему вернуться, решив, что незадачливый улан заметил у ручья птицу или убегающего кролика.

Шарп услышал частый хруст щебня. Секунду-другую по прихоти ветра он звучал так громко, что у девушки от страха расширились глаза, а затем топот стал утихать, голоса – слабеть. Тереза закрыла глаза и страстно впилась в губы Шарпа, а через долю секунды рывком повернула голову.

Трое улан удалялись, крупы их скакунов лоснились от влаги.

Стрелок вздохнул с облегчением и легкой досадой:

– Ушли.

Она задвигалась, но Шарп покачал головой:

– Погоди.

Девушка повернула и приподняла голову, коснувшись щекой его щеки, и шепнула о том, что увидела на краю долины. Обоз. Вереница повозок, рядом – всадники с пиками и саблями. Скрипя несмазанными осями и громыхая на выбоинах, обоз катил на юг, к дороге на Алмейду. Придется ждать не меньше часа, пока он скроется из виду, но нет худа без добра: конное охранение отогнало Эль Католико и его людей.

И снова Шарпа охватило воодушевление, которое нет-нет да и прорывалось сквозь растущее чувство обреченности. Французы не заметили роту легкой пехоты, и, когда минует обоз, люди благополучно доберутся до брода.

Он посмотрел на девушку:

– Не побежишь?

Тереза кивнула. Шарп повторил вопрос, она опять кивнула; он медленно сполз с нее и вытянулся рядом.

Девушка перевернулась на живот. К ее телу прилипла мокрая одежда, и он вспомнил ее обнаженной – стройную, худощавую, – протянул руку, коснулся веревки на шее, передвинул ее, отыскивая узел, и затеребил его мокрыми пальцами. Тугая петля, пропитанная влагой, поддавалась неохотно, но в конце концов Шарп снял ее и уронил на камни.

– Прости.

Тереза пожала плечами, словно это не имело значения. На ее шее висела цепочка. Шарп подцепил ее пальцем, потянул к себе и увидел квадратный серебряный медальон. С полным равнодушием в темных глазах девушка смотрела, как Шарп поддевает крышечку ногтем большого пальца. В медальоне не оказалось портрета; Тереза улыбнулась уголком рта, догадавшись, что он ожидал увидеть. Но на внутренней стороне крышечки он прочел гравировку: «Люблю тебя. J.» – и через несколько секунд сообразил, что Хоакин, Эль Католико, никогда бы не стал писать на серебряной безделушке по-английски. С тошнотворной безысходностью Шарп понял: медальон принадлежал Харди. «J.» – это Жозефина.

Он перевел взгляд на серебряное колечко с резным изображением орла, подаренное ею до Талаверы, до Харди, и, поддаваясь необъяснимому суеверию, дотронулся кольцом до медальона.

– Он мертв?

Секунду-другую она не шевелилась, затем кивнула, медленно перевела взор на кольцо и снова посмотрела ему в глаза.

– Золото?

– Да. Ты пойдешь в Кадис?

Наступила очередь Шарпа задумчиво смотреть ей в глаза сквозь дождевые капли, скатывающиеся с кивера.

– Нет.

– У вас останется?

– Наверное. Но только для войны с французами. Домой его не увезем, я обещаю.

Тереза кивнула и повернула голову к французскому обозу, к пушкам из северных арсеналов. Их везли к войскам, осаждающим Алмейду, – не полевую и даже не осадную артиллерию, а любимое оружие Наполеона – восьмидюймовые гаубицы с короткими до неприличия стволами, ни дать ни взять опрокинутые ночные горшки на деревянных лафетах. Эти горшки способны бросать высоко в небо разрывные снаряды, из надежных укрытий сеять смерть в осажденном городе. Хватало в обозе и телег, вероятно с боеприпасами, их тянули медлительные буйволы, которых погоняли длинными кнутами усталые и злые кавалеристы. Французам серьезно мешал ветер, задувал под просмоленную парусину, теребил веревки – покровы дергались и трепетали, точно подраненные летучие мыши, а обозники, должно быть, кляня войну на все корки, спешили укрыть от проливного дождя драгоценные пороховые бочки.

Над мокрой долиной разносился скрип толстых осей, крутящихся вместе с колесами. Шарп лежал под косыми струями дождя, чувствовал, что вода в ручье поднялась до колен, знал, что она поднимется еще выше и каждая секунда промедления уменьшает его шансы переправиться сегодня через реку.

Он снова повернул голову к девушке:

– Как погиб Харди?

Она ответила очень неохотно, и Шарп понял, что оттолкнуло ее от Эль Католико. Вовсе не его, Шарпа, поцелуй.

– Зачем ему золото?

Она пожала плечами, будто услышала дурацкий вопрос.

– Чтобы купить власть.

Сначала Шарп предположил, что она имеет в виду солдат, затем сообразил, что слова девушки надо понимать в буквальном смысле. От испанских армий не осталось и помина. Правительство (если его можно назвать правительством) отсиживается в далеком Кадисе, и у Эль Католико появилась неповторимая возможность основать на холмах старой Кастилии собственное королевство, феод, которому позавидовали бы средневековые бароны, понастроившие крепостей на приграничье. А там можно будет подумать и обо всей Испании – для такого безжалостного, неразборчивого в средствах человека не бывает ничего невозможного.

Шарп по-прежнему смотрел в глаза Терезы:

– Ты тоже хочешь власти?

– Я хочу, чтобы передохли французы, – с жуткой ненавистью произнесла девушка. – Все до одного.

– Тут вам без нас не обойтись.

Тереза пристально посмотрела на него, затем хмуро кивнула:

– Знаю.

Не закрывая глаз, он приблизил губы к ее лицу и поцеловал девушку. Ливень не унимался, в ручье поднималась вода, а скрип французских телег терзал уши. Тереза смежила веки, положила руку ему на шею и прижала его к себе, и он знал, что это не сон.

Она убрала руку и в первый раз улыбнулась ему:

– Вода поднимается, ты знаешь?

Шарп кивнул:

– Переправиться сможем?

Она взглянула на ручей и отрицательно покачала головой:

– Завтра. Если дождь сегодня кончится.

Шарпу уже доводилось наблюдать, с какой чудовищной быстротой выходят из берегов реки в этой холмистой стране.

Тереза показала на крепость:

– Можешь там переночевать.

– А ты?

Она вновь улыбнулась:

– А можно мне уйти?

– Да. – Он казался себе последним идиотом.

– Я остаюсь. Как тебя зовут?

– Ричард.

Тереза кивнула и посмотрела на крепость.

– Там надежно. Мы там часто останавливаемся. Чтобы закрыть вход, хватит десяти человек.

– А Эль Католико?

Она отрицательно покачала головой:

– Не рискнет. Он тебя боится. Будет дожидаться своих людей, они утром подойдут.

Вода в ручье поднималась на глазах, косые струи дождя и шквальные порывы ветра истязали долину. Испанская партизанка и английский офицер лежали по пояс в ручье, а мимо плелся французский обоз.

Войне придется подождать.

Глава пятнадцатая

– Сэр! Сэр!

Его трясли за плечо. Шарп открыл глаза и увидел серый рассвет и серые стены.

– Сэр. Все в порядке.

Девушка тоже проснулась и удивленно моргала, пока не вспомнила, где находится.

Он улыбнулся:

– Побудь здесь.

Шарп выбрался из закутка под лестницей, прошел мимо солдата, который его разбудил, и наклонился к пролому в южной стене башни. Заря походила на серый туман, превращала деревья в неясные пятна, стирала контуры берегов, но вдалеке все-таки различались несколько бурунов там, где вчера вечером их не было. Вода быстро спадала, скоро над поверхностью реки появятся камни брода Сан-Антон.

Сегодня перейдем, подумал Шарп и посмотрел на северные холмы, словно надеялся увидеть там английский или португальский разъезд. Вспомнился вчерашний обоз с пушками, и капитан в молчании постоял у пролома, напрягая слух: не донесется ли с юга громыхание лафетов огромных чугунных орудий.

Тишина. Осада португальской крепости еще не началась.

– Сэр! – В дверном проеме башни стоял лейтенант Ноулз.

– Да, лейтенант?

– Гости, сэр. Из долины подходят.

Шарп что-то невнятно буркнул, выпрямился, вышел следом за Ноулзом на внутренний двор, на ходу надевая портупею с палашом. Во дворе горел костер, вокруг стояли солдаты.

Офицер вопросительно посмотрел на них:

– Чай есть?

Кто-то пообещал принести кружку, и Шарп с Ноулзом поднялись на высокую стену на юго-восточном углу крепости Сан-Антон. Капитан посмотрел в долину, за ручей, где они с девушкой лежали по пояс в воде и где едва не попались французским уланам.

– Э, черт! А ведь нас зауважали!

Со стороны Касатехады по дороге продвигалась кавалькада – весь отряд Эль Католико; среди партизанских сюртуков виднелся синий ментик Керси.

Шарп плюнул со стены:

– Не пускать, Роберт. Никого не пускать в крепость. Даже майора.

Шарпа знобило – мундир не успел высохнуть. Он снял палаш, развязал пояс, разделся донага и крикнул:

– А ну, побольше костер! Колючку собирайте, вон ее сколько.

Стрелок Дженкинс расстелил мундир и исподнее Шарпа на камнях у огня. Ричард дрожал, стоя с кружкой чая в руке и глядя на двести всадников, – они направлялись к купе дубов, где провели ночь Эль Католико и его люди. Капитан поднял голову, увидел изорванные тучи и понял, что гроза ушла. Скоро будет жарко, ни облачка в небе… Любопытно, сколько в роте осталось воды?

– Сержант Макговерн!

– Сэр?

– Шестерых к реке со всеми флягами.

Макговерн посмотрел на Ноулза, затем снова на Шарпа:

– Уже сделано, сэр. По приказу лейтенанта.

– А. – Шарп глянул на Ноулза и буркнул: – Извините. Никто не мешал?

Ноулз отрицательно качнул головой:

– Все как вы сказали, сэр. Испанцы стерегут брод, а не крепость.

– Еда?

Ноулз печально вздохнул. Вопреки своему опыту он в глубине души надеялся, что ночь с Терезой смягчит утреннюю раздражительность командира роты.

– Только морские сухари, сэр, да и тех в обрез.

Шарп выругался и плеснул чайными опитками в сторону дубов, служивших укрытием Эль Католико.

– Ладно. Вычистить все оружие!

Не обращая внимания на ропот, он повернулся и уселся на стену. За ночь рота мало-мальски отдохнула, каждый солдат хоть и постоял в карауле, но и поспал несколько часов. Однако у людей не было ни времени, ни сил проверить оружие. Ночь прошла спокойно, под утро стих дождь, но холодный ветер не унимался, и Харпер развел небольшой костер под прикрытием полуразрушенной башни – запалил колючие кусты акации, что росли на старом крепостном дворе и лезли на камни, точно плющ.

Тереза оказалась права: на обрыв, где стояла маленькая крепость, вела только одна тропа, и Эль Католико не решился приблизиться по ней. Восходящее солнце развеяло клочья грозовой тучи, на внутреннем дворе вытянулись тени – очень скоро жара возьмется за старое, иссушит землю и вытянет из людей последние силы.

Шарп поглядел на реку. Паводок сошел, Агеда обмелела, камни, отмечающие брод, вышли на поверхность и собрали бесформенные груды сучьев и прочего мусора, смытого с берегов внезапным разливом. Он увидел, как из дубовой рощицы выезжает Керси и направляет коня, одолженного у партизан, к замку.

Капитан влез в недосохший мундир и кивком показал на башню:

– Роберт, держите девушку там.

Ноулз кивнул.

Шарп натягивал сырой сапог – тот никак не желал пускать пятку.

– О, черт! – Пятка проскользнула. – Поговорю с майором снаружи. Проверьте оружие и будьте готовы уходить.

– Уже? – Похоже, Ноулз удивился.

– Ну не век же нам тут отсиживаться. – Шарп застегнул китель и надел портупею с палашом. – Пойду, порадую Керси хорошими новостями.

Капитан быстро сбежал по склону, помахал Керси рукой и весело поздоровался:

– Доброе утро, сэр. Чудный денек.

Керси натянул поводья и недружелюбно уставился на него:

– Шарп, что вы наделали?!

Шарп взглянул на низкорослого майора, чей силуэт четко обрисовывался лучами солнца. Он ожидал вспышки ярости, но не думал, что она обратится против него. Он надеялся, что Керси успел разочароваться в партизанах. Напротив, Керси, похоже, едва сдерживался, чтобы не броситься на Шарпа с кулаками.

Шарп ответил как можно спокойнее:

– Я забрал золото, сэр. Почти все. Как приказано.

Керси раздраженно кивнул, словно ожидал именно такого ответа.

– Вы похитили девушку, посадили под замок наших союзников, не подчинились моему приказу, и теперь люди, которые сражались на нашей стороне, хотят вас прикончить!

Он на секунду умолк, чтобы перевести дух, и снова открыл рот, но Шарп перебил:

– Как прикончили капитана Харди?

Керси обмяк в седле и недоверчиво посмотрел на Шарпа:

– Что?

– Его убил Эль Католико. Заколол в спину. И похоронил в селе под навозной кучей. – (Ночью Тереза рассказала Шарпу всю правду.) – Он застал Эль Католико, когда тот золото выносил, и решил возразить. Вот капитана и прирезали… Вы что-то сказали, сэр?

Керси отрицательно покачал головой:

– Откуда вам это известно?

Шарп вовремя спохватился: никто, кроме солдат его роты, не знает, что Тереза уже не пленница.

– Не важно, сэр.

Керси не был готов уступить. Он помотал головой, словно хотел развеять дурной сон.

– Но вы украли золото!

– Выполняя приказ, сэр.

– Чей приказ? Я – ваш непосредственный начальник!

Шарпу вдруг стало жаль майора. Керси нашел золото, доложил Веллингтону – а генерал не посвятил его в свои планы.

Шарп полез в карман, нашел лист бумаги и развернул, надеясь, что дождь не размыл чернил. Бумага намокла, но текст можно было разобрать. Он протянул приказ майору:

– Ознакомьтесь, сэр.

Керси прочел и обозлился еще пуще:

– Это ни о чем не говорит!

– Это говорит о том, что все офицеры должны мне помогать, сэр. Все.

Керси не слушал. Он махал сырой бумагой перед носом Шарпа:

– Тут ни слова про золото! Ни слова! Может, эта бумажка у вас уже несколько месяцев!

Шарп рассмеялся:

– Да что вы, сэр! Ну кто бы стал писать про золото? Разве что круглый дурак. А вдруг этот приказ попался бы на глаза испанцам? Что бы они подумали о генерале и о его планах насчет золота?

Керси угрюмо смотрел на стрелка:

– Так вы знали?

Шарп кивнул.

– Золото не дойдет до Кадиса, сэр, – произнес он как можно мягче.

Шарп ждал, как на это откликнется майор, и тот его удивил. Несколько секунд он неподвижно сидел в седле, зажмурив глаза, затем разорвал приказ на клочки и зажал в кулаке.

– Будь оно все проклято, Шарп!

– Да вы что?!

Шарп попытался спасти приказ, но опоздал. Керси вдруг понял, что совершил непоправимое. На его лице отражалась борьба раскаяния и гнева. Победил гнев.

– Я старался! Один Господь знает, как я старался помочь испанцам, как я хотел, чтобы Испания и Британия сражались плечом к плечу! И вот награда! – Он поднял кулак и развеял клочки по ветру. – Мы крадем золото, да, Шарп?

– Да, сэр. Ежели говорить напрямик, сэр.

– Но ведь нельзя же так! – произнес Керси с мольбой.

– Сэр, на чьей вы стороне? – жестко спросил Шарп.

Казалось, майор снова взъярится и его гнев обрушится на стрелка, но он сдержался и вымолвил ровным голосом:

– Шарп, у нас с вами одно достояние – честь. Мы солдаты, мы не можем рассчитывать на богатство, титулы и сплошное везенье. Возможно, мы погибнем от вражеских пуль или от лихорадки, и никто про нас не вспомнит. Честь – это все, что нам остается, понимаете?

Странно было стоять под припекающим солнцем и внимать словам, которые шли из души Керси. Наверное, когда-то он разочаровался в жизни, подумал Шарп. Может, не завел друзей среди офицеров или получил отказ от любимой женщины. И вот, блюдя офицерскую честь, он состарился и нашел себе дело по нраву. Керси влюблен в Испанию и испанцев и с гордостью разъезжает по вражеским тылам – этакий странствующий рыцарь, добрый христианин, преданный стране еретиков и инквизиции.

– Я разговаривал с генералом, сэр, – вежливо произнес Шарп. – Ему нужно золото. Без этих денег мы проиграем войну. Считайте это кражей, если хотите, но я рассчитываю на вашу помощь.

Керси будто не слышал. Он смотрел поверх головы Шарпа на башню крепости и что-то шептал. Шарп не разобрал ни слова.

– Виноват, сэр?

Взгляд майора упал на стрелка.

– Скажите, Шарп, что выиграет человек, если приобретет целый мир, но душу свою потеряет?

Шарп вздохнул:

– Сэр, по-моему, нашим душам ничто не грозит. И вообще, неужели вы верите, что Эль Католико хотел отвезти золото в Кадис?

Керси снова обмяк в седле. Он знал, что Шарп говорит правду.

– Нет, – тихо ответил майор. – Наверное, хотел оставить его себе. Но ведь и он бы истратил золото на войну с французами!

– А теперь это сделаем мы, сэр.

– Да, Шарп. Но это испанское золото, а мы не испанцы. – Керси выпрямил спину и чуть ли не с раскаянием посмотрел на обрывки приказа. – Мы доставим золото Веллингтону, капитан. Но – под моим командованием. Кроме того, вы должны немедленно отпустить девушку. Ясно? Я не желаю участвовать в грязных интригах.

– Нет, сэр, – твердо ответил Шарп.

Керси посмотрел на него так, будто не поверил собственным ушам:

– Вы меня поняли, Шарп?

– Понял, сэр. – Шарп повернулся и окинул взглядом крепость, Агеду и дальние холмы, за которыми рыскала французская кавалерия и пробирался к укрепленным стенам Алмейды обоз с осадными пушками.

– Надеюсь, девушка цела и невредима?

– Да, сэр, с ней все в порядке. – У Шарпа лопнуло терпение. Если Эль Католико хоть на секунду усомнится в том, что девушке грозит смерть, его всадники обрушатся на роту и Шарп встретит такую мучительную смерть, какой даже не в силах себе представить. – Майор, я собираюсь через десять минут отрезать ей ухо. Ну, не целиком, а только половину, чтобы зажить могло. Но если этот сучий ублюдок Эль Католико попробует к нам сунуться, когда мы пойдем через реку, я отрежу и вторую половину, а потом другое ухо, и глаза, и язык. Вы меня поняли, сэр? Мы уходим с золотом. Девушка – наш пропуск, и я не собираюсь с ней расставаться. Передайте ее папаше и Эль Католико: если им так нужны чертовы монеты, то пускай собирают их с беззубой, слепой, глухой и немой уродины. Понятно?

Ярость Шарпа обрушилась на майора, оттеснила его на два шага.

– Шарп, я вам приказываю!

– Ни хрена вы мне не прикажете, сэр. Вы разорвали приказ генерала, ну и наплевать. Так что передайте, майор. Все передайте. Через десять минут сами услышите крик.

Он вернулся в крепость; гнев не дал ему расслышать ответ Керси. Увидев лицо своего командира, солдаты ни о чем не спросили и вернулись к своим делам. Маленький майор в синем мундире поворотил коня и поехал к партизанам.

Прошло десять минут. Дрожа от гнева, Керси передал послание Шарпа испанцам и теперь смотрел на безмолвную крепость. Рядом сидели верхом Цезарь Морено и Эль Католико. Высокий испанец без умолку проклинал Шарпа.

Майор коснулся его руки:

– Поверьте, он этого не сделает. Не посмеет.

Керси щурился, глядя на крепость, на силуэты часовых. В его голове бродила мучительная мысль, требовала ответа. Он повернулся к партизанскому командиру:

– Капитан Харди…

Эль Католико успокоил коня и взглянул на Керси:

– Что – капитан Харди?

Керси смутился:

– Шарп говорит, вы его убили.

Эль Католико рассмеялся:

– Он что угодно может наговорить. – Испанец сплюнул. – Вы, майор, единственный офицер, которому мы еще верим. А таким, как Шарп, верить нельзя. К тому же у него нет доказательств, правильно? – спросил он небрежным тоном.

Керси мрачно кивнул.

– Просто он хочет настроить вас против испанцев. Нет, капитан Харди попал в плен. Спросите Цезаря. – Эль Католико указал на отца Терезы, чье лицо было искажено тревогой.

Майор снова кивнул. У него отлегло от сердца.

И в этот момент из полуразвалившейся башни вырвался крик. Казалось, его эхо навсегда поселилось в дубовой рощице. Он поднялся до невыносимого визга, а затем сорвался на тонкое поскуливанье, прерываемое всхлипами, от которых в жилах партизан застыла кровь.

Цезарь Морено с дюжиной испанцев бросился вперед, на его лице появилась давно забытая решимость, но часовой на крепостной стене дал сигнал, и крик в башне повторился. Точно так же вопили французы, с которых дюйм за дюймом срезали кожу длинными ножами.

Отец Терезы натянул поводья. Он понял, что побежден. И поклялся, что за каждую рану, нанесенную его дочери, Шарп получит сто.

Эль Католико не раз доводилось убивать северян – иные из пленных французов умирали по три месяца, ни на секунду не забывая страшную боль. «Шарп, – пообещал себе Эль Католико, – будет вымаливать такую смерть».

Крики и рыдания стихли, но зазвучал топот множества сапог по брусчатке, раздались команды, и рота вышла с ружьями при штыках. Впереди капитан тащил на веревочном ремне Терезу Морено.

Партизаны зарычали, оглянулись на ее отца и Эль Католико, но не решились сдвинуться с места. Тереза плакала, закрывая голову руками, однако все видели белую повязку – лоскут от ее подола – и яркие кровавые пятна на ней. Шарп прижимал к ее шее сверкающий штык с зубцами, и казалось, стоит девушке споткнуться, как он вмиг перережет ей горло.

Керси сгорал от стыда, глядя, как офицер в зеленом мундире прикрывается от партизанских мушкетов девичьим телом; рота, словно огромный зверь, затаивший до поры кровожадную ярость, шагала мимо окаменевших всадников.

Цезарь Морено, разглядывая кровавую повязку и алые пятна на платье дочери, клялся себе, что эта роскошь – убийство подлого английского капитана – достанется только ему.

Керси коснулся его руки:

– Простите.

– Не важно. Я его поймаю и убью. – Цезарь Морено всматривался в лица солдат, ему казалось, что этим людям страшно, что они понимают: капитан завел их туда, откуда нет возврата. – Убью!

Керси повторил:

– Простите.

Морено оглянулся на него:

– Это не ваша вина, майор. – Он кивнул в сторону роты, уже переправлявшейся через реку, на живую перемычку из легко нагруженных солдат, которые помогали золотоношам. – Ступайте с миром.

Шарп пересекал Агеду последним, не отпуская девушку. Длинные водоросли обвивались вокруг ног, так и норовя повалить. Река в этом месте была неглубока, но сильное течение затрудняло переправу. Шарп и Тереза кое-как добрались до противоположного берега, и Патрик Харпер помог им подняться на невысокий обрыв.

Ирландец кивнул в сторону партизан:

– Жалко отца, сэр.

– Ничего, скоро он узнает.

– Так точно, сэр. Майор приближается.

– Пускай.

Они пошли дальше по жаре позднего утра, солдатские сапоги протаптывали широкие полосы в чахлой траве. Партизаны держались неподалеку. Харпер подошел к Шарпу и Терезе, взглянул на перевязанную голову девушки, а затем на капитана:

– Как рука, сэр?

– Отлично.

Чтобы смочить кровью повязку Терезы, Шарпу пришлось разрезать кожу на своем левом предплечье. Харпер мотнул головой в сторону роты.

– Лучше б вы, сэр, распороли рядового Баттена. Ему бы это только на пользу пошло.

Эта мысль приходила и Шарпу, но он ее сразу отверг.

– Ничего, выживу. Ты пойди, скажи ребятам, что девчонка цела. Только по-тихому.

– Будет сделано, сэр.

Харпер ушел вперед. Солдаты молчали – их потрясла жестокость Шарпа, они поверили, что его широкий штык изувечил девушку. Знай они правду, то шли бы мимо Эль Католико с ухмылочками, и все бы пропало.

Шарп оглянулся на партизан, едущих сзади и пообок, и снова посмотрел на Терезу:

– Не забывай прикидываться. Еще не все.

Она кивнула.

– Ты выполнишь обещание?

– Конечно. Сделка есть сделка.

И выгодная сделка. Даже слишком выгодная, решил Шарп, восхищаясь предприимчивостью Терезы. Но теперь он хоть уверен, что девушка на его стороне. Лишь одна мысль огорчала: недолго им быть вместе. Сделка вынудит их расстаться. Впрочем, конец войны неблизок; кто знает, может, они еще свидятся.

К полудню англичане взобрались на невысокую гряду, что уходила на запад, прямо к их цели, и Шарп повел роту вдоль обрыва с острыми, как клинки, уступами. Здесь страхи отступили: конники не могли подняться по склону, с каждой минутой силуэты партизан уменьшались. Рота забиралась все выше и выше. На умопомрачительной жаре золотоношам требовались частые привалы, солдаты валились с ног и дышали, как загнанные кони, но проходили часы, и постепенно у Шарпа крепла надежда оторваться от Эль Католико и его людей.

Гребень представлял собой голую иззубренную скалу, всю в мелких костях, занесенных сюда волками и коршунами. У Шарпа возникла иллюзия, что до него здесь не ступала нога человека, что спокон веку здесь обитали только звери; окрест под немилосердно палящим солнцем горбились холмы, и только рота, бредущая по высокому гребню, нарушала вселенскую неподвижность. Казалось, люди добрались до края света, впереди вот-вот разверзнется пропасть и полсотни измотанных британских солдат, всеми забытые, останутся тут навсегда.

Патрик Харпер, несший два ранца с золотом, кивком указал на западные холмы:

– Французы, сэр?

Шарп пожал плечами:

– Может быть.

Сержант окинул взглядом опаленные солнцем козьи тропы.

– Надеюсь, они нас еще не заметили.

– Уж лучше тут, чем внизу с партизанами.

Но Шарп понимал: Харпер прав. Если французские патрули прочесывают холмы (а как же иначе?), они смогут заметить роту с расстояния в несколько миль.

Капитан поудобнее уместил на плече набитый золотом ранец.

– Ночевки не будет. – Он оглянулся на измученных людей. – Пойдем дальше. На запад. Надо поднапрячься, сержант. В последний раз.

Но идти ночью не пришлось. В сумерках, когда глаза слепило заходящее солнце, гряда оборвалась, и Шарп обнаружил, что они дали маху. Гряда напоминала остров, от других холмов ее отделяла широкая извилистая долина, и далеко внизу среди теней он заметил крошечные пятнышки – партизан Эль Католико.

Капитан остановил роту, разрешил привал и вернулся к краю обрыва.

– Черт! – тихо ругался он, глядя вниз. – Черт! Черт!

Партизаны ехали незаметными тропами по сторонам гряды, а рота напрасно тащилась по раскаленным острым скалам, по каменным осыпям, обжитым скорпионами.

За долиной снова поднимались холмы – забраться можно, решил Шарп, глядя на усеянный булыжниками склон. Но сначала надо пересечь долину. Местечко – в самый раз для засады. Подобно изглоданному морем берегу, долина изобиловала буграми и густыми тенями, на севере виднелись корявые деревья, и, едва ступив на ее травянистое дно, рота станет легко уязвима, не увидит врагов, что крадутся за отрогами холма или целятся из буерака.

Шарп смотрел в тенистую пропасть, а за спиной измотанные стрелки и красные мундиры снимали тяжелые ранцы и видавшее виды оружие.

– Перейдем на рассвете.

– Да, сэр. – Харпер глядел вниз. – К нам майор, сэр.

Синий мундир Керси уже сливался с тенями. Майор оставил коня и карабкался по склону к роте.

Шарп хмыкнул:

– Пусть помолится за нас. – Он снова обшарил долину взглядом. – Может, молитва – не такая уж ерунда?

Глава шестнадцатая

Вода во флягах подтухла, от сухих пайков остались последние заплесневелые крохи, а земля в предрассветный час была скользкой от росы. Дул холодный ветер. От голода у солдат бурчало в животах, во рту стоял мерзкий привкус – все это не способствовало подъему духа. Люди оступались и падали, спускаясь по темному склону в черную долину.

Керси старался не отставать от Шарпа; ножны его сабли громко стучали по камням.

– В Алмейду, Шарп! Другого пути у нас нет.

Шарп остановился, угрюмо посмотрел на майора:

– К дьяволу Алмейду, сэр.

– Ни к чему богохульствовать, Шарп, – раздраженно сказал Керси.

Он пришел в роту после захода солнца, вновь обрушился на Шарпа с упреками и вдруг заметил Терезу, – целая и невредимая, она спокойно глядела на него. Девушка поговорила с ним по-испански, разбила все его доводы, и майор, ошеломленный быстрой сменой событий, погрузился в тягостное молчание. Позднее, когда ночной ветер шевелил траву, а часовым мерещились оживающие скалы, Керси вновь пристал к Шарпу, убеждая его идти на юг. И теперь, на медлительной заре, он опять взялся за свое:

– Французы, Шарп! Как вы не понимаете?! Они перекроют подступы к Коа! Надо повернуть на юг!

– К сучьему дьяволу чертовых французов, сэр!

Шарп поскользнулся и снова выругался, падая задом на острый камень. В Алмейду он не пойдет. В той стороне французы накапливают силы, они вот-вот замкнут осадное кольцо. Он пойдет на запад, к Коа, и принесет золото генералу.

На дне долины пружинил под ногами дерн, идти было легче, но Шарп залег и зашипел на своих людей, приказывая не шуметь. Он ничего не слышал и не видел; чутье уверяло, что партизаны ушли.

Рядом опустился на землю Харпер.

– Ушли ублюдки, сэр.

– Где-то спрятались.

– Не здесь.

А если не здесь, то где? Эль Католико не отступится от золота, и Морено не отпустит добром человека, искалечившего его дочь. Почему же в долине так пусто, так тихо?

Шарп взял штуцер наперевес и повел роту дальше. Его взгляд ощупывал каменные осыпи на лежащих впереди холмах, воображение рисовало засаду, цепи метких стрелков, ощетиненные мушкетными стволами. На этих склонах могла бы укрыться тысяча партизан.

Капитан остановился у подножия холма, и снова им овладело призрачное ощущение, будто во всем мире остались только он и рота легкой пехоты. Как будто минувшим днем они дошли по скалистому гребню до края света, но почему-то ангел смерти забыл про измотанную горстку английских солдат.

Шарп напрягал слух. Доносилось тяжелое дыхание его людей, но и только. Ни шороха ящерицы, снующей по камням, ни топота потревоженного кролика, ни хлопанья птичьих крыльев; даже ветер не шумел среди скал.

– Что за холмом, сэр? – спросил капитан у Керси.

– Летнее пастбище для баранов. Ключ, две овчарни. Местность годится для кавалерии.

– А к северу?

– Село.

– А на юге, сэр?

– Дорога на Алмейду.

Закусив губу, Шарп посмотрел на склон и отогнал чувство одиночества. Чутье твердило: враг рядом. Но что за враг? Впереди – пастбища, а где пастбища, там патрули и фуражиры. По словам Керси, французы держат сельскую местность крепко – надо же им где-то добывать провиант. А может, французов там нет?

Он оглянулся на долину – подмывало идти низом. Но куда подевался Эль Католико? Поджидает в долине? Или партизаны спрятали коней и забрались на холм? Рота нервничает, людей напугали тишина и предостережение Шарпа.

Капитан встал.

– Стрелки! В пары! Лейтенант! С ротой – за нами! Вперед!

По крайней мере, такое дело было им не в диковинку. Стрелки разбились на пары и рассредоточились в тонкий, податливый заслон, прикрывающий в бою основной боевой строй. Как раз для такой работы и готовили стрелков, прививали им самостоятельность, приучали драться, не дожидаясь команды. Один наступает, другой прикрывает, один перезаряжает винтовку, а другой глядит, не взял ли противник на мушку его легко уязвимого товарища, лихорадочно орудующего шомполом.

В пятидесяти ярдах за зелеными кителями шумно и неуклюже на холм взбирались красномундирники. Тереза в шинели Шарпа поверх белого платья держалась рядом с Ноулзом и смотрела на верткие тени стрелков. Она физически ощущала волнение солдат. Мир казался вымершим, над серыми скалами и бескрайним травостоем разгоралась заря, но Тереза понимала лучше всех, даже лучше Шарпа понимала, что только одна сила могла отогнать партизан и что мир вовсе не безлюден. За ротой легкой пехоты откуда-то наблюдали французы.

Позади вставало солнце, вонзало яркие пики в склон, по которому рота шла минувшим днем, и Шарп, ведущий стрелков, смотрел, как в семидесяти ярдах перед ним по вершине холма разливается солнечное золото. У подножия освещенной скалы над густой травой поднимался краешек тусклого красного пятна. Шарп беспечно повернулся и уложил цепь взмахом руки, словно объявил привал. Затем зевнул во весь рот, потянулся и побрел к Харперу на левый фланг. Посмотрел вниз, помахал Ноулзу, и тот приказал лечь солдатам с тяжелыми ранцами. После этого Шарп дружелюбно улыбнулся сержанту:

– Наверху сучьи вольтижеры.

Вольтижеры, французские стрелки, легкая пехота… Шарп опустился на корточки спиной к врагам и тихо сказал:

– Ищи красный погон.

Глаза Харпера стрельнули над плечом Шарпа, прошлись по гребню, и с губ сорвалось тихое проклятие. Капитан выдернул былинку и сжал ее в зубах. Еще двадцать ярдов – и они приблизились бы к французским мушкетам на выстрел. Он тоже выругался.

Харпер присел рядом.

– Если здесь пехота, сэр…

– Значит, и сучья кавалерия рядом.

Харпер чуть заметно дернул головой, указывая вниз по склону на пустую, все еще тенистую долину:

– Там?

Шарп кивнул:

– Видать, еще вчера нас заметили. Мы ж по чертовой гряде тащились, будто целочки. – Он сплюнул на траву, раздраженно поскреб пальцем в дырке на рукаве. – Чертовы испанцы!

Харпер зевнул – пошире, чтобы видел притаившийся враг. И негромко произнес:

– Похоже, не миновать доброй драки, сэр.

Шарп ощерился:

– Кабы мы еще место могли выбрать. – Он встал. – Пойдем влево.

Левая, южная сторона склона с виду была побогаче укрытиями, но у Шарпа созрела жуткая убежденность, что француз намного превосходит числом и наверняка засел также на флангах. Капитан дунул в свисток и показал на юг. Рота возобновила движение, а Шарп с Харпером тихо и постепенно предупредили стрелков, что наверху вражеские пехотинцы.

Керси отстал от красных мундиров и вскарабкался к Шарпу.

– Шарп, что мы делаем?

Стрелок сообщил ему о вольтижерах. На лице Керси появилось торжество – он оказался прав!

– Я же вам говорил, Шарп. Пастбища, села. Они цепко держат местность – источник продовольствия. Ну и как теперь будете выкручиваться?

– Уже выкручиваемся, сэр.

– Как?

– Не имею представления, сэр. Ни малейшего.

– Шарп, я же вам говорил! Отбить «орла» – это, конечно, здорово, но тут, на вражеской земле, все обстоит иначе, верно? Эль Католико французам не поймать, – должно быть, он их учуял и исчез. А мы – подсадные утки.

– Да, сэр.

Что толку спорить? Будь золото у Эль Католико, он бы, наверное, вообще сюда не сунулся. Огибая холм, Шарп понимал, что в любую минуту его поход может оборваться, что рота зажата между вольтижерами и кавалерией, и еще месяц в штабе армии будут гадать, что же приключилось с капитаном Шарпом и его людьми, получившими невыполнимый приказ доставить испанское золото.

Он повернулся к Керси:

– Ну, так где же Эль Католико?

– Сомневаюсь, Шарп, что он захочет вам помочь.

– Но ведь без этого он не получит золото, верно, майор? Я так думаю, он с удовольствием даст французам разделаться с нами, а после устроит на них засаду.

Керси кивнул:

– Больше ему не на что надеяться.

Впереди развернулся кругом образованный стрелок Танг, великий охотник до споров.

– Сэр!

Это был его последний крик. Грянул мушкетный выстрел, всего в двадцати ярдах от стрелка над камнем взвился дым, Танг крутанулся юлой и упал. Шарп, забыв про Керси, бросился вперед. Харпер залег и высматривал человека, который выстрелил в Танга. Шарп пробежал мимо него, упал возле стрелка на колени, приподнял его голову:

– Исайя!

Голова была тяжела, глаза не видели. Пройдя между ребрами, мушкетная пуля убила Танга, едва он выкрикнул предупреждение.

Донесся скрежет шомпола – вражеский солдат забивал в мушкет новую пулю. Тут выстрелил его напарник, но свинец просвистел в дюйме от Шарпа, потому что вольтижера заметил Харпер. Винтовочная пуля оторвала француза от земли, тот раскрыл рот, но оттуда вместо крика хлынула кровь.

Шарп все еще слышал скрежет шомпола; он встал с винтовкой Танга и кинулся вперед. При виде британского офицера вольтижер струсил и пустился на четвереньках назад. Шарп выстрелил ему в поясницу. Мушкет вывалился из ослабевших рук, а его владелец, корчась от боли, покатился по склону.

Пэрри Дженкинс, напарник Танга, едва не плача, склонился над трупом друга, отстегнул подсумок с патронами и флягу, а Шарп бросил ему освободившийся штуцер:

– Лови!

В его ранец ударила французская пуля, толкнула вперед, и капитан понял, что неприятельская цепь растянулась по всему гребню, перекрыв им путь на юг. Он дал роте знак залечь и бегом вернулся к Дженкинсу.

– Все забрал?

– Да, сэр. Вот ведь черт, сэр! Эх, черт, сэр…

Шарп хлопнул его по плечу:

– Брось, Пэрри. Не твоя вина. Вниз!

Они двинулись вниз по склону, спеша укрыться среди скал. Над головами свистели мушкетные пули. Мертвого Танга пришлось оставить – еще один стрелок не вернется домой из Испании. Или здесь уже Португалия? Шарп подумал о школе в средней Англии, где Танг когда-то довольно сносно выучил языки. Вспоминает ли там кто-нибудь умного парня с добрыми глазами, на свою беду пристрастившегося к выпивке?

– Сэр!

Ноулз показывал назад; Шарп упал, перевернулся на живот и глянул в ту сторону, где они столкнулись с французами. Солдаты в выцветших голубых кителях с красными погонами срезали угол склона.

Он повернулся на спину, лицом к своим:

– Стрелки! Примкнуть штыки!

Французы тоже должны были понять эту команду. Понять и оробеть. Пока он бежал к убитому Тангу, его мозг машинально подсчитал пули, пролетевшие мимо, и пришел к выводу – хоть и не оформил его как мысль: у вольтижеров на этом фланге довольно редкая цепь. Французы не ждали рукопашной, они рассчитывали, что англичане, напоровшись на заслон, отступят к подножию холма, где ждет, все еще не показываясь на глаза, кавалерия.

– Лейтенант!

– Сэр?

– Пойдете за нами.

«Выиграем десять минут, – подумал Шарп, – но, может, прорвемся через заслон. А там, глядишь, найдется подходящее местечко для обороны… Нет, безнадежно. Но все лучше, чем бежать стадом жирных баранов под кнутом пастуха».

Он выхватил палаш, тронул пальцем лезвие и поднялся на ноги.

– Вперед!

В каждой паре один бежал, другой прикрывал, и Шарп услышал, как треск штуцеров разорвал утреннюю тишину. Французы подняли головы, чтобы встретить огнем короткую, жидкую цепь солдат в зеленых мундирах, отборных английских стрелков, с криками бегущих в атаку. Каждый британец держал в руках винтовку Бейкера, увенчанную двадцатью тремя дюймами сверкающей стали.

Ближние вольтижеры повернули назад, иначе бы им не миновать гибели от крутящихся винтовочных пуль, не знающих промаха на расстоянии в полсотни ярдов. Рота не останавливалась, Шарп бежал впереди, палаш блестел перед грудью, а штуцер бил по спине. Он видел французскую пехоту и выше, и ниже на склоне холма, но мушкеты годятся для чего угодно, только не для точной стрельбы, поэтому капитан не обращал внимания на огонь противника – у его роты сейчас больше шансов.

Один из англичан упал – пуля вошла в ягодицу, – но его подхватили и потащили в брешь, и впереди маячило лишь несколько струсивших французов – им не хватило соображения свернуть к вершине. Один обернулся с мушкетом наперевес и оказался лицом к лицу с громадным ирландцем – тот умело всадил сталь между его ребер, затем двинул француза ногой, чтобы освободить штык, и поспешил дальше. Другого вольтижера Шарп свалил палашом, но за миг до гибели тот попытался парировать удар мушкетом. Догоняя своих, Шарп успел подумать, что на клинке наверняка осталась здоровенная щербина.

– Вперед! Наверх!

Такого оборота французы никак не ожидали. Рота разорвала заслон, как гнилую нитку, потеряв только одного человека, и теперь со всех усталых ног люди бежали к вершине, к западному гребню, а позади гремели команды на чужом языке, офицеры в голубых мундирах перестраивали цепи, и времени не оставалось ни на что, кроме сверхчеловеческих усилий, кроме подъема по невообразимой круче, кроме судорожных вздохов, опаляющих легкие, и наконец Шарп на гребне, но, не останавливаясь даже на миг, поворачивается и бежит.

И тут проклятые французы! Они не ждали англичан, но все равно стояли в боевой готовности. Шарп углядел склон, полого уходящий вниз, а на этом склоне, на густой траве, французский батальон, построенный поротно. Французы изумленно смотрели, как перед их фронтом пробегают враги, пробегают всего в сотне шагов, и ни один мушкет не стреляет по ним!

На западе пути к спасению не было, с севера за англичанами уже гнались вольтижеры, а на юге и востоке наверняка подстерегала кавалерия. Шарп надеялся только на быстроту. Он повернулся, махнул стрелкам, чтоб залегли, и двинул вниз по склону Ноулза с красными мундирами.

– Через сто шагов построиться.

– Есть, сэр! – Ноулз сразу понял, перепрыгнул через валун, и рота ушла.

– Стрелки! Огневой заслон!

Вот такая война была ему по вкусу. Врага подпускали на выстрел – на винтовочный, а не мушкетный – и уничтожали, а его пули не достигали цели. Шарп дрался, как рядовой солдат. Загонял пулю в ствол, выбирал жертву, бил «под яблочко» и, не дожидаясь, когда упадет сраженный француз, выхватывал новый патрон и скусывал пулю. Рядом гремели другие винтовки, гремели часто, но не так часто, как хотелось бы. Скоро французы опомнятся и, преодолев страх перед «бейкерами», кинутся в штыковую. Тогда – конец.

Невдалеке Харпер что-то кому-то объяснял, и Шарп удивился: неужели среди стрелков все-таки нашелся разгильдяй, забывший, что пулю для сцепки с нарезкой ствола надо заворачивать в клочок промасленной ветоши? Любопытство пересилило осторожность: капитан поднял голову и сквозь густой дым разглядел Терезу с винтовкой Танга, ее лицо уже почернело от пороховой гари. Девушка била по французам с колена.

И тут враг исчез. Залег. Шарп понял: сейчас будет штыковая.

– Без ветоши!

На голой пуле можно выиграть секунды, но точность стрельбы снижается. Он дал свисток, и стрелки двинулись вспять, не показываясь врагу, – чтобы французы атаковали опустевшую позицию и попали под огонь из нового укрытия.

– Ждем!

Они ждали. Раздались французские возгласы, французское «ура», и люди в голубых мундирах с красными погонами побежали зигзагами. Сверкали мушкеты и штыки, и Шарп увидел, что у врага громадное численное превосходство. Еще секунда – и его люди могут дрогнуть.

– Огонь!

Залп был жидок, но смертоносен – штуцера в последний раз выпустили пули в обертках. Противник кинулся в укрытие, попрятался среди камней и своих павших, а стрелки пересыпали в стволы порох из гильз, выплюнули пули, уплотнили заряды, постучав прикладами о землю, чтобы не возиться с шомполами.

– Назад!

На них напирала сотня вольтижеров, брала в клещи, и стрелкам ничего не оставалось, как попятиться, наспех перезаряжая винтовки. Закрепиться было уже негде, стрелки откатывались к роте, а та подступала все ближе к голому дну долины.

– Назад! – Не время погибать, нужно выманить кавалерию, и тогда будет шанс – слабенький, едва уловимый, – сдерживая ее натиск, отступить в дальний конец долины.

Подумать об этом как следует Шарп не успевал: надо было держать стрелков вне досягаемости мушкетных пуль, гнать роту вниз по склону, задерживаться, стрелять, перезаряжать штуцер и искать новое укрытие. Вольтижеры не несли потерь, но страх перед «бейкерами» держал их на приличном расстоянии, – видимо, они не замечали, что пули без промасленных тряпиц бьют не точнее простых мушкетных. Французам хватало того, что на врагах зеленые кители английской «саранчи», с трехсот шагов пробивающей брешь в неприятельской стрелковой цепи.

Шарп задержался, чтобы дождаться своих людей, и взглянул на холм. На гребне стояли французские роты. Он заметил яркие мундиры, еще не выгоревшие на солнце, и понял, что перед ним свежий полк из посланных Бонапартом в Испанию, чтобы подавить ее сопротивление раз и навсегда. Полковник давал новобранцам наглядный урок военного дела, и Шарпа это разозлило. Ни один сучий французский рекрут не увидит, как он умрет!

Он перевел взгляд на вольтижеров, попытался найти среди них офицера и вдруг вспомнил, что всего-навсего двадцать минут назад ему казалось, будто вся планета вымерла и остался только он со своей ротой. А сейчас его обступили французы, их десять против одного, и эти ублюдки все напирают, наглеют, видя, как британская рота приближается к подножию холма, а рядом в камень бьет пуля и рикошетом попадает в левое предплечье – точно бульдог вонзает зубы в руку.

Вскидывая винтовку, Шарп понял, что рана нешуточная. Он едва удержал «бейкер», но все-таки нажал на спуск и попятился вниз, вровень со своими людьми, и увидел, оглянувшись, что Ноулз остановился у самого края долины, словно пловец, боящийся войти в воду. О черт! Все равно выбирать не из чего.

– Назад! Назад!

Шарп подбежал к Ноулзу:

– Пошли. Через долину.

Ноулз заметил кровь на его руке.

– Сэр! Вы ранены!

– Ерунда. Вперед! – Он повернулся к стрелкам и увидел красные глаза на черных лицах. – Парни, строиться!

Девушка встала в шеренгу, как заправский стрелок, и капитан ухмыльнулся ей – такой она ему особенно нравилась: когда дралась, как мужчина, и ее глаза сверкали бесстрашием. Затем он махнул правой рукой:

– Марш!

Англичане пошли прочь от скал, от вольтижеров – пошли в зеленое море, в неземную тишину травостоя. У подножия холма французская пехота остановилась – точно пассажиры, опоздавшие к отходу английского корабля. Майор Керси помахивал саблей и возбужденно хихикал, но его улыбку как ветром сдуло, едва он увидел Шарпа.

– Вы ранены!

– Пустяки, сэр. Рикошет.

– Ничего себе пустяки!

Он коснулся предплечья Шарпа, и на его пальцах, к удивлению капитана, заблестела алая влага.

– Ничего, сэр, заживет. Бывало хуже. – Рука болела, но Шарп отогнал соблазн снять китель и сорочку и осмотреть рану.

Керси оглянулся на неподвижную французскую пехоту.

– Они нас не преследуют.

– Знаю, сэр. – Мрачный тон Шарпа заставил Керси пристально взглянуть ему в лицо.

– Кавалерия?

– Наверняка, сэр. Ждет, когда на середину выйдем.

– Что будем делать? – Похоже, Керси не видел ничего зазорного в том, чтобы задавать такие вопросы младшему по званию.

– Не знаю, сэр. Вы бы помолились.

Керси оскорбленно вскинул голову:

– А я молился, Шарп. Но что-то в последние дни от этого мало проку.

«В последние дни», – мысленно проговорил Шарп. Столько опасностей, столько мучений уложилось в считаные дни! И что, теперь все закончится между французской кавалерией и батальоном пехоты?

Улыбнувшись майору, он вежливо повторил:

– И все-таки молитесь, сэр.

Вокруг лежало пастбище, покрытое чахлой низкой травой. Шарп окинул его взглядом; мелькнула мысль, что следующим летом сюда вернутся овцы, – как будто и не было никогда этой стычки. Солнечные лучи уже добрались до самого дна долины, из травы подавали голоса хлопотливые насекомые, – какое им дело до людей, убивающих друг друга над их головами? Шарп поднял взгляд и решил, что долина очень красива. Она петляла между холмами; впереди, в недосягаемости, виднелось ложе речушки – по весне это местечко покажется маленьким раем.

Капитан посмотрел назад – вольтижеры расселись на камнях, с холма медленно спускались другие французские роты, и где-то в этой проклятой долине ждала сигнала к атаке кавалерия. Он уже не сомневался, что конница появится сзади, – похоже, впереди нет подходящих укрытий. Рота в капкане, это Шарп понимал яснее некуда. Он посмотрел на ровную, твердую землю и вообразил, как первые сто ярдов всадники преодолевают шагом, затем пятьдесят – рысью, затем с саблями наголо переходят в легкий галоп и, наконец, бешеным аллюром обрушиваются на четыре десятка пехотинцев; красное каре способно расколоть конницу надвое, но долго ему не продержаться.

Позади у края долины вился табачный дымок – французские пехотинцы сидели с трубками в зубах и ждали кровавого спектакля.

К Шарпу приблизился Патрик Харпер.

– Здорово зацепило? – спросил он, взглянув на рану.

– Заживет.

Ирландец схватил его за локоть и, не слушая возражений, задрал обшлаг.

– Болит?

– Гос-споди! – В руке хрустнуло, но Харпер не выпускал ее из громадных ладоней, пока не прощупал.

– Кость цела, сэр. Пуля – там. Рикошет?

Шарп кивнул. Прямое попадание оставило бы его без руки.

Харпер глянул на девушку и снова повернул голову к Шарпу:

– На девиц такие царапины здорово действуют.

– Пшел к черту!

– Есть, сэр. – Харпер был встревожен, но старался этого не показывать.

Запели трубы. Шарп остановился и кинул взгляд назад: на севере показались первые всадники. Он упал духом. Опять уланы, везде эти сучьи уланы; их зеленые мундиры и розовые канты глумливо рассеяли последние надежды Шарпа. Поигрывая пиками с красно-белыми значками, всадники строем рысили в долину и смотрели на горстку английских пехотинцев.

К Шарпу вернулся Харпер.

– Две сотни, сэр?

– Да.

Кто-то в строю пробормотал, что лучше погибнуть от пики, чем от сабли. Сабля оставляет на теле страшные рубцы, они гниют, и ты неделями сохнешь и орешь от боли, и никакой надежды выжить. А наконечник пики бьет быстро и проникает глубоко.

Шарп сплюнул на траву, – какая разница, от чего протянуть ноги? Он посмотрел налево, затем направо.

– Туда! – Капитан показал на запад, в ту сторону, откуда они пришли. В противоположную сторону от французской пехоты. – Бегом!

Они пустились бегом – из последних сил, шатаясь, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь.

Вотще. Даже если уланы промедлят, строясь в долине, целых две минуты, они все равно успеют настичь пехотную роту.

Шарп вспомнил, как убили Хосе, как метнулось вперед серебристое острие, утяжеленное весом французского кавалериста. Значит, и впрямь все кончено и все было напрасно. Вспомнились рассказы о маленьких отрядах, успешно отражавших многочисленных врагов.

Он ошибся! На южном краю долины все-таки есть укрытие – глубокая складка мертвой земли. В тени обрыва она почти незаметна, но сейчас он ее видит, ведь там полным-полно чужих мундиров, всадников с саблями наголо, и они высыпают на равнину, они не ждут, как уланы. Они рысят вперед, нога к ноге, и теперь уповать уже точно не на что. Это конец.

– Стой! Ротное каре! – Девушку капитан отправил в центр. – Штыки!

Они все сделали молча, и он гордился ими. В предплечье горела адская боль. Шарпу вдруг припомнилось солдатское суеверие, что-де французы стреляют отравленными пулями. Никогда он в это не верил, но что-то с ним было неладно, перед глазами плыли круги, и он, безуспешно помотав головой, отдал штуцер Керси.

– Простите, сэр. Не удержать.

Шарп по-прежнему сжимал в руке палаш с большой зазубриной. Он прошел вперед через фронт крошечного каре – какой-никакой, а жест, может, он приободрит людей. И вдруг увидел, что его солдаты ухмыляются. Потом они расхохотались, глядя на командира, и он скомандовал: «Молчать!» Возможно, он был не прав; возможно, это настоящее геройство – умереть, со смехом принимая врага на штык, но Шарпу это казалось сущей чепухой. Надо беречь дыхание, оно пригодится для драки.

Приближалось сверкание сабель, всадники надвигались без волнения и спешки – видать, ветераны, и Шарп пытался вспомнить, что же это за полк, чьи это синие мундиры с желтыми шевронами на плащах и коричневыми киверами. Кто они, черт их подери?! Разве солдат не имеет право на такой пустяк: знать, с кем он сражается?

Он хотел скомандовать: «Целься! Пли!» – но ничего не произошло. Изо рта не вырвалось ни звука. Глаза не видели.

Харпер подхватил его и осторожно опустил на траву.

– Держитесь, сэр! Ради бога, держитесь!

Подтянутый офицер в сине-желтом – капитан Лассау – видел, как упал Шарп, и ругался: эскадрон непростительно мешкал. Через секунду он, как настоящий профессионал из Королевского немецкого легиона, забыл о Шарпе. У него было неотложное дело.

Глава семнадцатая

У Лассау были минуты две, не больше, и он их потратил с толком. За его левым плечом скрылась пехотная рота, впереди остались только уланы, а слева, довольно далеко, беспорядочной толпой бежал вниз по склону французский батальон, чтобы поддержать конницу огнем. Лассау не мог дожидаться пехоты. Он дал приказ горнисту, услышал сигнал, наслаждаясь каждой нотой, а затем вскинул саблю над головой и пустил Тора вперед. Тор – хорошее имя для коня, особенно для такого, как этот, способного разорвать зубами лицо врагу или вышибить из него дух копытами. И земля радовала капитана – удобная, без проклятых кроликов. Ночью он молился как раз о такой возможности. Уланы – дураки с длинными пиками, они вовек не научатся парировать сабельные удары, а ты, ежели отбил пику, считай, что победил.

Позади гремели копыта несущихся галопом коней. Лассау повернулся в седле и увидел великолепную сцену: лошади мчатся холка к холке, из-под копыт взлетают комья земли, блестят клинки и зубы – ну разве не молодчина король Германии, сидящий на английском троне? Если б не его воля, где бы сейчас были эти орлы?

Французы мешкали. Новобранцы, догадался Лассау, в седле без году неделя, не усвоили еще, что улан должен встречать врага на всем скаку, а не то ему конец.

Он повернул Тора направо. Тактика отработана – горнист снова дал сигнал, на этот раз прерывистый. Нелегко трубить, скача галопом, однако этого было достаточно, чтобы остудить кровь уланов. Лассау ударил Тора левой пяткой, и огромный конь, отродясь не знавший шпор, развернулся, как плясун. Капитанская сабля опустилась и летела вдоль земли – сверкающий шип на вытянутой руке; Лассау смеялся врагам в лицо и легко отбивал пики. Он знал, так будет недолго, скоро обязательно найдется смельчак, который захочет потягаться с ним один на один, но главное уже сделано: он привлек к себе полдюжины французов и смешал вражеский строй, а в сумятицу вклинились его кавалеристы.

Лассау поднял Тора на дыбы и разделался с храбрецом одним ударом, и рядом, конечно, был горнист – он хорошо знал свое ремесло.

– Нале-во! – скомандовал капитан, и немцы повернули, смешали переднюю шеренгу французов, пустили сабли в дело.

Лассау удовлетворенно хмыкнул:

– Лейтенант!

Хладнокровный офицер, будто не замечая сечи, отдал честь.

– Герр капитан?

– Пехоту к стремени.

– Есть, герр капитан.

Вот и все, его задача выполнена. Осталась минута, можно потренировать коня.

Лассау ударил пятками, и Тор помчался вперед. Сабля ловко отразила пику несущегося навстречу улана, и Лассау решил, что этот миг он будет помнить до самой кончины (предпочтительно в Германии). Кривое лезвие из клигентальской стали рассекло французское горло до самого позвоночника.

Капитан наслаждался каждым мгновением боя. Отличный дерн, клинок, выкованный самими гномами, и враг на завтрак – что может быть прекраснее?

Он любовался мастерством своих людей, он гордился ими. Они были в ладах с дисциплиной, в бою защищали друг друга, безупречно заботились об оружии. Понятно, почему лорд Веллингтон предпочитает немецкую кавалерию. Конечно, она не столь эффектна, как английская, для парадов годится хуже, но в драке с французами не уступает британской пехоте. «Да ты, Лассау, счастливчик, – думал капитан на дне долины, краем глаза следя за французской пехотой, а другим за удирающими уланами, – раз тебе довелось воевать в этой армии, в армии Веллингтона; история не знает военной машины совершеннее. С такими всадниками, с такой пехотой! Да это же мечта!»

– Горнист, отступление!

Зазвучал горн, конница в идеальном порядке подалась назад, и Лассау помахал саблей. Уланы разбиты наголову, все поле боя усыпано их телами, но ведь он ничего другого и не ожидал. Бедняги! Не знали они, что эскадрон Лассау три дня топтался в этой долине, дожидаясь Шарпа.

Лассау несказанно обрадовался, что не свинья Швальбах, стоявший южнее, а он нашел британскую пехоту. Капитан пробежался взглядом по всей долине. Спасенная рота шла гораздо быстрее, каждый солдат держался за стремя кавалериста, и последние сто пятьдесят сабель стали отходить, прикрывая собой, как щитом, отступление главных сил.

Перед ними строилась французская пехота. Слишком поздно, спектакль сорван.

– Привет из Ганновера! – крикнул Лассау, салютуя ей клинком.

Чертовы чесночники, конечно, не поняли.

Через час Шарп открыл глаза и увидел склонившегося над ним Харпера. Сержант прижимал его к земле, Тереза удерживала руку, и тут подошел немецкий солдат с раскаленной докрасна железякой, и Шарп понял, что видения последних минут – индийская пика, вонзающаяся в плечо, – не более чем сон. Улыбающийся индус в тюрбане играл с ним, и каждый раз, когда Шарп пытался увернуться, наконечник пики возвращался и пробивал руку чуть выше прежней раны.

– Спокойно, капитан! – тихо произнес Харпер и прижал его сильнее.

Обеззараженная огнем сталь вторглась в тело, точно все демоны ада, и сержант едва удержал командира на месте. Вопль оборвался – Шарп лишился чувств, от прижженной раны потянулся сладковатый чад, но дело было сделано, и немецкий коновал удовлетворенно кивнул.

Раненому брызнули воды на лицо, влили в горло струйку коньяка. Шарп открыл глаза, скривился – во всем теле вспыхнула боль – и рванулся вверх. А потом взглянул на Харпера:

– А ты говорил, заживет!

– Не хотел вас пугать, сэр. Вы ж кровищи потеряли – в чем душа держится. – Ирландец усадил капитана спиной к камню. – Поесть! Поесть дайте!

Шарп поднял взгляд и увидел немецкого офицера с доброй улыбкой и морщинками у глаз. Где-то они уже встречались. Где?.. А, в деревеньке, где Баттен попался военной полиции!

Он протянул невредимую руку:

– Капитан?..

– Лассау, сэр. К вашим услугам.

На лице Шарпа появилась слабая улыбка.

– Примите нашу искреннюю благодарность, сэр.

Лассау отмахнулся – он не любил формальностей.

– Вот еще! Это мы вас должны благодарить. Бой – просто сказка.

– Кого-нибудь потеряли, сэр?

– Потеряли? Помилуйте, капитан, это же уланы. Рассерженный теленок и то куда опаснее, сэр. Вот если б они в первой шеренге держали пики, а во второй – сабли, тогда бы у нас были потери. А так – никаких забот.

Шарп кивнул:

– И все-таки спасибо.

Лассау взял у Харпера миску с бульоном и поставил Шарпу на колени.

– Вы забрали золото.

– Вам уже известно?

– А как вы думаете, для чего я здесь? Один эскадрон – на юге, другой – при мне, и все ради вас, капитан. Лорду Веллингтону позарез нужно золото.

Керси возмущенно фыркнул, но ничего не сказал. Шарп глотнул бульона. Ну и вкуснотища! Еще бы – погрызи неделю морские сухари!

– И он должен его получить.

– Ja[1], к сожалению, это не так-то просто.

Шарп опустил чашку, усилием воли притушил боль в плече.

– Непросто?

– Французские патрули. – Рука Лассау описала дугу, охватывая запад. – Их тут как мух в сортире.

Шарп рассмеялся, и боль возвратилась, но он заставил себя взять миску левой рукой. Она слушалась. Ричард выловил ложкой жесткий кусочек мяса и отправил в рот.

– Мы должны добраться до основных сил.

– Знаю.

– Во что бы то ни стало.

Шарп повернул голову вправо и увидел, что один из кавалеристов Лассау острит его палаш намасленным оселком, пытается сточить зазубрину. Давно ли этот клинок срубил французского вольтижера? Нынешним утром. Шарп вспомнил желтые зубы солдата, вспомнил, как тот парировал мушкетом его удар.

– Во что бы то ни стало, – повторил он.

– Попытаемся.

Шарп поднял бутылку коньяка, предложенную капитаном Лассау. У немцев не переводился трофейный коньяк, что течет в горло, как густые сливки. Шарп закашлялся.

– А где партизаны? Вы их видели?

Лассау повернулся и обменялся несколькими фразами со своим офицером, затем ответил Шарпу:

– В двух милях отсюда, капитан. Держат с нами связь. Им нужно золото?

Шарп кивнул:

– И я. – Он посмотрел на девушку и перевел взор обратно на немца.

– Не волнуйтесь, капитан. – Лассау встал и поправил портупею. – Вы в надежных руках.

Девушка улыбнулась Шарпу, встала и приблизилась. Ее платье укоротилось еще на несколько дюймов, и Шарп понял, что после операции, когда он валялся без чувств, Тереза сделала ему новую повязку. Винтовку Танга она по-хозяйски носила на плече, а на талии – ремень с подсумком и штыком.

Лассау посторонился, давая девушке опуститься возле Шарпа.

– Еще несколько раненых – и она останется в чем мать родила. – Немецкий капитан рассмеялся. – Не удивлюсь, если все мои канальи порежутся.

Тереза взглянула на Шарпа и тихо произнесла:

– Капитан меня уже видел. Не правда ли?

«Откуда она знает?» – подумал Шарп. И вспомнил о подзорной трубе – уцелела ли в бою, когда французская пуля, угодившая в ранец, толкнула его вперед? Проверять не было сил, он уселся поудобнее, глотнул коньяка и уснул прямо под солнцем. Рядом сидела девушка и смотрела на отдыхающую роту, а за пехотинцами, за стреноженными конями дозоры Лассау следили за французскими патрулями, которые прочесывали долины на западе. Скоро рота легкой пехоты двинется дальше, прямиком на запад, а пока можно уснуть и забыть о том, что впереди еще одна река.

Глава восемнадцатая

В городе лаяли собаки, кони беспокойно топтались в деревянных стойлах, на парадном крыльце шаркали во тьме часовые. В вестибюле глухо тикали часы, а в зале первого этажа, где горели свечи, слышалось только шуршание бумаги. Наконец высокий крючконосый человек склонился над столом и забарабанил по его краю длинным пальцем.

– Осада еще не началась?

– Нет, милорд.

Генерал наклонился еще ниже, придвинул к себе квадратную карту, разгладил на столе и опустил длинный палец на белое пятно в центре:

– Здесь?

В пространство, озаряемое свечами, склонилась голова майора Хогана. Карта показывала территорию от Келорико, где они находились, до границы Сьюдад-Родриго. Карту делили натрое реки Коа и Агеда, и длинный палец упирался между реками севернее Алмейды.

– Да, милорд, насколько мы можем судить.

– А это что? Молитва?

Генеральский палец расслабился и непроизвольно сполз к надписи на нижнем поле карты: «Составил майор Керси, карт-ф Кор. Геншб.». Когда еще составил, мелькнула у Хогана праздная мысль. Впрочем, это не имело значения. Он придвинул к себе лист бумаги.

– Четыре свежих французских батальона, сэр. Мы доподлинно знаем, что там Сто восемнадцатый линейный; возможно, он усилен. Два полка кавалерии: уланский и кирасирский.

Ненадолго наступила тишина. Веллингтон фыркнул:

– Надо думать, все это ради фуража и продовольствия?

– Да, милорд.

– А вокруг города?

Хоган потянулся за другим листом:

– Редкое оцепление, сэр. Больше всего войск на юге, там ставят артиллерийский парк. Мы точно знаем насчет двух пеших батальонов. Ну и, конечно, конные патрули.

– Медлят они, Хоган. Медлят!

– Да, сэр.

Хоган ждал. Если французы медлят, можно только радоваться, и, судя по весточкам от партизан и офицеров разведки, у Массена не все ладится с подвозом осадного оружия и боеприпасов, а главное, с добычей провианта. Еще ходит слушок, будто маршал чересчур увлекся своей красоткой и не желает менять уют ее спальни на лишения войны.

Рука генерала вернулась на карту.

– От нашего посланца никаких новостей?

– Никаких, сэр.

– Черт! Черт! Черт! – Это прозвучало негромко, почти рассеянно.

Веллингтон взял со стола конверт с лондонской почтовой маркой и прочел вслух, хотя Хоган подозревал, что это письмо генерал знает наизусть.

– «Я обращаюсь к Вам конфиденциально, полагаясь на Ваше благоразумие, на понимание того, что армия, каким бы ни было тяжелым сейчас ее положение, – все-таки самодовлеющая величина. Противник накапливает огромные силы, пресса исполнена уныния, монарх нездоров, и до осени нельзя рассчитывать на новую выплату денег. Мы полагаемся только на Ваши старания». – Веллингтон отложил письмо с новыми опасениями правительства и взглянул на карту. – Где же его черти носят?

«Не в привычках генерала высказывать тревоги вслух», – подумал Хоган и произнес:

– Милорд, если я его знаю – а я его знаю, – то он, скорее всего, обогнет Алмейду. Пойдет напрямик.

– Лучше б ему прийти в Алмейду.

– Так-то оно так, милорд, но этого от него и ждут. А через два дня… – Хоган пожал плечами. Через два дня противник, возможно, замкнет вокруг Алмейды прочное кольцо.

Генерал нахмурился и побарабанил пальцами по столу:

– Может, предупредить Кокса?

Он спрашивал сам себя, но ирландец понимал, что у Веллингтона на уме. Чем меньше народу будет знать о золоте, тем лучше. Бессильное испанское правительство, засевшее в крепости Кадис, полагает, что золото попало к французам при разгроме армий на севере. Какова будет его реакция, если вдруг откроется, что британские союзники прикарманили деньги?

Нет. Генеральские пальцы стукнули по столу в последний раз. Ни к чему коменданту Алмейды лишние хлопоты.

– Хоган, если Шарп жив, будем считать, что он так и сделает. Обойдет Алмейду. – С этим решено. Теперь следующая проблема. – Как идет работа?

– Хорошо, милорд, превосходно. Но…

– Знаю. Деньги. Неделю можно подождать?

– Десять дней.

Брови Веллингтона подлетели в насмешливом удивлении.

– Неплохая новость! Будем надеяться, не единственная.

Он перешел к другим делам, к приказу по армии, сокращающему отпуска строевым офицерам в Лиссабоне до двадцати четырех часов. «Если за этот срок офицер не успевает найти себе женщину, – заявил генерал, – то ему вообще нечего делать в городе». Исключение допускалось только одно. Голубые глаза впились в Хогана.

– Если вернется чертов бродяга, дайте ему месяц.

* * *

А чертов бродяга, раненный в руку и шатающийся от изнеможения, проезжал на коне через сложные фортификации Алмейды. Рядом ехал Лассау.

– Простите, Шарп! У нас не было выбора.

– Знаю, знаю.

Немец говорил правду, как ни досадно было Шарпу признавать это. Куда бы они ни направлялись, везде напарывались на проклятых французов, – похоже, лягушатники кишели повсюду. Дважды пришлось отрываться от погони. Лассау потерял одного солдата. Наконец, измотанные и злые, они повернули к укрепленному городу.

Шарп ратовал за то, чтобы днем отлеживаться где-нибудь в лесу, а ночью идти, но французы так и рыскали по округе, и он в конце концов согласился, что глупо бегать от них туда-сюда по восточному берегу Коа.

В туннеле городских ворот горели факелы из соломы, пропитанной дегтем, бросая зловещие тени на португальских пехотинцев, которые разводили громадные створки, а после смотрели, как в город входят и въезжают усталые люди. Седло натерло Шарпу внутренние стороны бедер; он терпеть не мог верховой езды – Лассау настоял. Все золото было навьючено на лошадей и отдано под присмотр бдительных немецких кавалеристов.

Шарп взглянул на них, затем – на Лассау:

– Почему бы не напрямик? Не выехать с той стороны?

Немец рассмеялся:

– Их же накормить надо! Я про лошадей. Хорошенько подзаправить зерном, и тогда мы пройдем сквозь француза, как язва сквозь кишку. Выйдем поутру, ja?

– На рассвете.

– Хорошо, дружище. На рассвете.

У Шарпа еще оставалась надежда. Французы не успели обложить Алмейду плотным кольцом, последние несколько миль эскадрон Лассау и рота Шарпа продвигались беспрепятственно, – похоже, кавалерийские патрули были сосредоточены на севере. На юге, за выпуклостью замка, виднелись сполохи костров, – наверное, для размещения артиллерийского парка французы выбрали самую удобную местность. На западе, у такой близкой, такой манящей реки, костров не жгли, только вдалеке – но то были английские огни. Как близок успех…

Керси – опять на чужом коне – привел кавалькаду на площадь. Замок и собор стояли ближе к северным воротам, через которые прошли немцы и англичане; казалось, во всей Алмейде обитаема только большая базарная площадь.

Шарп отыскал Ноулза.

– Лейтенант!

– Сэр?

– Поезжайте в нижние кварталы. Захватите ордера на постой. Там десятки пустых домов, выберите, что получше. Встретимся здесь. Сержант!

Подъехал Харпер. Шарп указал на Терезу:

– Ей нужна комната. Как улажу здесь дела, вернусь в роту.

Харпер ухмыльнулся:

– Есть, сэр.

В штаб-квартире Кокса было темно, хоть глаз коли. Шарп и Лассау ждали в темной прихожей, когда к ним спустится заспанный адъютант. Немецкий офицер криво усмехнулся:

– В постели! Счастливчик.

– Майор! – На верхней ступеньке стоял взъерошенный Кокс в длинном красном халате с пояском. – Вы вернулись! Одну минуту! Проходите в гостиную. Свечи!

Шарп отодвинул тяжелую бархатную гардину и посмотрел из окна на темную громадину собора. За спиной послышалась возня – слуги-португальцы вносили свечи и подсвечники, еду и вино; он задернул гардину и устало расположился в глубоком уютном кресле. «А утром, – подумал стрелок, – снова в путь». Не обращая внимания на укоризненный взгляд Керси, он придвинул к себе бокал, наполнил его вином и предложил налить Лассау.

Отворилась дверь.

– Угощаетесь? Прекрасно. – Кокс, успевший причесаться и надеть рубашку и брюки, дружески кивнул Шарпу. – Капитан. Капитан Лассау. Чем могу быть полезен?

От удивления Шарп оторвался от спинки кресла. Выходит, Кокс в неведении? Шарп и Лассау переглянулись, затем посмотрели на Керси, но майор сидел, плотно сжав губы.

Шарп поставил бокал на стол.

– Вам известно про золото, сэр?

Кокс кивнул. Тень скрывала выражение его лица, но Шарп решил, что оно сдержанное.

– Известно, капитан.

– Оно у нас, сэр. И мы обязаны доставить его в Келорико. Мы хотим накормить коней, отдохнуть, а на рассвете двинуться в путь. С вашего позволения, сэр, мы бы вышли через западные ворота. Нельзя ли отворить их за час до рассвета?

Кокс кивнул, склонился над столом и налил себе вина в маленький бокал.

– Чье это золото, сэр?

На плечи Шарпа вновь навалилась огромная тяжесть.

– У меня приказ лорда Веллингтона, сэр. Приказ требует доставить золото ему.

У Кокса подскочили брови.

– Отлично! Позвольте взглянуть на приказ, сэр.

Шарп взглянул на Керси, тот покраснел и кашлянул, прочищая горло:

– Приказ уничтожен, сэр. Случайно. Не по вине капитана Шарпа.

Казалось, надежда Кокса частью развеялась. Он поднял взгляд от бокала на Керси:

– Вы его видели? Что там было сказано?

– Всем офицерам надлежит оказывать помощь капитану Шарпу, – ровным голосом ответил майор.

Кокс кивнул:

– И Шарп везет золото лорду Веллингтону, не так ли?

Шарп кивнул, но Керси не дал ему ответить.

– Этого в приказе не было, сэр.

– Черт подери, сэр! – взорвался Шарп.

Кокс хлопнул по столу ладонью:

– В вашем приказе было уточнение насчет золота?

– Нет, сэр.

«Проклятый Керси с его дурацкой честностью!» – выругался про себя Шарп. Если б не он, рота уже через несколько часов шла бы к своим.

Пальцы Кокса барабанили по столу.

– Я в затруднении, джентльмены. – Он придвинул к себе кипу бумаг, что-то пробормотал насчет точности, поднял тяжелый лист пергамента с кружком сургучной печати и помахал им перед свечой.

– Наши союзники, правительство Испании, обратились с просьбой, чтобы золото не проходило через руки англичан. Чертовски странно, не правда ли?

Лассау кашлянул:

– Странно, сэр?

Кокс кивнул:

– Приезжает нынче молодец при полном параде, и от него я впервые узнаю о золоте. С ним эскорт для доставки золота испанцам. Парня зовут Ховельянос.

– Ховельянос? – Шарп взглянул на Керси. Тот знал разгадку.

– Эль Католико. – Керси развернул пергамент, подержал печать у свечи и только после этого прочитал. – Это приказ, сэр. Настоящий.

– Да как такое может быть, черт подери! – Правая кисть Шарпа сжалась в кулак. – Он же бандюга! Жулик! Он сам написал эту чертову бумажку! Сэр, у меня приказ генерала. Лорда Веллингтона. И я привезу золото в Келорико.

Кокс, пребывая в добродушном настроении, улыбнулся Шарпу:

– Не вижу причин сердиться, капитан Шарп. Полковник Ховельянос здесь, у меня в гостях.

– Но, сэр, – вмешался Лассау, сочувственно взглянув на Шарпа, – капитан Шарп говорит правду. Мне было сказано, что золото необходимо доставить в штаб армии. Лорду Веллингтону, сэр.

Кокс набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул, постукивая шлепанцем по полу.

– Черт побери, джентльмены! Войдите в мое положение! Со дня на день начнется осада, французские пушки – на виду, Массена окапывается, а тут еще вы!

– У меня приказ, сэр, – упрямо повторил Шарп.

– Это вы так говорите. – Кокс снова поднял пергамент. – Есть в Кастилии хунта?

Керси кивнул:

– Да, сэр.

– И Хоакин Ховельянос – ее уполномоченный?

Керси снова кивнул.

– А золото – испанское?

Опять кивок.

Бумага упала на стол.

– Мне генерал приказов относительно золота не давал.

Шарп вздохнул. Мало английскому бригадиру, командиру португальского гарнизона, своих забот – на него еще как снег на голову свалились испанский полковник, английский капитан, немецкий кавалерист и испанское золото. И никаких приказов из ставки.

У Шарпа родилась идея.

– Сэр, а телеграф работает?

Лассау восхищенно щелкнул пальцами. Кокс хмуро поглядел на немца:

– Да, капитан. У реки есть промежуточная станция. В Пинеле.

– Когда можно отправить первую депешу?

Кокс пожал плечами:

– Все зависит от погоды. Обычно через час после рассвета.

Шарп нетерпеливо кивнул:

– Вы не будете против, сэр, если мы попросим генерала подтвердить распоряжение насчет золота?

Кокс посмотрел на него и опять пожал плечами:

– Конечно. Утром первой депешей?

– Если возможно, сэр.

Кокс встал.

– Хорошо, считаем, что дело улажено. Завтра я предупрежу полковника Ховельяноса, так что можете спать спокойно. Если понадобится, я дам прочесть ответ генерала. Боже! – Он рассматривал плечо Шарпа. – Вы ранены?

– Заживет, сэр. – Шарп допил вино. Будь он проклят, если ради вежливости откажется от такого удовольствия! И будь проклят Веллингтон: если б командующий не прижимал все время карты к груди, Кокс, достойный, в сущности, офицер, не оказался бы в таком дурацком положении.

– Сэр.

Кокс обернулся в дверном проеме:

– Слушаю вас, Шарп.

– Сколько людей в эскорте полковника Ховельяноса?

– Двести. Сказать по правде, не хотел бы я с ними встретиться в темном переулке.

«И я», – подумал Шарп. Он встал и подождал, пока выйдет командир гарнизона. Где сейчас Эль Католико? Спит наверху? Или подсматривает в темное окно?

Лассау угадал его мысли.

– Этой ночью караул – мой.

Шарп благодарно улыбнулся:

– А завтра?

Немец пожал плечами и надел высокий кивер с пером.

– Раз уж нам не выйти на заре, дружище, подождем до сумерек.

Из-за дверного косяка вынырнула голова Кокса:

– Забыл! Прошу извинить. Вы не останетесь, джентльмены? Слуги найдут для вас кровати.

Керси согласился, капитаны сказали, что предпочли бы ночевать со своими людьми. Кокс пожелал им спокойной ночи и проводил до парадной двери, как радушный хозяин – дорогих друзей, загостившихся допоздна.

– Спите спокойно, – напутствовал он их. – Как рассветет, отправлю депешу.

Снаружи ждали Ноулз, Харпер и двое немцев, из них один – маленький и коренастый, как бочонок, сержант – заухмылялся, узнав, что в городе партизаны.

Лассау перевел взгляд с Харпера на своего сержанта:

– Два сапога пара.

– Я ставлю на ирландца, – добродушно сказал Шарп, и Лассау расхохотался.

– Все! Спать.

Ноулз заслуживал похвалы – он разыскал большой необитаемый дом, с просторными конюшнями, вместившими всех лошадей Лассау, а на втором этаже, за громадной полированной дверью, оказалась спальня с пуховой периной, с балдахином над кроватью, с коврами и запахами старого дерева и свежих простыней. Шарп затворил дверь, отгородясь от своих солдат, что распивали вино с немцами, и взглянул на девушку:

– Эль Католико здесь.

Она кивнула:

– А чего ты ожидал?

Стрелок снял портупею, развязал выцветший красный пояс и обнаружил, что рука слишком плохо гнется и здорово болит – не раздеться толком. Заметив это, Тереза откинула покрывало, и Шарп увидел, что она обнажена. Девушка подошла к нему, помогла раздеться и повела к огромной мягкой постели. Шарп рухнул на белоснежные простыни, Тереза легла рядом.

– Что он задумал?

– Потом, – сказал Шарп. – Потом. – Правая рука действовала исправно, он обнял ею Терезу, перевалил на себя; по обе стороны лица рассыпались черные локоны. Тонкие пальцы уже ощупывали шрамы у него на спине. Девичьи губы приблизились к его уху.

– Можно, я оставлю себе винтовку?

– Она твоя, – сказал Шарп. – Твоя.

Глава девятнадцатая

Палец прижался к рубцу.

– Кто это сделал?

– Человек по фамилии Моррис. И сержант – Хейксвилл.

– За что?

Шарп пожал плечами:

– Оболгали.

– Ты их убил?

– Пока нет.

Она медленно кивнула:

– Убьешь?

– Убью.

Еще не рассвело, но небо уже серело, предвещая скорый восход солнца, а Шарп собирался прийти на телеграф пораньше. Ужасно не хотелось шевелиться, расставаться с теплым женским телом, однако в доме шумели, пробуждаясь, солдаты, и во дворе вдруг грянул петушиный крик, заставив Шарпа рывком сесть на постели.

Он снова вытянулся на простыне, решив полежать еще пять минут, и привлек к себе Терезу.

– Харди тебя хотел?

Она улыбнулась и что-то произнесла по-испански. Наверное, спросила, не ревнив ли он.

– Нет.

Она тряхнула головой, чуть заметно пожала плечами:

– Да. Он меня хотел.

– А ты?

Она рассмеялась:

– Нет. Хоакин всегда был чересчур близко.

Хоакин, проклятый Хоакин Ховельянос, Эль Католико, полковник и мошенник. Ночью, когда они лежали в поту на широкой постели, девушка рассказывала о своем отце, об Эль Католико, о том, как трудно выжить в горах, где со всех сторон враги, где нет законов и правительства. Отец, сказала она, добрый, но слабый.

– Слабый? – Шарп поморщился, приподнимаясь на локте.

– Он был сильный. – Английские фразы давались Терезе не без труда. Она беспомощно пожала плечами.

Шарп решил помочь:

– А Эль Католико?

Девушка улыбнулась, откинула волосы с глаз.

– Он хочет все на свете. Людей моего отца, земли, денег, меня. Он сильный.

Где-то скрипнули старые дверные петли, чьи-то шаги пересекли двор. Пора вставать, напомнил себе Шарп.

– А ты?

Ее руки ощупывали шрамы.

– Мы будем драться: Рамон, я, отец. Хоакин думает лишь о том, что будет после.

– После?

– Когда наступит мир.

– А ты?

От ее волос пахло женщиной. Ладонь Шарпа остановилась на узкой мускулистой талии.

– Я хочу убивать французов.

– Ты будешь.

– Я знаю.

На ее губах вдруг появилась улыбка, и Шарпу захотелось, чтобы Тереза не уходила. Наверное, он был бы счастлив с этой женщиной. В следующее мгновенье Ричард рассмеялся про себя. Когда-то он точно так же думал и о Жозефине.

– Чему ты улыбаешься?

– Ничему.

Стрелок опустил ноги на пол, сгреб одежду и перетащил на кровать. Тереза надела китель, сунула руку в карман.

– Это что? – На ее ладони лежал серебряный медальон.

– Медальон.

Она легонько ударила Шарпа:

– Я знаю! – Тереза раскрыла медальон и увидела портрет золотоволосой девушки с полными губами. – Кто это?

– Ревнуешь?

Она поняла шутку и рассмеялась:

– Кто она?

– Джейн Гиббонс.

– Джейн Гиббонс! – передразнила Тереза. – Кто она? Она тебя ждет?

– Нет. Я никогда ее не видел.

Испанка вглядывалась в лицо на миниатюрном портрете.

– Хорошенькая. Никогда?

– Никогда.

– А зачем тогда носишь?

– Я знал ее брата.

– А! – Что такое дружба, Тереза понимала. – Погиб?

– Да.

– Французы? – Это слово всегда вылетало из ее уст, как плевок.

– Нет.

Казалось, немногословность Шарпа ее раздражает.

– Он был солдатом?

– Да.

– Отчего же он погиб?

Шарп натянул французские брюки.

– Я его убил.

– Ты?

Шарп помолчал несколько секунд.

– Нет. Сержант. Я убил второго.

– Второго? – Тереза села и вздрогнула, когда он отодвинул гардину.

По ту сторону улицы высилась церковь с узорчатой кладкой стен, на ее колокольню вела лестница. Солдат в душе Шарпа машинально догадался, что на церковной крыше должна быть площадка – отличная позиция для злоумышленника с ружьем.

– Это были враги. Ранили моего друга.

Полуправда, догадалась Тереза.

– Женщину?

Он кивнул:

– Не мою.

Опять полуправда. Но к тому времени, когда погибли оба лейтенанта, Жозефина уже встретила Харди.

Тереза рассмеялась:

– Ричард, ты хороший человек.

– Знаю.

Шарп с ухмылкой забрал у нее медальон и спрятал в карман. Почему он его носит? Потому что сестра Гиббонса – такая красотка? А может, это теперь его амулет, волшебное средство от уланской пики и рапиры Эль Католико?

Тереза помогла ему застегнуть китель.

– Ты вернешься?

– Вернусь. Тут полно солдат, тебе бояться нечего.

Она свесилась с кровати и дотянулась до винтовки.

– Мне бояться нечего.

Он оставил ее в спальне и, уже переживая утрату, спустился в кухню, где в печи потрескивал огонь, а возле него Лассау потягивал пиво из глиняной бутыли. При виде Шарпа немецкий капитан улыбнулся:

– Как спалось, дружище?

Ноулз заухмылялся, Харпер поднял глаза к потолку. Шарп проворчал что-то относительно вежливое и подошел к плите.

– Чай есть?

– Прошу, сэр. – Харпер придвинул по столу чашку. – Взбодритесь, сэр.

В кухне было еще с дюжину людей из роты и несколько немцев, они резали штыками свежеиспеченный хлеб. На столе Шарп увидел горшки с маслом – свежим маслом! Он царапнул о печь носком сапога, чтобы привлечь внимание своих людей.

– Девушка, – произнес капитан, как ему показалось, смущенно, но никто этого вроде бы не заметил. – Присмотрите за ней, пока я не вернусь.

Солдаты закивали, хитро ухмыляясь, и его вдруг охватила невыразимая гордость. Хоть они и прохвосты, Тереза с ними в полной безопасности. И золото. Он еще ни разу всерьез не задумывался о том, что редкий офицер доверил бы своим солдатам такую кучу денег – побоялся бы кражи и дезертирства, все-таки это огромный соблазн. Но Шарп был спокоен. Это его люди, его рота, он столько раз доверял им свою жизнь, не подведут они и сейчас.

Роберт Ноулз кашлянул:

– Когда вы вернетесь, сэр?

– Через три часа. – (Час на отправку депеши, час на ожидание и еще час, чтобы уладить с Коксом все мелочи.) – Остерегайтесь Эль Католико, он здесь. Часовых не снимать. И никого не впускайте, Роберт. Никого.

Солдаты вновь стали ухмыляться, раздались смешки – да кто посмеет сюда сунуться? Лассау хлопнул в ладоши:

– То-то удивятся испанцы! Думают, золото у них в кармане, но они не знают про телеграф. А?! Вот они, чудеса современной войны!

На улице было холодно, над головами висела серая мгла, но, когда Шарп, Лассау и Харпер поднялись на дозорную башню замка, на восточном горизонте уже сверкал край восходящего солнца. Подле телеграфа не было ни души, бараньи пузыри висели у самой крестовины, и в стылом сером рассвете мачта походила на виселицу. Под напором ветра фалы часто хлопали, словно уныло отбивали зорю. Солнце раздробило остатки ночи, заиграло над восточными холмами, рассыпало над окрестностями Алмейды тусклые ранние лучи. Словно приветствуя его, запели горны, закричали часовые на бастионах, и Лассау, хлопнув Шарпа по здоровому плечу, показал на юг:

– Взгляните.

Горны отзывались на первые признаки французской активности. Начиналась осада. В целую и невредимую подзорную трубу Шарп увидел в лучах зари свежую земляную насыпь в тысячах ярдов от португальской твердыни. Там французы готовили позицию для батареи. Виднелись крошечные силуэты солдат – одни орудовали лопатами, другие укрепляли откос огромными фашинами. Когда-то он и сам нес такую фашину – громадный плетеный цилиндр, набитый землей, из них мгновенно создавались укрытия для людей и пушек.

Португальские артиллеристы уже заметили новое укрепление французов; за крепостной стеной оживились. Лассау ударил кулаком по каменному зубцу башни.

– Стреляйте же, ублюдки! Стреляйте!

Казалось, обслуга крепостной пушки услышала его – раздался сухой хлопок, и Шарп увидел в подзорную трубу, как перед французской батареей взметнулась земля. Должно быть, ядро рикошетом перелетело через насыпь. Он подумал, что португальские артиллеристы, наверное, довольны; еще два выстрела – и пушечный ствол разогреется, ядра полетят дальше. Он услышал новый выстрел, увидел, как ядро упало чуть дальше первого, как французские солдаты бросились в укрытие.

– Ага! Еще разок!

Он оставил трубу на зубце и выпрямился. Ветер развеивал над крышами домов пороховой дым. Вырвался еще один грязно-белый клуб, а через секунду Шарп услыхал треск и увидел прямое попадание – фашины разбросало во все стороны.

– Браво! – Лассау хлопнул в ладоши. – Это их минут на пять задержит.

Шарп взял подзорную трубу и посмотрел на юг. Французов там было поменьше; он разглядел несколько батарей, в полумиле за ними – лагерь и дюжину всадников, кружащих на безопасном расстоянии от ядер защитников крепости. Все говорило о том, что скоро начнется осада по всем правилам. Вокруг Алмейды появится лабиринт извилистых траншей, по ним чуть ли не вплотную к стенам подберется пехота, чтобы хлынуть в пролом, который французы надеются пробить огромными чугунными пушками. А между тем гаубицы, надежно укрытые в глубоких окопах, будут денно и нощно осыпать город бомбами.

Шарп взглянул на запад, на дорогу, ведущую к Коа, и за земляной баррикадой не увидел никаких препон. У него в запасе оставался день, а то и два. Он протянул трубу Лассау:

– Еще можно выбраться.

Немец посмотрел на дорогу и улыбнулся:

– Проще простого.

На винтовой каменной лестнице раздались шаги, между зубцами появился юный гардемарин с толстым сэндвичем и замер от удивления, обнаружив около телеграфа незнакомых людей. Чтобы не выбрасывать сэндвич, он сунул его в рот и отдал честь, а затем вынул сэндвич и сказал:

– Доброе утро, джентльмены. – Юноша опустил на каменную плиту стопку книг, которые держал в левой руке.

– Доброе утро. – Шарп не дал бы мальчишке больше пятнадцати. – Когда приступаешь?

– Когда принесут депеши, сэр.

Шарп показал на книги:

– А это что?

– Учебники, сэр. Теория навигации. Скоро экзамены, сэр, хоть я и не в море.

– Лучше б ты, парень, в стрелки пошел, ей-же-ей. – Харпер подобрал книжку. – Мы б тебе не стали башку засорять математикой.

Шарп посмотрел на запад:

– Где промежуточная станция?

Юноша показал на северо-запад:

– Между холмами, сэр. На церкви за рекой.

Шарп поднял подзорную трубу, для устойчивости прижал к мачте и увидел вдали крошечный, словно пылинка, телеграфный пост.

– Как тебе, черт подери, удается разбирать, что там они показывают?

– А вот, сэр.

Юноша открыл в основании мачты дверку и достал стальной треножник с длинным, вдвое больше подзорной трубы Шарпа, телескопом. Лассау рассмеялся.

– Спасибо, капитан, – сухо произнес Шарп.

Лассау ему нравился, чего нельзя было сказать о немецком чувстве юмора. Зато Харпера, по-видимому, оно вполне устраивало.

На площади перед собором Шарп заметил два маленьких силуэта. К замку направлялись офицеры.

– Это они – с депешами?

Гардемарин оперся о зубцы и поглядел вниз.

– Да, сэр. Это капитан Чарльз, обычно он их приносит.

Из собора выкатилась бочка пороха, за ней появились трое солдат. Они покатили бочку через площадь к лабиринту улиц. Шарп догадался, что на стенах возле пушек находится минимальный запас пороха, иначе было бы достаточно случайной искры, чтобы избавить французов от многих трудов. Вот и приходится солдатам катать бочки от собора к потным канонирам на батарее. Шарпа радовало, что ему не придется сидеть в осаде и день за днем смотреть в бессильной злости, как французские траншеи подбираются все ближе, как редко, но методично долбят стену мощные французские пушки.

– Доброе утро. Вы, наверное, Шарп, – любезно поздоровался капитан Чарльз, поднявшийся на башню вместе с португальским офицером. Он взглянул на гардемарина. – Доброе утро, Джереми. Как спалось?

– Спасибо, сэр, хорошо. – Гардемарин установил телескоп и направил трубу на далекую мачту. – Готово, сэр.

Он секунду глядел в окуляр, затем подскочил к мачте, отвязал фалы и поочередно стал их дергать, заставляя черные мешки подлетать к перекладине.

– Это зачем? – спросил Шарп.

– Просто говорю им «доброе утро», сэр.

Три пузыря спустились, четвертый поднялся на самый верх.

– А это, сэр, означает, что мы начинаем передачу, – добавил юноша.

Шарп нагнулся к телескопу. Далекая мачта была теперь гораздо ближе, примерно на середине ее высоты темнели два пятнышка. Видимо, промежуточная станция сигналила о готовности принять сообщение.

– Возьми, Джереми. – Чарльз протянул лист бумаги, и юноша снова бросился к бечевкам. Ловко опуская и поднимая пузыри, он то и дело поглядывал на бумагу, но в основном работал по памяти.

Капитан из штаба Кокса ткнул в сторону гардемарина большим пальцем:

– Шустрый мальчуган, а? Их тут должно быть двое, но второй подцепил сифилис.

Шарп заглянул через плечо гардемарина в листок и прочел: «48726, 91858, 38187».

– Это шифр, – громогласно пояснил капитан Чарльз. – Правда, умно?

– А что тут сказано?

Капитан с золотыми галунами на рукавах дотронулся до носа.

– Не могу знать, голуба. Сугубо секретно! Может, у бригадира вышел ром, и он просит генерала прислать бочонок-другой. Или что-нибудь в этом роде.

– А золото? Что тут насчет золота?

– Золото? Впервые слышу. Сегодня утром – только три депеши. В одной генералу сообщается, что вчера к французам подошел Шестьдесят восьмой линейный. Вторая – ежедневный доклад, а третья – насчет французской батареи.

– Боже всемогущий! – Шарп двинулся к ступенькам, но Лассау коснулся его руки.

– Я схожу, – предложил капитан серьезным тоном. – Побудьте здесь.

К Лассау присоединился Харпер:

– И впрямь, сэр, вам лучше остаться. Вы ж не знаете, что еще придумали испанцы.

Лассау улыбнулся:

– Видите? Вы в меньшинстве.

Он бегом спустился по лестнице. Шарп повернулся к капитану Чарльзу:

– Черт! Да что творится в вашем штабе?

Чарльз фыркнул, протягивая гардемарину второй лист бумаги:

– Государственные дела, голуба. Понятия не имею. Ваш майор и испанский полковник знай руками машут и по столу стучат. Не мой стиль. О! А вот это умно! – Он смотрел на юг.

Шарп повернулся, взял свою трубу и навел на французскую батарею. Там все оставалось по-прежнему: валялись искромсанные фашины и никто не пытался исправить повреждение.

– Что? – спросил стрелок.

– Вон там. – Чарльз показывал правее. – Вторая позиция, замаскированная. Мы лупим по земляной куче, а хитрюги спокойно перебрались на настоящую батарею. Умно, умно.

И впрямь умно, подумал Шарп, глядя, как французские солдаты растаскивают ветви с замаскированной батареи, готовой, судя по беготне вокруг нее, открыть огонь. Он отметил, что батарея хорошо защищена: земляные валы в несколько ярдов шириной, поверху устланные фашинами, щели для канониров. Укрытые за насыпями осадные орудия втянут португальцев в артиллерийскую дуэль, а тем временем французы доведут до конца подготовку к штурму, поставят батареи для пролома стены, и тогда враждующие силы возьмутся за дело всерьез.

Батарея обосновалась на самом краю зоны поражения, и Шарп знал, что где-то рядом в надежных окопах сидит пехотное прикрытие, готовое отразить атаку противника на досаждающие пушки.

Чарльз потер руки:

– Скоро тут жарковато будет. Что-то они не торопятся.

Харпер посмотрел на элегантного капитана:

– Сколько вы сможете продержаться, сэр?

Капитан Чарльз расплылся в улыбке:

– Да хоть до скончания века, сержант. Уж всяко, пока есть боеприпасы. А выйдут – будем камнями швыряться. – Видимо, это была шутка: португальский лейтенант захохотал. – В соборе тонны пороха, а португальцы – хорошие вояки, хорошие, клянусь Иовом.

Шарп смотрел на новую батарею; перед самой насыпью с немыслимой быстротой выросло облако дыма, пронзенное огненным копьем. А в небе тянулся скорее воображаемый, нежели видимый на самом деле, карандашный след. Он знал, что это такое. След ядра направлялся прямо к замку, к дозорной башне.

– Ложись!

– Зачем? – Чарльз оторопело взглянул на него, и в тот же миг замок буквально подпрыгнул. Громадные каменные зубцы дозорной башни всколыхнулись и затрещали, и все это смешалось с вибрирующим грохотом рушащейся кладки и оглушительным хлопком осадной пушки.

– Боже всемогущий! – воскликнул Чарльз, оставшийся на ногах. – Боже милостивый! Прямое попадание!

Шарп высунулся между зубцами. В ров сыпались камни из пролома, кругом висела пыль и с гамом носились перепуганные птицы, что гнездились в щелях башни.

– Отменная стрельба, черт подери, – неохотно признал Харпер.

Батареи защитников хлопали потише, чем огромная французская пушка, зато чаще. Перезарядить осадное орудие – дело непростое. Шарп пытался рассмотреть ее в подзорную трубу. Как только дым от выстрела развеивался, в насыпь вонзались португальские ядра, но не причиняли заметного ущерба. Их проглатывала утрамбованная земля. Бойницу шириной с пушечный ствол французские артиллеристы всякий раз закрывали фашинами, а тем временем их товарищи, покинув окопы, забивали в ствол огромный заряд. Шарп не отрывался от трубы, пока не увидел, как убирают фашины.

– Сейчас врежут!

На этот раз он смотрел в воздух над самой пушкой и явственно разглядел карандашную линию. Увидел, как огромное черное ядро несется к городу по пологой дуге.

– Ну, чем вы нас теперь порадуете? – произнес Чарльз.

Башня дернулась уже не так неистово, треск стены и барабанная дробь осколков вновь перемешались с птичьим граем. Чарльз отряхнул щегольской мундир.

– Фу, какая бестактность!

– А вам не кажется, что они лупят по телеграфу?

– Господи боже! Должно быть, вы правы. – Капитан повернулся к гардемарину. – Поторопись, морской волк!

На лестнице раздался возглас, появился Лассау, густо покрытый пылью и ухмыляющийся. Он взмахнул листом бумаги:

– Депеша!

Шарп схватил мальчишку за плечо:

– Все бросай! Сначала – нашу!

– Но, сэр! – Увидев лицо Шарпа, гардемарин решил не спорить.

– Живее!

Капитану Чарльзу, видимо, это не понравилось, однако возразить он не осмелился. Юный мореход лихорадочно стал дергать фалы.

– Я только что сообщил, что прерываю передачу депеши, сэр. Сейчас отправлю вашу.

Загрохотал новый разрыв – будто огромную бочку скатили по лестнице. Налетел горячий ветер. Харпер поглядел на Шарпа и поднял бровь.

Лассау взглянул на неприятельскую батарею, на клубящийся грязный дым и пожевал губами:

– Пристрелялись, черти!

– Мальчик старается, – раздраженно сказал Шарп. – Что там у Кокса?

– Политика, чтоб ее! – Лассау развел руками. – Испанец потребовал указать в депеше, что золото испанское и что они не нуждаются в английской помощи. Кокс вне себя, Керси молится, а наши испанские друзья вострят шпаги.

– А! Наконец-то!

Черные просмоленные бараньи пузыри взметнулись на фалах, секунду подрожали и упали. Мальчик приплясывал у мачты, отсылая цифру за цифрой.

– Сэр! – Харпер следил за французской батареей. – Сэр!

– Ложись!

Ядро – двадцать четыре фунта чугуна – лишь задело крестовину. Но телеграф был сработан на совесть (ни единого гвоздя, только шипы и болты), и снаряд, прежде чем унестись в неизвестность, повалил его целиком, как ураган валит дерево. Юноша, державшийся за фал, кувырком взмыл в воздух и кричал, пока фал не обвился вокруг его шеи и не оторвал голову. Кровь гардемарина обрызгала четырех упавших ничком людей, а в следующее мгновение мачта, целая и невредимая, рухнула поперек смотровой площадки, убила Чарльза и переломилась надвое: одна часть улетела в ров, а вторая подпрыгнула, словно брошенная оземь палка, грянулась о каменные плиты и наконец замерла.

– Господи Исусе! – Харпер поднялся на ноги. – Сэр, вы целы?

У Шарпа в руке снова вспыхнула жуткая боль.

– Где мальчик?

Сержант показал на голову:

– Остальное внизу, сэр.

– Вот черт! – Лассау выругался по-немецки, встал и вздрогнул от боли, перенеся вес на левую ногу. Шарп вопросительно посмотрел на него:

– Вы ранены?

– Царапина. – Лассау увидел голову гардемарина. – О господи!

Немец опустился на колени возле Чарльза, поискал пульс, приподнял веко.

– Готов, бедняга.

Харпер посмотрел за зубцы, на растекающийся дым, и ворчливо похвалил:

– Всего четыре выстрела. Хорошая стрельба, черт подери!

Лассау встал и вытер окровавленные руки.

– Пора отсюда убираться.

К нему повернулся Шарп:

– Надо уговорить Кокса, чтобы отпустил.

– Ja, дружище. Но это будет нелегко.

Харпер пнул поверженную мачту.

– А может, сэр, они поставят новый телеграф?

Шарп пожал плечами:

– Кто на нем работать будет? Ну, не знаю.

Он посмотрел на батарею, на амбразуру, закрытую фашинами. В эти минуты французские артиллеристы, должно быть, праздновали успех. И вполне заслуженно. Вряд ли громадная пушка будет еще сегодня стрелять, подумал Шарп. Чугунный ствол не вечен. К тому же французы добились своего.

– Пошли проведаем Кокса.

– Дружище, вы еще на что-то надеетесь?

Шарп отвернулся. Он был мрачен, на мундире темнели пятна крови гардемарина.

– Мы уйдем. Разрешит, не разрешит, все равно уйдем.

Глава двадцатая

Свет, точно узорный серебристый клинок, рассек полумрак собора, наотмашь рубанул по могучим серым колоннам, разбрызгал во все стороны медь и краски, поглотил огоньки свечей, теплившиеся подле статуй, и медленно пополз по широким каменным плитам пола. Солнце поднималось все выше. Шарп ждал.

– Который нынче день?

– Воскресенье, сэр.

– Обедня будет?

– Да, сэр.

– Хочешь уйти?

– Я подожду.

В боковом проходе между скамьями защелкали каблуки Лассау. Капитан вышел из-за колонны и заморгал от режущего света.

– Где он? – Немец снова исчез.

«Боже, – подумал Шарп, – Господь всемогущий и тысяча смертей! Будьте вы прокляты, чертовы французы, будь ты проклят, чертов канонир, и какого черта я не остался в теплой постели с теплой девчонкой?»

В дверном проеме зазвучали шаги. Стрелок встревоженно повернулся, но там стояло лишь отделение португальских солдат без головных уборов и с мушкетами за плечами – они окунали пальцы в святую воду, а затем топали по проходу к священнику.

Кокса в штабе не оказалось, Шарпу сказали, что он на крепостной стене. Но и там двое офицеров и сержант не застали коменданта Алмейды. Зато они узнали, что Кокс должен зайти в арсенал, и решили дождаться его в соборе. Теперь свет превращает висящую пыль в серебряные полоски, и под каменными сводами теряется эхо шагов, а Кокса все нет и нет.

Шарп передвинул портупею, ножны брякнули о пол. Плечо отозвалось болью, и он опять выругался.

– Аминь, сэр. – Казалось, терпения Харпера хватило бы на десятерых.

Шарп устыдился, он совсем забыл, что Харпер – католик.

– Прости.

Ирландец усмехнулся:

– Не беда, сэр. Я на вас не в обиде, а ежели в обиде Он, то у Него тысячи возможностей вас покарать.

«Я в нее влюбился, – подумал Шарп, – да проклянет меня Господь. Вот еще на ночь застряли – добро, если бы неделя была в запасе, а то ведь каждый час на счету, еще дня два – и французы всю Алмейду опояшут траншеями и посадят в них пехоту. Но уйти из крепости – значит уйти от нее».

Он снова раздраженно стукнул ножнами по полу. Из тени появился обеспокоенный Лассау.

– В чем дело?

– Ни в чем.

Только одна ночь. С этой мыслью Шарп поднял глаза к громадному распятию, за которое цеплялись серые тени. Разве он слишком многого просит? Всего одну ночь, а на рассвете можно уйти. Рассвет – пора прощания, вечер для этого не годится. Одну ночь…

Скрипнула входная дверь, застучали каблуки, и появился Кокс с толпой офицеров.

Шарп встал.

– Сэр!

Кокс будто не услышал. Он прямиком шагал к ступенькам крипты, и в гомоне его офицеров тонул глухой голос священника в дальнем конце храма.

– Лассау! – позвал Шарп. – Идем.

Возле лестницы их остановили португальские солдаты, молча подождали, пока немец, англичанин и ирландец наденут мягкие шлепанцы поверх сапог. Шарпу пришлось повозиться с завязками – левая рука плохо слушалась, – но в конце концов он справился, и трое людей, уже не боясь высечь из камня искру подковкой на каблуке, спустились в крипту.

Там царил полумрак, тусклые лампы на тумбах, напоминающих обелиски, можно было пересчитать по пальцам. Шарп не увидел ни Кокса, ни его свиты, но в дальнем конце помещения покачивался кожаный полог в дверном проеме.

– Пошли. – Шарп направился к пологу, отстранил его неподатливую тяжесть и чуть не вскрикнул от изумления.

– Боже! – Лассау задержался перед коротким лестничным маршем, уводившим в темную глубь. – Боже!

Нижняя крипта была битком набита бочками. Их ряды поднимались до низкого потолка, уходили вдаль, во мрак, нарушаемый лишь редкими фонарями с двойной защитой – роговыми пластинками поверх стекла. Справа и слева зияли проходы; и когда Шарп, сойдя с лестницы, обернулся, он увидел, что ступеньки спускаются в середину зала. Казалось, он стоит перед гигантским зеркалом, в котором отражается громадный запас пороха, лежащий позади него.

Стрелок присвистнул.

– Сюда.

Кокс исчез в боковом проходе, и они поспешили вслед, поглядывая на штабеля бочек, робея от близости страшной разрушительной силы, сосредоточенной в глубоком церковном подземелье. Перед смертью капитан Чарльз сказал, что Алмейда простоит, пока не выйдет порох, – но его тут хватит на месяцы, рассудил Шарп и попытался представить, как французское ядро разносит вдребезги каменную кладку и шальной искрой поджигает бочки. Нет, решил он, это невозможно. Слишком толсты перекрытия.

Все-таки капитан поднял взгляд к потолку и с радостью увидел сверхпрочные контрфорсы, нисходящие по дуге до пола, – такие запросто выдержат хоть тысячу французских ядер.

В самом конце прохода Кокс о чем-то горячо спорил с португальским офицером. Среди португальских фраз то и дело проскальзывали английские, и вскоре Шарп понял, в чем дело. В крипту просачивалась вода – понемногу, но, как оказалось, достаточно, чтобы подмочить два тюка мушкетных патронов. Кокс повернулся кругом.

– Кто их сюда принес? – (Никто не ответил.) – Надо убрать! – Он отпустил португальца и увидел Шарпа. – Капитан!

– Сэр?

– В мой штаб. Ждите меня там.

– Сэр…

Кокс раздраженно отмахнулся:

– Шарп, у меня достаточно забот! Кто, черт побери, додумался притащить сюда патроны? Нечего им тут делать! Наверх! – Он повернулся к португальцам и зажестикулировал, показывая наверх.

Харпер дотронулся до локтя командира:

– Пойдемте, сэр.

Шарп повернулся, но Кокс вновь окликнул его:

– Капитан!

– Да, сэр?

– Где золото?

Шарпу показалось, будто португальские офицеры глядят на него с упреком.

– В нашем расположении, сэр.

– Не годится, Шарп, не годится. Я пришлю людей, они перенесут золото в штаб.

– Сэр!

Лассау схватил Шарпа за руку и потащил прочь, а Кокс вернулся к отсыревшей стене и тысячам мушкетных зарядов, дожидающихся, когда их перенесут наверх.

Шарп уперся:

– Золото не отдам!

– Знаю, знаю, – успокаивающе произнес немец. – Послушайтесь меня, дружище. Идите в штаб, а я вернусь к нашим. Даю слово, никто не дотронется до золота. Никто.

Лицо Лассау скрывалось в тени, но его тон убедил Шарпа, что сокровище будет в целости и сохранности. Шарп повернулся к Харперу:

– Иди с ним. Без моего приказа никого к золоту не подпускать, ясно?

– Так точно, сэр. А вы, пожалуйста, поосторожней на улицах.

– Там полно солдат, никто меня не тронет. Всё, идите.

Двое направились к лестнице. Шарп крикнул вдогонку:

– Патрик!

– Сэр?

– Присмотри за девушкой.

Рослый ирландец кивнул:

– Присмотрю, сэр, вы же знаете.

Колокола собора гулко отбили полдень, солнце висело прямо над головой. Шарп медленно шел через площадь за двумя солдатами, катившими пороховую бочку. Большая французская пушка сделала свое дело и теперь помалкивала, за крепостной стеной и зоной поражения окапывались французы, ставили новые батареи, и волы подтягивали к позициям громадные пушки. Война перекочевала к Алмейде, скоро две враждующие армии вновь сойдутся в кровавом противоборстве и, когда португальская крепость падет, между Массена и морем не останется никаких преград, кроме золота.

Внезапно Шарп застыл как вкопанный и посмотрел на португальских солдат у собора. Золото, сказал Хоган, намного важнее, чем люди или кони. Шарпу вспомнились слова Веллингтона: можно задерживать противника, навязывать ему сражения, но все это не спасет Португалию. Только золото. Шарп взглянул на замок, на его гранитную кладку, на обломок телеграфной мачты, бросающий на крепостную стену короткую тень, перевел взгляд на собор с резными изображениями святых, и его вдруг пробрал озноб. Неужели деньги важнее, чем даже это? Чем целый город и его защитники?

Солнце пекло что было мочи, мостовая дышала жаром, а у Шарпа по коже бежали мурашки. Там, за домами, – все возможные изыски современной фортификационной науки: огромные серые стены, крытые переходы, широкий ров, бастионы, батареи… Его била дрожь. Он не боялся трудного выбора – работа есть работа – и презирал нерешительных. Но в эти мгновения, стоя посреди широкой площади, Ричард испытывал страх.

Он прождал весь томительный день, до вечера, до воскресных колоколов. Последний день покоя, с которым Алмейда прощалась надолго. Кокс все не приходил. Один раз невдалеке открыла огонь португальская батарея, но французы не ответили, и город снова притих в ожидании своего часа.

Отворилась дверь. Шарп, дремавший в большом кресле, очнулся и вскочил. На пороге, улыбаясь краешками губ, стоял отец Терезы. Он тихо затворил дверь.

– Она невредима!

– Да.

Пожилой испанец рассмеялся:

– А вы умны!

– Это она умна.

Цезарь Морено кивнул:

– Да. Вся в мать. – В голосе мелькнула грусть, и Шарпу стало его жаль.

Испанец поднял глаза:

– Почему она перешла на вашу сторону?

Шарп отрицательно покачал головой:

– Никуда она не переходила. Она против французов.

– А, ваш заразительный пыл! – Он медленно приблизился. – Я слышал, ваши люди не отдают золота.

Шарп пожал плечами, и Цезарь Морено встретил этот жест улыбкой:

– Вы меня презираете?

– Нет.

– Я старик, на которого внезапно свалилась власть. Я не такой, как Санчес. – Испанец остановился, думая о знаменитом кастильском партизане. – Он молод, и ему это все нравится. А я хочу только мира. – Морено улыбнулся, будто пришел в смущение от собственной откровенности.

– Разве его можно купить?

– Что за нелепый вопрос! Вы же знаете, мы не сдадимся.

– Мы?

– Мы с Эль Католико. – Он пожал плечами и начертил пальцем линию на пыльном столе.

Шарпу вдруг пришло в голову, что Эль Католико, может, и не сдастся, но Цезарь Морено, вдовец и отец, явно хочет иметь сторонников в обоих лагерях.

Пожилой испанец вопросительно смотрел на него:

– Вы с ней спали?

– Да.

Морено опять улыбнулся, на сей раз печально, и стряхнул пыль с руки.

– Многие мужчины позавидовали бы вам. – Шарп промолчал, и Морено сердито взглянул на него. – Ей никто не сделает зла, да?

Он не спрашивал. Он знал это наверняка.

– Я не сделаю.

– Будьте осторожны, капитан Шарп. Клинком он владеет лучше, чем вы.

– Я буду осторожен.

Испанец отвернулся, взглянул на прикрытые полотном картины, знававшие лучшие времена, и тихо произнес:

– С золотом он вас не отпустит. Понимаете?

– Он?

– Бригадир Кокс.

– Не понимаю.

Морено вновь повернулся к нему:

– Приятно было с вами повидаться, капитан. Все мы знали, что Керси – дурак, симпатичный дурак, но без этих, как вы говорите… винтиков… в голове, да?

– Я вас понял.

– И тут появляетесь вы, и мы думаем, что англичане в помощь дураку интеллигентному присылают дурака сильного. Но вы нас провели. – Испанец рассмеялся. Ему нелегко давались шутки на чужом языке. – Нет, он вас не выпустит. Кокс человек порядочный, вроде Керси, а они понимают, что золото – наше. И как вы с этим справитесь, мой друг?

– Сами увидите. – Шарп улыбнулся.

– Что ж, поглядим. А моя дочь?

– Она к вам вернется. Очень скоро.

– Вас это огорчает?

Шарп кивнул, и Морено метнул в него хитрый взгляд, напомнивший стрелку, что когда-то этот человек был весьма влиятелен. Может быть, он себя еще покажет.

– А что, если когда-нибудь?.. – вкрадчиво спросил Морено.

– Вряд ли вы всерьез этого хотите.

Отец Терезы кивнул и улыбнулся:

– Я не хочу, но Тереза упряма. Я за ней наблюдал с того дня, как обручил ее с Эль Католико, и знал: когда-нибудь она и мне, и ему плюнет в лицо. Она ждала своего часа. Как вы.

– А теперь он ждет своего часа?

– Да. Будьте осторожны. – Возле двери Морено задержался и помахал рукой. – Мы еще встретимся.

Шарп опустился в кресло, наполнил вином бокал и отрицательно покачал головой. Он был вымотан до предела, в левом предплечье не унималась боль; вряд ли рука будет нормально слушаться, когда зарубцуется рана.

На ковре вытягивались тени, а он спал и не слышал ни вечерней пушки, ни скрипа отворяющейся двери.

– Шарп!

Боже всемогущий! Он вскочил:

– Сэр?

Кокс твердым шагом направился к нему, за ним тянулся шлейф штабных офицеров с бумагами.

– Что за чертовщина, Шарп, черт побери?!

– Чертовщина, сэр?

– Ваши люди не отдают золото!

В комнату вошел Керси, а за ним испанский полковник в пышном мундире. Шарпу понадобилось несколько секунд, чтобы сфокусировать взор на золотых галунах и серебряных аксельбантах и узнать Эль Католико. Лицо партизана осталось прежним. Властный взор, чуть насмешливый изгиб губ. И непримиримая враждебность во всем облике.

Шарп повернулся к Коксу:

– Простите, сэр?

– Вы что, Шарп, оглохли? Золото! Где оно?

– Не знаю, сэр. Здесь, сэр. Как приказано, сэр.

Кокс что-то буркнул, взял лист бумаги, взглянул на него и уронил на стол.

– Я решил.

– Так точно, сэр. Решили, сэр. – Шарп отвечал в привычной сержантской манере, это всегда хорошо действовало в разговорах с начальством. И особенно помогало, когда надо было подумать о том, что не имело отношения к теме разговора.

– Не обессудьте, Шарп. Я не могу полагаться только на ваше слово и на слово капитана Лассау. Золото испанское. Безусловно испанское. А полковник Ховельянос – уполномоченный представитель испанского правительства. – Он указал на Эль Католико. Тот улыбнулся и отвесил церемонный поклон.

Шарп взглянул на партизанского командира, облаченного в пышный мундир.

– Так точно, сэр. Уполномоченный представитель, сэр.

Должно быть, ублюдок ловко обращается с пером, подумал стрелок, и вдруг его осенило, что из толстой испанской монеты вышла бы отличная печать – достаточно лишь прижать ее гербовой стороной к красному сургучу. Только надо убрать надпись по окружности. Впрочем, это запросто можно сделать напильником. Или попросту расплющить молоточком мягкие золотые буквы.

Кокс вздохнул.

– Передадите золото полковнику Ховельяносу и его людям. Без проволочек. Ясно?

– Так точно, сэр. Ясно, сэр.

Шарп стоял прямой как шомпол и глядел чуть выше макушки Кокса.

Бригадир снова вздохнул.

– Сомневаюсь, капитан. – Кокс устало опустился в кресло, придвинул к себе лист бумаги, снял с чернильницы крышечку и взял свежее гусиное перо. – Завтра в десять утра, капитан. Двадцать седьмого августа тысяча восемьсот десятого года… – Быстро водя пером по бумаге, он повторял приказ вслух: – Подразделение вверенного мне гарнизона примет сумму… – Он умолк на минуту, все вокруг прислушивались к скрипу пера. – Ответственный… – взгляд бригадира обежал комнату и остановился на одном из офицеров, – полковник Барриос. – (Барриос послушно кивнул.) – Полковник, вы передадите золото полковнику Ховельяносу, и тот сможет уйти через северные ворота.

Эль Католико кивнул и щелкнул каблуками. Кокс поднял глаза:

– Да, полковник?

Эль Католико улыбнулся и произнес самым что ни на есть бархатным голосом:

– Надеюсь убедить вас, сэр, чтобы вы позволили мне остаться с частью отряда и помочь доблестным защитникам крепости.

Шарп не поверил собственным ушам. Вот мерзавец! Ведь у него не больше желания остаться, чем у Шарпа – отдать золото.

Кокс улыбнулся – он был тронут до глубины души.

– В высшей степени похвально, полковник. – Он указал на бумагу. – Надо что-нибудь изменить?

– Лишь добавить, сэр, что золото следует передать сеньору Морено или кому-нибудь из моих офицеров.

– Конечно, конечно. – Кокс макнул перо в чернильницу и дописал: «Испанскому контингенту полковника Ховельяноса», а затем повернул голову к Эль Католико и вопросительно поднял бровь. – Полагаю, этого достаточно?

Эль Католико поклонился:

– Благодарю, сэр. – Он метнул в Шарпа торжествующий взгляд. – И еще, сэр… – Эль Католико снова поклонился бригадиру. – Нельзя ли осуществить передачу золота сегодня же вечером?

Шарп затаил дыхание и медленно выпустил воздух из легких, когда бригадир нахмурился и взглянул на бумагу.

– В десять утра, полковник, будет еще не поздно. – Шарп понял, что он не хочет выходить за рамки собственного приказа. Кокс улыбнулся и повел рукой в сторону Шарпа. – Да вы не беспокойтесь, капитан Шарп никуда не денется.

Эль Католико вежливо улыбнулся:

– Как скажете, сэр.

Что же за игру ведет этот негодяй? С чего это вдруг он предлагает остаться?

Шарп пристально глядел на высокого испанца, силясь по выражению лица разгадать его замысел. Неужели и впрямь решил оказать Коксу услугу? Вот уж вряд ли. Он и так добился, чего хотел. Разве что… разве что он хочет большего. Шарп вспомнил темные волосы на подушке, стройное тело на белой жесткой льняной простыне. Он хочет вернуть девушку. И отомстить. И если не получится сегодня, то Эль Католико задержится.

Шарп спохватился – Кокс произнес его фамилию.

– Сэр?

Бригадир придвигал к себе новый лист.

– Капитан, завтра в десять утра ваша рота передислоцируется к южной стене. – Чернила брызнули на бумагу.

– Виноват, сэр?

Кокс раздраженно оторвал глаза от приказа:

– Вы меня поняли, Шарп. Вы зачисляетесь в состав гарнизона. Капитан Лассау уходит. Кавалерия мне ни к чему, а вы пригодитесь. Ни одно пехотное подразделение больше не выйдет за пределы крепости. Ясно?

Боже всемогущий!

– Так точно, сэр.

Раздался бой соборных колоколов. Керси дотронулся до локтя Шарпа:

– Сожалею, Шарп.

Шарп кивнул, внимая тягучим нотам. Будь проклят Керси с его сожалением, будь проклят Эль Католико с его ликованием, будь проклят Кокс с его занятостью! В десять утра! О, тысяча чертей!

Все кругом решали за него. Но он не собирался сдаваться.

Умолкло последнее эхо, и Шарп подумал: зазвенят ли еще когда-нибудь эти колокола над осажденным городом, над серыми крепостными стенами?

Глава двадцать первая

– Мы влипли. Черт бы их всех побрал! Мы влипли.

– Виноват, сэр? – Сержант Харпер дожидался своего командира у штаба Кокса.

– Ничего. – Шарп стоял на крыльце, глядя в обеспокоенное лицо Патрика Харпера. Наверное, сержант решил, что у него воспалилась рана и отравленная ею кровь вызывает в мозгу бредовые мысли. – Ты один?

– Никак нет, сэр. Рядовой Роч, Дэниел Хэгмен и трое немцев.

Шарп увидел остальных, терпеливо ожидающих в тени. Среди них был маленький и коренастый, как бочонок, немецкий сержант. Харпер ткнул в его сторону большим пальцем:

– Это Хельмет, сэр.

– Ты хотел сказать – Хельмут?[2]

– Никак нет, сэр, самый что ни на есть Хельмет. Это не просто солдат, а целая армия из одного солдата. Ну как, сэр, все в порядке?

Шарп все еще стоял на ступеньке и поглаживал пальцем серебряную оплетку на рукояти палаша. Оплетка распускалась, и Шарп напомнил себе, что по возвращении в батальон надо будет зайти к оружейнику. И тут же подивился, что в такое сложное время человек способен думать о сущих пустяках.

Харпер кашлянул.

– Ну так что, сэр, идем?

– Что? Да. – Шарп не сходил с места и глядел на собор.

Патрик Харпер сделал новую попытку:

– Домой, сэр?

– Нет. Туда. – Шарп показал на собор.

– Есть, сэр. Как прикажете, сэр.

Они пошли по площади, залитой лунным светом, и Шарп заставил себя вернуться мыслями в настоящее.

– Как девушка?

– Все отлично, сэр. Весь день дралась.

– Дралась?

Ирландец ухмыльнулся:

– Хельмет ее учит саблей работать.

Шарп рассмеялся. Как это похоже на Терезу! Он взглянул на невысокого немецкого сержанта и улыбнулся – тот очень смешно ходил, кривые растопыренные ножки несли могучее бочкообразное туловище, точно живой таран.

Харпер заметил, что у Шарпа поднялось настроение.

– Хельмету только покажи, в какую сторону идти, а уж он-то себе дорогу проложит. Кони, стены – ему все едино. Только трафарет останется, ей-же-ей. – Харпер рассмеялся. – А саблей машет, как сам дьявол!

Шарп подумал о девушке. Он знал, что у Эль Католико есть к нему еще один счет, кроме золота. Личный счет. И он был рад, что его сопровождает Харпер с семиствольной винтовкой.

– Что там стряслось?

– Где, сэр?

– Ну, у нас.

Харпер усмехнулся:

– Пустяки, сэр. Заходили за золотом. Но сначала мы не понимали по-португальски, а после капитан Лассау не разобрал ихний английский. Ну, затем Хельмет порычал маленько, покрушил мебель, а парни показали свои железки, и португальцы отправились восвояси.

– Где сейчас девушка?

– Да там, сэр. – Харпер успокаивающе улыбнулся. – С парнями на кухне, учится с оружием обращаться. Неплохой новобранец, сэр.

– А лейтенант Ноулз?

– В своей стихии, сэр. Глаза на затылке, круговая оборона, каждые десять минут – обход постов. Да не пройдет туда никто, ей-же-ей. А что насчет нас решили, сэр?

Шарп пожал плечами и взглянул на темные окна домов.

– Приказали завтра утром сдать золото Эль Католико.

– И что, сдадим, сэр?

– А ты как думаешь?

Харпер ухмыльнулся и промолчал.

Внезапно один из немцев остановился и выхватил саблю из ножен. Все замерли, но тревога оказалась ложной – просто один из немногих оставшихся в городе мирных жителей появился вдруг из переулка у них на дороге. Он отпрянул к стене и забормотал по-португальски, до полусмерти испугавшись чужеземных солдат с саблями и винтовками, глядевших на него так, будто хотели разорвать на части.

– Все в порядке, – сказал Шарп. – Идем.

У ворот собора Шарп разглядел темные силуэты солдат, охраняющих боеприпасы. Стуча каблуками по мостовой огромной площади, он и его свита приблизились сзади к часовым. Португальские солдаты вытянулись в струнку и отдали честь. Шарп повернулся к трем немцам:

– Ждите здесь.

Хельмут кивнул.

– Хэгмен и Роч – тоже. Сержант, пойдем.

Прежде чем открыть калитку возле огромных деревянных ворот собора, капитан окинул взглядом площадь. Не почудился ли ему темный силуэт на той стороне, притаившийся на углу в переулке? Шарп подозревал, что группы партизан разыскивают его по всему городу. Но здесь ему опасаться нечего – испанцы рискнут напасть только на сумрачной безлюдной улице.

Он вошел в собор, под огромный каменный купол, где в нишах стояли свечи в лужицах желтого колеблющегося сияния. В дальнем конце прохода на алтаре мерцал красный вечный огонек. Шарп подождал, пока Харпер окунет пальцы в святую воду и перекрестится.

Ирландец вернулся к своему командиру.

– Что теперь, сэр?

– Не знаю. – Покусывая нижнюю губу, Шарп посмотрел на огоньки свеч и направился к грозди фонарей у лестницы, в крипту. Часовые вытянулись перед офицером, но он лишь махнул рукой – дескать, вольно.

– Сержант, шлепанцы.

У верхней ступеньки небольшая груда боеприпасов ждала подносчиков, которых пришлют за патронами с позиций, – ни к чему отнимать у них время, заставляя надевать войлочные тапки. По прикидкам Шарпа, на пороховом складе в прохладной сырости соборного подвала должно было работать человек двадцать.

Харпер заметил, что командир смотрит на вскрытый тюк с патронами.

– Там еще есть, сэр.

– Где?

Харпер кивком указал на дверку рядом с огромными церемониальными дверьми.

– Там, сэр. Чертова уймища патронов. Хотите запастись?

Шарп отрицательно покачал головой, вглядываясь в сумрак. У дверки действительно лежала дюжина тюков – видимо, чтобы солдаты пополняли запасы бумажных патронов в окопах и на стенах, не мешая грузчикам выкатывать огромные бочки с порохом.

Капитан снова повернулся к крипте. На ступеньках в двух футах друг от друга лежали две широкие доски – чтобы легче было поднимать бочки по лестнице.

– Пошли.

Они спустились в неровный свет роговых фонарей, и Шарп увидел остатки гарнизонного запаса патронов, уже сложенные в переднем зале подвала. Между тюками тянулся узкий коридор до кожаного полога, за которым находился второй зал. Шарп прошел по коридору и опустился возле полога на колени. Два слоя кожи были утяжелены внизу свинцовым грузом; если в переднем помещении случится небольшой взрыв, жесткая кожа погасит ударную волну, не пропустит огонь к пороховым бочкам. Харпер с изумлением смотрел, как Шарп достает палаш, прорезает полог над грузом и, стиснув зубы, режет кожу.

– О черт! В чем дело, сэр?

Шарп поднял на него глаза:

– Не спрашивай. Где часовые?

– Наверху. – Сержант опустился рядом с ним на колени.

Шарп перестал резать и посмотрел в широкое обеспокоенное лицо:

– Ты что, не веришь мне?

Эти слова обидели, даже оскорбили Харпера. Он нагнулся, взялся за края прорези и потянул их в разные стороны. На его лбу выступили вены, все тело взбугрилось мускулами, и двухслойный кожаный полог затрещал. Шарп помогал, орудуя палашом, и через полминуты ирландец выпрямился с удовлетворенным кряхтением, держа в руке двухдюймовой ширины полосу кожи с пришитыми к ней свинчатками.

– Черт побери, конечно, я вам верю, только неужто нельзя сказать, в чем дело? – Харпер рассердился не на шутку.

Шарп отрицательно покачал головой:

– Скажу. Потом. Пошли.

Наверху они сняли шлепанцы, и Шарп указал подбородком на огоньки:

– Странно, что тут свечи жгут.

Харпер пожал плечами:

– Так они ж далеко от чертова подвала, сэр. – Из тона сержанта явствовало, что он все еще сердится, но уже готов к примирению. – И вообще, это, сэр, называется страховкой.

– Страховкой?

– Ага. – Громадная голова кивнула. – Ей-же-ей, молитва-другая еще ни одной армии беды не приносила, сэр. – Он выпрямился. – А теперь куда?

– В пекарню.

Немецкие и английские солдаты были озадачены, когда от собора Шарп повел их к приземистому зданию, стоящему невдалеке от северных ворот. Он налег на дверь – крепкий запор не поддался. Харпер жестом предложил ему отстраниться.

– Хельмет, – сказал он, – дверь.

Немецкий сержант кивнул и решительно двинулся на препятствие. Крякнул, врезавшись в него, а затем повернулся с чем-то отдаленно похожим на улыбку. От двери остались только щепки.

– Я же вам говорил, сэр, – усмехнулся Харпер. – Что, если появится военная полиция?

– Если появится, уничтожить.

– Есть, сэр. Хельмет, ты слышал? Уничтожить военную полицию.

Внутри царила кромешная мгла. Шарп ощупью добрался до стола, некогда, вероятно, служившего прилавком, а за ним обнаружил холодные кирпичные печи, затаившиеся во мраке. Он вернулся на улицу, где не было ни португальской военной полиции, ни патрулей, забрался, сопровождаемый своим эскортом, по пологому пандусу на крепостную стену и остановился у бойниц. На стене редкой цепью стояли часовые, охраняли блестящие пушки, утопленные в гранитной толще, а перед ними, точно серые скрюченные пальцы, лежали внешние позиции – покатые заманчивые склоны укрывали португальскую пехоту, готовую обескровить штурмующую армию. Солдатские костры бросали причудливые отблески на стены глубоких траншей, невидимых врагу. Еще дальше, за темной полоской расчищенной земли, Шарп увидел французские огни; время от времени из далекой тьмы долетал стук лопат, шум отбрасываемой земли.

Внезапный грохот заставил его подпрыгнуть. В следующий миг стрелок понял, что португальские канониры выпустили ядро наугад, в надежде потревожить французских фортификаторов. На войне землекопы живут по ночам: роют окопы для батарей, удлиняют траншеи. Но еще не настало время пехоте защитников покинуть свои укрытия и броситься в штыковую на вражеские позиции – французы не успели подобраться достаточно близко. У осады есть расписание, и это понимали обе враждующие стороны. Сейчас осада только начиналась – еще не сомкнулось кольцо, и город-крепость стоял на вершине своей силы и гордости.

Шарп направился по стене к северным воротам. Харпер не сводил с капитана глаз и видел, как он мрачно смотрит на часовых у огромных ворот, на роты пехотинцев, расположенные между гранитными ловушками и охраняющие вход в город.

Харпер догадывался, что у Шарпа на уме.

– Не выбраться, сэр.

– Да. – Прощай, последний жалкий шанс. – Да. Идем домой.

Они спустились по лестнице и нашли улицу, что вела в нижний город. Шарп обходил стороной темные дома с закрытыми ставнями и запертыми дверьми. Над мостовой разносился гулкий стук каблуков. Капитан и его свита вглядывались в переулки, озирались на перекрестках; раз-другой Харперу показалось, будто он заметил тень – слишком неровную, чтобы ее могла отбрасывать деталь какого-нибудь строения. Но он не был уверен. В Алмейде стояла гробовая тишина. Шарп обнажил палаш.

– Сэр? – встревоженно произнес Харпер. – Вы же не собираетесь, сэр…

Они позабыли про крыши, но Хельмут, услыхав подозрительный звук, поднял глаза, и человек, прыгнувший на него, жутко закричал, напоровшись на саблю. Шарп бросился вправо, Харпер – влево, и внезапно улица наполнилась людьми в темной одежде. Звон стали смешался с жалобными всхлипами умирающего. Хэгмен прижался к стене, выставил штык и отбивался от людей Эль Католико, а Шарп у противоположной стены едва успел увернуться от рапиры – ее острие прошло в считаных дюймах от его живота. Второй удар он отразил палашом, который Эль Католико назвал мясницким инструментом, а затем, презрев технику ради ярости, рубанул что было силы и почувствовал, как лезвие задело плоть. Он повернулся к первому напавшему, но там уже был здоровяк Роч – винтовочным прикладом выбивал из партизана дух. Шарп повернулся обратно, ударил вслепую. Палаш налетел на встречный удар; Шарп отскочил, зная, что сейчас последует выпад, споткнулся о мертвеца и повалился навзничь.

Падение спасло ему жизнь. На полку семиствольной винтовки попала искра, вспыхнул порох, а затем свинцовый рой просек себе дорожку через улицу. В голове у Шарпа раскатился грохот, усиленный теснотой стен. Он увидел, как трое зашатались, один из них упал; через мгновенье Роч помог командиру подняться на ноги, и тот бросился вперед: одного испанца зарубил, другого повалил ударом ноги. Герильерос вдруг оказались зажаты между четырьмя английскими стрелками и тремя немцами из Королевского немецкого легиона.

Немцы свое дело знали. Для них сабля была штатным оружием, и они фехтовали искуснее, чем испанские партизаны. Шарп не раз говорил себе, что надо бы как следует овладеть палашом, но сейчас не время учиться, сказал он себе, надо работать.

Капитан бросился вперед и рубанул дважды наискось, вправо и влево; левая рука отозвалась мучительной болью, но правая действовала отменно. Противники отскочили в разные стороны и нарвались на штыки Хэгмена и Роча, а остальные партизаны, утратив преимущество внезапности, обратились в бегство – проскользнули между немцами и скрылись в ночи.

Хельмут рычал, глядя им вслед. В этой схватке он не видел смысла бить насмерть, вдобавок сабля – не лучшее оружие против увертливой тонкой рапиры. Он делал короткие рассчитанные выпады; кривой клинок целил только в глаза – враг непременно побежит, как только поймет, что иначе непременно потеряет зрение. И действительно, партизаны один за другим отбегали, прижимая ладони к окровавленным лицам. Испанцы получили хорошую взбучку; под конец низкорослый сержант, выронив саблю, поймал одного из них за руку, сдавил в медвежьих объятиях, а затем изо всех сил швырнул на стену. Раздался тошнотворный звук, словно куль репы свалился с чердака на каменный пол амбара.

Харпер ухмыльнулся, стирая кровь с длинного штыка:

– Отлично, Хельмет.

Невдалеке раздался крик, замерцало пламя факелов, и шестеро солдат повернулись и вскинули оружие, но Шарп скомандовал подождать. На них наступал португальский патруль с мушкетами наперевес, его возглавлял офицер с обнаженной саблей. Офицер остановился, настороженность на лице сменилась ухмылкой. Протягивая к Шарпу руки, он рассмеялся:

– Тысяча чертей! Ричард Шарп! Что ты тут делаешь?

Шарп тоже засмеялся, очистил клинок от крови, спрятал в ножны и повернулся к Харперу:

– Сержант, познакомьтесь с Томом Джеррардом. Раньше он был сержантом Тридцать третьего, а теперь – лейтенант португальской армии. – Он пожал Джеррарду руку. – Ах ты, ублюдок! Ну как поживаешь?

Джеррард просиял и взглянул на Харпера:

– Мы с ним вместе ходили в сержантах. Эх, Дик, сколько сучьей воды утекло! Помню, как ты своротил рожу тому маленькому чертову язычнику! Рад тебя видеть, дьявол! Ишь ты, капитан, язви тебя! Куда катится этот мир?! – Он хохотнул, козыряя Шарпу.

– Давненько никто не звал меня Диком. Ну а ты как?

– Отменно, брат. Лучше не бывает. – Лейтенант указал большим пальцем на своих людей. – Отличные ребята, дерутся не хуже нас. А помнишь ту девчонку из Серинга? Нэнси?

Солдаты Шарпа с интересом разглядывали Джеррарда. Год назад правительство Португалии обратилось к британцам с просьбой реорганизовать ее армию. Заниматься этим довелось маршалу Бересфорду, и в числе его новшеств было производство в офицеры опытных английских сержантов – необученная, необстрелянная португальская пехота получила командиров, умеющих воевать. По словам Джеррарда, затея удалась.

Он посмотрел на Харпера:

– Сержант, если хочешь, давай к нам.

Харпер ухмыльнулся и отрицательно мотнул головой:

– Не, я лучше с ним.

– Как знаешь, тебе же хуже. – Джеррард перевел взгляд на Шарпа. – Сложности?

– Были.

Джеррард убрал саблю в ножны.

– Могу чем-нибудь помочь?

– Открой для нас ворота. Ночью.

Джеррард секунду-другую подумал, пристально глядя на него:

– Много вас?

– Двести пятьдесят. Кавалерия и мы.

– О господи! Ну нет, дружище, невозможно. Я думал, вас всего семеро. – Он заухмылялся. – Так это у вас золото?

– У нас. Уже знаешь?

– Боже всемогущий! Со всех сторон – чертовы приказы не выпускать золото за стены. А мы-то голову ломаем, откуда оно тут взялось. – Лейтенант развел руками. – Прости, Дик. Ничем не могу помочь.

Шарп ухмыльнулся:

– Да ладно, ерунда. Как-нибудь выкрутимся.

– Выкрутишься, – снова улыбнулся Джеррард. – Слыхал я про Талаверу. Ты там здорово поработал, ей-богу.

Шарп указал на Харпера:

– Со мною был он.

Джеррард кивнул ирландцу.

– Горжусь вами, парни. – Он оглянулся на своих людей. – Мы от них не отстанем, верно, ребята? Следующий «орел» – наш.

Португальцы закивали, заулыбались.

– Том, нам пора. Дела.

Они пожали друг другу руки, пообещали как-нибудь свидеться – на войне таким обещаниям цена невысока, и оба это понимали. Потом Джеррард сказал, что его португальцы почистят улицу.

– Счастливого пути, Дик.

– И тебе. – Шарп посмотрел на Харпера. – Ты не видел Эль Католико?

Сержант отрицательно покачал головой.

– С них уже хватит, сэр. А с него – нет. Может, у него своя грязная работенка?

Может быть, подумал Шарп. Но где? Он окинул взглядом крыши и повернулся к сержанту:

– У нас на крыше часовые есть?

– На крыше? – На широком лице появилась тревога. – Господи Исусе!

– Пошли!

Они побежали. «Господи, только не это, – подумал Шарп. – Только не это, Господи!» Он вспомнил, как Жозефина лежала на окровавленной постели, и, выхватив палаш, рванул что было сил.

– Открывай!

Часовые повернулись в недоумении и отворили ворота. Во дворе пахло лошадьми, горели факелы. Шарп взлетел по лестнице, заколотил в дверь кухни, и там оказались вся его рота, и еда, и свечи, и невредимая Тереза у конца стола. Он вздохнул с облегчением и потряс головой.

В кухне появился Лассау.

– С возвращением. Что стряслось?

Шарп показал на потолок:

– Наверху. – От быстрого бега у него горели легкие. – Наверху. Этот ублюдок ждет наверху.

Глава двадцать вторая

Лассау покачал головой:

– Его тут нет.

– Он близко.

Немец пожал плечами:

– Мы все обыскали.

Они заглянули в каждую комнату, в каждую кладовку, даже в трубу над толстыми черепицами крыши, но не нашли даже следа Эль Католико или его людей.

Шарпа это не успокоило.

– А соседние дома?

– Тоже, дружище, – терпеливо ответил Лассау. Немцы побывали в домах по обе стороны улицы – вламывались, нарушая гордую и уютную тишину, и обыскивали все закутки. Кавалерист взял Шарпа за локоть. – Садитесь, поешьте.

В кухне собралась вся рота легкой пехоты, кроме караула, на плите в огромном горшке кипел суп. Пэрри Дженкинс поднял черпак с дымящимся варевом:

– Настоящий бульон, сэр.

Золото лежало под замком в кладовой возле бочки с вином, у двери мрачным цербером восседал сержант Макговерн. Вылавливая ложкой мясо и овощи, Шарп поглядывал на дверь и вспоминал, о чем говорилось в сказках. За этим замком и засовами – драконье сокровище; даже если вор сумеет уйти с золотом, дракон все равно придет по его следу и отомстит. Избежать возмездия можно только одним способом – убив чудовище. Засада на улице, которая стоила жизни половине нападавших, – это еще не конец. Разумеется, Эль Католико разослал по всему городу мелкие отряды убийц, но под занавес дракон сам выходит на сцену, он должен видеть смертные муки своего врага.

Лассау смотрел, как Шарп подчищает тарелку.

– Думаете, сегодня ночью придет?

Стрелок кивнул:

– Он предлагал Коксу остаться до утра, помочь с обороной, но это только для отвода глаз. Он хочет поскорее довести дело до конца и смыться, пока французы не перекрыли все пути.

– Значит, постарается уйти завтра.

Ноулз пожал плечами:

– А может быть, сэр, он и не придет? Эль Католико ведь и так получит золото.

Шарп ухмыльнулся:

– Это он так думает. – Капитан взглянул на Терезу. – Нет, он придет. – И улыбнулся девушке. – Майор Керси считает, что тебе надо вернуться.

Она промолчала, лишь приподняла брови. Перед уходом Шарпа из штаба Кокса Керси отвел его в сторонку и стал упрашивать, чтобы тот отпустил Терезу к отцу. Шарп кивнул и сказал: «Пускай он подойдет к десяти утра». Сейчас стрелок смотрел на Терезу:

– Что собираешься делать?

Она взглянула на него чуть ли не с вызовом:

– А ты что будешь делать?

Люди Шарпа и кое-кто из немцев прислушивались к разговору. Шарп указал головой на дверь:

– Пойдем в комнату. Поговорим.

Харпер прихватил кувшин вина, Лассау и Ноулз – свое любопытство. Девушка пошла за ними. У двери в маленькую гостиную она остановилась и дотронулась до руки Шарпа холодными пальцами:

– Хочешь победить, Ричард?

Он улыбнулся:

– Да.

Если он не победит, она погибнет. Эль Католико не простит ей измены.

В гостиной они сняли с удобных кресел полотняные чехлы и расселись. Шарп устал, дьявольски устал, в руке не унималась боль – пульсировала, разбегалась волнами по всему телу. Он зажег свечу, подождал, пока разгорится огонек, и тихо произнес:

– Вы все знаете, что тут делается. Нам приказано завтра сдать золото. Капитану Лассау приказано уйти, а нам – остаться.

Он уже говорил им об этом, когда обыскивали дома, но сейчас ему хотелось все обсудить, найти лазейки, – быть может, тогда отпадет нужда в тяжелом решении.

Лассау пошевелился в кресле.

– Значит, все кончено? – Немец нахмурился – эта мысль показалась ему дикой.

– Нет. Мы все равно уйдем, понравится это Коксу или нет.

– А золото? – спросила Тереза ровным голосом.

– Унесем.

Необъяснимое предчувствие позволило всем успокоиться, как будто этого обещания было достаточно.

– Как, – продолжал Шарп, – вот вопрос.

В комнате повисла тишина. Харпер сидел с закрытыми глазами, будто спал, но Шарп не сомневался, что в поисках выхода ирландец на корпус опережает остальных. Ноулз в бессильной досаде стучал кулаком по подлокотнику кресла.

– Если б только можно было доложить генералу!

– Слишком поздно. Время вышло.

Шарп и не ждал, что кто-нибудь из них даст ответ. Он лишь хотел, чтобы друзья осознали всю трудность положения, – и тогда они согласятся с тем, что он предложит.

Лассау подался вперед, в сияние свечи:

– Но Кокс вас не отпустит. Бригадир думает, что мы решили украсть золото.

– Он прав. – Тереза пожала плечами.

Ноулз хмурился:

– А пробиться нельзя, сэр?

Шарп подумал о валах, укрепленных гранитом, о рядах пушек, о кривых туннелях сквозь стены с опускными решетками и суровыми часовыми.

– Нет, Роберт.

Лассау ухмыльнулся:

– Я знаю. Надо убить бригадира Кокса.

Шарп даже не улыбнулся.

– Тот, кто займет его должность, выполнит его приказы.

– Господи боже! Я же пошутил! – Лассау с изумлением посмотрел на Шарпа – тот говорил совершенно серьезно.

Где-то вдалеке – возможно, в лагере французов – залаяла собака, и Шарп подумал, что если этим летом англичан не разобьют, если сегодня ночью он выполнит задание, то все придется делать сызнова. Отвоевывать Португалию, захватывать пограничные крепости, громить французов не только в Испании, но и по всей Европе.

Наверное, Лассау принял мрачную решимость на его лице за отчаяние. Немец тихо произнес:

– А вы не подумывали насчет того, чтобы расстаться с золотом?

– Нет, – солгал Шарп. Он глубоко вздохнул. – Я не могу вам объяснить почему, я и сам не все понимаю, но между нашей победой и поражением лежит вот это золото. Мы во что бы то ни стало должны его вынести. – Капитан кивнул в сторону Терезы. – Она права. Мы крадем его по распоряжению Веллингтона, вот почему у нас нет точного приказа. Испанцы… – стрелок пожал плечами, давая понять, что к девушке его слова не относятся, – Господь свидетель, испанцы – неважнецкие союзники. Представляете, сколько шума они бы подняли, попади к ним письменное доказательство? – Он откинулся на спинку кресла. – Могу вам сказать только то, что было сказано мне. Золото гораздо важнее, чем люди, кони, полки или пушки. Если мы его упустим, войне конец, мы отправимся по домам или, всего вероятнее, попадем в плен к французам.

– А если ты его донесешь? – Тереза дрожала.

– Тогда англичане останутся в Португалии. – Шарп пожал плечами. – Не могу объяснить почему, но это правда. А если мы останемся в Португалии, то на будущий год вернемся в Испанию. Золото отправится с нами.

Ноулз щелкнул пальцами:

– Убить Эль Католико!

Шарп кивнул:

– Видимо, придется. Однако приказ Кокса останется.

– Ну так… – Ноулз хотел произнести: «Как же теперь быть?» – но лишь пожал плечами.

Тереза встала.

– Твоя шинель наверху?

Шарп кивнул:

– Холодно?

Она все еще носила тонкое белое платье. Ричард тоже поднялся, с тревогой вспомнив об Эль Католико.

– Схожу с тобой.

Харпер и Лассау встали, но Шарп махнул рукой, давая понять, что обойдется без их помощи.

– Мы на минуту, не больше. В общем, подумайте, джентльмены.

По лестнице стрелок поднимался первым, вглядываясь во мрак. Тереза дотронулась до его спины:

– Думаешь, он тут?

– Не думаю – знаю.

Это могло показаться нелепостью. Дом обыскивался несколько раз, на балконах и крыше стояли часовые, и все-таки чутье твердило Шарпу, что нынешней ночью Эль Католико придет мстить. Месть, говорят в Испании, – это блюдо, которое лучше всего есть холодным, но Эль Католико не может ждать, пока оно остынет, он боится застрять в осаде. А Шарп не сомневался, что Эль Католико жаждет мщения не меньше, чем золота, ведь Шарп уязвил его мужское достоинство.

Входя с Терезой в освещенную свечами комнату с кроватью под балдахином и широкими шкафами, Шарп обнажил палаш.

Тереза нашла его шинель, накинула на плечи.

– Видишь? Тут никого.

– Иди вниз. Скажи, я через две минуты спущусь.

Девушка недоуменно подняла брови, но он решительно подтолкнул ее к двери и проводил взглядом, пока она не скрылась во мраке лестницы.

Волосы стояли дыбом, зудело под кожей – верные признаки близости врага. Шарп сел на кровать и, стараясь не шуметь, снял тяжелые сапоги. Ему хотелось, чтобы Эль Католико и впрямь оказался рядом, хотелось покончить с этим делом сегодня же, чтобы завтра сосредоточиться на другом. Вспомнилась сверкающая рапира испанца, беззаботная грация опытнейшего фехтовальщика – Шарп должен одолеть его или погибнуть, иначе завтра придется оглядываться на каждом шагу и бояться за девушку.

Он прошел по половицам и задул свечи. Палаш в руке был чудовищно тяжел, мясницкий инструмент – так отозвался о нем Эль Католико.

Шарп раздвинул занавеси и вышел на балкон. На соседнем балконе пошевелился часовой, над ним, между выступами крыши, звучали негромкие голоса двух немцев. Это должно случиться нынешней ночью! Эль Католико не простит оскорбления – и не захочет погибнуть в Алмейде, отражая натиск французов. Но что он предпримет? На улице ни души, по ту сторону дома́ и церковь тонут во мраке, их двери заперты, окна заколочены. Лишь отблески костров во французском лагере освещают южное небо за стенами, где завтра, по мнению Кокса, Шарп и его люди займут позиции.

Красноватое сияние обрисовывало башенку с двумя опрокинутыми чашами весов – колоколами… А на колокольне нет лестницы! Утром была! Шарп сосредоточился и вспомнил: оторвав взгляд от обнаженной Терезы, он раздвигает шторы и смотрит на колокола и металлическую лестницу, прислоненную к стене рядом с ними. Он заметил ее лишь мельком, но она успела запечатлеться в мозгу.

Кому она могла понадобиться? Стрелок поглядел вправо-влево на часовых, расставленных по балконам. Ну конечно! Щепетильный Ноулз не поставил солдата лишь на один балкон – на командирский. Ни к чему, рассудил он, рядовому любоваться холостяцкими утехами капитана Шарпа. А Эль Католико – не дурак. Сто против одного, что испанец попытается проникнуть в дом через неохраняемый балкон. Лестница с удобной площадки – церковной крыши – дотянется до дома, и, как только мушкетный залп с крыши уложит часовых, Эль Католико со своими лучшими бойцами пробегут по железным пруткам и ворвутся в спальню. И сладостна будет его месть!

Фантазия, подумал Шарп, стоя у окна. А собственно, почему фантазия? На рассвете, в три или четыре утра, когда у часовых слипаются глаза… К тому же разве это не единственный способ?

Капитан свесил с балкона ноги, цыкнул на ближайшего часового и спрыгнул на мостовую.

Четверо людей в маленькой комнате первого этажа встревожатся, когда хватятся его, но он скоро вернется. Предупрежден – значит, вооружен.

Шарп бесшумно прокрался босиком в переулок, уводивший за церковь. Здесь, у церковной стены, его уже не могли видеть часовые. Огромный палаш он держал перед собой, лезвие смутно сияло в темноте. Вокруг стояла тишина, лишь вдали лаяла собака да шуршал ветер. Он ощущал растущее волнение, предчувствие смертельной опасности, но по-прежнему кругом не было ни звука, ни шевеления, и можно было вглядываться в козырек крыши без конца – в лунном свете тот казался совершенно невинным.

Вот и маленькая дверь на замке и засове, рядом с ней стена – грубая каменная кладка. Шарпу вновь показалось, что его идея слишком фантастична; все, что нужно сделать Эль Католико, – это залечь на крыше церкви и дать мушкетный залп по неохраняемой спальне, а лестница понадобилась лишь затем, чтобы подняться на церковь из переулка. Но капитан понимал, что не успокоится, пока не осмотрит крышу. Поэтому он вложил в ножны и передвинул за спину палаш, заткнул его за пояс, поднял правую руку и ухватился за выступ нетесаного камня.

Шарп продвигался мучительно медленно, как ящерица бесшумно лез по стене, шаря по кладке пальцами ног в поисках опоры и скользя по стене ладонями – не отыщется ли где щель поудобнее. От рези в левом плече он то и дело морщился, но не сдавался – надо взглянуть на крышу, и нельзя отдыхать, пока он не покончит с этим. Наверное, Харпер разозлится, что его не позвали, но это не его дело, это личное дело Шарпа. Тереза – его женщина. Дюйм за дюймом поднимаясь по стене, Шарп думал о том, что ужасно не хочет ее терять.

У козырька зацепки кончились, вдобавок там был гладкий желоб глубиной в фут; выбраться на крышу никак не удавалось. Нужна была еще одна опора, и стрелок увидел ее далеко слева – металлический стержень, кронштейн для наддверного фонаря. Шарп дотянулся до него, ощутил в ладони ржавое железо, подергал – держится, повис на нем, поднял правую ногу – вся его тяжесть превратилась в умопомрачительную боль, пронзившую левое предплечье.

И тут кронштейн пошевелился! Достаточно было малейшего смещения, легчайшего царапанья стали по камню, чтобы Шарп потерял равновесие. Его спасла левая рука; казалось, будто в рану всадили мясницкий крюк и подвесили бьющееся, корчащееся тело к железному стержню. Капитан захрипел от нестерпимой муки, из открывшейся раны брызнула кровь и оросила мундир на груди. Он зажмурил глаза, заскрежетал зубами и, отбросив осторожность, нащупал край карниза, а потом с невыразимым облегчением медленно перенес тяжесть на правую руку.

И замер, ожидая удара по беззащитной кисти. Но обошлось. Возможно, на крыше никого не было.

Шарп выпрямил правую ногу, потянулся рукой вверх; перед глазами дюйм за дюймом скользила кладка. И вдруг появилось небо, и снова пришлось напрячь левую руку и держаться за черепицу, превозмогая боль. Наконец правая обрела надежную зацепку, он лег грудью на плоский карниз и увидел то, чего так боялся увидеть: пустую крышу.

Да, все было в порядке, за исключением одной мелочи. На крыше пахло табачным дымом.

Шарп высвободил из-за пояса ножны с палашом и передвинул их на бок, затем опустился на корточки, придерживаясь левой рукой за волнистую черепицу, которая уходила вверх и закрывала его от Харпера и Лассау. Он подумал, что его наверняка уже ищут.

Позади на крыше было безлюдно, луна обильно усыпала ее тенями, а впереди виднелись колокольня, лежащая под ней лестница и ровная площадка с прямоугольником люка. Шарп видел лишь небольшую часть этой площадки и ощущал запах табака, тянувшийся не от его часовых. Ветер дул с юга, и пока Шарп подползал к ровной площадке на углу крестообразной церковной крыши, его подозрения крепли с каждой секундой.

И все же там никого не оказалось – судьба будто насмехалась. Только белый камень в лунном сиянии да лестница, поставленная здесь, наверное, кровельщиками, а после мелкого ремонта не убранная.

Шарп перебрался на площадку, на просторный ровный квадрат; его и тут не могли увидеть из дома – заслонял трансепт. Но он слышал крики – его окликали на той стороне улицы. Капитан узнал встревоженные голоса Харпера и Лассау – немец и ирландец кричали на часовых, и Шарп уже собирался откликнуться, когда вдруг услыхал скрип и отпрянул в сторону.

Крышка люка приподнялась дюйма на два, и на крышу вытекла струйка сигарного дыма. Потом крышка и вовсе откинулась, повисла на цепи, и появился мужчина в темном. Он выбрался на крышу, но не увидел Шарпа в тени колокольни, поскольку не ожидал увидеть. Человек с густыми усами пересек крышу трансепта, свесился с парапета, поглядел на улицу и негромко произнес что-то по-испански. Должно быть, партизаны услышали суматоху, догадался Шарп, и послали часового выяснить, в чем дело.

Испанец затянулся сигарным дымом, прислушался, затем опустился на корточки и раздавил окурок каблуком. На крыше больше никто не появлялся, в люке царила кромешная мгла. Шарп едва дышал, продвигаясь к парапету.

С лестницы под люком донесся встревоженный шепот. Человек с сигарой кивнул:

– Si, si.

Он утомленно зевнул и направился к люку. И увидел перед собой тень.

Сначала партизан не сообразил, что происходит, лишь замер и вгляделся. Тень шевельнулась, превратилась в человека с клинком, и усталый часовой отпрянул и раскрыл рот, однако сталь уже неслась вперед, в горло – и прошла мимо цели. Палаш царапнул по ключице, скользнул вбок и пробил-таки горло, но партизан успел крикнуть, и на лестнице раздались торопливые шаги. А чертов палаш застрял!..

Шарп позволил жертве упасть вместе с клинком, наступил испанцу на грудь, провернул лезвие в ране – оно высвободилось, тошнотворно чавкнув. Из люка уже высунулся по пояс второй партизан с пистолетом в руке. Капитан резко присел и махнул палашом. Пистолет грянул, и пуля врезалась в черепицу.

Шарп выкрикнул невнятное ругательство, нанес несколько беспорядочных ударов, и партизан полетел с лестницы. Стрелок ухватился за крышку и закрыл бы люк, если бы не услышал возглас:

– Нет!

Крик донесся снизу. Внезапно церковь осветилась.

– Подождите!

Шарп узнал гулкий бархатный голос. Эль Католико!

– Кто там?

– Шарп. – Он стоял под опускной дверью. Невидимый снизу. Недосягаемый.

Эль Католико хохотнул:

– Можно подняться?

– Зачем?

– Но вам же не спуститься, капитан. Нас тут слишком много. Значит, придется мне идти наверх. Вы позволите?

С улицы донеслись крики: «Капитан! Капитан!» Шарп не отозвался.

– Только вам?

– Только мне. – В голосе звучали веселье и снисходительность. Шарп услыхал шаги на лестнице, увидел приближающийся свет, потом мужская рука выставила на крышу фонарь без колпака. Появилась темная голова Эль Католико, повернулась, улыбнулась, затем вторая рука подняла рапиру, и та со звоном полетела на другой край площадки.

– Вот так. Теперь вы можете меня убить. Однако вы этого не сделаете – вы же человек чести.

– Да ну?

Эль Католико снова улыбнулся, высунувшись по пояс из люка.

– Керси так не считает, но для Керси человек чести – это все равно что Господь Бог. Нет, вы не убьете безоружного. Дозволите выйти? Я один.

Шарп кивнул, дождался, когда высокий испанец ступит на крышу, и пинком захлопнул крышку люка. Она была тяжелой и достаточно толстой, чтобы остановить пулю, но на всякий случай Шарп надвинул на нее железную лестницу.

Эль Католико наблюдал.

– А вы нервничаете. Не беспокойтесь, они не поднимутся. – Он дружелюбно сощурил глаз. – Что вас сюда привело?

– Лестницы не увидел.

Высокий испанец даже руками всплеснул в деланом изумлении:

– Не увидели лестницы?!

– Утром была на башне. А вечером исчезла.

– А! – Эль Католико рассмеялся. – Мы ей воспользовались, чтобы подняться на стену церкви. – Испанец взглянул на измятый, грязный мундир Шарпа. – Вижу, у вас новые методы. – Он грациозным движением распахнул плащ. – Убедились? Я без пистолета. Только рапира. – Он не пытался поднять ее.

С церковной крыши Шарп заметил отсвет факела – по улицам уже расходились поисковые группы. От пота палаш в ладони скользил, но Шарп не собирался тешить самолюбие испанца, вытирая эфес у него на глазах.

– Зачем пришли?

– Помолиться вместе с вами. – Эль Католико рассмеялся и мотнул головой, указывая на улицу. – Они так расшумелись, что едва ли нас услышат. Нет, капитан, я пришел, чтобы вас убить.

Шарп улыбнулся:

– Зачем? Вы же и так получите золото.

Эль Католико поводил головой из стороны в сторону:

– Я вам не верю, Шарп. Пока вы живы, я не надеюсь легко получить золото, хотя бригадир Кокс и подкинул вам задачку.

Шарп мрачно кивнул, и Эль Католико заговорщицки улыбнулся:

– И как же вы собирались ее решить?

– Как собирался, так и решу. Завтра утром.

Шарп мысленно обругал себя – голосу недоставало твердости. Он видел Эль Католико в бою, им даже довелось скрестить клинки, и теперь стрелок отчаянно ломал голову – как одолеть испанца в поединке, который начнется с минуты на минуту?

Эль Католико с улыбкой указал на рапиру:

– Вы не против? Конечно, меня можно убить, пока я ее поднимаю, но вы этого, конечно, не сделаете. – Он произнес эти слова, пока шел к рапире. Затем остановился, подобрал ее и повернулся к Шарпу. – Я не ошибся. Видите? Вы человек чести.

Шарп уже чувствовал на груди новое влажное пятно, но не трогался с места, а испанец с легкостью, которая дается ценой упорных тренировок, сбросил плащ и несколько раз взмахнул клинком. Затем левой рукой взялся за острие рапиры и согнул ее чуть ли не в кольцо.

– Превосходный клинок, капитан. Из Толедо. Ах да, я забыл, мы с вами уже упражнялись. – Он принял позицию фехтовальщика: правая нога впереди и согнута, левая – прямая и отставлена назад. – En garde!

Тонкая сталь метнулась к Шарпу, но он не шелохнулся.

Эль Католико выпрямился:

– Капитан, вы не желаете драться? Уверяю вас, такая смерть гораздо приятнее той, что я вам готовил.

– Это вы о чем? – Шарп подумал о лестнице, о внезапном броске из темноты.

Испанец улыбнулся:

– Шум на улице, огонь, крики; вы, разумеется, выходите на балкон. Бдительный капитан, всегда готовый к бою. И тут залп успокаивает вас навсегда.

Шарп усмехнулся. Он-то воображал что-нибудь похитрее. Но этот план мог сработать как раз благодаря своей простоте.

– А девушка?

– Тереза? – Эль Католико чуть напрягся и пожал плечами. – Да на что вы ей мертвый? Ее бы заставили вернуться.

– Вас бы это, конечно, осчастливило.

Испанец вновь пожал плечами:

– En garde, капитан.

Времени у Шарпа оставалось в обрез, и он решил во что бы то ни стало вывести испанца из себя, – уверенный в своей победе, в неуязвимости для малоопытного фехтовальщика, тот мог себе позволить высокопарность и позерство.

Шарп не поднимал палаша, и рапира опустилась.

– Капитан! Вы испугались? – Эль Католико тонко улыбнулся. – Боитесь, что я лучше вас?

– Тереза говорит, что не лучше.

Это было не бог весть что, но испанцу хватило. Лицо Эль Католико исказилось бешенством, от хладнокровия не осталось и следа, и Шарп выбросил вперед огромный клинок, зная, что Эль Католико не будет фехтовать, а просто убьет его на месте.

Молнией сверкнула рапира, но капитан извернулся всем телом и увидел, как сталь прошла мимо. Потом он локтем изо всех сил двинул испанцу по ребрам, повернулся и обрушил тяжелый медный эфес палаша на голову. Но Эль Католико оказался быстрее – сумел увернуться, эфес лишь скользнул по черепу. Шарп услыхал болезненный возглас и рубанул наотмашь с такой силой, что развалил бы надвое быка, однако испанец отскочил назад, а инстинкт бойца подсказал капитану, что страшный натиск привел Эль Католико в чувство и он снова возьмется за ум и использует свое мастерство.

На лестнице раздался топот, бабахнул мушкет, и Эль Католико улыбнулся:

– Пора умирать, Шарп. Requiem aeternam dona eis, Domine[3]. – Голос струился патокой, очаровывал и усыплял; острие рапиры ужалило Шарпа в бок и отпрянуло. – Et lux perpetia luceat eis[4].

Шарп понял, что с ним играют и так будет, пока не кончится молитва, но он ничего не мог поделать. Он вспомнил прием Хельмута и стал целиться в глаза Эль Католико, однако всякий раз попадал в пустоту, и партизанский командир рассмеялся:

– Слишком медленно, Шарп! Te decet hymnis, Deus, in Sion[5].

Шарп снова сделал выпад, метя в глаза, – у Хельмута это получалось ловко, но Эль Католико лишь качнулся вбок, и рапира испанца пошла понизу, чтобы кольнуть в бедро или где-нибудь рядом. Шарпа вдруг осенила отчаянная, безумная идея. Он не стал парировать удар, просто выбросил вперед правое бедро, нанизал себя на жгучую боль. Испанец попытался выдернуть клинок, Шарп ощутил, как сталь рвется из раны, но теперь у него было преимущество, его все еще несло вперед, и он обрушил на испанца тяжелую гарду палаша, вспорол лицо. Эль Католико выпустил оружие и отпрянул, Шарп метнулся следом с рапирой в ноге, Эль Католико попытался схватить ее, но промахнулся. Шарп рубанул испанца по предплечью, тот закричал, и стрелок тут же наискось двинул палашом назад. Тупой край с хрустом врезался в череп, и партизан рухнул.

Шарп замер. Снизу донесся зов:

– Капитан!

– Наверх! На крышу церкви!

Внизу, в переулке, раздался топот. Шарп предположил, что партизаны не решились вступить в неравную схватку и спасаются бегством. Он выпрямился и взялся за эфес рапиры. Рана отозвалась дикой болью, но стрелок уже понял, что ему повезло: клинок прошел сквозь мягкие ткани; крови, боли и страха было больше, чем настоящего вреда. Он сжал зубы и потянул – рапира выскользнула. Шарп подержал ее на вытянутых руках, чтобы ощутить великолепную балансировку, и подумал, что никогда бы не победил, если бы не бросился на идущее понизу острие, не лишил испанца главного преимущества – мастерства фехтовальщика.

Эль Католико застонал, не приходя в себя. Шарп подошел к своему врагу, припадая на окровавленную ногу. Глаза испанца были закрыты, веки слегка трепетали. Шарп приставил палаш к его горлу:

– Мясницкий инструмент, да? – Он давил, пока острие не встретило черепицу, а затем провернул клинок в ране и, чтобы его высвободить, ударил сапогом по шее мертвеца. – Это за Клода Харди.

Не будет в испанских горах феодальной страны – личного королевства Эль Католико.

Раздался стук в крышку люка.

– Кто?

– Сержант Харпер.

– Погоди.

Шарп сдвинул лестницу, крышка откинулась, и появился Харпер с чадящим факелом в руке. Ирландец поглядел сначала на своего командира, затем на труп.

– Боже, храни Ирландию! Что тут у вас, сэр? Пари? Поспорили, из кого больше крови вытечет?

– Он меня хотел прикончить.

У Харпера взлетели брови.

– Да что вы говорите! – Сержант с сомнением взглянул на мертвеца. – А ведь он был отличным фехтовальщиком, сэр, ей-же-ей. Как это вы управились?

Шарп рассказал о том, как он безуспешно целил в глаза, как был вынужден кинуться на рапиру.

Харпер ошеломленно покачал головой:

– Дурак вы чертов, сэр. Ну ладно, давайте глянем, что с ногой.

На крышу поднялась Тереза, за ней Лассау и Ноулз. Шарпу пришлось повторить рассказ; вскоре он почувствовал, как напряжение отпускает.

Тереза склонилась над трупом.

– Что, жалко?

Девушка отрицательно качнула головой. Шарп смотрел, как она, стоя на коленях, обыскивает окровавленное тело и снимает тяжелый пояс. Она раскрыла один из клапанов, посыпались монеты.

– Золото.

– Оставь у себя.

Шарп исследовал рану и убедился, что ему здорово повезло, – такой болван, как он, заслуживает дырки побольше.

Капитан взглянул на Харпера:

– Червяки понадобятся.

Харпер ухмыльнулся – он всегда носил при себе жестянку с толстыми белыми личинками мух, питающимися только гнилым мясом и брезгающими здоровой плотью. Не было для чистки ран лучшего средства, чем щепоть личинок под повязкой. Вместо бинта ирландец на время приспособил красный пояс Шарпа.

– Ничего, сэр, заживет.

Лассау посмотрел на труп:

– Ну, что теперь?

– Теперь? – Шарп мечтал о стакане вина и тарелке того роскошного супа. – Ничего. У них будет другой командир. Мы по-прежнему должны отдать золото.

Тереза горячо, сердито заговорила по-испански. Шарп улыбнулся.

– О чем это она, сэр? – спросил Ноулз, завороженно разглядывая кровавые пятна на черепице.

– По-моему, ей не по душе идея насчет другого командира, – ответил Шарп, сгибая и разгибая левую руку. – Если помощники Эль Католико не добудут золота, командиров из них может не выйти. Верно?

Она кивнула.

– Так кто же займет его место? – Ноулз сел на парапет.

– Ла Агуджа. – Шарпу нелегко давалось испанское «j».

Польщенная Тереза рассмеялась, а Харпер в свою очередь подверг обыску карманы Эль Католико.

– Ла… кто?

– Ла Агуджа – Игла. У нас с нею договор.

– Тереза? – изумленно переспросил Ноулз. – Мисс Морено?

– А почему бы и нет? Дерется она лучше многих. – Шарп сам сочинил прозвище и увидел, что оно ей понравилось. – Но чтобы этого добиться, надо удержать золото, вынести из крепости и сдать генералу. Довести дело до конца.

Лассау вздохнул и убрал в ножны так и не понадобившуюся саблю.

– Стало быть, дружище, мы возвращаемся к прежней теме. Как?

Шарп давно ждал этой минуты. Ждал и боялся. Но отдалять ее он больше не мог.

– Кто нам мешает?

Лассау пожал плечами:

– Кокс.

Шарп кивнул и тихо произнес:

– У Кокса есть власть, пока он командует гарнизоном. Не будет гарнизона – не будет и власти. И он не сможет нас остановить.

– Что же из этого следует? – Ноулз нахмурился.

– А то, что завтра на рассвете мы уничтожим гарнизон.

На секунду воцарилась мертвая тишина, затем ее нарушил возглас Ноулза:

– Невозможно!

Тереза от души рассмеялась:

– Возможно!

– Господи всемилостивейший! – На лице немецкого капитана отразился ужас.

Харпер, казалось, нисколько не удивился.

– Как, сэр?

И Шарп объяснил.

Глава двадцать третья

В тот понедельник Алмейда пробудилась рано. Задолго до первых проблесков рассвета по мостовой забухали солдатские сапоги, зазвучали будничные разговоры – верное средство от пафоса великих событий. Война добралась-таки до пограничного города, и между его внешними гласисами и замаскированными батареями французов сосредоточились надежды и чаяния Европы. Жители далеких городов смотрели на карты. Если выстоит Алмейда, то, возможно, удастся спасти Португалию, – но в это мало кто верил. Самое большее семь недель, говорили люди, а то и шесть – и Массена отдаст своим солдатам на разграбление Лиссабон. Британцы обречены, они уже бегут, бросая последние крепости, и каждый день в штабах Петербурга и Вены, Стокгольма и Берлина на столах расстилаются карты и генералы ломают головы, куда теперь Наполеон пошлет своих непобедимых пехотинцев в сине-белых мундирах. Конечно, жаль Британию, но кто ожидал иного исхода?

На южной стене у жаровни стоял Кокс, ждал, когда рассвет явит ему новые французские батареи. Вчера неприятель дал по городу несколько выстрелов и уничтожил телеграф, а сегодня он возьмется за дело всерьез, в этом Кокс не сомневался. Он уповал на мощную оборону, на бои, описания которых попадут на страницы исторических хроник, надеялся задержать французов до дождей и спасти Португалию; но он также представлял себе осадные орудия, бреши, пробитые в толстых стенах, и вопящие, ощетиненные сталью батальоны, которые в одну из ночей ринутся на штурм и повергнут его чаяния в прах. И он, и осаждающие понимали, что город – последнее препятствие для победоносной французской армии. Кокс, как ни подогревал он в душе надежду, все-таки не верил, что Алмейда простоит до затяжных дождей, когда реки выйдут из берегов, а дороги превратятся в непролазную топь.

Высоко над ним, у замка и собора, что венчали холм, Шарп пинком распахнул дверь пекарни. В сумраке угадывались округлые линии печей; на ощупь кирпич был холоден. Рядом с Шарпом дрожала Тереза, хоть и куталась в его длинную зеленую шинель. А стрелка изводила боль: саднили нога, предплечье и порезы в боках, раскалывалась голова после бессонной ночи, проведенной в мучительном споре.

– Неужели нет другого выхода? – с мольбой вопрошал Ноулз.

– А что, есть? Тогда скажите.

И сейчас в холодном безмолвии Шарп все еще искал другой выход. Поговорить с Коксом? Или с Керси? Но только Шарпу известно, как отчаянно Веллингтон нуждается в золоте. Коксу и Керси покажется нелепостью, что несколько тысяч золотых монет могут спасти Португалию, а Шарп не в силах объяснить – как, он ведь и сам не знает. Проклятая секретность! Из-за нее должны погибнуть сотни людей. Но если золото не доберется до Веллингтона, война будет проиграна.

А Тереза все равно уйдет. Через несколько часов они простятся, он поведет роту к своим, а девушка вернется в горы, на «малую войну». Он прижал ее к груди, вдохнул запах ее волос; его охватило желание, но в следующий миг они отступили друг от друга – снаружи зазвучали шаги, дверь распахнулась, и в сумрак заглянул Патрик Харпер:

– Сэр?

– Мы здесь. Достал?

– Все в порядке, – довольно бодро ответил Харпер и указал назад, на Хельмута. – Один бочонок пороха, сэр. Спасибо Тому Джеррарду.

– Он спрашивал зачем?

Харпер отрицательно покачал головой:

– Сказал, что если для вас, сэр, то все в порядке. – Сержант помог немцу внести в пекарню вместительный бочонок. – Черт, тяжелый, сэр.

– Может, подсобить?

Харпер выпрямился и воскликнул с притворным негодованием:

– Чтобы офицер таскал бочки, сэр? Мы же в армии, черт возьми! Мы ее сюда приволокли, мы здесь все и закончим.

– Знаете, что делать?

В этом вопросе не было необходимости. Шарп поглядел сквозь грязное стекло на площадь и в слабом сиянии зари увидел, что двери собора все еще закрыты. Может быть, тюки с патронами уже унесли. Может быть, Веллингтон послал к Коксу гонца на быстром коне, предположив, что Шарп застрял в Алмейде.

Он тряхнул головой, отгоняя проклятые мечты.

– Ладно, приступайте.

Хельмут одолжил у Харпера штык, воткнул в днище бочонка, провертел дырку диаметром с мушкетный ствол и удовлетворенно крякнул. Харпер кивнул Шарпу и произнес беспечным тоном:

– Ну, мы пошли.

Шарп заставил себя ухмыльнуться:

– Поосторожнее там.

Он хотел сказать сержанту, чтобы не марался, что это грязное дело капитана Шарпа, но знал, что на это ответит ирландец. Капитан смотрел, как двое мужчин – высокий и низкий – поднимают бочонок стоймя, встряхивают, чтобы из отверстия посыпался порох, неуклюже выбираются за дверь и идут по площади. Они шли по водосточной канаве – Харпер по дну, а Хельмут по краю, это облегчало ходьбу. В окно пекарни Шарп видел, как порох сыплется на темные камни, как приближается к собору страшная дорожка. Ему не верилось, что это происходит на самом деле, что генеральское «вы должны, Шарп» толкает его на непоправимое. Снова нахлынули сомнения. А вдруг все-таки можно убедить Кокса? Или того хуже, вдруг из Лондона прибыло золото и все это напрасно?

У него на миг замерло сердце: распахнулась дверь собора и вышли двое часовых, поправляя на ходу кивера. Шарп подумал, что сейчас они все увидят, и стиснул кулаки, а рядом с ним Тереза шевелила губами в беззвучной молитве.

– Шарп!

Он вздрогнул, повернулся и увидел Лассау.

– Вы меня напугали!

– Это все нечистая совесть. – Немец из дверного проема кивком указал на подножие холма. – Мы открыли в доме дверь. Подвальную.

– Я вас там найду.

Он собирался поджечь запал и отбежать к выбранному ими дому с глубоким подвалом – его дверь отворялась с улицы. Лассау не уходил. Он смотрел на двух сержантов, на часовых, которые не обращали на них внимания.

– Просто не верится, дружище. Что ж, надеюсь, вы поступаете правильно.

«И я, – подумал Шарп, – и я надеюсь. Бред, чистой воды бред!»

Он обнял девушку здоровой рукой и посмотрел на сержантов – те держались ближе к каменным трубам, преграждавшим путь повозкам, к торговым прилавкам. Часовые смотрели на сержантов и не видели ничего странного в том, что двое военных несут бочку; они даже не пошевелились, когда Харпер и Хельмут поставили ее совсем рядом с маленькой дверью собора.

– Боже! – прошептал Лассау, глядя, как Хельмут опускается подле бочонка на корточки и расширяет пробоину, чтобы огонь добрался до оставшегося пороха.

Харпер прошел двадцать ярдов и заговорил с часовыми о каких-то пустяках, и Шарп с тоской подумал, что сейчас этим людям придется умереть. Ведь они видят, как немец крошит дерево! Но нет, они как ни в чем не бывало смеялись над шутками Харпера, и наконец Хельмут поднялся, зевнул и пошел назад, а ирландец помахал часовым на прощанье и зашагал следом.

Шарп достал трутницу и сигару, дрожащими руками постучал кремнем об огниво, подул на льняной фитиль, поднес к нему сигару и втягивал через нее воздух, с ненавистью ощущая табачный вкус, пока не затлел ее кончик.

Лассау оцепенело смотрел на него:

– Вы уверены?

Шарп пожал плечами:

– Уверен.

В дверном проеме появились сержанты, и Лассау обратился к Хельмуту по-немецки, затем сказал Шарпу:

– Желаю удачи, дружище. До встречи через минуту.

Шарп кивнул, немцы ушли, а он снова затянулся. И посмотрел на ирландца, все еще стоящего в дверях:

– Уведи Терезу.

– Нет, – решительно сказал Харпер. – Я с вами.

– Я тоже. – Тереза улыбнулась Шарпу.

Он взял девушку за руку и вывел ее на улицу. В сером небе над собором разливался перламутр, высвечивая жгуты облаков. Все сулило прекрасный день.

Шарп снова глотнул табачного дыма, и перед его мысленным взором замелькали образы людей, которые строили собор, вырезали на каменных стенах у дверей лики святых, молились на коленях на широких плитах пола, венчались, крестили детей в гранитной купели, лежали в гробах между колоннами алтаря. Он вспомнил сухой тон генерала: «Вы должны, Шарп!», священника, забеливающего алтарную загородку, батальон с обозом жен и детей, трупы в погребе…

Шарп наклонился и поднес сигару к пороху, и взметнулись искры, и раздалось шипение, и огонь пустился в путь.

Первый снаряд из уродливой короткоствольной гаубицы, укрытой в глубоком окопе, взорвался на рыночной площади, из грязного дыма вырвались огненные иглы, и бесчисленные чугунные осколки понеслись во все стороны. Взрыв не успел утихнуть, а Шарп – опомниться, когда на мостовую упало второе французское ядро, подпрыгнуло, докатилось до порохового бочонка в считаных ярдах от собора. Часовые бросились в укрытие. Ядро лопнуло с грохотом и пламенем, и Шарп понял, что не успеет добежать до погреба. Он схватил за руки Терезу и Харпера:

– В печи!

Они вбежали в пекарню, перепрыгнули через прилавок. Капитан схватил девушку в охапку и толкнул головой вперед в большую кирпичную пасть хлебной печи, Харпер втиснулся во вторую, а Шарп, дожидаясь, когда Тереза заберется поглубже, услыхал взрыв за спиной – довольно слабый, ненамного громче разрывов французских снарядов и ответных выстрелов португальских батарей, и он, ныряя в печь следом за девушкой, понял, что взорвалась бочка, и подумал: выдержала ли дверь собора? А может, патроны уже убраны?

И тут раздался новый взрыв – мощный, зловещий, – а когда грохот утих, как залп на далекой батарее в густом тумане, пошла неудержимая трескотня – рвались патроны, воспламеняя друг друга.

Скорчившись, подобно утробному плоду, Шарп пытался вообразить, что происходит в соборе. Зловещие огни, кровавые отсветы, новый, более мощный взрыв… Он понял, что пламя добралось до боеприпасов, сложенных на верхних ступеньках крипты, и теперь уже ничего не исправишь. Часовые в соборе обречены, лики на огромной загородке алтаря последние секунды смотрят вниз, свечи у распятия сейчас будут сметены ударной волной.

Лопнуло третье французское ядро, по стене пекарни хлестнуло осколками, и все утонуло в нарастающем грохоте – в первой крипте патрон за патроном, тюк за тюком взрывались боеприпасы Алмейды. Острые язычки пламени приближались к облегченному пологу, люди в глубоком подземелье стояли, наверное, на коленях или метались в панике среди бочек с порохом для огромных пушек.

Шарпу казалось, что грохот способен только расти, что это последний звук на земле, – но внезапно он сменился тишиной, вернее, приглушенным треском огня. Понимая, что рисковать глупо, капитан все-таки приподнял голову и выглянул в щель между кирпичами и чугунной дверцей. Ему не верилось, что кожаный полог выдержал взрыв патронов.

И в этот миг холм всколыхнулся. Грохот примчался не по воздуху, а сквозь землю, точно стон скалы, и весь собор обратился в пыль, дым и кровавое пламя, пронизавшее чернильную мглу.

Французские артиллеристы позабыли о своих орудиях, вскарабкались на бруствер и крестились, глядя на низкие серые стены. Городской центр исчез, превратился в громадный костер, в клубящееся облако тьмы, которое росло вверх и вширь. В алых сполохах виднелись огромные камни, бревна, летящие, точно пух из распоротой перины, – а затем на людей обрушились ударная волна и страшный раскаленный ветер. Казалось, все громы мира слились в один мгновенный гром, все кары небесные соединились в одно мимолетное видение апокалипсиса.

Собор исчез, его поглотило пламя, замок рассыпался, как будто был сложен из детских кубиков. Факелами вспыхивали дома. Взрыв захватил север города, снес крыши с половины южного склона.

Свод пекарни обрушился на печи. Шарп, оглушенный и ослепленный, задыхался в густой пыли и раскаленном воздухе, а девушка держалась за него, молясь и прощаясь с жизнью.

На крепостных стенах гибли португальцы, ближайшие к собору укрепления были разбиты вдребезги, рвы наполнились камнями и трупами – сквозь крепостную стену к центру города теперь вела широкая ровная дорога, а порох все рвался, над Алмейдой поднимались новые клубы дыма и корчились новые языки пламени, и холм содрогался в конвульсиях. Наконец чудовищные взрывы стихли, остались только огонь и мрак, и запах ада, и ужас ошеломленных людей.

Французский канонир – седой ветеран, некогда учивший стрелять из пушки молодого корсиканского лейтенанта, – плюнул на ладонь и коснулся ею горячего ствола, который выпустил последний снаряд. Французы молчали, они все еще не могли поверить в случившееся, а на землю перед ними дьявольским дождем сыпались камни, черепица и горящая плоть.

Грохот преодолел двадцать пять миль до Келорико, и генерал отложил вилку, подошел к окну и со страшной определенностью понял, что произошло. Золота нет. А теперь нет и крепости, которая могла бы дать ему шесть недель угасающей надежды.

Потом накатился дым, громадный серый покров расстелился с востока, превратил рассвет в сумерки, окаймил пограничные холмы алым, предвещая наступление вражеских армий. Они пойдут за этим дымом к морю…

Алмейда пала.

Глава двадцать четвертая

Керси погиб, молясь на крепостной стене. Погибли еще пятьсот человек – огненный ветер унес их в вечность. Но Шарп еще не знал об этом. Ему казалось, будто он умирает от удушья и жара, он вжимался спиной в гладкие кирпичи, а ногами упирался в обугленное полено, подпиравшее дверцу. Когда все кончилось, капитан выбрался в кошмар наяву, повернулся и вытащил Терезу. Девушка что-то сказала ему, но он ничего не услышал, помотал головой, повернулся к другому отверстию печи и выгреб щебень. Вскоре появилась перепачканная сажей физиономия Харпера.

Печи спасли людей от верной гибели. Они походили на маленькие крепости: толщина их стен достигала трех футов, а покатые своды благополучно отклонили ударную волну. Собор превратился в огненную воронку, замок исчез, над жилыми кварталами бушевало пламя и клубилась пыль. Ярдах в ста от пекарни виднелся устоявший под взрывом дом – ни дверей, ни стекол, только языки пламени танцуют в безжизненных комнатах. Отовсюду веяло иссушающим жаром.

Шарп взял Терезу за руку.

По улице ковылял нагой и окровавленный человек – шатался от слабости, звал на помощь, но они бросились не к нему, а к двери подвала, засыпанной камнями. Из-за нее доносились стук и крики; Харпер, еще не совсем пришедший в себя, откинул камни, дверь распахнулась от удара изнутри и выпустила Лассау и Хельмута. Они что-то закричали Шарпу, но тот опять не услышал, и все побежали к дому, где квартировала рота, – к подножию холма, прочь от этого ужаса, мимо португальских солдат, с открытыми ртами взиравших на геенну огненную, которая разверзлась на месте собора.

Шарп ворвался на кухню, схватил бутылку немецкого пива, отбил горлышко и поднес к губам. Прохладная жидкость потекла в желудок. Потом он ударил себя по ушам, затряс головой, и к нему повернулись изумленные солдаты. Шарп снова потряс головой, но слух не возвращался, и он почувствовал, как наворачиваются слезы. Черт с ним, ничего уже не исправишь. Капитан запрокинул голову и уставился в потолок, вспоминая генерала и огненную воронку и испытывая к себе невыразимую ненависть.

– У вас не было выбора, сэр. – К нему обращался Ноулз. Голос звучал где-то вдали, но Шарп слышал!

Он отрицательно покачал головой:

– Выбор есть всегда.

– Но ведь война, сэр. Вы говорили, надо ее выиграть.

«Вот завтра и отпразднуем, – подумал Шарп, – или послезавтра, но, господи боже, я же не знал!» И он вспомнил лежащие повсюду трупы – уродливые, жалкие, скорченные, как грибы, высушенные на раскаленных камнях.

– Я помню. – Капитан повернулся к своим людям. – Ну что вытаращились? Собирайте манатки.

Он ненавидел и Веллингтона, ибо понимал, почему тот выбрал именно его. Генералу был нужен человек, которого непомерная гордыня заставит победить во что бы то ни стало. И Шарп знал: если Веллингтон попросит, он сделает это снова. Беспощадность – лучшее качество воина, будь он хоть генералом, хоть капитаном. Ею восхищаются. Но кто сказал, что беспощадный воин не испытывает адских мук?

Стрелок встал и посмотрел на Лассау:

– Надо бы Кокса найти.

Город лежал в параличе, тишину нарушали только треск огня да рвота и кашель солдат, которые находили изувеченные тела товарищей. В воздухе витал запах горелого мяса, как в захваченной англичанами Талавере, – но тогда не было ничьей вины, просто ветер случайно раздул пожар, а этот хаос, это видение ада – дело его, Шарпа, рук, ведь это им продырявленная бочка оставила за собой пороховой след.

Мертвецы лежали нагими, мундиры с них сорвало ударной волной; под натиском жара они усохли, обернулись черными сморщенными карликами. Целый батальон, подумал Шарп, уничтожен ради золота – а вот смог бы Веллингтон собственной рукой поднести сигару к пороху?

Он выбросил эту мысль из головы, шагая следом за Лассау по пандусу крепостной стены, с которой Кокс обозревал руины. Все было кончено, каждый понимал, что город теперь беззащитен. Но Кокс еще на что-то надеялся. И оплакивал гибель своего детища.

– Как это могло случиться?

У штабных офицеров были убедительные ответы. Бригадиру сообщили, что за миг до катастрофы на площадь у собора падали французские ядра. Офицеры смотрели со стены на растущую толпу французов, вышедших из окопов полюбоваться на громадную брешь в неприятельских укреплениях и чудовищный столб дыма. Наверное, так чернь взирает на некогда гордого короля, взошедшего на эшафот.

– Ядро, – объяснял Коксу один из офицеров. – Должно быть, подожгло патроны.

Бригадир храбрился, говорил, что они будут сражаться, но все знали, что Алмейда обречена. Как сражаться без боеприпасов? Наверное, это понимали и французы. Они не будут открыто злорадствовать, а предложат достойные условия капитуляции. Напрасно Кокс искал лазейки в безвыходной ситуации, напрасно вглядывался с надеждой в черный дым. В конце концов ему пришлось смириться.

– Завтра, джентльмены, завтра. Еще одну ночь подержим флаг.

Он двинулся сквозь толпу и увидел Шарпа и Лассау, томящихся в ожидании.

– Шарп! Лассау! Слава богу, вы живы. Столько жертв!

– Да, сэр.

Кокс едва сдерживал слезы.

– Какое несчастье!

«Выжил ли Том Джеррард?» – подумал Шарп.

Кокс заметил кровь на мундире стрелка.

– Вы ранены?

– Нет, сэр. Все в порядке. Разрешите вывести роту, сэр?

Кокс машинально кивнул. Ему было не до золота – он проиграл войну.

Шарп дернул Лассау за рукав:

– Идем.

Внизу у пандуса их дожидался Цезарь Морено, он поднял руку, останавливая Шарпа:

– Где Тереза?

Шарп улыбнулся, глядя в растерянные глаза испанца. Улыбнулся в первый раз после взрыва.

– Цела и невредима. Мы уходим.

– А Хоакин?

– Хоакин? – Лишь через секунду Шарп понял, кого имеет в виду отец Терезы, и вспомнил поединок на крыше церкви. – Мертв.

– А это что? – Оглядывая руины, Цезарь Морено не выпускал рукава Шарпа.

– Несчастный случай.

Морено посмотрел на него и пожал плечами:

– Я потерял половину людей.

На это Шарпу было нечего ответить.

Лассау вмешался в разговор:

– Как кони?

Морено перевел на него взгляд и снова пожал плечами:

– Их не было в рухнувшем доме. Все целы.

– Мы их возьмем. – Немец пошел вперед, а Морено удержал Шарпа за руку:

– Теперь, наверное, она будет командиром?

Стрелок кивнул:

– Драться она умеет.

Морено печально улыбнулся:

– И знает, на чьей стороне можно победить.

Шарп поглядел на дым, на объятую пламенем вершину холма и вдохнул запах гари.

– А мы с вами разве не знаем? – Он рывком высвободил руку и повернулся лицом к седоволосому партизану. – Я за ней когда-нибудь вернусь.

– Знаю.

В окопах на севере не осталось ни одного француза – все они стояли на виду у португальцев и глазели на дымящийся пролом в стене. Никто не задерживал роту. Люди взяли золото и пошли сквозь дым на запад, к армии Веллингтона.

Война не была проиграна.

Эпилог

– Так что же случилось, Ричард?

– Ничего, сэр.

Хоган тронул повод, и конь направился к островку сочной травы.

– Я вам не верю.

Шарп поерзал в седле – он терпеть не мог верховой езды.

– Там была девушка.

– И это все?

– Все? Особенная девушка.

С моря в лицо дул прохладный бриз, вода искрилась миллионами отблесков, словно огромная армия улан со сверкающими пиками, а на фрегате, шедшем к северу, в сторону Ла-Манша, ставили серые паруса, и за его кормой тянулся белый след.

– Посыльный, – сказал Хоган.

– Новости о победе? – спросил Шарп с иронией.

– Они не поверят. Очень уж странная победа. – Хоган смотрел на далекий морской горизонт с вершины холма. – Видите вон там флот? Конвой возвращается на родину.

Шарп крякнул – в заживающей руке стрельнула боль.

– Новые деньги для чертовых купцов. Почему бы им сюда не прислать деньжат, а?

Хоган улыбнулся:

– Ричард, денег всегда не хватает. Всегда.

– А сейчас лучше бы хватило. После всех наших подвигов.

– Каких еще подвигов?

– Да никаких, я же вам рассказывал. – Стрелок с вызовом посмотрел на вежливого ирландского майора. – Нас послали, мы добыли, ну и принесли.

– Генерал доволен, – произнес Хоган ровным тоном.

– Еще бы он не был доволен, черт его дери!

– Он уж было решил, что вы погибли. – Конь Хогана снова двинулся вперед, щипля траву. Майор снял треуголку и, как веером, помахал у лица. – Вот только Алмейду жаль.

– Вот только Алмейду жаль. – Шарп состроил горестную мину.

Хоган терпеливо вздохнул:

– Мы думали, что все кончено. Услышали взрыв, а золота все нет и нет. Без золота у нас бы не было ни малейшего шанса.

– Ну, шанс всегда есть, – произнес Шарп, точно сплюнул.

Хоган пожал плечами:

– Нет, Ричард. На сей раз не было.

Шарп позволил злости поулечься. Он смотрел, как полощутся паруса, как фрегат ложится на новый галс.

– А что вам было нужнее, сэр? – холодным, равнодушным тоном спросил он. – Золото или Алмейда?

Хоган натянул повод, и конь вскинул голову.

– Золото, Ричард.

– Вы уверены?

Хоган кивнул:

– Еще бы! Не будь его, погибли бы тысячи людей.

– Но мы-то этого не знали.

Хоган повел вокруг себя рукой:

– Зато мы знали.

Их окружало чудо, возможно самое величайшее достижение военного строительства, – холмы, превращенные в крепость. Генералу и впрямь до зарезу нужно было золото, иначе укрепления остались бы недостроенными и десяти тысячам тружеников (многих из них Шарп видел по пути) пришлось бы сложить лопаты и кирки и дожидаться французов. Шарп смотрел, как волы и люди поднимают на холмы громадные волокуши с грузом.

– Как вы это назовете?

– Линии Торриш-Ведраш.

Три линии отгородили Лиссабонский полуостров, три ряда мощных укреплений на господствующих высотах, рядом с которыми неприступная цитадель Алмейды показалась бы карлицей. Передняя линия, вдоль которой они ехали, протянулась на двадцать шесть миль от Атлантического океана до реки Тежу; за ней лежали две такие же. Шарп глядел на рукотворные обрывы, увенчанные батареями, на затопленную низину. С тыла к гребням холмов вели широкие траншеи – это означало, что двадцать пять тысяч солдат гарнизона смогут выйти к позициям незаметно для французов, а глубокие долины, где нельзя было построить войска, перегородили завалами из тысяч колючих деревьев, так что сверху ландшафт показался бы пляжем, на котором ребенок-великан с буйным воображением строил замки из мокрого песка.

Шарп посмотрел на восток, на линию укреплений, теряющуюся вдали. То, что он видел перед собой, казалось немыслимым. Столько труда, столько высоченных насыпей, созданных человеческими руками, а на них – сотни пушек в каменных фортах, глядящих амбразурами на север, откуда придется наступать Массена.

Хоган ехал рядом.

– Мы не сможем его остановить, Ричард. Не сможем, пока он не придет сюда. Но здесь ему и остаться.

– А мы подождем там. – Шарп показал назад, на Лиссабон, стоящий в тридцати милях южнее.

Хоган кивнул:

– Все просто. Массена вовек не прорвать этих линий, не по зубам орешек. И в обход никак – флот не пустит. Он останется тут, а осенью начнутся дожди, и месяца через два у него кончится провиант, и мы пойдем отвоевывать Португалию.

– А потом Испанию?

– А потом Испанию. – Хоган вздохнул и указал на гигантский шрам невиданных доселе укреплений. – А у нас кончались деньги. И негде было их раздобыть.

– Но все-таки раздобыли.

Хоган поклонился:

– Благодаря вам. Расскажите про девушку.

Шарп рассказал все по пути к Лиссабону, пересекая второй или третий ряд укреплений, которым, вероятно, не суждено было увидеть врага. Ему вспомнилось расставание после беспрепятственного ухода из речной крепости – английские пехотинцы, неумело сидевшие на испанских конях, тряслись позади немцев Лассау. По дороге к ним приблизился французский патруль, но легионеры веером развернулись навстречу, сабли со свистом вылетели из ножен, и французы поспешили ретироваться. Перед Коа кавалькада остановилась, и Шарп вручил Терезе обещанную тысячу золотых монет.

Она улыбнулась:

– Этого хватит.

– Хватит?

– На самое необходимое. Мы будем драться.

С холмов тянуло гарью и мертвечиной. Шарп смотрел на девушку, любовался ее ястребиной красотой.

– Если хочешь, оставайся с нами.

Она улыбнулась вновь:

– Нет. Но ты можешь вернуться. Когда-нибудь.

Он кивком указал на винтовку, висевшую у нее за плечами:

– Отдай Рамону. Я обещал.

На лице Терезы появилось удивление.

– Она моя!

– Нет. – Шарп снял собственную винтовку, проверил, цела ли крышечка на прикладе, на месте ли все принадлежности для чистки, и протянул ее девушке вместе с подсумком. – Вот твоя. С моей любовью. Я себе возьму другую.

Она улыбнулась и покачала головой:

– Жаль расставаться.

– И мне. Но мы еще встретимся.

– Знаю. – Тереза повернула коня и помахала рукой.

– Убей побольше французов, – крикнул он ей вдогонку.

– Все – мои!

И она скрылась с глаз, унеслась галопом вместе с отцом и его людьми. Ее людьми. По тайным тропам они вернутся домой, и вновь разгорится война ножа и засады.

Шарп тосковал без нее.

Он улыбнулся Хогану:

– Вы уже слышали о Харди?

– Печально. У него остался брат, вы знаете?

– Нет.

Хоган кивнул:

– Лейтенант военно-морского флота. Джулс Харди. Весь в брата. Сущий безумец.

– А Жозефина?

Хоган улыбнулся, нюхнул своего зелья, и Шарп подождал, пока он чихнет. Майор вытер слезы.

– Она здесь. Хотите навестить?

– Да.

Хоган рассмеялся:

– У нее сейчас праздник. – Он не стал объяснять.

Тени домов удлинялись, двое всадников ехали по мощеным улицам Лиссабона. На них было тесно от повозок со строительным камнем и работников, создающих одно из величайших чудес военного света – крепость на пять тысяч квадратных миль, которая в 1810 году остановит французов и с тех пор ни разу не подвергнется нападению. Шарп благоговел перед гением Веллингтона, ибо никто за пределами Лиссабона, судя по всему, не ведал о существовании линий Торриш-Ведраш.

Полковник Лоуфорд встретил Шарпа с распростертыми объятьями и потряс стопкой депеш:

– Пополнения, Ричард! Уже в пути! Скоро сможешь забрать их из Лиссабона! Офицеры, сержанты и двести семьдесят солдат! Хорошие новости!

Корабли уже вышли из Плимута; но когда они придут, оставалось лишь гадать. Может, через семь дней, а может, через семь недель.

Шарп с радостью слез с седла и отдал поводья Хогану.

– Завтра увидимся, сэр?

Майор кивнул и написал несколько слов на листке бумаги.

– Ее адрес.

Шарп с благодарностью улыбнулся и отошел, а Хоган сказал ему вслед:

– Ричард!

– Сэр?

– Золото было необходимо. Хорошая работа.

Шестнадцать тысяч монет. Из них двести пятьдесят украл Эль Католико, тысяча досталась Терезе, четырнадцать тысяч взял генерал, а остальные получили в счет денежного довольствия рота легкой пехоты и немецкий эскадрон.

Шарп приказал своим людям напиться и найти баб, и если какой-нибудь хлыщ из военной полиции будет допытываться, откуда они взяли золото, – пускай кивают на Шарпа. Полицейским отчего-то не хотелось спорить с высоким израненным стрелком, попросту отвечавшим, что золото украдено. А у Шарпа завелся даже личный счет в Лондоне, и он, разыскивая дом, указанный Хоганом, гадал, что это за зверь такой – четырехпроцентный акционерный капитал. Когда капитан признался сотрудникам лиссабонского филиала лондонского финансового агента Хопкинсона, что деньги украдены, те лишь вежливо рассмеялись. Он им отдал не все монеты.

Дом выглядел богато, и Шарпу представилось, как Харди входил через парадную дверь, как о нем докладывал Агостино, слуга Жозефины, – он теперь носил смешной напудренный парик и ливрею с уймой золотых пуговиц и галунов.

– Сэр?

Шарп оттолкнул его и направился в мраморную гостиную, изобиловавшую пальмами, коврами и решетчатыми ширмами. Стрелок подумал о Терезе и тут же отогнал эти мысли, чтобы с новой силой не разгорелось желание; даже запахи этой гостиной вызвали бы у нее презрительное негодование.

Большой зал с арками выходил на террасу, под которой далеко внизу струились воды Тежу. Террасу обрамляли ряды апельсиновых деревьев, их аромат смешивался с запахами благовоний.

– Жозефина!

– Ричард!

Она стояла под аркой, заходящее солнце светило ей в спину, и Шарп не видел лица.

– Что ты здесь делаешь?

– Пришел тебя навестить.

Она двинулась навстречу, и Шарп разглядел улыбку. С тех пор как они расстались, Жозефина слегка располнела. Она дотронулась пальцем до его лица, окинула взглядом мундир и состроила неодобрительную гримаску:

– Ты не можешь остаться.

– Почему?

Она повела рукой в сторону террасы:

– Он пришел первым.

Шарп глядел на Жозефину и вспоминал ее совсем другой. И ушел бы, если бы Патрик Харпер не заявил утром, что окрутил чернявую горничную из «Америкен-отеля».

Шарп прошел на террасу, где за бокалом вина сидел томный кавалерийский лейтенант.

Лейтенант поднял глаза:

– Сэр?

– Сколько ты ей платишь?

– Ричард! – Жозефина подбежала сзади, потянула его за рукав.

Шарп рассмеялся:

– А, лейтенант?

– Черт побери, сэр! – Лейтенант вскочил, в бокале всколыхнулось вино.

– Ну, так сколько?

– Как вы смеете, сэр?! Попрошу удалиться!

Жозефина уже смеялась – она обожала такие сцены.

Шарп улыбнулся:

– Ну так попроси. Моя фамилия Шарп. Слыхал? А теперь пшел вон.

– Шарп? – Лейтенант стушевался.

– Вон!

– Но, сэр…

Шарп выхватил палаш – огромный стальной клинок.

– Вон!

– Мадам! – Лейтенант поклонился Жозефине, поставил бокал, бросил короткий взгляд на Шарпа и исчез.

Жозефина легонько ударила Шарпа по щеке:

– Негодник! Разве так можно?

– А разве нельзя? – Он убрал палаш в ножны.

Она надула губки:

– Он богатый и щедрый.

Шарп рассмеялся, открыл новенький подсумок (черная жесткая кожа еще похрустывала), и на узорчатых плитках пола зазвенели тяжелые золотые монеты.

– Ричард! Что это?

– Золото, дура.

Пускай конвой придет хоть через месяц. По террасе рассыпалась новая горсть монет, толстых, как поросята.

– Золото для Жозефины. Твое золото, наше золото, мое золото. – Он снова расхохотался и привлек ее к себе. – Золото Шарпа.

Историческая справка

После взрыва 27 августа 1810 года гарнизон Алмейды сдался. Происходившее там во многом соответствует событиям, описанным в «Золоте стрелка Шарпа». Взрыв порохового склада уничтожил кафедральный собор, замок, пятьсот домов и даже часть крепости. Подсчитано, что погибло более полутысячи солдат и офицеров гарнизона. На следующий день бригадир Кокс смирился с неизбежностью и приказал своим войскам сложить оружие.

Вероятно, тот взрыв был одним из мощнейших в доядерном мире. (Определенно не самым мощным. Годом раньше, в 1809 году, сэр Джон Мур намеренно взорвал четыре тысячи баррелей пороха в Корунье, чтобы не достались французам.) А еще через год французы добавили разрушений Алмейде, – будучи в свою очередь осаждены, они в конце концов подорвали в нескольких местах крепостные стены, и гарнизон в тысячу четыреста человек благополучно ускользнул от многократно превосходившей его числом британской армии.

Несмотря на все эти злоключения, крепость и по сей день смотрится впечатляюще. Через Алмейду уже не проходит главная дорога, она сворачивает несколькими милями южнее и огибает город, но от его околицы всего полчаса езды до погранпоста у Вила-Формозо. Грозные укрепления восстановлены и содержатся в порядке, хотя окружают они уже не город, а захудалое село, и на вершине холма нетрудно разглядеть следы взрыва. Там ничего не отстраивали заново. На месте собора появилось кладбище. Крепостной ров цел, это глубокая квадратная траншея, выложенная каменными плитами, кругом – беспорядочно рассыпанные гранитные блоки, а на месте улиц и домов растут полевые цветы.

Никому – даже, разумеется, автору этих строк – не известны подлинные причины катастрофы, но есть общепринятая версия на основе рассказов людей, переживших ее: во взрыве повинна дырявая бочка. Она оставила на площади пороховую дорожку, та вспыхнула от французского зажигательного снаряда и взорвала тюки с мушкетными патронами, сложенными у двери храма; огонь проник в главный погреб, после чего исчезло самое серьезное препятствие на пути Массена к завоеванию Португалии. Один португальский солдат, находившийся рядом с собором, сумел остаться в живых, укрывшись в печи пекарни, и теперь эту уловку заимствует Ричард Шарп. Самое невероятное подчас оказывается правдой.

Линии Торриш-Ведраш существовали в действительности и по праву считаются величайшим военным достижением того времени. Их и сейчас можно увидеть, и хотя они большей частью сровнялись с землей и заросли травой, нетрудно вообразить потрясение Массена. Князь Эслингский гнал британскую армию от самой границы и в одном переходе от португальской столицы, вероятно, уже мнил, что дело сделано. И вдруг обнаружил перед собой укрепления. Здесь и закончилось бегство англичан. С тех пор линии Торриш-Ведраш не пригодились ни разу, а через четыре года окрепшая армия Веллингтона оставила позади Пиренеи и вступила во Францию.

«Золото стрелка Шарпа» – роман, увы, несправедливый к испанцам. Среди герильерос встречались себялюбцы, наподобие Эль Католико, но в основном это были смелые люди, сковавшие больше французских войск, чем армия Веллингтона. Романы о Ричарде Шарпе есть война глазами английских солдат, а такая перспектива не может не исказить облик людей, сражавшихся на «малой войне». Но в конце концов осенью 1810 года британской армии удалось надежно закрепиться, и это повлияло на события четырех следующих лет: победоносное продвижение через Испанию и окончательный разгром Наполеона во Франции.

А Ричарду Шарпу и Патрику Харперу предстоит новый поход.

Примечания

1

Да (нем.).

2

Игра слов: «Helmet» по-английски – «шлем, каска», Хельмут – распространенное немецкое имя.

3

Вечный покой дай им, Господи (лат.).

4

И свет немеркнущий да воссияет им (лат.).

5

Тебе, Боже, подобает хвала на Сионе (лат.). – Все три строки из католической заупокойной службы.

Content

Бернард Корнуэлл
Золото стрелка Шарпа

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Эпилог

Историческая справка

Примечания