Михаил Гундарин, Евгений Попов

Фазиль: опыт художественной биографии

© Гундарин М. В., Попов Е. А.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Эх, какой это был замечательный праздник, на который собралась «вся Москва», — не столько постсоветская, сколько еще та, советско-имперская. Как проникновенно выступали в Театре им. Вахтангова знаменитые деятели культуры, официальные лица, абхазские дети и взрослые джигиты! Не хуже, чем солист ансамбля песни и пляски Пата Патарая, — и в жизни, и в книге, и в фильме по некогда запрещенной главе из «Сандро из Чегема» под названием «Пиры Валтасара».

Это был 1999 год. Великому писателю исполнилось семьдесят лет. Всем уже стало ясно — кому не было ясно до сих пор: перед нами живой классик. Может быть, самая бесспорная величина в русской литературе второй половины века.

Век вскоре после юбилея и закончился. После этого Бог дал Искандеру еще шестнадцать лет земной жизни. Но главные свои труды Мастер уже завершил. Они бесценны. И во многом загадочны — как и сама судьба мальчика с имперской окраины, сына перса и абхазки, ставшего, не имея ни капли русской крови, классиком русской литературы.

Предуведомление

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: На наших глазах мир сходит с ума. Не тот советский, что «во всём мире» плюс «дружба народов», а MIP вообще. Распад! Америка, что всегда была светом в окошке для уставших от «развитого социализма» россиян, целует ботинки неграм и бежит, теряя обмундирование, из Афганистана. Чопорная Англия, как и прочие пуританские страны, охотно венчает однополых, изящная Франция громит собственные архитектурные объекты. Шпана хулиганит по всей Западной Европе. Очень странная пандемия загоняет всю планету в тюрьму. Вранье, фейки, науськивание. Сирия. Украина. И так далее. Нам это надо?

МИХАИЛ ГУНДАРИН: Нам это не надо. Но при чем здесь Фазиль Искандер, который ушел из жизни пять лет назад?

Е. П.: А при том, что я всё время думаю о нем, вспоминаю наши общие дела, встречи, разговоры — и медленно начинаю понимать, что он, пожалуй, был главной литературной персоной конца ХХ века, противостоящей этому распаду. Он не «пас народы», не командовал, не лез в учителя, идеологи или «властители дум», но он ЗДРАВО МЫСЛИЛ и умел излагать эти мысли на бумаге. С помощью своих великих персонажей и Богом ему данного писательского таланта.

М. Г.: Но в это же время существовали Аксенов, Шукшин… Солженицын, наконец, чья главная книга потрясла мир почище, чем «Десять дней, которые потрясли мир» американца Джона Рида, которого Ленин велел похоронить на Красной площади у Кремлевской стены…

Е. П.: Солженицын — это отдельная тема. Перефразируя Евтушенко, можно сказать, что он в России «больше, чем писатель». А вот Аксенов и Шукшин — да. Два великих Василия русской литературы. Фазиль — третий великий. Ведь при крещении в православную веру он взял имя Василий, созвучное имени Фазиль. А «фазиль» в переводе с арабского означает «талантливый, образованный». Видите, всё совпадает. Даже значение каждой буквы в имени:

Ф — умение приспосабливаться, нежность, оригинальность идей, способность приврать;

А — сила и власть;

З — склонность к сомнениям, материальные трудности, неудовлетворенность, высокая интуиция;

И — впечатлительность, реализм, тонкая духовность, миролюбие;

Л — логика, изобретательность, музыкальность;

Ь — способность к классификации, раскладыванию по полочкам.

Понимаете, великий Аксенов — певец распада России, исследователь ее мерзостей и таинственных воспарений, многим казавшийся стилягой, «штатником» и баловнем судьбы. Великий Шукшин — плоть от плоти, душа народная, которая «не жалеет, не зовет» и пытается не плакать. А великий Искандер — ДРУГОЙ. Он не подвержен сиюминутному, непродуманному, невыверенному, не оснащенному вековой мудростью предков. Он — препятствие на пути хаоса, он не склонен к экзальтации, преувеличениям, истерике. Он за эволюцию, а не за «бунт бессмысленный и беспощадный». Родившийся на Кавказе, Искандер — писатель ИМПЕРСКИЙ, и ничего дурного в этом определении нет. Ведь в эпике крохотного горного села Чегем как в капле воды отразились все страсти минувшего века, сюжеты существования людей на огромном имперском пространстве от Владивостока до Калининграда, в которое и Кавказ входит, и Средняя Азия, и Сибирь, и Дальний Восток.

Искандера читающая интеллигенция воспринимала сначала как красивого, но среднего поэта из плеяды «Юности», потом — как сатирика / юмориста / анекдотчика / антисоветчика типа Владимира Войновича. И лишь время определило его подлинный масштаб.

Если искать приблизительные поэтические аналоги, то Аксенов — это будет вам Маяковский конца ХХ века, Есенин обернется Шукшиным, а Искандер окажется скорее Пастернаком, чем Мандельштамом. Ведь он, подобно автору «Доктора Живаго», страдал только за свои тексты, с сильными мира сего дружбу не водил, существовал — с их милостивого разрешения — где-то чуть-чуть в сторонке от крутых реалий действительности, на периферии советского «литературного процесса», диссидентом не был, не спился, не застрелился, слава богу!.. Временами был очень мрачен, если не сказать депрессивен, иногда хохотал своим неповторимым искандеровским смехом.

Его настоящая слава и известность начались на следующий же день после публикации в «Новом мире» повести «Созвездие Козлотура». До этого он был лишь «широко известен в узких кругах». Он не был в числе тогдашних властителей дум — Ахмадулиной, Вознесенского, Евтушенко, Окуджавы, Рождественского. Он стал знаменитым — после «Козлотура», а вот когда приобрел ВЕЛИЧИЕ — трудно сказать. Скорей всего, в 1979 году, после публикации в американском «Ардисе» полного, а не усеченного текста «Сандро из Чегема».

Помню 1979 год. Я пировал на его пятидесятилетии в скромном ресторанчике около метро «Профсоюзная», где тамадой был высокий седобородый Лев Зиновьевич Копелев, которого на следующий год власть выставила за пределы СССР, напоследок угостив фронтовика и сидельца фельетоном «Иуда в роли Дон Кихота».

Думаю, в 1989 году шестидесятилетнему Фазилю было не до юбилеев. Именно в этом году он был избран от оппозиционных сил в тогдашний Верховный Совет СССР, и на два года, единственный раз в жизни, погрузился в политику. Заседал вместе с Андреем Сахаровым, Гавриилом Поповым, Юрием Афанасьевым. Интересно, эти имена что-нибудь говорят сегодня молодым читателям? После самороспуска Верховного Совета в 1991 году никогда больше политикой, слава богу, не занимался.

Так что НАЧАЛО АПОФЕОЗА Фазиля Искандера я отношу к 1999 году. Как легко, раскованно, весело чувствовали себя зрители в зале театра им. Вахтангова! Помню, например, как Юрий Петрович Любимов непонятно зачем пытался всучить юбиляру огромную бутыль водки, которую потом оберегал от неизвестно чьих поползновений абхазский физик и предприниматель Руслан Джопуа, верный друг семейства Искандеров, литературный секретарь Фазиля и помощник депутата во время недолгого «хождения» того во власть.

М. Г.: Моему — последнему советскому — поколению, рожденному на рубеже семидесятых, Искандер стал известен в восьмидесятые. Первым, что я прочитал у Искандера, были «Кролики и удавы». Вещь, нашумевшая даже среди прочих хитов перестройки, но воспринимавшаяся именно в тогдашнем ключе — как высмеивание и ниспровержение. Так, да не так. В этой книге была, во-первых, мысль, а во-вторых, чувство. Мне было лет двадцать, но я и тогда это почувствовал очень четко. Теперь «Кролики…» уже воспринимаются не как уничижительная сатира, но как довольно грустное и пророческое описание универсалий — и власти, и подчинения. Мало того что кролики и удавы, в сущности, составляют симбиотическое единство — едины и страны, и исторические ситуации, в которых разыгрываются все эти игры. Теперь-то, пожив и при социализме, и при капитализме, побывав много где, мы видим, как высоко этот пик возносится над мутным потоком «абличительной» литературы восьмидесятых. Искандер мудр и в этой книге. Как обычно, мудрость эта и ненавязчива, и глубока. Полагаю, известность «Кроликов…» перехлестнула известность «Созвездия Козлотура», вещи лиричной, открывающейся не всем. Ну и, конечно, была довольно курьезная популярность Искандера по трэш-боевику Юрия Кары «Воры в законе», где в основе пара историй из чегемского цикла. Вот уж где не было почти ничего искандеровского! Но зато скандальная лента подвигла многих прочитать рассказы о Чегеме. И тут грустный вопрос-рассуждение: рассказы прочитаны многими, но прочитан ли великий роман «Сандро из Чегема» именно как цельная вещь? Как новый эпос, вклад русской литературы в мировую литературу второй половины ХХ века?

Е. П.: Здесь сказывается разница в нашем возрасте. Для моего поколения, особенно для юных читателей, пребывавших тогда в так называемой провинции, «Созвездие Козлотура» было тем глотком свободы, что необходим для выживания в тоталитарной стране. До «Кроликов и удавов» было еще далеко. Напомним, что год публикации «Созвездия» — 1966-й. Тогда хитом инакомыслия был лишь великий «Один день Ивана Денисовича». Самиздат (Копелев, Кёстлер, Оруэлл, Волков, Шаламов) до моего Красноярска практически не доходил. «Затоваренная бочкотара» — не ПОЛИТИЧЕСКАЯ, а чисто ИНАКОХУДОЖЕСТВЕННАЯ повесть Аксенова — появилась двумя годами позже, «Странные люди» Шукшина — в начале семидесятых. Даже об Андрее Платонове мы тогда только слышали, хотя знаменитое его «Избранное» с предисловием Федота Сучкова, где был напечатан «Город Градов», вышло в 1966-м. Но достать его было невозможно. Равно как и переизданных Бабеля, Олешу, Федора Сологуба. Не говоря уже о платоновских «Чевенгуре», «Котловане», о Добычине и Хармсе. Понимаете, «Сандро из Чегема» даже с изъятыми цензурой главами нас тогда очень устраивал. Потому что это была ДРУГАЯ, но литература, мировая литература, а не «вся-то наша жизнь есть борьба». Вот почему — каюсь — я люблю ВСЁ, написанное Искандером, а «Кролики и удавы» показались мне слишком злободневными, ПУБЛИЦИСТИЧНЫМИ. Я в начале восьмидесятых уже чего-то другого искал. И, пожалуй, не один я… Вспомнил, как на чьей-то квартире замечательный поэт Александр Величанский читал самиздатские «Пиры Валтасара» — к полному восторгу соответствующей публики, любящей портвейн и ненавидящей советскую власть. Это вызвало раздражение у автора «Москва — Петушки» Венедикта Ерофеева, который предложил Величанскому восторженное чтение прекратить и сосредоточиться на собственно портвейне. «Ах ты комплексушник! Ревнуешь?» — возопил Величанский, и классики андеграунда сошлись в рукопашной… Кстати, меня всегда удивляло, что такие совершенно разные писатели, как Астафьев, Аксенов, Искандер, не принимали всерьез гениальную и самодостаточную поэму «Москва — Петушки». Но это — к слову…

М. Г.: В семидесятых годах во всём мире стала популярна латиноамериканская проза, магический реализм нового замеса. Это было понятно: Запад тянулся к иррациональному, к тому, что живет вне суховатых законов Европы ли, Штатов, проявлял интерес к «другому». Искандера не раз сравнивали с Маркесом. Но это сравнение хромает. И Маркес, и Жоржи Амаду, и Марио Варгас Льоса, уж не говоря о Кортасаре и Борхесе, вышли из позднего западного модернизма начала — середины прошлого века. Фазиль Искандер — из другой традиции, из русской классической литературы.

Кавказ был в русской литературе, кажется, всегда — и именно в качестве «другого», в общении с которым происходит раскрытие личности героя и его творца. Но Искандер уникален тем, что описывает Кавказ изнутри, таким, каким не знали и не могли его знать наши классики, — при этом описывает великолепным русским языком, с глубоко русским взглядом на мир, если угодно. И вот это сочетание для русского читателя делает прозу Искандера шедевром. Но и для западного читателя открывает новые перспективы постижения и человека, и общества. Жаль, что Искандер не получил Нобелевскую премию: это вызвало бы большее внимание к его текстам, они того заслуживают. Повторю: книги Искандера — это наш вклад в мировую литературу.

Е. П.: Про Нобелевскую премию либо ничего, либо только хорошее. Перечень великих, ее не получивших, скорбен. И Фазиль Искандер в их числе. Рядом с Джойсом, Прустом, Борхесом, Набоковым… Джойса даже ни разу не выдвинули на премию… На букву «А» — Аксенов, Астафьев, Ахмадулина… Зато наградили американского бандуриста Боба Дилана с его «песнями протеста» и деловую «прогрессивную» журналисточку, некогда сочинившую прочувственный очерк о козлобородом палаче Феликсе Дзержинском в советском литературно-художественном журнале «Неман». «Когда у меня вырастет сын, мы обязательно приедем на эту землю вместе, чтобы поклониться неумирающему духу того, чье имя — Феликс Дзержинский — „меч и пламя“ пролетарской революции», — писала она в 1977 году.

М. Г.: Но мы не про Нобелевскую, а про литературу и про жизнь Искандера, про его друзей и врагов, его мечты, сомнения, тягу к знаниям и просто быт. В общем, таким Фазиля Искандера еще никто не видел. Не зря мы с вами записали столько разговоров и с женой — музой классика Антониной Михайловной, и с теми, кто хорошо его знал. Да, собственно, и вы, Евгений Анатольевич, были с ним близко знакомы!

Е. П.: Да, Михаил, и я расцениваю это как один из главных подарков судьбы. Ибо права русская пословица, утверждающая, что никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Мне ль забыть, как 22 января 1979 года на заседании секретариата Московского отделения Союза писателей СССР «группа товарищей» во главе с пламенным борцом за нравственность и коммунизм Феликсом Феодосьевичем Кузнецовым громила альманах «МетрОполь», как Фазиль молчал-молчал, наливаясь гневом, а потом попер на «товарищей» как бульдозер.

Даже Феликс Кузнецов пытался успокоить разбушевавшегося «чегемца» своим очередным враньем о благостях и благородстве «текущего момента»: «Такой нравственной атмосферы давно не было. Давно не было такой доброй атмосферы, и доказательство тому — как мы с вами разговариваем».[1]

Казалось бы, после исключения из Союза советских писателей за участие в АПОЛИТИЧНОМ (потому что ХУДОЖЕСТВЕННОМ) альманахе «МетрОполь» я должен был голову пеплом посыпать и предаться скорби. Ан шиш! Близость к Аксенову, Ахмадулиной, Битову, Вознесенскому, Высоцкому, Искандеру, знакомство — если шире брать — с Астафьевым, Шукшиным, Домбровским, Сашей Соколовым, Приговым дороже стоят, чем какой-то там нечистый Союз письменников канувшей советской империи. Равно как и дорога́ мне шестидесятилетняя дружба с лучшим (на сегодняшний день) беллетристом России Эдуардом Русаковым, живущим в Красноярске, пятидесятилетнее приятельствование (извините за неуклюжий оборот) с чудесным почтальоном Анатолием Гавриловым, непревзойденным автором ультра short stories, встреча с Аленом Роб-Грийе в Румынии, Юзом Алешковским, Георгием Борисовым, общение с молодежью в Литературном институте, куда меня некогда два раза не приняли, а теперь я в нем преподаю. Я рад, что дожил до этого времени, рад, что мы с вами имеем возможность СВОБОДНО, как нам, а не кому-то иному хочется, сочинять книгу о любимом Фазиле Искандере. И пусть дальше будет, что будет. А что будет дальше, знает только Бог.

Итак, начинаем…

Глава первая

Его Абхазия

Горы, море, греки, римляне, турки…

События второй половины девятнадцатого века, происходившие на абхазской земле, прямо отражаются в прозе Искандера. Мир героев Фазиля Искандера — Абхазия. Вернее, один из миров: действие его рассказов и повестей иной раз происходит далеко за абхазскими пределами. Но именно Абхазия — мир для писателя и его героев изначальный. Благо, было к чему обращаться. Ведь через территорию Абхазии пролегали силовые линии мировой истории. Они сформировали менталитет ее жителей, чегемцев в частности, о чем мы и хотим рассказать читателям, особенно тем, кто не видит прямой связи между прошлым, настоящим и будущим.

Не только история, но и природа определяет суть Абхазии. Разве не важно для понимания внутреннего мира героев Искандера знать, как богат и разнообразен окружающий их мир внешний, где сам климат меняется в зависимости от высоты над уровнем моря — от субтропического до вечных снегов и ледников, где сохранились растения, которых нет нигде больше в мире, а леса славятся реликтовой пицундской сосной и самшитом — он растет шесть сотен лет! — не говоря уж про дуб, бук, граб, каштан? Первоклассный корабельный лес шел на строительство судов еще во времена Диоскуриады — старейшей древнегреческой колонии на Черноморском побережье Кавказа (руины города сохранились в центре Сухуми до сих пор).

Абхазия была перекрестком между Востоком и Западом. В древности здесь проходили торговые пути мирового значения — например, ответвления Великого шелкового пути. Появлялись скифы. Началась греческая колонизация Причерноморья. Это была ойкумена античного культурного мира.

Что же касается предков современных абхазов, то ими среди прочих племен считаются племена гениохов — «возчиков» в переводе с древнегреческого, мифических возничих близнецов Диоскуров, вместе с Ясоном отправившихся в поход за золотым руном. В Колхиде горные реки несли частицы золота, «варвары, — писал античный историк и географ Страбон, — ловили его решетами и косматыми шкурами». Так и родился миф о золотом руне.

Тот же Страбон сообщал, что гениохи были пиратами, грозой античного мира. В их небольшие, узкие и легкие ладьи — камары — могло поместиться до тридцати человек. Причем нападали гениохи не только на грузовые суда, но и на прибрежные селения, в начале первого века н. э. опустошили даже Диоскуриаду.

Греков сменили римляне, переименовавшие Диоскуриаду в Себастополис. Это была военная база, где, бывало, стояли несколько легионов.

Но вот и римляне сошли с исторической арены. Хозяевами Абхазии стали местные племена, а сама страна — ареной ирано-византийских войн.

Интересный факт: в 553 году персидский полководец Мермерой при осаде Тцибилы — главной крепости одного из абхазских государств — использовал боевых слонов. Однако, по преданию, крепость устояла. Нынешние абхазские исследователи с гордостью говорят о военной хитрости своих предков: те подвешивали за ногу поросенка, который визжал так, что слоны в панике разбегались. Поросенка, конечно, немного жаль. Да и слонам не позавидуешь… Чем не сюжет Искандера?

В 1810 году абхазское княжество вошло в состав России, но еще почти сто лет Абхазия фактически жила между слабеющей Турецкой и крепнущей Российской империями. Были тут интриги, были войны, действовали свои предатели и герои. Всё, как положено в межимперской «буферной зоне», «диком поле» — или, исходя из ситуации, «диких горах».

Абхазия как бы находится между двух мировых религий, с огромным влиянием язычества. В «Сандро из Чегема» мы видим, как важно для героев Искандера так называемое молельное дерево: оно и оракул, и алтарь, и часть их духовного мира, неразрывно связанная с природой.

Приведем одну из самых популярных абхазских легенд. Их маленький Фазиль, скорее всего, много слышал, и кто знает, в какой степени повлияли они на будущего писателя. Здесь действуют общие для многих кавказских народов герои — богатыри нарты, а записал эту легенду замечательный этнограф Григорий Филиппович Чурсин.

«У нартов была сестра-красавица Гунда. Она была неряха, никогда не умывалась, одевалась грязно. Стал свататься за нее Хожирпыс (в переводе „Рододендровый парень“). Ее просватали. Неряшливость сестры очень не нравилась братьям, и они постоянно упрекали ее за это. Она спокойно выслушивала упреки, но всё же наконец вышла из терпения и говорит: „Я не забочусь о своей красоте, потому что иначе вы все погибнете“. Но братья не унимались. Тогда сестра чисто вымылась, нарядилась, обулась, вышла на балкон. Красота ее всех поразила. Услыхал о ней другой герой, Ерчхьоу, и решил добыть красавицу.

Подъезжает он к железным воротам замка нартов. Увидели его нарты, заперли ворота. Подступает Ерчхьоу к воротам, нарты изнутри подпирают ворота плечами. Ерчхьоу кричит им: „Нарты, отворите, видите, я приехал к вам“. Нарты сильней подпирают ворота. Еще и еще раз просит Ерчхьоу. Нарты не отворяют. Вышиб тогда Ерчхьоу ворота, упали они на нартов и придавили их. Гунда плачет. „Почему ты плачешь? — спрашивает Ерчхьоу. — Ничего, я их освобожу. Я приехал взять тебя замуж“. Пришлось красавице Гунде согласиться. Посадил он ее впереди себя и поехал, а выезжая, одной ногой поднял железные ворота и освободил нартов.

Вечером приезжает в замок жених Гунды Хожирпыс. Нарты в унынии. В чем дело? Объяснили причину, рассказали о похищении. Утром пустился Хожирпыс в погоню. В полдень догнал Ерчхьоу, кричит ему: „Остановись, подожди меня, если ты мужчина! Давай стрелять друг в друга!“ — „Давай!“ Стали спорить, кому стрелять первому. Выстрелил Хожирпыс. Не попал. Выстрелил Ерчхьоу. Тоже не попал. Выстрелил Хожирпыс вторично, попал Ерчхьоу в колено. Выстрелил Ерчхьоу, попал сопернику выше глаза, отбил кусок черепа. Хожирпыс говорит: „Позволь сбегать к меднику, починить голову“. Отправился к меднику. Медник приложил вместо отбитой части черепа кусок меди, прибил гвоздями. Вернулся Хожирпыс с починенным черепом, выстрелил, промахнулся. Выстрелил Ерчхьоу, еще глубже захватил голову. Мать Хожирпыса обладала особою силою; всех троих обратила в камень. И поныне стоят они, окаменелые, в горах между Карачаем и Абхазией».[2]

Такие вот сказания — суровые, жестокие, но по-своему обаятельные, наивные, полные фантазии, энергии, ума и азарта. В «Сандро из Чегема» слышатся несомненные их отголоски. Такова, по нашему мнению, и сама Абхазия.

Весь девятнадцатый век Абхазия имела в русском обществе весьма дурную репутацию, далекую от нынешнего представления о ней как о большом курорте. Достаточно сказать, что сюда ссылали врагов российского престола — например, декабристов. Самый известный из них — писатель Александр Бестужев-Марлинский. Он был определен в Гагры, и в письме к братьям Полевым, издателям журнала «Московский телеграф», вот как описывал свое житье-бытье в 1836 году:

«Есть на берегу Черного моря, в Абхазии, впадина между огромных гор. Туда не залетает ветер; жар там от раскаленных скал нестерпим, и, к довершению удовольствий, ручей пересыхает и превращается в зловонную лужу. В этом ущелье построена крепостишка, в которую враги бьют со всех высот в окошки; где лихорадка свирепствует до того, что полтора комплекта в год умирает из гарнизона, а остальные не иначе выходят оттуда, как со смертоносными обструкциями или водянкою. Там стоит 5-й Черноморский батальон, который не иначе может сообщаться с другими местами, как морем, и, не имея пяди земли для выгонов, круглый год питается гнилою солониной. Одним словом, имя Гагры, в самой гибельной для русских Грузии, однозначаще со смертным приговором».[3]

С Бестужевым-Марлинским связана одна легенда, имеющая самое непосредственное отношение к Фазилю Искандеру. Мы еще вспомним о ней в этой книге.

После Крымской войны, после того как, по свидетельству очевидцев, Сухум был почти полностью разрушен турками, Абхазия была переименована в Сухумский военный отдел Российской империи. Но еще долгое время здесь оставалось достаточно пространства для лихих людей — абреков, героев народного фольклора и книг Искандера. Высокогорье российскими властями практически не контролировалось.

Под двуглавым орлом и красным знаменем

Всё, что было до этого, — нечто вроде предисловия к началу «эпохи Сандро».

Вплоть до революции 1917 года общественное устройство Абхазии смело можно назвать общинным. То была своего рода средневековая идиллия, в основе которой лежало молочное родство («аталычество»). Княжеских и дворянских детей отдавали на воспитание в крестьянские семьи, и те становились родственниками князя. А между родственниками — какие сословные противоречия?!

Никакого принуждения к оседлости не было. Если, как пишут[4] абхазские историки Олег Бгажба и Станислав Лакоба, отношения крестьянина с общиной разладились (кровная месть, например, — средневековье так средневековье!), он мог без помех перейти в другую общину и даже сохранить за собой прежний земельный надел. Надел оставался его собственностью — а вот пастбища и леса были общими для всех. Видимо, поэтому среди абхазов, чем они гордятся до сих пор, не было ни одного нищего.

Само хозяйство носило натурально-потребительский характер. Абхазы занимались обработкой металлов, кожи, дерева, гончарным и шорным делом, ткачеством, приготовлением пороха. Причем всё это не продавалось, а обменивалось! И вообще, по свидетельству тех же историков, «абхазы испытывали неприязнь к любым проявлениям товарно-денежных отношений». Торговать они не хотели решительно. Персонаж Искандера Миха, который «разбогател на свиньях», вызывал непонимание и недовольство односельчан не столько с позиций мусульманства («Я сам не ем! Я только нечестивцам продаю!» — всё время повторяет Миха), сколько с позиций общины и народной этики. «Выламываться» из «народа», тем более заниматься торгашеством, — «неправильно». А ведь речь идет уже о годах гражданской войны! В конце позапрошлого века понятия «общинность», «землячество» были нерушимы. Реформы начала двадцатого века (административная, земельная) шли в Абхазии с большим трудом и, по сути, завершены не были.

Поэтому торговлей в Сухуме, Гудауте, Очамчире и других окрестных городах занимались пришлые турки, греки, армяне, мегрелы, персы. Именно их мы видим среди героев «Сандро из Чегема» в ролях лавочников и торговцев, например в главе «Игроки», где табачник грек Коля Зархиди проигрывает в нарды всё свое состояние эндурскому скотопромышленнику. Наконец, предки самого Фазиля Искандера по отцовской линии прибыли в Абхазию из Персии именно для того, чтобы торговать.

Надо сказать, что Российская империя поощряла перемещение людей внутри своей территории, не возражала и против «трудовых мигрантов» — может быть, опасаясь скопления «одноплеменных» подданных (что чревато восстаниями именно по национальному признаку). Но что интересно, зарождение абхазской национальной интеллигенции, как частенько бывает, шло на основаниях жесткого разделения «своего, родного», лучшего и «чуждого, пришлого», то есть дурного и опасного. Об этом писал, например, один из представителей так называемого «возрождения абхазов» Михаил Тарнава уже в годы Первой мировой войны, когда «пришлых», естественно, стало больше за счет эвакуации с мест сражений.

Как бы то ни было, новые люди на практически закрытой территории и правда стали серьезным вызовом традиционному укладу. Вместе с новыми людьми и установлением подлинной, а не номинальной власти Российской империи Абхазия менялась самым коренным образом.

А вот теперь вопрос: знаете ли вы, что действие повести Чехова «Дуэль» происходит именно в Сухуми? Повесть опубликована в 1891 году. Для ее героев — думаем, и для автора, — город был крайней точкой империи, местом полудобровольной ссылки с весьма неприглядными бытовыми и климатическими условиями. Чехову было нужно именно такое место, чтобы заострить конфликт и вывести героев на противостояние.

Мы узнаём, что в городе нет ни одной приличной гостиницы. Что выехать и приехать сюда можно только по морю (если нет шторма). Что здесь пыльно, а в сезон дождей влажность просто невыносима, кипарисы высажены недавно, пальмы худосочные и не скоро еще вырастут и будут давать тень, — очевидно, город не до конца восстановлен после турецкого вторжения конца семидесятых. (Кстати, рожденная как СУХУМ, столица Абхазии с 1936 года именовалось СУХУМИ, и лишь в 1992-м вернула свое древнее название, но многие, в том числе и мы, говорим то Сухум, то СухумИ.)

Природа вокруг, впрочем, хороша, но хороша именно своей дикостью и буйством, чудовищными перепадами высот и прекрасными видами на море. А в целом вот что такое Абхазия для Чехова: «Пустынный берег моря, неутолимый зной и однообразие дымчатых лиловатых гор, вечно одинаковых и молчаливых, вечно одиноких…»

Но уже в девяностых годах позапрошлого века всё стало меняться. Было построено первое шоссе Новороссийск — Сухум — Батум. Если до этого монокультурой, по сути, была кукуруза (и у Чехова упоминаются бесконечные кукурузные поля), то теперь главным стало табаководство. Поэтому в мире «Сандро из Чегема» крестьяне работают и «на кукурузе», и «на табаке», а богатеют владельцы табачных плантаций (конечно, пришлые).

Ну и самое главное — приморская Абхазия становится большим курортом. В 1898 году Всероссийский конгресс врачей в Москве признал Сухум одной из лучших климатических здравниц для «слабогрудных» — туберкулезников. В 1902 году в Сухуме открылась первая больница на 35 коек. В городе и его окрестностях строятся санатории. Бурно развивается санаторно-курортное хозяйство и в Гагре, основанное принцем Ольденбургским.

Александр Петрович Ольденбургский, представитель младшей ветви родственной Романовым династии Гольштейн-Готторп, и правда очень много сделал для процветания абхазского побережья с его ужасным (вспомним Бестужева-Марлинского) климатом.

Впервые принц прибыл в Гагру в 1901 году, после отправился в Новый Афон и Сухум. Сухумские сады и дендрарий восхитили принца, радовала глаз прекрасная дикая природа. Он убедил Николая II, что, несмотря на малярийные болота, это место будто создано для роскошного курорта, русского Монте-Карло, и из казны на строительство Гагрской климатической станции было выделено 100 тысяч рублей золотом. Огромная сумма!

Как тут не вспомнить и не процитировать то место в «Сандро из Чегема», где говорится об этом энтузиасте:

«И вот выросли на диком побережье дворцы и виллы, на месте болота разбит огромный „парк с насаждениями“, как он именовался, порт, электростанция, больница, гостиницы и, наконец, гордость принца, рабочая столовая с двумя отделениями: для мусульманских и христианских рабочих. В обоих отделениях столовой кухня была отделена от общего зала стеклянной перегородкой, чтобы неряхи-повара всё время были на виду у рабочих».

Искандер пишет о принце с иронией, но и с симпатией. Взять хотя бы историю с пропавшим черным лебедем, за находку которого дядя Сандро получил в подарок бинокль.

Кстати, то, что принц Ольденбургский любил принимать разного рода диковинки от местных жителей и беседовать с ними, вполне соответствует действительности. Так, некий Топаз Инал-ипа преподнес в дар Александру Петровичу двух огромных лососей, пойманных в реке Бзыбь. Принц встретил гостя попросту, угостил и в ответ подарил немецкий дилижанс с парой лошадей.

Вслед за принцем Ольденбургским и тогдашний бизнес увидел для себя перспективы. За два с небольшим года Гагра превратилась в курорт, не уступающий лучшим европейским.

В общем, всё бы ничего, — но грянула революция. На Кавказе вообще и в Абхазии в частности она шла особенно бурно. Было и восстановление государственности. Были и попытки Турции под шумок приобрести право влиять на Абхазию — вплоть до протектората. Была и оккупация Сухума германскими отрядами. Особенно остры в этот период были отношения между грузинским и абхазским правительствами — последнее прямо обвиняло Грузию в захвате исконно абхазских земель. Следов этого противостояния в «Сандро из Чегема» множество, вспомним хотя бы главу «Битва при Кодоре, или Деревянный броневик имени Ноя Жордания».

Абхазцы обращались за помощью и к генералу Деникину, и к британскому правительству. Собственно, и большевики, как считают историки, смогли одержать решительную победу только тогда, когда в 1921 году заявили об учреждении Абхазской Социалистической Советской Республики.

Тем не менее, советское время Абхазия провела в составе Грузинской ССР как автономия. В конце восьмидесятых годов эта ситуация взорвется, что приведет к кровавому конфликту. Но вот в самом начале двадцатых Абхазия вдруг оказалась островком спокойствия в не до конца успокоившемся взбаламученном море великой российской смуты. Именно такой республику застал Константин Паустовский, сумевший нелегально высадиться в Сухуми. Почему нелегально? Потому что Абхазия никого не впускала! Отделилась от всего мира — и благоденствовала.

«Маленькая страна, тесно зажатая с трех сторон областями, где люди умирали от сыпняка, решила спастись самым доступным и нехитрым способом — отрезать себя от остального мира и следить, чтобы ни одна мышь не перебежала границу.

Сделать это было сравнительно легко.

С севера Абхазию отгораживал Главный хребет. Единственный Клухорский перевал в то время был непроходим — вьючная тропа в нескольких местах обрушилась. Днем и ночью без устали сползали и дымили по обрывам лавины.

С севера, со стороны Сочи, и с юга, со стороны Аджарии, шоссе и мосты были взорваны во время гражданской войны и загромождены множеством осыпей и обвалов.

Оставался единственный путь — море. Но на море не было пароходов, если не считать „Пестеля“.

Всего легче было объявить карантин против сыпняка и никого не пускать с парохода на берег. Так местные власти и поступили.

А между тем по всему Черноморью и соседним землям ширился слух о существовании на кавказском берегу маленького рая с фантастическим изобилием продуктов и волшебным климатом. Все рвались в этот рай, но он был наглухо закрыт.

Этот рай назывался Абхазией».[5]

Конечно, по свидетельству того же Паустовского, сведения о райском блаженстве оказались сильно преувеличены. Однако и то, что он увидел в Сухуме, и его поездки вглубь страны убедили будущего автора «Золотой розы», что Абхазия жила по своему вековому укладу и бури Гражданской войны затронули ее в куда меньшей степени, чем большинство других территорий бывшей империи. Вот как увидел Паустовский абхазцев:

«Большей частью это были люди сухощавые и клекочущие, как орлы. Они почти не слезали с седел. Кони, такие же сухощавые, как и люди, несли их, перебирая тонкими ногами.

Почти у всех абхазцев были профили, достойные, чтобы их отлить из бронзы».[6]

Красного террора первых лет революции здесь не было. Не было (в тотальном масштабе) и коллективизации. Особая роль в смягчении режима (конечно, только в сравнении со всей остальной страной) историками отводится легендарному Нестору Лакобе, главе Абхазии в 1922–1936 годах. Как народный герой показан он и в «Сандро». Большой террор развернулся после его загадочной смерти. Но это уже другая история, и ее мы коснемся. Сейчас же доведем наш исторический очерк до 1929 года, года рождения Фазиля Искандера.

В первое послереволюционное десятилетие Абхазия менялась стремительно, и менялась к лучшему.

Община не была полностью разрушена, но приняла формы товариществ по общественной обработке земли и артелей. Причем, по мнению экономистов, эти товарищества работали во благо: такая «мягкая коллективизация» даже способствовала традиционным отраслям сельского хозяйства — табаководству, кукурузоводству, виноградарству; более того, внедрялись новые культуры: чай и цитрусовые. Теперь даже странно представить, что до революции в серьезных масштабах эти культуры не выращивались!

Бурное развитие абхазских курортов давало рабочие места, росла слава Абхазии как маленького земного рая.

К тридцатым годам осуществлено всеобщее начальное образование, выросло число неполных средних и средних национальных школ, техникумов и училищ. Наконец, созданы педагогический и сельскохозяйственный (субтропический) институты. Чуть позже, в тридцатых, знаменитыми на весь СССР становятся Сухумский ботанический сад и обезьяний питомник.

И конечно, национальное книжное издательство, газеты, выходящие огромными (по нынешним меркам) тиражами на абхазском и русском, абхазские журналисты и литераторы — всё это появилось лишь после революции. Наконец, в 1929-м, как раз в год рождения Искандера, был создан профессиональный абхазский театр.

Да и рождение самого писателя для абхазской культуры и для Абхазии в целом было не менее значимым. Именно Искандеру предстояло познакомить читателей разных стран со своей родиной. То есть — сделать свою древнюю землю частью современного мира.

Диалог авторов

МИХАИЛ ГУНДАРИН: Вот какая у Абхазии богатая и интересная история. И весьма неоднозначная: тут и упорный труд, и отчаянное сопротивление внешним силам, горячая поддержка «своих», но и пиратство, работорговля… И всё это с глубокой древности. А что вы знали про Абхазию в своем детстве? В пятидесятых годах в далекой Сибири республика была известна?

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Да ничего я не знал про Абхазию. Знал, что есть Кавказ, видел кавказцев. Вообще, Сибирь — это гигантский плавильный котел, не устаю повторять. Каких только национальностей у нас там не было, и все уживались. Кавказцы торговали на базаре. Я их даже в закрытом городе Норильске видел, помню, еще удивился — как они сюда проникли? Может быть, были среди них и абхазы. Ведь даже в Москве при поступлении Фазиля Искандера в университет просвещенный московский человек спросил его: «Абхазия — это Аджария?» Фазиля это ужасно оскорбило, и он ответил твердо: «Нет, Абхазия — это Абхазия, а Аджария — это Аджария». И это Москва, а в Сибири и подавно не различали. Кстати, я бы сказал, что у кавказцев есть что-то общее с сибирским характером: ирония, независимость, любовь к выпивке. Но у нас, конечно, народ не такой горячий, и пьют более приземленно: у них там, на Кавказе, танцы, веселые песни сразу, да и культура тостов, чего у нас нет.

М. Г.: Но в любом случае кавказцы были, как сейчас говорят, «другими». Сегодня считается, что как раз через других только и можно понять себя.

Е. П.: Ну конечно, другими. И это нормально, так и понималось: разные народы, разные обычаи, разные порядки. Интересно! Вот у меня был ранний рассказ «Ткибули Ткварчели», там про кавказцев — а сам заголовок составлен из названия городов. И только потом я узнал, что один из этих городов в Грузии, а другой в Абхазии. А Фазиля — когда я его в первый раз увидел, уже в шестидесятые, в Москве, в редакции журнала «Юность», — за кавказца не принял. Это было еще до «Созвездия Козлотура», он был молодым, но уже активно печатающимся писателем. Веселый, симпатичный парень, говорит без акцента, разве что брюнет. Ну так я и сам чернявый был. Где-то в роду, говорят, тоже греки имелись. И коренные енисейские кеты, и казаки. Все мы жили в одной империи.

М. Г.: Вот и мне кажется, что в Советском Союзе в представлении простых людей четких национальных различий не было. Империя имела не национальности, но части света — был запад, север, юг, восток… На юге был Кавказ, это все знали. Ну а на Кавказе — Абхазия, среди прочих республик. Процитирую тут Александра Гениса, изучавшего феномен Искандера с другой стороны океана, но пришедшего к схожим выводам в статье «Колумб Абхазии»:

«Мне кажется, что Искандер… писатель советской империи. В ней было много авторов, писавших на русском языке национальную литературу. Но всё, что написано на русском языке, — русская проза. <…>

Для Искандера было важно, что он писал по-русски, что он считал себя русским писателем. И именно в таком качестве он остается в литературе».[7]

Е. П.: Я в Абхазию впервые попал в восьмидесятых годах, как раз шла перестройка. Тогда в знаменитом Доме творчества в Пицунде отдыхали Белла Ахмадулина и Борис Мессерер. Они пригласили нас с женой моей Светланой к ним присоединиться. Какая была ночь на галечном пляже! Помню, проснулся утром в своих крутых вареных джинсах, Василий Аксенов мне их еще из Штатов прислал в подарок… Блаженство! В этом Доме творчества не раз отдыхал и работал и Фазиль вместе с женой Антониной. Он говорил, что присутствие семьи ему помогает: хорошо, говорил, когда кто-то шебуршит за стенкой. Ну и столь же знаменитый Дом отдыха кинематографистов рядом. Абхазия была нашим советским Средиземноморьем. А какие вина! А чача! Помню, покупал ее — что меня удивило — у абсолютно русского мужика, жившего там. Гнал он ее отменно. Притом что тогда в стране был сухой закон и алкоголя было не достать. А здесь — пожалуйста!

М. Г.: А я помню, у нас дома, на Алтае, была кружка, а на ней четыре огромные буквы: «Р И Ц А». Я, когда учился читать, очень удивлялся, что это за «РИЦА» такая. Понятное дело, имелось в виду уникальное озеро. Кто-то из родителей был в Абхазии по профсоюзной путевке, вот и привез сувенир. Мне это казалось в порядке вещей — что у нас в стране есть какие-то интересные, экзотические места с непонятными названиями, куда можно съездить, увидеть много нового, необычного. Но про Абхазию — как отдельную местность со своими непохожими на других жителями, со своей культурой, — я узнал, конечно, из книг Искандера. Огромное дело он сделал для своего народа, благодаря ему мы Абхазию не просто узнали, но полюбили.

Е. П.: Да, искандеровская Абхазия — всё равно что фолкнеровская Йокнапатофа или шукшинский Алтай. Может быть, это главное, что может свершить писатель для своего народа, своей малой родины, — сделать их интересными и любимыми для миллионов читателей. Искандеру это удалось сполна.

Глава вторая

Семья и родня Искандера

Персидские мотивы

Итак, понимание творчества Фазиля Искандера будет неполным без знания о его Абхазии — но еще более неполным, если не знать непосредственную историю его семьи, драматичную и полную тайн. Многие из них, увы, не могут быть раскрыты — теперь уже почти точно — никогда.

Прежде всего это касается отца Фазиля. Абдул был персом. Происходил из зажиточной семьи. Фазиль вспоминал, как ему, маленькому, родственники со стороны отца показывали в Сухуме дома — много домов, чуть ли не половина города! — и говорили, что их построили из кирпича, изготовленного на фабрике его деда. У кого-то из родственников Фазиля остался от него старинный, с золотым тиснением Коран.

Так что по отцовской линии Искандер — перс. Его дед Ибрагим приехал в Абхазию в девятнадцатом веке. В этом не было ничего исключительного — мы уже писали о том, что местные жители торговлей заниматься не желали. Персы, греки, евреи, армяне селились в приморских городках, да так там и остались. А их потомки составили уникальное разношерстное и разноязыкое сухумское сообщество, с такой любовью описанное Искандером в «Детстве Чика».

Повезло в бизнесе, как сказали бы сейчас, и Ибрагиму Искандеру. Он основал один из первых кирпичных заводов в Абхазии. Во времена большого строительства в конце девятнадцатого — начале двадцатого века кирпичи шли влет! Он женился на местной абхазской девушке Хамсаде Агрба, построил дом (тот самый дом под кипарисом, что дал название повести Фазиля Искандера), здесь у него родились сыновья Абдул, Мамед, Самед, Риза и дочь Султана.

Известная в Абхазии общественная деятельница Адиле Аббас-оглы вспоминала:

«Ближайшими друзьями моего деда были Ибрагим Искандер и Мухарем Буюк-оглы, по духу и положению близкие ему. Они часто встречались, помогали друг другу в делах. Искандеры, состоятельные и всеми уважаемые, были иранского происхождения, и дед находился с ними в отдаленном родстве. <…> Жили они в большом двухэтажном доме, построенном в 1903 году. Я часто бывала в нем вместе с родителями и хорошо помню теплое гостеприимство и уют, который умели создать женщины этой замечательной семьи, особенно красавица Султан-ханум.

После смерти Ибрагима главой семьи стала его жена, абхазка Хамсада, гордая, властная женщина с сильным характером. Она прожила сто лет. <…>

Наша семья была связана с Искандерами и молочным родством. Одним из древних обычаев абхазов было братание (аталычество), когда двух только что родившихся младенцев матери передавали друг другу и вскармливали грудью. Моя бабушка Гюльфидан вскормила старшего сына Искандеров — Абдула (отца Фазиля Искандера), а Хамсада — моего отца Шахбаса. Позже побратимами стали мой дядя Риза и его тезка Риза Искандер».[8]

Этому дому больше ста десяти лет. Когда-то при нем были и конюшня, и баня, и служебные пристройки, и склад табака, но с приходом советской власти дом был разделен на квартиры. Именно этот дом стал прообразом дома Чика (балкончик уж точно тот же самый). Кстати, домом сейчас владеет племянник писателя, сын его старшего брата Риза Искандер. А хурма, посаженная Хамсадой Агрба, до сих плодоносит.

Мы уже писали, что с древности Персия (сами иранцы искони называли свою страну Иран) держала Абхазию в зоне своего внимания. Собственно, и фамилия Искандер — оттуда, из Персии. Она ведет свое начало от восточного варианта древнегреческого имени Александр — Искандер, «одерживающий победу, победитель».

Есть легенда, связанная с происхождением семейного имени Искандеров. Согласно ей, родоначальником рода был не кто иной, как писатель-декабрист Бестужев-Марлинский! Ведь он имел псевдоним Искандер-бек и бесследно исчез во время одного из боев с немирными горцами в 1837 году в пригороде нынешнего Сочи, совсем рядом с Абхазией. Так что правильнее было бы считать его не погибшим, а пропавшим без вести. По легенде, он добровольно перешел к горцам и стал правой рукой Шамиля. Говорили даже, что Шамиль — это и есть сам Бестужев! В общем, в эту легенду верится с трудом — вряд ли русский офицер, хоть и бывший участник заговора декабристов (прошло более десяти лет с 1825 года), пойдет на службу к врагу империи, да еще к тому, с чьей армией отчаянно сражался столько лет.

Согласно другой легенде, тяжело раненный Марлинский был спасен влюбившейся в него горянкой, укрыт в одном из горных сел — чуть ли не в самом Чегеме! От него, точнее — его псевдонима, и пошли Искандеры.

Понятно, что многое в этой легенде не сходится. Зато она объясняет генетическую связь Фазиля Искандера с русской культурой и русским языком. Разве не парадоксально, что одним из самых значительных русских писателей двадцатого века стал человек, в жилах которого нет ни капли русской крови! С другой стороны, при чем тут генетика? Преемственность передается иными путями — не биологическими, но духовными, простым смертным недоступными.

Как бы то ни было, благополучно прожившие в Абхазии почти сто лет персы и греки были отсюда выселены. Перед Великой Отечественной войной — еще по сравнительно мягкому варианту, на историческую родину (на которой большинство из них никогда не бывало и где им были совсем не рады). После войны греков отправляли в ссылку на восток империи, в Сибирь, где очень многие и погибли. Ну а в конце тридцатых персов, кстати, депортировали в Иран только в том случае, если они не приняли советского гражданства. Хотя… если бы приняли, их ждала судьба, неотличимая от судьбы остальных советских людей. Отец Фазиля отказался от гражданства СССР и в 1938 году был выслан в Иран. Его братья гражданство приняли и погибли в ГУЛАГе.

В Сухуми отец Фазиля (некогда богатый наследник!) работал на мелких должностях, некоторое время даже на кирпичном заводе, прежде принадлежавшем его отцу — деду Фазиля.

Вот несколько воспоминаний о семейной жизни родителей из рассказа Фазиля, который так и называется — «Отец» (написан в восьмидесятых, вошел в цикл «Школьный вальс, или Энергия стыда»).

У них был сосед, увековеченный Искандером под именем Богатый Портной.

«Вот этому портному и его семье мама завидовала и упрекала отца в безалаберности. Теперь-то я думаю, что мы жили не намного хуже его, но у нас не было того поступательного движения, той древней поэзии улучшения гнезда, без которой до конца не может быть счастлива ни одна женщина.

Мама считала, что дело всё в хорошей работе, но отец или не мог ее найти, или был доволен своей.

Помню его на угольном складе с руками черными и пропахшими земляной сыростью, тайной нераскрытого клада.

Помню его на каком-то яблочном предприятии. Горы яблок, а я босой хожу по ним, выбираю самое лучшее и никак не могу выбрать.

Только найду красное — приходится бросать, потому что вижу другое, еще более румяное, крутое, красивое. Отец стоит рядом и посмеивается».

Был он не прочь и посидеть в кофейне (а точнее, мог провести там с друзьями много часов), что вызывало крайне негативную реакцию жены — как, собственно, аналогичное поведение мужей вызывает аналогичную реакцию всех жен мира…

Незадолго до своей высылки он потерял очередную работу, семья осталась без денег. Пришлось опираться на деревенскую родню матери и пустить квартиранта — в одну-то из двух комнат, выделенных им в большом доме! Впрочем, вспоминает Искандер (и в этом оптимизме он весь), «у нас еще оставалась комната и веранда, которая по нашему теплому климату вполне могла сойти за вторую комнату».

Вскоре отца выслали.

Фазиль, которому не было тогда и десяти лет, хорошо запомнил его отъезд: «Все родные так плакали, что весь вагон расплакался. Я помню это невероятно горестное ощущение. И помню слёзы на глазах у проводницы».

Он нередко вспоминал, что именно отец читал ему книги, — например, «Тараса Бульбу». Для Фазиля, ценящего чтение очень высоко, это воспоминание было одним из самых важных: отец успел передать ему НЕЧТО, повлиявшее на духовное формирование будущего писателя.

Абдул больше в Абхазию не вернулся, свою семью он видел тогда в последний раз. По некоторым сведениям, в Иране он был арестован как советский шпион (а может, для этого были какие-то основания? Конечно, кадровым чекистом он не был точно, но, возможно, перед высылкой ему дали некое задание — мол, наблюдай, что там да как, а мы поможем тебе вернуться или о семье позаботимся). Содержался Абдул в ужасных условиях и, несомненно, заключения в тамошнем ГУЛАГе не перенес бы, как не перенесли заключения его братья в ГУЛАГе советском, — но началась война, в Иран были введены советские войска, и ситуация с арестованными «бывшими советскими» персами сразу улучшилась. Абдул вышел на свободу, устроился работать на железную дорогу, несколько раз писал домой, даже присылал скромные посылки с иранскими засушенными фруктами… Просил похлопотать о его возвращении.

И вот молодой Фазиль, московский студент, в конце сороковых отправляется в МИД наводить справки об отце. От него шарахались как от зачумленного: времена-то были сталинские.

В беседе с одним из авторов этой книги Искандер вспоминал:

«Я, уже учась в Литинституте, однажды отправился в МИД, хотя мне, когда я посоветовался с одним своим товарищем, сказали, что это опасное дело и я могу оттуда не выйти. Но я абсолютно не верил в какую-то опасность этого дела, я зашел туда, меня часовой спросил, что вам надо, я говорю — мне надо поговорить, что у меня отец, то-се, он говорит: вот телефон, по этому телефону звоните, по такому-то номеру. Я звоню, кто-то берет трубку, я кратко рассказываю историю отца, он выслушивает меня и говорит: позвоните по такому-то телефону. Я звоню, и следующий человек выслушивает меня и говорит: позвоните по такому-то телефону. Я звоню дальше и как бы ощущаю такое нарастающее чувство вины, как будто бы я внедрился в грандиозный государственный аппарат со своими мелкими делами и всё дальше и дальше иду по этим лабиринтам. Наконец следующий, кому я всё объяснил, сказал мне: „Изложите всё это в письме к нам“. И я ушел и написал — да я и не раз писал, но это не воздействовало, их это не трогало».

Слава богу, что обошлось всё с самим Фазилем, — а вопрос о возвращении отца так, конечно, решен не был. Нет точных сведений, как он жил, чем занимался в Иране. Доходили смутные слухи, что он, человек еще не старый, завел там новую семью, — может быть, поэтому и не вернулся в Абхазию? Только ближе к концу пятидесятых Фазиль узнал о его смерти.

Много позже в одной из бесед с Евгением Поповым Искандер вспоминал, как это было:

«В пятьдесят шестом, я в Сухуми тогда жил, на первом этаже, и мне почтальонша всегда так стучала в окно, давала газеты или письма прямо в мою комнату… Вдруг в один прекрасный день она в стекольце так стукнула рукой, и меня охватил — вот мистика — какой-то ледяной холод, хотя разумом я понимал — никто, кроме нее, не мог постучать в окно. Днем. Я с трудом встал, подошел, она подала мне письмо, и я по конверту понял, что это — иностранное письмо. Так как тогда я мог переписываться только с отцом, я понял, что письмо — оттуда. Раскрыл письмо, где его товарищ, языком и почерком человека, уже забывающего русский язык, написал: „Ваш отец умер в пятьдесят шестом году. Царство ему Небесное…“»

Этот устный рассказ вошел и в повесть «Стоянка человека». Подробности — те же, за исключением года: в «Стоянке» назван 1957-й…

Актер и режиссер Сергей Коковкин вспоминает, что в конце восьмидесятых Фазиль иногда отказывался подписывать международные воззвания, например, письмо в защиту Салмана Рушди.

Не исключено, что не случайно так горячо звучит одно из отступлений в том эпизоде «Сандро», где родственники забирают тела расстрелянных без суда и следствия:

«По абхазским обычаям мертвый должен быть предан земле на семейном кладбище. И если он убит или умер очень далеко от дома, его надо во что бы то ни стало перевезти домой. И если он убит властями и тело его охраняется ими, надо выкрасть или вырвать силой родной труп, даже рискуя жизнью. Таков закон гор, закон чести абхазца».

Незадолго до смерти, уже в двадцать первом веке, Искандер удостоился чествования со стороны иранских дипломатов как «русский писатель иранского происхождения». Однако местонахождение могилы Абдула Искандера неизвестно до сих пор.

Принявшие же советское гражданство двое дядьев Фазиля были арестованы как «враги народа» и погибли в лагерях. У Искандера много говорится о них в цикле рассказов (или повести, о жанре можно спорить) «Школьный вальс, или Энергия стыда». Вот об одном из них, «благополучном», гордости и надежде своей матери, бабушки Фазиля:

«Однажды дядя не пришел с работы, а потом тетя где-то узнала, что его „взяли“. Я еще не знал значения, которое придавали этому слову, но чувствовал какую-то жестокую безличную силу, заключенную в нем.

Печальная таинственность окружила нашу семью. Приходили соседи, сочувственно вздыхали, качали головой. Говорили с оглядкой, полушепотом. Чувствовалось, что люди живут напряженно, в ожидании грозного, как бы стихийного бедствия.

Арест дяди скрывали от бабушки. Но она чуяла что-то недоброе и, страшась правды, делала вид, что верит в его неожиданную командировку. Однажды я увидел, как она перебирает вещи в дядином чемодане и тихо причитает над ними, как над покойником. Мне стало не по себе, я понял, что она всё знает.

Приходили дядины друзья, всё такие же стройные, нарядные, но притихшие. Они без конца курили, грустно шутили, что лучших забирают, и как-то утешающе рассказывали, что „взяли“ еще такого-то и такого-то. <…>

Дядя так и не вернулся. С годами боль улетучилась, оставив каплю яда в крови и воспоминание о нем, как о далеком солнечном дне. И только бабушка с неутихающей яростью молила своего глуховатого бога вернуть ей сына. Обычно она молилась, стоя лицом к окну, возле дядиного письменного стола. В такие минуты, чтобы не мешать, никто к ней близко не подходил.

Однажды я подошел к стене и посмотрел на нее сбоку — бабушка держала в руке рюмку водки, и это меня потрясло. Оказывается, она прятала бутылку за ставней. Бедная бабушка молилась в день по пять-шесть раз. Молитва, поддержанная рюмкой водки, наверное, утешала, но всё же она умерла, так и не дождавшись сына. <…>

После двадцатого съезда пришло письмо о реабилитации дяди. В эти дни я случайно встретился с Оником, теперь работником следственных органов. Я знал, что ему поручена проверка такого рода дел. Он, не дожидаясь моего вопроса, сказал, что видел папку с делом моего дяди.

— Что же в ней было? — спросил я.

— Ничего, — сказал он и развел руками».

Пропал в заключении и второй дядя, не «благополучный», а попросту спившийся, юрист, человек добродушный и незлобивый, зарабатывавший свою бутылку и кусок хлеба тем, что писал горцам прошения на базаре. Искандер вспоминает с горькой усмешкой, что после его ареста семья гадала: как же сможет он в тюрьме обойтись без своей ежедневной доли алкоголя?..

Третий дядя — «сумасшедший» — известен всем читателям Искандера.

Зато еще один, по имени Навей, после войны вдруг вынырнул в неизвестной Чегему Америке и оттуда по радио на родном языке стал вещать Евангелие своим ошеломленным землякам. Такая вот судьба, такой вот двадцатый век.

Не обошел стороной он и тетушку по отцовской линии, героиню и рассказов Искандера, и семейных легенд. Напомним, ее звали Султана Ибрагимовна (хотя в рассказах Искандера это имя ни разу не называется). У нее действительно был неудачный опыт замужества: якобы турецкий консул (а не персидский, как в рассказах), ее избранник, оказался многоженцем, что возмутило Султану, но не помешало получить в виде отступного увесистый мешочек с золотом. Всю жизнь она проживет вместе со всей (основательно поредевшей, увы) семьей, умрет в 1968 году. Похоронена на родине матери — бабушки Фазиля — в селении Нижняя Эшера.

Гостья с гор

Отец — беззаботный перс, мать — абхазка Лели Хасановна Мишелия, родом из абхазского села Джгерда. Она «была неграмотная, ну так, читать немного могла, но ни одной книжки не прочитала, работала простой продавщицей», — вспоминал Фазиль. У этой простой продавщицы было трое детей, из которых двое окончили вузы. Младший, Фазиль, вообще после школы получил золотую медаль — уж не говоря о том, что стал всенародно любимым и всемирно известным писателем.

Как можно судить, брак отца и матери Искандера был в известной степени мезальянсом. Абдул был все-таки «из богатых», пусть и в прошлом, но и в настоящем — «из городских», «из просвещенных». Мать и ее родня были «из деревенских». И Лели Хасановна до конца так и не полюбила городскую жизнь, не привыкла к ней, хотя, надо понимать, Сухум что тогда, что сейчас меньше всего напоминал мегаполис. Не будем также забывать, что после высылки отца маленький Фазиль часто жил именно среди материнской родни — в селе с названием Чегем, части большого села Джгерда, родины матери. В полном смысле деревенским мальчишкой «с гор» он не был — проводил в Чегеме преимущественно лето. Однако это многое дало ему. В интервью 2011 года журналу «Огонек» Фазиль Абдулович даже признавался, сравнивая «городскую» — отцовскую и «деревенскую» — материнскую родню: «Мой дом, если говорить мировоззренчески, построен не из кирпичиков деда по отцу, а из, если можно так сказать, кирпичиков деда по матери. Я приезжал к нему летом на каникулы. Настоящий крестьянин, со всеми особенностями крестьянского мышления, он повлиял на меня своей жизнью»[9]. Дед стал прототипом не только старого Хасана, но и других жителей Чегема.

Как и везде и всегда, среди родни Фазиля были люди разные. Например, тетушка, любившая литературу (особенно Стендаля) и привившая любовь к литературе и племяннику. Но мать была иной — суровой и сдержанной.

Искандер в беседе с одним из авторов этой книги вспоминал о матери так: «От природы, я думаю, она была умным человеком. Я вспоминаю многие ее жизненные умные наблюдения… И вот каждый раз, когда я делился с ней фантастическими интеллигентскими, подчеркиваю, слухами, она, совершенно неинтеллигентная деревенская женщина, своим абсолютно здравым умом каждый раз понимала, что это ерунда. Но в то же время она, хотя и не читала меня, но по разговорам моим делала выводы и часто просила: „Будь осторожнее. Ты неосторожен. Я не знаю, что ты там пишешь, но тебя возьмут, как твоих дядей…“».

А фантастические слухи касались, например, знаменитого на всю страну комического актера Аркадия Райкина: он якобы спрятал золото и бриллианты в гробу своей матери.

О матери Искандера вспоминают как о женщине строгой, твердой рукой ведшей свой дом. Можно представить, как нелегко ей было остаться без мужа в молодости, да еще в самое суровое время!

Фазиль уважал мать безмерно. Каждый год он ездил в Абхазию, чтобы повидаться с ней. Жена Искандера Антонина Михайловна (она сохранила множество уникальных, как говорят сейчас, «эксклюзивных» подробностей жизни Искандера — и, спасибо ей, щедро поделилась с авторами этой книги) вспоминает, что именно мать Искандера навела порядок, когда по кавказскому обычаю в их московской квартире во множестве стали останавливаться абхазские гости. В Россию они приезжали по коммерческим делам, а тут в Москве родня, ну как не воспользоваться перевалочной базой… Антонина пожаловалась свекрови, что эти визиты мешают Фазилю работать. Та кивнула — и гостей как отрезало, ее сын мог работать совершенно спокойно.

Антонина Искандер, увидевшая свою свекровь только на собственной свадьбе, до сих пор, почти шестьдесят лет спустя, помнит свое впечатление. «Мне она показалась словно вырубленной из скалы. Мощная, большая женщина. Фазиль похож на нее внешне такой же тяжелой челюстью (у него она еще смягчена иранской кровью)».

Антонина Михайловна, вспоминающая свою свекровь с большим уважением, не скрывает, что была в свое время немало поражена, узнавая именно от нее об абхазских обычаях. Например, что свекровь и невестка не должны разговаривать прямо, обязательно через посредника — мол, «передайте ей…». Или что пришедшего с попойки мужа, упавшего на пол, нельзя упрекнуть ни словечком, а надо взять подушку и лечь с ним рядом. Как вспоминает Антонина Михайловна в том же интервью «Огоньку», не менее ее самой была поражена новой кавказской родственницей и ее московская мама. Но, впрочем, женщины сумели найти общий язык. «Лели также говорила маме: „У нас, у абхазов, тот, кто украл, меньше виноват, чем тот, у кого украли“. — „Как?“ — поражалась мама. „А вот так, — продолжала Лели. — На том, кто украл, — один грех (перед человеком, у которого он украл). А тот, у кого украли, начинает думать на разных людей, и у него много грехов“. Моя мама даже растерялась и выдохнула: „А правда“»[10].

Лели Хасановна была хранителем древних и, скажем так, не слишком гуманистических по отношению к слабому полу традиций. Однако, по словам Искандера, его фактически неграмотная мать была интеллигентна «в высшем смысле этого слова, нравственном».

Приведем отрывок из стихотворения Искандера, посвященного своей матери, — но разве это не вообще о матерях всех времен и народов? Детали тут уникальны, ярки, как всегда у Искандера, — но и, как всегда, они не самоценны. В этих строках есть нечто большее, по-настоящему универсальное.

Бессонной ночи темная громада.

То вздрогну, то прислушаюсь опять,

Когда услышу, как за дверью рядом,

Не просыпаясь, вдруг застонет мать.

Тревожный стон доносится до слуха,

Как грозный отзвук прожитого дня,

Как будто сердце жалуется глухо

На одиночество, на холод, на меня.

Не знаю я, какую боль скрывает.

Обида ли? А может быть, верней,

Перед закрытыми глазами проплывают

Забытые ошибки сыновей…

Как будто жизнь налажена посильно,

Но многих, многих ей недосчитать.

Страдания немые кинофильмы

Во сне упорно догоняют мать.

Какая все-таки немыслимая сила

Ее глаза уберегла от лжи,

Какую тяжесть время провозило

Через гудящий мост ее души.

Гражданские и мировые войны.

Немало было и иных потерь.

Они ушли, строители и воины,

Портреты грустно улыбаются теперь.

Охотники, табаководы, братья,

Большой семьи веселая братва.

От боли к боли — траурное платье.

Над ним, над черным, побелела голова.

Она об этой боли не кричала.

С достоинством несла ее печать,

Но если смерть — забвения начало,

То дело смерти побеждала мать.

Матери посвящен и короткий рассказ Искандера «Скорбь» — о человеке, летящем на похороны матери. Рассказ хорошо известен, он входит в программу внеклассного чтения для школьников. Прекрасный и грустный афоризм оттуда также широко известен, забылся даже его автор, а фраза, как многое у Искандера, пошла в народ: «Мать — короткий праздник на Земле».

«Он думал, что никто в мире никогда не узна́ет о самоотверженности его матери, о ее великом терпении, любви, о ее невероятных усилиях, чтобы одной вырастить своих детей. <…>

И никто никогда не поймет, чем она была для своих близких, и этого никак не пересказать, потому что ее любовь и самоотверженность заключались в тысячах деталей, которые хранило его сердце, и в словах это не выразить, и не найдется человека, который всё это захотел бы выслушать и понять. Какая несправедливость, думал он, шагая и шагая между людьми, сидящими на скамьях и снующими по залу аэропорта».

Но сразу же герой-рассказчик, скорбящий по своей единственной матери, выходит на обобщение, помогающее ему пережить свою потерю, — и главное, помогающее нам, читателям, понять истинные масштабы, истинные перспективы, с которыми нужно сверять свои чувства и отношение к своим близким:

«В этом мире всё прекрасное скорбит, подумал он, и всё скорбящее прекрасно. И он вдруг с абсолютной уверенностью понял, что только скорбь прекрасна и только скорбь спасет мир. И разве случайно, что лицо Богоматери всегда скорбно?..»

Вечный праздник

Старший брат Фазиля был настолько знаменит в Сухуме, что, когда говорили Искандер, имели в виду прежде всего Фиридуна. Это достаточно распространенное в Иране имя, так звали одного из героев персидского эпоса «Шахнаме», могучего царя.

Брат Фазиля царем не был, зато был славен как искусный тамада, ведущий застолий. Надо полагать, что своему Сандро, также знатному тамаде, Искандер передал некоторые черты брата. О Фиридуне, которого все называли запросто Фири, вспоминают как о ярчайшем человеке, драгоценности города. Он был украшением лучших сухумских пиров, а пиры в Сухуми происходили ежедневно, месяц за месяцем, год за годом. Свадьбы, похороны, дни рождения, просто дружеские посиделки, рестораны… Везде был нужен Фиридун, который к тому же имел популярную тогда профессию «торговый работник» (правда, без высшего образования). О нем помнят как о настоящем восточном красавце. Собственно, он и прожил жизнь, как мечтали испокон веков на Востоке многие, — в пирах и развлечениях. И уж чего греха таить, именно Фиридун, первенец, навсегда оставшийся в Абхазии, был главной любовью Лели Хасановны. Более того, согласно семейной легенде, Фазиль мог вообще не появиться на свет — слишком тяжело было бы матери поднимать троих детей без повседневной помощи мужа. Идеальным супругом Абдул не был, и Фиридун по характеру пошел в него. Так что мы должны быть благодарны матери автора великого «Сандро» за то, что она всё же решилась на третьего ребенка.

Один из гостей Абхазии, москвич Александр Алексеевич Дятлов, вспоминает такой красноречивый эпизод:

«Много лет тому назад я… был на каком-то застольном мероприятии, на котором собралось человек триста или более абхазов. Помнится, был август месяц, и поэтому за столом подавали только белое вино. Красное у хозяев закончилось. <…>

Через какое-то время после начала торжества к огромному столу, развернутому в виде буквы П, подошел очень красивый человек лет сорока, которого пригласили сесть на почетное место.

Человек оглядел стол и громко сказал:

— Я сяду за стол, только если мне нальют черного вина!

Это был скандал. Хозяевам было нанесено страшное оскорбление. За этим виделось что угодно, только не то, что произошло в действительности.

Старик-абхаз, в черкеске с серебряными газырями, очень вежливо, с извинениями в голосе, произнес:

— Дорогой Фиридун, пожалуйста, садись. Уже послали за твоим вином, и через пять минут оно будет здесь.

Вино было вскоре доставлено, и обстановка разрядилась».[11]

Такие исключения делаются только для самых почетных и уважаемых гостей!

Сестра Фазиля Гюли, наоборот, была человеком скромным и всю свою сравнительно недолгую жизнь прожила вместе с матерью в Сухуми. После института стала учительницей английского языка.

Конец «старой» семьи Фазиля Искандера был трагичен. И мать, и брата, и сестру он потерял в один год. Сперва стало известно о неизлечимой болезни сестры — рассеянном склерозе. Затем скоропостижно скончался брат, на сороковой день после его смерти — мать, не перенесшая разлуки с первенцем; после умерла и сестра. Лели было семьдесят девять, Фиридуну и Гюли — меньше шестидесяти.

Младшему сыну и брату предстояло прожить больше их всех. Московское долголетие оказалось прочнее абхазского.

Словом, всё началось с абхазского деревенского детства, в котором Искандер всю жизнь, по собственному признанию, черпал оптимизм. «Мне очень повезло с ним», — говорил он. Повезло и нам, читателям, друзьям Чика и других героев искандеровского эпоса.

Диалог авторов

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Действительно, Фазиль выезжал в Чегем, как городские дети летом на дачу. И все-таки не так просто было всё в их семье. Какая-то тайна. Простая, неграмотная продавщица из сельпо — и такая тонкость суждений. Душа общества Фиридун. Плюс тетка Фазиля, которая обожала Стендаля. В деревне Сухая Емельяновского района Красноярского края что-то маловато было любителей Стендаля. Но об этом, о книгах, которые читал юный Фазиль, мы, я думаю, будем толковать в следующей главе, да? Хотя… поневоле вспомнишь легенду о Бестужеве-Марлинском.

МИХАИЛ ГУНДАРИН: Мы пытаемся методично говорить о том, что́ Искандера сформировало как писателя и как человека. Про Абхазию поговорили, про родню. Про книги речь еще пойдет. Шекспир в горах — это удивительно. Где Чегем, а где Шекспир, да и многие другие классики. Проникновение культуры налицо. Тут и советской власти спасибо за массовые издания, но и традиции семьи многое значат. Разные люди жили и живут в горах. Как, впрочем, и в таежных поселках, да и в столицах.

Е. П.: Я только сейчас узнал, что Чегем действительно существовал и был частью большого села Джгерда, которое в свою очередь разделялось на семь поселков, и Чегем был частью поселка Джгярда-Ахуца. Вот что утверждают источники, цитирую из «Википедии»:

«Основным местом действия в романе Фазиля Искандера „Сандро из Чегема“ является местность Чегем в поселке Джгярда-Ахуца. <…> В настоящее время Чегем, как и вся Джгярда-Ахуца, безлюден.

На территории села сохранились остатки трех христианских храмов — храм Кяч-ныха, храм Пскал и храм Гурчх. На вершине горы Пскал, на высоте 1000 метров над уровнем моря, находятся развалины небольшого христианского храма. Пскальский храм — памятник эпохи раннего Средневековья. Он окружен каменной оградой, облицован известковыми плитами, украшенными резьбой. К храму можно пройти только с северо-западной стороны по единственной узкой тропе. Вплотную к нему примыкает Великая Абхазская стена. В нескольких километрах от Пскальского храма находится полуразрушенный Кячский храм зального типа, воздвигнутый в эпоху Абхазского царства».

То есть люди жили здесь много веков. По данным переписи населения 1886 года, в селении проживало 435 православных христиан и 284 мусульман-суннитов. И дальше: «По сословному делению в Джгерде имелось 20 князей, 37 дворян, 5 представителей православного духовенства и 657 крестьян. Представителей „городских“ сословий в Джгерде не проживало».

М. Г.: Целых двадцать князей на небольшое селение, и это в конце девятнадцатого века! Примерно по одному князю на тридцать пять человек… Нормальная арифметика. А торговцев, «городских» не было и после. Вспомним хотя бы бедного Самуила из «Рассказа мула старого Хабуга», преодолевающего трудный путь снизу, из Сухума, в Чегем, чтобы совершить, по сути, натуральный обмен.

Е. П.: Да, но слушайте дальше.

«В начале двадцатого века в верхней части села Джгерда, поселке Джгярда-Ахуца, примыкающем к Кодорскому хребту, среди местного абхазского населения расселяют турецких крестьян из Османской империи, которые занимаются здесь табаководством. В советский период местные турки довольно быстро ассимилируются в абхазской среде…»

М. Г.: Перебью: ну как не вспомнить фрагмент «Сандро из Чегема»:

«В этот незабываемый летний день шло соревнование между низальщицами табака двух табаководческих бригад села Чегем. Соперницы, одна из них — пятнадцатилетняя дочь дяди Сандро, Тали, или Талико, или Таликошка, другая — девятнадцатилетняя внучка охотника Тендела, Цица, разыгрывали между собой первый чегемский патефон с полным набором пластинок „Доклад тов. Сталина И. В. на Чрезвычайном Всесоюзном съезде Советов 25 ноября 1936 года о проекте Конституции СССР“».

Знатный приз!

Е. П.: Но вот что интересно. Историки пишут: «…в 1960-е годы всё население Джгярда-Ахуца покидает поселок из-за его нерентабельности и оседает в основном в более низменной части Джгерды. Местность Джгярда-Ахуца (в переводе с абхазского „джгердинское подгорье“) и в настоящее время не заселена». Почему село, по сути, погибло? Тут не обошлось без политики Хрущева. Это при нем по всей стране стали ликвидировать неперспективные деревни, сливать, укрупнять колхозы. Сколько об этом писали русские «деревенщики»! И в Абхазии было то же самое. Волюнтаризм, правильно сказано. В «Созвездии Козлотура» молодой Фазиль припечатал все эти эксперименты. Может быть, и гибель села, откуда родом его мать и многочисленная родня, стояла у него перед глазами. Ведь «Созвездие» писалось как раз в середине шестидесятых, сразу после того, как Хрущева послали куда подальше. В одной статье Фазиль так и писал, посмеиваясь, нечто вроде «я сам с детства люблю кукурузу, я же из Абхазии, но политика ее насаждения была бредом. Как и многое другое». Да, пострадала Джгярда-Ахуца! Красивое название, хотя и не выговоришь. Язык можно сломать от кавказских названий! Но и они обогащают культуру империи.

М. Г.: А есть еще поселок Чегем в Кабардино-Балкарии, недалеко от Эльбруса. Тот жив, обитаем, много туристов… Собственно, есть мнение, что «Чегем» — это именно кабардинское слово, и основали некогда деревню кабардинцы. Вот как всё было мобильно в империи! Искандеровский Чегем, конечно, нужно искать не на карте, а в некоем вымышленном Фазилем пространстве. Точно так же, как и характеристики членов его семьи, описанные в книгах, совсем не обязательно совпадают с реальными. В чем-то да, но не полностью. А что касается географического Чегема, то в 2020 году в тех краях побывала корреспондент журнала «Огонек» Ольга Алленова. Процитирую фрагмент ее интересного репортажа «В поисках Чегема».

«Дорога к Чегему давно разрушена, и проехать туда можно только на лошади. Нам не повезло, потому что единственный проводник с лошадью — 80-летний Шота, проводящий обычно в Чегеме всё лето, — попал в больницу в Сухуми. Больше в Джгерде не нашлось желающих идти в горы — останки когда-то крепкого колхоза, блестяще описанного Фазилем Искандером, теперь облюбовали медведи и волки. Недавно волки спустились в Джгерду и напали на местных крестьян. Рассказывают, что после того, как 98-летний местный житель убил одного из пришельцев костылем, им пришлось убраться восвояси.

Погуляв по Джгерде, мы нашли людей, уехавших из Чегема много лет назад и переселившихся ближе к цивилизации. И узнали, что в 40-е годы цивилизация доходила и до Чегема. Там работала школа-восьмилетка. Был свет, была дорога. В местном колхозе четыре бригады выращивали табак, кукурузу, виноград. В этом колхозе и работали люди, описанные писателем Искандером в его знаменитой книге. „Сандро и Колчерукий — это реальные лица, — вспоминает житель Джгерды Тамаз Логуа. — Сандро — это дядя Фазиля Кязым. И Мустафа тоже реальный, он был бригадиром там“. Тамаз родился и вырос в Чегеме. В 41-м его отец и еще 70 жителей села ушли на войну. Мало кто вернулся — в 45-м Чегем стал поселком вдов. Жить без мужчин в высокогорном селе стало трудно, тогда и началось переселение вниз. „Моя мать ушла из Чегема с четырьмя детьми вниз, в Джгерду, здесь жила ее родня и здесь было легче, — вспоминает Тамаз. — Дед мой остался в Чегеме, и я к нему часто бегал из Джгерды. Потом в чегемской школе обучение перевели с абхазского на грузинский язык, и оттуда стали уезжать семьи со старшеклассниками — те, кто не хотел учиться на грузинском. Так и получилось у нас, что целое поколение доучилось до 8–9-го класса и бросило школу, ушло работать. Тут недалеко город Ткварчал, в те времена он был крупным шахтерским центром, туда и уходила работать из Чегема и прилегающих сел молодежь“. <…>

Уже в конце восьмидесятых деревянные дома чегемцев стали разрушаться, в девяностые туда пришел лес, и сегодня даже фундаменты и старые стены найти трудно. Только старый Шота сохранил свою пасеку и времянку, в которой он проводит всё лето. Если Шота уйдет из Чегема, его пчёлы станут дикими, и больше некому будет собирать горный мед. И тогда Чегем уйдет в небытие, как сказочная Атлантида. Но пока Шота поднимается на своей лошади в гору и кормит своих пчел, считать Чегем мертвым нельзя… Летом Тамаз берет ружье и поднимается наверх, к своему дому. От дома уже ничего не осталось, кроме дикого виноградника, когда-то служившего семейству Логуа верой и правдой, и старых ореховых деревьев. Но Тамаз точно знает, где было главное место в доме — камин, который по-абхазски называется „бухара“».[12]

Ярко всё это описано, еще и фотографии в репортаже интересные…

Е. П.: Еще одно общее для многих народов название — «бухара»! А насчет того, что герои Искандера целиком списаны с реальных людей, это, конечно, заблуждение. Но всем хочется оказаться героем книги или сказать, что знаешь героев лично. Хотя в свое время они же на Искандера обижались — как и односельчане из Сростков на Шукшина. На Астафьева обижались. На смешной аксеновский рассказик «Товарищ красивый Фуражкин» крымские таксисты целую телегу накатали по наущению тогдашних хозяев Крыма.

М. Г.: Теперь, конечно, для жителей тех мест Фазиль Искандер настоящий кумир, если не сказать больше. Вот и Ольга Алленова пишет:

«Мы сидим в доме Тамаза, хозяин много курит и волнуется — он давно никому не рассказывал о Чегеме. Он вспоминает, что в 2006-м в Джгерду „приезжал Фазиль“ — и местные жители просили его сохранить Чегем. Но Фазиль, конечно, не бог, чтобы остановить глобализацию. „Я надеюсь, что люди вернутся в Чегем, — мечтает Тамаз. — Когда в городе будет нечего есть, они вспомнят о своих родовых домах и начнут их строить. Вы знаете, какой там воздух? Там растут такие травы, которые занесены в Красную книгу. Наши старики-чегемцы всегда были долгожителями. Мой дед умер в 117 лет. Сейчас самому старшему чегемцу в нашем селе — 98 лет. Это тот, кто волка убил костылем. А мне всего 75, и я пацан по чегемским меркам“».[13]

Е. П.: Дай им бог здоровья! А Чегем уже перешел из реального географического пространства в пространство легенды, мифа.

М. Г.: Как, кстати, и легендарный журнал «Огонек», закрывшийся вскоре после публикации репортажа о Чегеме. Но! Вполне себе существует абхазское вино под названием «Чегем». Вот как оно описывается в статье «Лучшие вина Абхазии»: «Красное сухое вино красивого черно-малинового цвета. Производится из каберне и других красных сортов винограда, отличается ярким фруктовым вкусом. Это легкое абхазское вино с высокой кислотностью. Его узнаю́т по легкой горчинке и едва уловимой сладости. Терпкий напиток — идеальный компаньон к абхазским сырам и вяленому мясу. Его можно приобрести на розлив или в бутылке». Я пил. Вкусное!

Е. П.: Вполне по-кавказски: оставить память о поселке в названии вина. Ну и в названии великой книги, это само собой.

Глава третья

Детство Фазиля

Книжный мальчик в горах и на море

Про детство свое Искандером написано много — и в «Сандро из Чегема», и в рассказах, конечно, особенно в рассказах о Чике. Сам Фазиль не раз говорил, что всему лучшему в себе он обязан детству, которое было счастливым — несмотря на бытовые трудности, несмотря на войну, докатывавшуюся до Абхазии то похоронками, то бомбежками, а то и диверсионными группами. Более того, по мнению людей, близко знавших Искандера, он так и остался до конца ребенком. Но ребенком с характером, и совсем непростым. Таким он был и в своем подлинном детстве.

Которое, заметим прежде всего, было у него городским. Даже в детский сад он ходил, которых тогда в стране не сказать чтобы было с избытком («Это было старенькое одноэтажное здание, облепленное со всех сторон флигельками, похожими на избушки из детских сказок. Наверное, в нем было тесно, но мы тогда этого не замечали», — описывал его Искандер). Только в 1942 году, когда бомбежки Сухума усилились, возникла реальная угроза захвата Туапсе немцами, мать с Фазилем и Гюли на время переселились в горы (старший брат учился в военном училище). Они наняли комнату у жены солдата, о котором не было никаких известий, им выделили землю под огород, и они выращивали тыквы, дыни, помидоры. Всё это было немалым подспорьем: даже в Абхазии, где голода, конечно, не было, в войну приходилось питаться скудно. Кислое молоко да кукурузная каша — мамалыга, вот и вся еда. При этом всё очень вкусное. Но так мало для растущего организма…

Судя по всему, и до войны с продуктами не всегда было просто. Порукой тому замечательная миниатюра «Оладьи тридцать седьмого года» — полемический парафраз знаменитой басни Льва Толстого о съеденной без спроса сливе. Мать вынуждена считать оладьи, их всего двенадцать на всю семью. И вдруг одна пропадает. Мать требует у сына признаться, что это он съел оладью тайком, в сердцах сравнивает его с троцкистами — героями тогдашних громких процессов, и бедный мальчик, оладьи не бравший, совсем как те подсудимые, признаётся в своем несовершённом преступлении. За что опять же получает нагоняй от матери, когда правда об оладье (завалилась за тумбочку) раскрывается. Куда ни кинь, всюду клин! Но будь в доме побогаче с продуктами, такой маленькой драмы просто не было бы. Однако не было бы, заметим, и темы для душевного рассказа.

Тема еды неизменно присутствует на страницах прозы людей того, искандеровского поколения. В доме Фазиля, например, не ели свинину, и в рассказе «Запретный плод» он вспоминал:

«Я мечтал попробовать свинину. Запах жареной свинины доводил почти до обморока. Я долго простаивал у витрин магазинов и смотрел на потные колба́сы со сморщенными и крапчатыми надрезами. Я представлял, как сдираю с них шкуру и вонзаю зубы в сочную пружинистую мякоть. Я до того ясно представлял себе вкус колбасы, что, когда попробовал ее позже, даже удивился, насколько точно я угадал его фантазией».

Причем возможность попробовать колбасу у мальчика, конечно, была — в том же детском саду, где, разумеется, особой, «мусульманской» диеты не существовало. Но — и это важный момент! — маленький Фазиль уже тогда вел себя не совсем как остальные дети:

«Помню, в детском саду, когда нам подавали плов со свининой, я вылавливал куски мяса и отдавал их своим товарищам. Муки жажды побеждались сладостью самоотречения. Я как бы чувствовал идейное превосходство над своими товарищами. Приятно было нести в себе некоторую загадку, как будто ты знаешь что-то такое недоступное окружающим».

Искандер пишет об этом с самоиронией. Едва ли такое мог ощущать детсадовец, но вот взрослый человек — вполне…

Итак, юный Фазиль бывал в горах, в Чегеме только летом. Причем путь из долины в горы, из Сухума в Чегем, не близок и не так-то прост, не наездишься.

Другое дело, что Сухум тогда во многом сохранял деревенский облик. Дома, сады-огороды с фруктовыми деревьями, домашняя скотина, пыльные улицы — всё, что так замечательно описано Искандером в рассказах о Чике. При этом Сухум был уже городом и портовым, и курортным, было на что посмотреть и что послушать наблюдательному подростку. В беседе с Олегом Долженко писатель вспоминал, что в пору его детства Сухум «был городом очень своеобразным. Своеобразие это заключалось в его исключительной многонациональности, пестром многоязычии. Здесь можно было услышать абхазскую, русскую, грузинскую, мегрельскую, армянскую, турецкую речь. Звучал персидский язык… И всё это многоязычное марево сливалось для меня в единую не просто звуковую, но и смысловую симфонию…»[14]

«Дети разных народов» общались запросто; в конце концов, у них у всех была общая судьба — судьба жителей империи. Но бывали здесь и другие сцены, тоже запавшие в душу подростка навсегда:

«Мы с пацанами шли на море. Впереди нас, покачиваясь, шагали два пьяных человека. Один из них — богатырь, другой — довольно тощий, маленький. Тощий беспрерывно в чем-то укорял своего собутыльника. Богатырь неожиданно останавливался, приподнимал тощего и бросал его на тротуар.

После этого он сам помогал ему встать, и они шли дальше. Тощий продолжал его укорять. Богатырь терпел-терпел, а потом останавливался, поднимал его на руки и бросал на землю. После чего снова помогал ему подняться и идти дальше.

Когда богатырь в последний раз бросил тощего на тротуар, тощий сильно ударился головой о бордюр и остался недвижим. Все попытки второго пьяного поставить его на ноги ни к чему не приводили. Тощий был неподвижен и не открывал глаза.

Я помню тот ужас, который испытал тогда пацаном, он и до сих пор у меня в душе. Сейчас, по прошествии многих десятков лет, я надеюсь, что, может быть, тот пьяный и не убил своего товарища. Может быть, тот просто потерял сознание. Но тогда все мы, идущие сзади, думали, что убил» (рассказ «Убивающий»).

В деревне такое увидеть было бы невозможно. Как и сухумскую достопримечательность — «знатных» бандитов, воров в законе, которые разгуливали средь бела дня вооруженные до зубов и которых все уважали (по крайней мере, боялись перечить).

И всё же Сухум был не вполне обычным советским городом. Экзотика присутствовала! Но не вполне обычной была и семья Фазиля — тот же душевнобольной дядя, который жил вместе с ними и, повторим, знаком всякому читателю как сумасшедший дядя Коля из цикла рассказов о Чике. Эти рассказы светлы, реальные события и обстоятельства изменены в них волшебным магическим кристаллом великого писателя. В действительности же семье Искандера хватало и бытовых сложностей, и весьма недоброжелательных соседей, которые (исключительно «из человеколюбия») писали на них время от времени анонимные доносы. «Одни из них указывали, — пишет Искандер в рассказе „Мой дядя самых честных правил“, — что дядя незаконно проживает в нашем доме и что он должен жить в сумасшедшем доме, как и все нормальные сумасшедшие. Другие писали, что он целый день работает, и надо проверить, нет ли здесь тайной эксплуатации человека человеком».

Вообще, тогдашний быт немаленькой семьей в доме абсолютно без удобств, даже без воды, способен шокировать современного читателя.

Вот одна из зарисовок «Школьного вальса…» — как обычно, в весьма юмористическом тоне.

«…В это время (как и во все времена) у нас жили двоюродные сестры из деревни — приехали учиться. Кроватей на всех не хватало, но места на полу еще оставалось много. Лично мне кровать была ни к чему, потому что в тот беспокойный период своей жизни я всё равно скатывался на пол, так что кровать мне даже была вредна. Но мама из какой-то непонятной гордости старалась затолкнуть меня в кровать, даже если при этом приходилось лишний матрас выстилать перед кроватью, чтобы я не слишком стукался головой, скатываясь на пол».

Так или почти так жило тогда большинство советских людей, но сухумский климат бытовые неурядицы всё же смягчал. Не Сибирь все-таки! Да и дом — не барак, а крепкое дореволюционное здание.

Чем «городские» отличаются от «деревенских», четко прописано в цикле рассказов о Чике. Да и в «Сандро», чтобы похвалить юного героя-рассказчика, дядя Кязым выбирает именно противопоставление «городских» и «своих».

«Он сидел в кухне перед очажным огнем и, кивнув в мою сторону, сказал маме:

— Этот твой сегодня на такое дерево взобрался, куда ни один горожанин не посмел бы, хоть соберись они гурьбой под этим орехом…

Мама, конечно, стала меня ругать, но я был счастлив, что дядя Кязым, обычно такой насмешливый, меня похвалил».

Но похвала похвалой, а Фазиль был все-таки городским. И «деревенских», как и положено горожанам, видел преимущественно издалека. Характерен эпизод из жизни Чика — едва ли мы можем говорить о достоверности событийной, но идейной окраске верить можно. Речь идет о соученике Чика по средним классам мухусской школы.

«…Звали его Жора Куркулия. Это был такой светлоглазый крепыш со смущенной улыбкой и широким деревенским румянцем на лице. По акценту, с которым Жора говорил на русском языке, Чик точно знал, что мальчик этот вырос в деревне.

Любя своих чегемских родственников, Чик немного покровительствовал приезжим, которые учились в городе. Встречаясь с Жорой на переменках, Чик гостеприимно кивал ему и как бы говорил: „Учись, Жора. Читай книги, ходи в кино, пользуйся турником, шведской стенкой, параллельными брусьями и будешь не хуже нас, городских“. Жора смущенно улыбался в ответ и как бы отвечал: „Я, конечно, постараюсь, если смогу преодолеть свою деревенскость“».

Как помнят читатели, Жора оказался крайне ловким парнем и опередил Чика по всем статьям. Мягкая ирония Искандера делает этот эпизод прямо-таки дидактическим: не зазнавайся своим происхождением, чистотой своей, речью и всем прочим, а то в дураках окажешься именно ты…

Не забываем: Чик живет в несуществующем городе Мухусе (Сухум наоборот!) — и самому писателю этот персонаж, естественно, никак не равен. Чик — заводила, победитель в уличных драках, прекрасный пловец, покоритель стихий, всюду свой. Фазиль — болезненный мальчик, любящий книги, к тому же младший в большой семье. Долгое время его терзала малярия, ярко описанная в «Сандро из Чегема» (тут, полагаем, впечатлению писателя мы можем довериться):

«Тетушка укладывает меня в залу, кладет на меня сразу два одеяла. Меня продолжает колотить озноб, но постепенно я согреваюсь. Мне делается всё жарче и жарче, и уже голова наполняется тяжелым огнем, и я боюсь ею шевельнуть, потому что боль усиливается, разгорается от каждого движения.

Я сбрасываю с себя тяжелые одеяла, и меня накрывают простыней. Мне дают градусник, я сую его под мышку. Через некоторое время выясняется, что у меня температура сорок один и пять десятых.

Я слегка горжусь своей температурой, тем более что тетушка и все остальные ее пугаются. Они не знают, что у меня во время малярии всегда бывает очень высокая температура. Они думают, что при температуре сорок два градуса человек умирает. Я-то уверен, что я не умру и при такой температуре: но мне приятно, что они так обеспокоены моей приближенностью к смертельной черте.

На голову мне кладут мокрое полотенце, которое сменяют каждые десять — пятнадцать минут. <…>

Часа через два я в каком-то полубредовом состоянии и иногда путаю людей, которые входят и выходят из комнаты, где я лежу. Я вижу в распахнутые двери, как человек входит в наш двор и приближается к дому, потом всходит на крыльцо, проходит веранду и входит в комнату. И пока он проделывает всё это, я на него смотрю и вижу, как облик его несколько раз меняется. То он похож на одного человека, то на другого, потом на третьего, и только, пожалуй, когда он входит в комнату, где я лежу, облик его окончательно устанавливается. Так бывает только во сне, и состояние мое похоже на сон, только с открытыми глазами».

Добавим: иногда говорят, что и литература — это тоже сон с открытыми глазами. Только настоящий писатель может видеть такие сны и пересказывать их всем нам.

Способы лечения малярии народными средствами были самые радикальные — моча белой козы вовнутрь. Взрослый Искандер описывает это вполне невозмутимо, но Искандеру-ребенку, надо думать, повторяющаяся из раза в раз процедура удовольствия не доставляла. Она жестока и, уж конечно, малоэффективна с любой точки зрения:

«Тетушка приносит мне примерно половину поллитровой банки, и я, зажав дыхание, делаю несколько больших глотков. Таз, заранее приготовленный, стоит у моей постели. Как только я ставлю банку на стул, из желудка у меня подымается со страшной силой рвотная спазма. Я наклоняюсь над тазом, и из меня выхлестывается содержимое желудка.

— Давай-ка еще! Еще! — говорит тетушка радостно, по-видимому, уверенная, что я выблевываю свою болезнь. После третьего или четвертого выворота внутренностей из явно опустевшего желудка стала идти какая-то слизь с кровавыми пятнами.

— Ага, — говорит тетушка удовлетворенно и даже злорадно, — добрались наконец до тебя, до дьяволицы! Посмотрите! Посмотрите, какая она! Вот теперь-то еще раз надо выпить…

Она подносит мне банку. Снова, зажав дыханье, я проделываю то же самое. Снова рвотные спазмы. Я совсем обессилел. Из пустого желудка выжимается в капельках крови какая-то слизь, и всем кажется, что это из разрушенного гнездовья самой малярии выливается ядовитая жидкость».

В селе маленького Фазиля к тяжелым работам старались не привлекать — так, посылали иногда с поручениями, а в основном оставляли в покое: читать книжки и наблюдать за жизнью. В общем-то, это самое лучшее, что могли сделать для писателя мудрые абхазские крестьяне.

Вот типичный день маленького Фазиля в селе (рассказ «Петух»):

«Вся семья — мать, две взрослые дочери, два взрослых сына — с утра уходила на работу: кто на прополку кукурузы, кто на ломку табака. Я оставался один. Обязанности мои были легкими и приятными. Я должен был накормить козлят (хорошая вязанка шумящих листьями ореховых веток), к полудню принести из родника свежей воды и вообще присматривать за домом. Присматривать особенно было нечего, но приходилось изредка покрикивать, чтобы ястреба чувствовали близость человека и не нападали на хозяйских цыплят. За это мне разрешалось как представителю хилого городского племени выпивать пару свежих яиц из-под курицы, что я и делал добросовестно и охотно».

Да что сказать, он даже мышей не мог убивать — виданное ли дело для настоящего абхазского мужчины, хоть и будущего!

«С мышами у него тоже были свои сложности. Мама выдала ему старую вилку, чтобы он ею убивал мышей, попавших в мышеловку. Но ему было противно прокалывать мышей вилкой. Если попадалась мышь, он выносил мышеловку на улицу, открывал ее над канавой, и живая мышь шлепалась туда» («Оладьи тридцать седьмого года»).

Читая Искандера, думаешь, что будущий писатель и не мог поступить иначе. А нынче мода другая: любят прихвастнуть прозаики и поэты брутальными похождениями в детстве и юности (ну и соврать при этом, преувеличивая свою «несгибаемость»).

И еще. Как рассказывала нам Антонина Михайловна Хлебникова-Искандер, в своей семье Фазиль далеко не считался красавцем, к нему вообще очень долго не относились всерьез. Книжный мальчик, самый маленький, последыш… То ли дело старший брат, гордость и любимчик матери! Это о нем вспоминал Фазиль в рассказе «Запретный плод»:

«В школе брат считался одним из самых буйных лоботрясов. Способность оценивать свои поступки, как сказал его учитель, у него резко отставала от темперамента. Я представлял его темперамент в виде маленького хулиганистого чёртика, который всё время бежит впереди, а брат никак не может его догнать.

Может быть, чтобы догнать его, он с четвертого класса мечтал стать шофером. Каждый клочок бумаги он заполнял где-то вычитанным заявлением:

„Директору транспортной конторы.

Прошу принять меня на работу во вверенную Вам организацию, так как я являюсь шофером третьего класса“».

Фазиль мечтал совсем о другом.

Нам кажется, такая ситуация для будущего писателя и типологична, и благотворна. Отсутствие насильственной вовлеченности в бытовые реалии, некоторая душевная отстраненность от семейных традиций и дел дает уникальный опыт уже с детства. При этом, конечно, своих родных Фазиль что в детстве, что потом любил сильно и любил искренне. Но что поделаешь, если он был не таким, как они!

Но вот что служило мальчику отрадой — море, самое лучшее, что было в заштатном тогда Сухуми. Фазиль научился плавать лет в семь и навсегда запомнил новое ощущение, передав его в «Рассказе о море»:

«До этого я барахтался в воде и, может быть, даже немного плавал, но только если я знал, что в любую секунду могу достать ногами дно.

Теперь это было совсем новое ощущение, как будто мы с морем поняли друг друга. Я теперь мог не только ходить, видеть, говорить, но и плавать, то есть не бояться глубины. И научился я сам! Я обогатил себя, никого при этом не ограбив».

Обогатиться, никого не ограбив, — мечта! Однако несколько раз, увлекшись, Фазиль едва не утонул. Но и после этого моря не разлюбил и бояться не стал.

Одиночка в школе

Фазиль одинаково свободно — в отличие от большинства своих родственников — говорил и по-русски, и по-абхазски. Учился при этом он в русской школе. Почему? Может быть, потому, что она была ближе всего к его дому. Или, что вернее, потому, что в Сухуме абхазский язык не слишком котировался: Сухум тридцатых годов уже не был порто-франко с интернациональным многоголосием. Точнее, многоголосие, многоязычие было, но несколько иное — внутриимперское.

Еще, чтобы закончить тему с языками: в школе изучался и грузинский язык. Причем в тех же практически объемах, что и русский. Отношение к этим урокам у большинства школьников-абхазов, да и русских, было сами понимаете какое. Грузинский язык в Абхазии!.. Фазиль ему так и не научился (да не очень к тому и стремился).

Фазиль сменил несколько школ. Что любопытно: в одной из них, тогда — народном училище, за тридцать лет до него учился Лаврентий Берия (и жил вместе с матерью по соседству, снимал комнатку).

Свои школьные годы Искандер не раз вспоминал и «от себя», и от имени своих героев. Вспоминал больше не о занятиях, а о друзьях и одноклассниках. Или, как сказали бы сейчас, — о внешкольной активности.

Мальчики и девочки учились раздельно. Фазиль пошел в первый класс в шесть лет, то есть очень рано по тогдашним меркам. Пока разбирались, брать его или не брать, прошел целый месяц, коллектив первоклашек успел сплотиться. В итоге Фазиль начал школьную жизнь как опоздавший одиночка — да еще самый младший в классе. Он просто не мог понять новых строгих правил — например, что на уроке нельзя громко разговаривать. Почему? Разве кто-нибудь спит или больной?

Своим в доску Фазиль так и не стал. Правила он, конечно, усвоил и освоил, но примерно так всё продолжалось вплоть до получения аттестата. Есть у Искандера, кстати, в рассказе «Чик и Пушкин» замечательный афоризм, прекрасно подходящий что для тогдашней, что для нынешней системы школьного (и не только) образования: «Школа предлагала ему во время урока как бы заснуть для жизни, чтобы проснуться для учебы».

Засыпать для жизни, само собой, не хотелось.

У Фазиля немало портретов школьных педагогов, в основном ироничных и даже, что для сдержанного Искандера редкость, карикатурных. Трудно судить, насколько эти портреты схожи с оригиналами, но тенденция вполне очевидна. Вот, например, директор школы из рассказа «Тринадцатый подвиг Геракла»:

«Со стороны могло показаться, что он больше всего боялся комиссии из гороно, на самом деле он больше всего боялся нашего завуча. Это была демоническая женщина. Когда-нибудь я напишу о ней поэму в байроновском духе».

Или завуч из «Школьного вальса…»:

«Маленький человек, весь красный, с красными глазами, с выражением лица, какое бывает у измотанных драками, но, однако, всегда готовых к новым дракам петухов».

А симпатичный учитель математики Харлампий Диогенович из того же «Тринадцатого подвига…» славен отнюдь не преподавательскими талантами, а тем, как артистично высмеивает нерадивых учеников.

Много позже Фазиль вспоминал — да, с иронией, но с иронией довольно горькой, — как складывалось отношение к нему в школе (рассказ «Начало»):

«…в тот давний день, когда мы возделывали пустырь, один из ребят обратил внимание остальных на то, как я держу носилки, на которых мы перетаскивали землю. Военрук, присматривавший за нами, тоже обратил внимание на то, как я держу носилки. Все обратили внимание на то, как я держу носилки. Надо было найти повод для веселья, и повод был найден. Оказалось, что я держу носилки, как Отъявленный Лентяй».

Ярлык был создан и повешен на задумчивого мальчика (задумчивость, конечно, признак лени, чего же еще!).

Дальше — больше.

«Если я на контрольной по математике сидел, никому не мешая, спокойно дожидаясь, покамест мой товарищ решит задачу, то все приписывали это моей лени, а не тупости. Естественно, я не пытался в этом кого-нибудь разуверить. Когда же я по русскому письменному писал прямо из головы, не пользуясь учебниками и шпаргалками, это тем более служило доказательством моей неисправимой лени».

И вот уже ситуация доходит до начальства:

«Через некоторое время слухи об Отъявленном Лентяе дошли до директора школы, и он почему-то решил, что это именно я стащил подзорную трубу, которая полгода назад исчезла из географического кабинета. Не знаю, почему он так решил. Возможно, сама идея хотя бы зрительного сокращения расстояния, решил он, больше всего могла соблазнить лентяя. Другого объяснения я не нахожу. К счастью, подзорную трубу отыскали, но ко мне продолжали присматриваться, почему-то ожидая, что я собираюсь выкинуть какой-нибудь фокус. Вскоре выяснилось, что никаких фокусов я не собираюсь выкидывать, что я, напротив, очень послушный и добросовестный лентяй. Более того, будучи лентяем, я вполне прилично учился».

Ну и конечно, с лентяем (читай: с выбивающимся из коллектива) решили бороться.

«…Ко мне решили применить метод массированного воспитания, модный в те годы. Суть его заключалась в том, что все учителя неожиданно наваливались на одного нерадивого ученика и, пользуясь его растерянностью, доводили его успеваемость до образцово-показательного блеска».

Образ хорош: учителя, наваливающиеся всей толпой на бедного одиночку, по той или иной причине не защищенного «коллективной круговой порукой». Затея не удалась: «в строй» Фазиль не вернулся, и можно сказать, что не вернулся никогда.

Как бы то ни было, учился он хорошо. И, полагаем, никто не удивился, когда он получил золотую медаль. Хотя в те времена, в 1946 году, школьная золотая медаль обладала куда большей ценностью, что реальной, что символической, о чем позже. Не без тонкой иронии Фазиль вспоминал, как было дело:

«„На серебряную потянешь!“, — однажды объявила классная руководительница, тревожно заглядывая мне в глаза. Это была маленькая, самолюбивая каста неприкасаемых. Даже учителя слегка побаивались кандидатов в медалисты. Они были призваны защищать честь школы. Замахнуться на кандидата в медалисты было всё равно что поставить под удар честь школы. Каждый из кандидатов в свое время собственными силами добивался выдающихся успехов по какому-нибудь из основных предметов, а уж по остальным его дотягивали до нужного уровня. <…>

На выпускных экзаменах к нам были приставлены наиболее толковые учителя. Они подходили к нам и часто под видом разъяснения содержания билета тихо и сжато рассказывали содержание ответа. Это было как раз то, что нужно.

Спринтерская усвояемость, отшлифованная во время исполнения роли Отъявленного Лентяя, помогала мне точно донести до стола комиссии благотворительный шепоток подстраховывающего преподавателя. Мне оставалось включить звук на полную мощность, что я и делал с неподдельным вдохновением.

Кончилось всё это тем, что я вместо запланированной на меня серебряной медали получил золотую, потому что один из кандидатов на золотую по дороге сорвался и отстал».

О многом говорит причина этого отставания: не выдержал давления со стороны школы и матери, названной Искандером «слишком настырной», то есть честолюбивой, мечтающей о победе для сына. Что называется, сломался на финише.

Ничего подобного в семье Искандера и быть не могло.

Интересно мнение о награде Лели Хасановны, о чем много позже рассказывал одному из авторов сам Фазиль:

«Когда я принес эту медаль, мама никак не могла поверить, что государство кому-то может подарить такой кусок золота. Я, говорит, его к зубному врачу отнесу. Она отнесла медаль „на пробу“ к зубному врачу и вернулась с великолепной фразой: „Да, он сказал, что это золото“. И добавила: „Если они все не заодно…“»

Очень характерная, по-настоящему крестьянская реакция на происходящее! Крестьяне, какой бы национальности они ни были, никогда не доверяли ни властям, ни прочим внешним по отношению к их повседневной жизни институтам. Они стояли в стороне от большого мира. Искандеру предстояло, в отличие от своей родни, в этот большой мир войти и его покорить.

Шекспир в Чегеме

Вполне равнозначным живым, личным впечатлениям детства для Фазиля Искандера — как и для многих литераторов — можно считать не увиденное-услышанное, но прочитанное. Он не раз говорил в интервью и беседах с друзьями, что для писателя огромное, если не решающее значение имеют книги, прочитанные в детстве и юности. Если писателю повезет еще тогда прочитать несколько глубоких, серьезных, мастерски сделанных, живых книг, то он, повзрослев, легко отличит настоящее от фальшивого и сам, взявшись за перо, не соблазнится сочинять какую-либо модную ерунду, что на устах у всей окололитературной публики.

Собственно, и самым дорогим, чуть ли не единственным счастливым школьным воспоминанием было воспоминание об учительнице младших классов Александре Ивановне, которая читала детям вслух «Капитанскую дочку». О ней Искандер писал без иронии. Свои эмоции по этому поводу Искандер много позже передоверит Чику (рассказ «Чик и Пушкин»):

«В классе было тихо-тихо. Александра Ивановна сидела за столом и читала „Капитанскую дочку“ Пушкина. Даже пылинки в солнечном луче, падающем на стол учительницы, казалось, стали медленнее кружиться, всё пристраиваясь и пристраиваясь к спокойному и милому порядку книги. Александра Ивановна ее читала уже много дней, и каждый раз в классе устанавливалась волшебная тишина.

Чик ужасно любил эти минуты. Конечно, и книга была мировая, и Александра Ивановна здорово читала. Но тут было еще что-то другое. Чик это чувствовал. В голосе Александры Ивановны журчал уют, слаженность всей жизни, где всем, всем людям будет хорошо. Сначала в классе, как сейчас, а потом и во всём мире. И хотя книга была как бы не об этом, но через голос учительницы получалось, что и это в ней есть.

Он чувствовал, что всем классом слушать Александру Ивановну, читающую эту книгу, гораздо слаще, чем одному. Оказывается, когда многие рядом с тобой наслаждаются книгой, гораздо слаще делается и тебе самому.

И Чик любил сейчас всех ребят класса за то, что они так послушно наслаждаются. Ну, Александру Ивановну он и всегда любил больше всех остальных учителей.

Он любил ее старое, морщинистое лицо в пенсне, ее высокую, легкую фигуру в аккуратном сером пиджаке и этот ровный голос, старающийся не выдавать того, что сама она чувствует при чтении, чтобы не было взрослой подсказки, где смеяться, а где горевать. Чик и за это ей был благодарен».

Когда Александра Ивановна ушла, уроки литературы потеряли для мальчика всякую привлекательность.

Конечно, Фазиль много читал и без школьных занятий. Читал в основном «не по программе». Книги добывал в разных местах, иной раз неожиданных, — как будто они сами шли к нему в руки. Читал вполне понятный для мальчиков его поколения набор авторов: Жюль Верн, Конан Дойл, Майн Рид. Имена героев «Всадника без головы» для Фазиля-подростка звучали «как сладостная музыка: Морис-мустангер, Луиза Пойндекстер, капитан Кассий Колхаун, Эль-Койот и, наконец, во всём блеске испанского великолепия — Исидора Коварубио де Лос-Льянос» (рассказ «Петух»). Он обожал журнал «Вокруг света», а его литературную часть — публиковавшиеся там маленькие приключенческие рассказы, например, про гангстеров, — даже читал вслух во дворе.

Можно вспомнить сцену из «Сандро», где Робинзона Крузо оценивает бабушка героя — со своей, специфической точки зрения. Нечто подобное, полагаем, видел и сам Фазиль, если ему приходило в голову поделиться с близкими своими впечатлениями.

«Прочитав несколько страниц, мальчик по-абхазски пересказывал бабке их содержание. Но бабушка, хоть и внимательно слушала его, однако пользовалась каждым случаем, чтобы уличить Робинзона в глупостях и противоречиях. Она никак не могла ему простить, что он покинул дом и родину вопреки воле отца».

Это всё мило и забавно, но для подростка не очень утешительно — подчеркивает одиночество в своей семье: дескать, хорошие люди, честные, добрые, но… Может быть, впрочем, с этого «но» и начинается писатель.

Но не только! Было немало случайностей — глубинно, с точки зрения судьбы и предназначения, не случайных, — которые посылали юному Фазилю совсем другие книги.

«…Я обменялся с одним мальчиком книгами. Я ему дал „Приключения Шерлока Холмса“ Конан-Дойля, а он мне — один из разрозненных томов Гегеля, „Лекции по эстетике“. Я уже знал, что Гегель — философ и гений, а это в те далекие времена было для меня достаточно солидной рекомендацией.

Так как я тогда еще не знал, что Гегель для чтения трудный автор, я читал, почти всё понимая. Если попадались абзацы с длинными, непонятными словами, я их просто пропускал, потому что и без них было всё понятно. Позже, учась в институте, я узнал, что у Гегеля, кроме рационального зерна, немало идеалистической шелухи разбросано по сочинениям. Я подумал, что абзацы, которые я пропускал, скорее всего, и содержали эту шелуху.

Вообще я читал эту книгу, раскрывая на какой-нибудь стихотворной цитате. Я обчитывал вокруг нее некоторое пространство, стараясь держаться возле нее, как верблюд возле оазиса. Некоторые мысли его удивили меня высокой точностью попадания. Так, он назвал басню рабским жанром, что было похоже на правду, и я постарался это запомнить, чтобы в будущем по ошибке не написать басни» («Начало»).

Интересно, «Кролики и удавы», созданные уже после написания этого мемуарного фрагмента, к басне по Гегелю можно отнести? В любом случае, «Кролики…» — что угодно, но никак не рабский жанр!

А вот еще. Много лет спустя Искандер, беседуя с Евгением Поповым, скажет:

«И еще я вспомнил, как в деревне одна из моих двоюродных сестер, учившаяся в городе, привезла большой однотомник Шекспира. Так как других книг не было, я его несколько раз прочел. Мне было так лет десять, и на меня огромное впечатление произвели юмористические моменты в творчестве Шекспира. Драмы смутно в детской голове укладывались, но каждое появление Фальстафа или шута для меня было величайшим праздником. Юмор Шекспира громадную сладостную роль сыграл тогда для меня, и я думаю, что в какой-то мере он мне много дал для понимания юмора вообще».

Парадоксальная вещь: абхазец Искандер учился русскому языку по переводам Шекспира!

Между прочим — опять спасибо советской власти: ни до, ни после нее таких массовых изданий классиков не было, да уже и не будет.

Читал Фазиль и стихи, в том числе доступных ему авторов Серебряного века, например, Брюсова. Про свое знакомство с поэзией Пастернака Искандер вспоминал и рассказывал на конференции в США:

«Помнится, школьником, роясь в груде книг, разбросанных на стойке сухумского букиниста, я вытащил маленькую книжку стихов с именем Пастернак на обложке. Имя мне ничего не говорило. Я уж собирался положить книгу на место, но тут старый букинист сказал:

— Берите, не пожалеете. Это современный классик.

Я тогда абсолютно не верил, что классик может быть современным. Но то ли для того, чтобы не обижать букиниста, то ли для того, чтобы показать ему, что я и сам разбираюсь в стихах, листанул книгу. Я впервые прочел стихотворение „Ледоход“. Впечатление было ошеломляющее и странное. Оно даже не казалось мне поэтическим. Скорее, это было ощущение физического наслаждения, только с огромным избытком. Как будто в жаркий летний день в мой разинутый рот кто-то из ведра вливает лимонад. И вкусно, и слишком много».[15]

Темперамент раннего Пастернака не совпал с темпераментом сдерживающего себя, стесняющегося демонстрации чувств подростка.

Впрочем, некоторые книги из этого спокойствия Искандера буквально вышибали. Особенно ему запомнился роман Льва Толстого «Анна Каренина». Фазиль прочитал его в тринадцать лет, случайно найдя томик в деревенском доме, — непонятно, как он там мог вообще оказаться; такая вот (не)случайность. Мальчик был настолько потрясен, что, по позднейшим словам Фазиля, «был близок к безумию». Острая психотическая реакция на прочитанное запомнилась ему на всю жизнь. Несколько дней он ходил, напевая какой-то сумасшедший, самим выдуманный траурный марш. Чувства рвались наружу, поделиться было не с кем. Возможно, тогда всё и сложилось окончательно, тогда Фазиль и вступил на писательскую стезю: чтобы превратить бессловесное мычание в собственные слова.

Потом Искандер «Анну Каренину», конечно, перечитывал, находил великой книгой, но такой реакции больше не было — да и слава богу!

Интересно, что в детстве, да и потом, в течение всей жизни, чтение запоем у Искандера сменялось полным равнодушием к книге. Причем эти периоды были почти равны по продолжительности. Ничего удивительного: набрав информации и эмоций, писатель осмысливает их, превращает вещество чтения в вещество творчества.

Диалог авторов

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Ну что тут сказать, кроме тривиального «Дух дышит, где хочет». Предвоенная Абхазия. Курортный город Сухуми (Сухум), полный нарядных курортников и курортниц с их легкими романами и неизбывной пошлостью. В кинофильмах о том времени — обязательная мелодия песни «Утомленное солнце», исполняемой сладчайшим голосом Вадима Козина, еще не угодившего на Колыму. Озеро Рица, дача Сталина… Примерно то же самое было в Сочи, Ялте, но там не нашлось своего Фазиля Искандера.

МИХАИЛ ГУНДАРИН: При этом не будем забывать, что мы-то вполне доверяем этим образам литературы и кино, если угодно — штампам, стереотипам беззаботного, солнечного предвоенного курорта. Но, идя по следам РЕАЛЬНОЙ биографии Искандера, понимаем, что он создал уникальный ЛИТЕРАТУРНЫЙ мир, который на порядок выше расхожего и привычного. Где мальчик Чик — это вовсе не сам Искандер, да и дядя Сандро существует только на страницах книги, а не в реальности. Не случайно Сухум здесь именуется Мухусом…

Е. П.: В том и сила настоящей литературы, что она и не стереотип, и не реальность, а dream, мечта, греза, видение. Даже если проза написана на фактическом материале, как «Молодая гвардия» Фадеева, например. Кто же не знает, что несколько прототипов персонажей романа, «предателей», получили огромные сроки и лишь после смерти Сталина (и самоубийства Фадеева) были реабилитированы. Или известная история с первой книгой Джеймса Джойса «Дублинцы», где родной город молодого писателя предстает как «кладбище душ». Земляки, знакомые и родственники Джойса, которые узнали в персонажах «Дублинцев» себя, сильно рассердились на писателя. Возможно, их утешило бы то обстоятельство, что не пройдет и ста лет, как город будет фактически жить за счет Джойса, за счет наплыва туристов, привлеченных сюда его книгами. Шутка, она же истина.

М. Г.: Знакомая история! То же самое происходило у нас на Алтае. Василий Макарович Шукшин вспоминал, что, прочитав некоторые его рассказы и узнав в них себя, односельчане выговаривали его матушке, что ее сынок не имел права этого делать — описывать всё как есть.

Е. П.: Не сравниваю себя с великими, но слава богу, что меня в юности почти не печатали, а то и мне досталось бы от моих красноярских прототипов на орехи. У меня ведь попадаются довольно ядовитые сцены. Василий Макарович, скорей всего, это имел в виду, когда писал предисловие к первой заметной публикации моих рассказов в «Новом мире», 1976 год, после которой я, извините, проснулся знаменитым: «Я так думаю, что должна уйти — я бы изгонял ее — этакая ироничность авторская». И еще: «Ироническая легкость — это по следу, я думаю даже, что это свое отработало, пока не придет кто-то… непохоже, странно ироничный». Правда, в «Новом мире» эту фразу вычеркнули, и она имеется только в шукшинском восьмитомнике 2014 года, но Шукшин прав был. Ирония обязана быть не ядовитой, а странной, философской. Как у самого Шукшина, как у Фазиля…

М. Г.: К Шукшину у земляков все претензии в прошлом. Потому как, подобно Джойсу, он уже долгие годы «кормит» своих односельчан в легендарных Сростках. Именно здесь — на родине Шукшина — останавливаются все автомобили и автобусы по дороге в Горный Алтай. А это в летние дни — сотни ежедневно. Базар здесь — самый оживленный по всему немаленькому Чуйскому тракту, обороты в сезон — миллионные!..

Вот много и давно говорится о создании парка Искандера, о строительстве нового — туристического — Чегема, но вопрос в том, насколько это неожиданное возвращение несуществующего села было бы корректным по отношению к автору. Ну, да это дело неблизкого будущего. Чегем живет в творениях автора, который смог в детстве прочитать множество книг, чтобы создать из реального Чегема Чегем воображаемый… Такой узелок.

Е. П.: И меня, и вас трудно заподозрить в любви к советской власти, но тогда ведь действительно существовал культ чтения. Я до сих пор помню эти роскошные детские издания: «Дети капитана Гранта», «Пятнадцатилетний капитан», «Всадник без головы», «Хижина дяди Тома», «Приключения Тома Сойера», «Приключения Гекльберри Финна»… И это Сибирь, Красноярск, далеко от Сухума, — а книги, считай, те же. И они доступны, они существуют…

Русских детских книжек, изданных при Советах, почему-то не помню. Разве что Гайдар, «Голова профессора Доуэля» Беляева, «Швамбрания», «Мордовские сказки» да еще «Тема и Жучка» Гарина-Михайловского. Гегеля и Шекспира, правда, в отличие от Фазиля, не читал. А у вас какое чтение было в детстве? Вы-то ведь меня моложе на двадцать два года, а Фазиля, получается, на целых тридцать девять.

М. Г.: Да, я 1968 года рождения, Фазилю Абдуловичу в том году было тридцать девять. Между тем и в моем детстве был город Барнаул, где я жил, и алтайская деревня Лесное, куда меня отправляли на лето к бабушке Анне Федоровне. А там — россыпь разрозненных томов в деревенской библиотеке, изданных еще до войны или сразу после. Классика вперемешку с приключенческим жанром. Эти издания и Фазиль в детстве мог читать.

Е. П.: И это тоже общее место для небогатых семей. Летом детей отправляли в деревню. На месяц, а то и до школы. Жизнь была устроена совсем не так, как сейчас, и у всех в деревне были какие-нибудь двоюродные бабушки, тетки. И в этом смысле высокогорный Чегем ничем не отличался от таежной деревни Сухая Емельяновского района Красноярского края, куда меня, обеспечив продуктами, родители отправляли на лето к бабе Насте, имевшей корову и сеновал. Я тоже все эти каникулы до деталей помню. Речка Кача, тогда еще чистая, шанежки по утрам… Колхоз. Игра в «ремешки». Чтение. Грибы. Ягоды. Сено косить на лесной полянке… Но это так называемая провинция. Не знаю, как это было в Москве. Там, наверное, дачи снимали — откуда москвичам близких деревенских родственников набраться? Впрочем, и Фазиль этого не знал.

М. Г.: Корни москвичей и питерцев, даже если не брать нас, понаехавших, тоже там — в провинции, в деревне. Потому и им понятно, дорого, что́ писал Искандер о своем деревенско-городском детстве. А кстати, Фазиль ведь поступать в Москву приехал в 1947 году, сразу после окончания школы. Так вот вопрос — если Фазиль поступил в школу ШЕСТИ ЛЕТ, то почему он окончил ее только когда ему уже исполнилось ВОСЕМНАДЦАТЬ?

Е. П.: Тогда в Сухуме, как и во всех союзных республиках (напомним, Абхазия была в составе Грузии), школьники учились одиннадцать лет. А вот в России только десять. К тому же Фазиль год пропустил из-за войны. И еще: он пишет в автобиографии, приложенной к «Делу», которое я лично обнаружил в архивах Литинститута (и материалы которого мы публикуем впервые), что учился в ТРЕХ сухумских школах. Номер 1, номер 2 и номер 4.

М. Г.: Вот еще одно отличие от созданного Искандером мира Мухуса: в рассказах о Чике речь идет об одной, так сказать, обобщенной, художественно осмысленной школе. И всё детство Фазиля мы видим также художественно переосмысленным. Это я из раза в раз повторяю самому себе, потому что велик соблазн увлечься именно той версией, которая содержится в искандеровской прозе!

Е. П.: О художественном осмыслении детства скажу вот что. Мне в «метрОпольские» годы удалось на каком-то закрытом показе «для интеллигенции» посмотреть фильм Федерико Феллини «Амаркорд», и я взялся пересказывать то, что увидел, Фазилю. Тогда эту ленту «наши» еще не купили, и Фазиль страшно завидовал мне. Он обожал Феллини, как и все мы. А я вот сейчас запоздало удивляюсь: почему никакому киноведу не пришло в голову сравнить «Амаркорд» и раннюю прозу Фазиля? Между прочим, Феллини старше Искандера всего лишь на девять лет, практически это одно поколение. Меня мысль об их близости еще тогда осенила — когда я рассказывал Фазилю о сумасшедшем феллиниевском дядюшке Тео, которого в «Амаркорде» родственники взяли из дурдома на пикник, а он с криком «Хочу женщину» залез на дерево и решительно отказывался слезть, пока ему эту женщину не приведут. «Вылитый твой дядя Коля из Сухуми этот Тео», — сказал я тогда Фазилю, удивившись этому СОВПАДЕНИЮ МИРООЩУЩЕНИЙ. Фазиль меня внимательно слушал, но ничего мне тогда не ответил. До фильмов по его прозе было еще далеко.

М. Г.: Действие «Амаркорда» ведь тоже вершится в тоталитарном государстве. Хотя слово «тоже» я беру обратно. Сравнивать вообще ничего нельзя. Запад есть Запад, Кавказ есть Кавказ, и так далее (аллюзия на известное стихотворение Киплинга, которое, кстати Искандер перевел, и об этом переводе мы еще поговорим). Но совпадение мироощущений действительно налицо. Про фильмы по Фазилю скажем отдельно, в одном из них он, кстати, даже снялся в эпизоде. Фильмы разные по уровню, но, честно говоря, не Феллини… Зато снималось всё это в Абхазии, так что сама ГЕНИАЛЬНОСТЬ местности передается аудитории незамутненно, без режиссерских экзерсисов.

Е. П.: Вот такое было у Фазиля детство, такая РАННЯЯ МУДРОСТЬ. Ведь это он тогда, еще ребенком, всё обдумал и лишь потом записал:

«Вот так живешь себе, живешь, подумал Чик, и вдруг кто-то тебя убивает ни с того ни с сего. Он чувствовал, что жизнь от смерти отделяет слишком тонкая, слишком нежная пленка. В этом была какая-то грустная несправедливость. Странно, что днем он этого никогда не чувствовал. Казалось, что днем жизнь защищена от смерти солнечным светом, как апельсин толстой кожурой. Ночь отдирает от жизни ее защитную солнечную кожуру апельсина, и вот уже тысячи враждебных сил готовы вонзиться в обнаженную мякоть жизни. Чик это чувствовал сейчас всем своим телом» («Детство Чика»).

Глава четвертая

Его университеты

Невеселая Москва

Фазиль Искандер попал в Москву впервые в 1947 году — с золотой медалью (сейчас в сухумской школе № 3 портрет прославленного выпускника висит на самом почетном месте, рядом с изображениями Пушкина и Некрасова) и небольшим чемоданчиком. Ему предстоял переход в новую жизнь, целиком и полностью отличную от привычной, где он, книжный подросток, хоть и стоял несколько в стороне, но вокруг-то были все свои. В Москве всё вершилось иначе.

Почему он выбрал столицу? Других вариантов для него просто не было. Сухумские вузы казались ему «ненастоящими». В Тбилиси выходцу из Абхазии, надо думать, было бы не очень комфортно. Да и не могли ничем помочь национальные вузы юноше, интересующемуся литературой. Русской — а через нее и всемирной.

Кстати, о национальности. Для поступления в университет надо было выправить документы, восстановить свидетельство о рождении. В графе «Национальность» у Искандера появилась краткая и энергичная, но на русский манер неприличная надпись: «персюк». Возможно, что неведомый сухумский клерк старался как мог, но с русским у него были большие нелады. В других анкетах Фазиля именовали то иранцем, то персом. Лишь потом он стал для канцеляристов абхазом.

Итак, в дорогу! Раньше Искандер надолго родных мест не покидал. Многое ему было в диковинку. Хотя чем любоваться из окна поезда? Разве что природой, которая постепенно теряла яркие южные краски, становилась сдержанной, северной, да развалинами городов, городков, деревень. Не стоит забывать, что 1947-й был годом тяжелым, страна еще не оправилась после войны. Конечно, нелегко было и в Абхазии, но будем честны — не в полной мере. Как, впрочем, и в Москве.

Смотришь на парадные фотографии столицы того времени, видишь широкие проспекты, автомобили (преимущественно трофейные), улыбающихся людей… Детей, занимающихся спортом или играющих (кто помладше) в песочницах, причем огромная песочница, судя по снимкам, имелась даже в самом центре, совсем рядом с Тверской, тогда улицей Горького…

Но вот фрагмент справки прокурора группы по делам несовершеннолетних при Генеральном прокуроре СССР от 2 марта 1946 года (ее приводит в своей книге «Москва сталинская. Большая иллюстрированная летопись» москвовед Михаил Иванович Вострышев):

«Проверка показала, что колоссальное количество детей (может быть, большее, чем задержано) продолжает быть на „улице“, и особенно резко бросается в глаза беспрепятственное занятие детей торговлей на рынке, у вокзалов, кинотеатров, в магазинах и проч. местах скопления публики. <…>

Поражает своей массовостью торговля среди детей в крупных булочных города. В дверях любой булочной Свердловского р-на вас первым долгом встречают подростки с вопросом: „Нет ли продажных талонов“. <…> Из беседы с работниками магазина удалось выяснить, что подростки здесь буквально живут, не дают прохода покупателям в поисках продажных талонов. Девочки испорченные, ведут себя отвратительно: курят, ругаются…»[16]

Талоны на продукты питания и некоторые товары народного потребления выдавали по месту прописки: жителям — в домоуправлении, студентам — в общежитии. Карточную систему отменили в СССР только в декабре 1947-го, через полгода после приезда Искандера в Москву. Она исчезла согласно постановлению Совета Министров и ЦК ВКП(б) «О проведении денежной реформы и отмене карточек на продовольственные и промышленные товары».

До этого без карточек невозможно было купить даже хлеба. Их потеря становилась для многих бедных семей трагедией. Вспомните эпизод из знаменитого телесериала «Место встречи изменить нельзя», действие которого вершится именно в это скудное послевоенное время. Глеб Жеглов и Володя Шарапов отдают свои карточки многодетной соседке по коммунальной квартире взамен украденных, и она готова им за это целовать руки.

Карточки отменили, но малолетняя шпана осталась. Да и «девочки испорченные» курить и ругаться не прекратили. И фронтовики-инвалиды на скрежещущих подшипниками самодельных деревянных колясках побирались и распевали свои жалобные песни по электричкам. В том числе знаменитое:

Я был батальонный разведчик,

А он писаришка штабной.

Я был за Россию ответчик,

А он спал с моею женой.

От инвалидов, впрочем, избавились в 1949-м, к семидесятилетию Сталина. Вывезли за пределы Москвы и Питера, чтобы не позорили социализм перед иностранцами.

В Советском Союзе голодно. В 1946 году полуразрушенную — на тысячи километров к Западу от Москвы — страну постиг сильнейший неурожай. Правительству пришлось идти на удорожание продуктов. Подорожал даже хлеб. Обед в заводской, да и студенческой столовой стал многим недоступен. По сводкам госбезопасности, люди были этим очень недовольны. Особенно повышение цен ударило по семьям, потерявшим во время войны кормильцев.

Копеечное, но широко рекламируемое снижение цен на продукты тоже было приурочено к началу денежной реформы и отмене карточек.

Ну а одежды и обуви в продаже просто не имелось (за исключением коммерческих магазинов, которые были не по карману простым людям). Приходилось делать вид, что всё в порядке, даже перед вчерашними союзниками. Вот что вспоминал один из работников ВОКС — Всесоюзного общества культурных связей с заграницей, была такая пропагандистская организация, — Юрий Александрович Федосюк, впоследствии известный историк Москвы:

«В 1946 году страну постиг неурожай, и народ, наголодавшийся в войну, снова стал страдать от сильного недоедания. Наша организация, занимаясь пропагандой, рассылала фотографии парадов и демонстраций во все страны. Однако почти все снимки демонстрации 7 ноября 1947 года наше начальство забраковало, и их никуда не послали. „Почему?“ — недоумевал я, глядя на снимки обычных для меня колонн рядовых москвичей. „А ты вглядись повнимательней“, — посоветовал мне кто-то из старших и опытных. Я вгляделся внимательней и ужаснулся: на фоне ГУМа брели бедно одетые шеренги тощих полудистрофиков с вымученными улыбками. Что и говорить, сквернейшая пропаганда для Запада!»[17]

Фазиль тоже участвовал в ноябрьских торжествах, и был одет, конечно, ничуть не лучше других (он всю жизнь оставался абсолютно равнодушным к своему внешнему виду; сначала носил то, что покупала ему мать, потом — жена). Да и питался тоже скверно, хотя кое-какие посылки с родины получать удавалось; богачей среди родни не было, побаловать ничем особо не могли.

Зато появилось нечто вроде новой буржуазии. Как писали Сталину обиженные этим современники:

«Спекулянты, а также работники детских садов, столовых, пекарен, магазинов за время войны разбогатели на крохах рабочих. Директора детских садов, а также их повара, отнимая у детей принадлежащий им паек, заимели по 50–100 тысяч рублей. Сейчас покупают дачи <…>. Продавцы магазинов, бывшие уборщицы, заработали золотые часы своим обвешиванием и не давая сдачи покупателям» (из книги «Москва сталинская…»)

«За период Отечественной войны в результате материальных и других трудностей распространились внутри страны злодеяния, которые наносят огромный ущерб нашему народному хозяйству. Имеются в виду: блат, взятки, спекуляция, хищение, присвоение государственной собственности, злоупотребление занимаемым положением, вымогательство, рвачество и т. д. и т. п. Имеются и такие лица, которые воспользовались эвакуацией, оккупацией, разрушениями, чтобы завладеть огромным имуществом».

Москва стала настоящим городом контрастов — чуть не единственным в Союзе. Вовсю работали рестораны. Практически открыто продавались вывезенные из Германии ценности. Жёны ответственных работников и деятелей культуры щеголяли в золоте и мехах по новоназванному в июне 1946-го проспекту Калинина — бывшей Воздвиженке.

Это немедленно нашло отражение в массовом фольклоре, который по преимуществу имел антисоветский характер. На мотив знаменитой, идеологически выдержанной песни из кинофильма «Веселые ребята» несознательные граждане пели:

Легко на сердце от каши веселой,

Она скучать не дает нихрена.

И любит кашу директор столовой,

И любят кашу обжоры-повара.

Для Искандера, который столкнулся с картинами этого локального пира во время чумы, ничего не могло быть более чуждым.

Ну, и несколько штрихов к культурной картине тех лет. Тоже невесело. Постановлением ЦК ВКП(б) признано, что вторая серия фильма «Иван Грозный» (постановка Сергея Эйзенштейна) не выдерживает критики ввиду ее антиисторичности и антихудожественности. Сталин заявил на заседании Оргбюро ЦК в августе 1946 года:

«Или другой фильм — „Иван Грозный“ Эйзенштейна, вторая серия. Не знаю, видел ли кто его, я смотрел, — омерзительная штука! Человек совершенно отвлекся от истории. Изобразил опричников, как последних паршивцев, дегенератов, что-то вроде американского Ку-Клукс-Клана. Эйзенштейн не понял того, что войска опричнины были прогрессивными войсками, на которые опирался Иван Грозный, чтобы собрать Россию в одно централизованное государство, против феодальных князей, которые хотели раздробить и ослабить его. <…> Это ясно для всякого, и для Эйзенштейна должно было быть ясно. Эйзенштейн не может не знать этого, потому что есть соответствующая литература, а он изобразил каких-то дегенератов. Иван Грозный был человеком с волей, с характером, а у Эйзенштейна он какой-то безвольный Гамлет».[18]

В результате решено было запретить выпуск фильма на экран.

В том же 1946-м вышло постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“». Зощенко и Ахматова были объявлены подонками и пошляками.

«Сила советской литературы, самой передовой литературы в мире, состоит в том, что она является литературой, у которой нет и не может быть других интересов, кроме интересов народа, интересов государства, — утверждало постановление. — Задача советской литературы состоит в том, чтобы помочь государству правильно воспитать молодежь, ответить на ее запросы, воспитать новое поколение бодрым, верящим в свое дело, не боящимся препятствий, готовым преодолеть всякие препятствия.

Поэтому всякая проповедь безыдейности, аполитичности, „искусства для искусства“ чужда советской литературе, вредна для интересов советского народа и государства и не должна иметь места в наших журналах».[19]

А вот выступление — уже в 1947 году — сталинского идеолога Андрея Жданова, который принялся громить отечественную философию:

«Как вы помните, известные решения ЦК по идеологическим вопросам были направлены против безыдейности и аполитичности в литературе и искусстве, против отрыва от современной тематики и удаления в область прошлого, против преклонения перед иностранщиной, за боевую большевистскую партийность в литературе и искусстве. Известно, что многие отряды работников нашего идеологического фронта уже сделали для себя надлежащие выводы из решений ЦК и на этом пути добились значительных успехов.

Однако наши философы здесь отстали. Видимо, они не замечают фактов беспринципности и безыдейности в философской работе, фактов пренебрежения современной тематикой, фактов раболепия, низкопоклонства перед буржуазной философией. Они, видимо, считают, что поворот на идеологическом фронте их не касается. Теперь всем видно, что этот поворот необходим. <…>

Все силы мракобесия и реакции поставлены ныне на службу борьбы против марксизма. Вновь вытащены на свет и приняты на вооружение буржуазной философии служанки атомно-долларовой демократии, истрепанные доспехи мракобесия и поповщины: Ватикан и расистская теория; оголтелый национализм и обветшалая идеалистическая философия; продажная желтая пресса и растленное буржуазное искусство».[20]

С этими постановлениями в обязательном порядке знакомили студентов идеологических вузов. В главный из них, в МГУ, и приехал учиться «на философа» вчерашний сухумский школьник Фазиль Искандер.

В библиотечном

Широко известен рассказ Фазиля Искандера «Начало», написанный спустя двадцать пять лет после описываемых событий. Грех будет не процитировать его тут.

«Не испытывая никакого особого трепета, я пришел в университет на Моховой. Я поднялся по лестнице и, следуя указателям бумажных стрел, вошел в помещение, уставленное маленькими столиками, за которыми сидели разные люди, за некоторыми — довольно юные девушки. На каждом столике стоял плакатик с указанием факультета. У столиков толпились выпускники, томясь и медля перед сдачей документов. В зале стоял гул голосов и запах школьного пота.

За столиком с названием „Философский факультет“ сидел довольно пожилой мужчина в белой рубашке с грозно закатанными рукавами. Никто не толпился возле этого столика, и тем безудержней я пересек это пространство, как бы выжженное философским скептицизмом.

Я подошел к столику. Человек, не шевелясь, посмотрел на меня.

— Откуда, юноша? — спросил он голосом, усталым от философских побед.

Примерно такой вопрос я ожидал и приступил к намеченному диалогу.

— Из Чегема, — сказал я, стараясь говорить правильно, но с акцентом. Я нарочно назвал дедушкино село, а не город, где мы жили, чтобы сильнее обрадовать его дремучестью происхождения. По моему мнению, университет, носящий имя Ломоносова, должен был особенно радоваться таким людям.

— Это что такое? — спросил он, едва заметным движением руки останавливая мою попытку положить на стол документы.

— Чегем — это высокогорное село в Абхазии, — доброжелательно разъяснил я.

Пока всё шло по намеченному диалогу. Всё, кроме радости по поводу моей дремучести. Но я решил не давать сбить себя с толку мнимой холодностью приема. Я ведь тоже преувеличил высокогорность Чегема, не такой уж он высокогорный, наш милый Чегемчик. Он с преувеличенной холодностью, я с преувеличенной высокогорностью; в конце концов, думал я, он не сможет долго скрывать радости при виде далекого гостя.

— Абхазия — это Аджария? — спросил он как-то рассеянно, потому что теперь сосредоточил внимание на моей руке, держащей документы, чтобы вовремя перехватить мою очередную попытку положить документы на стол.

— Абхазия — это Абхазия, — сказал я с достоинством, но не заносчиво.

И снова сделал попытку вручить ему документы.

— А вы знаете, какой у нас конкурс? — снова остановил он меня вопросом.

— У меня медаль, — расплылся я и, не удержавшись, добавил: — Золотая.

— У нас медалистов тоже много, — сказал он и как-то засуетился, зашелестел бумагами, задвигал ящиками стола: то ли искал внушительный список медалистов, то ли просто пытался выиграть время. — А вы знаете, что у нас обучение только по-русски? — вдруг вспомнил он, бросив шелестеть бумагами.

— Я русскую школу окончил, — ответил я, незаметно убирая акцент. — Хотите, я вам прочту стихотворение?

— Так вам на филологический! — обрадовался он и кивнул: — Вон тот столик.

— Нет, — сказал я терпеливо, — мне на философский».

Совсем не обязательно, что именно такой диалог имел место в действительности. Но он во многом характерен. Мы видим классическую картину, ничуть не изменившуюся за последующие десятилетия: предвзятое отношение москвичей, да еще облеченных властью, пусть и самой ничтожной — принимать документы у абитуриентов, к людям с окраин. Видим и наивную гордость молодого пришельца из другого мира. Ну и наконец, фраза-диалог, ставшая, можно сказать, крылатой: «„Абхазия — это Аджария?“ — „Абхазия — это Абхазия“». Московский клерк не просто не осведомлен о мире, из которого прибыл в Москву юноша, — он не намеренно, но от этого еще более обидно путает Абхазию с Грузией. Впору хвататься за воображаемый кинжал!

В общем, нечто подобное и произошло: абитуриент гордо, но с обидой, которая помнилась много лет, покинул стены МГУ (много позже, но на филфаке будет учиться его дочь Марина) и отправился в институт библиотечный. Почему библиотечный? Не без лукавства в цитируемом рассказе автор объясняет это случайностью:

«В тот же день я поступил в Библиотечный институт, который по дороге в Москву мне усиленно расхваливала одна девушка из моего вагона.

Если человек из университета всё время давал мне знать, что я недотягиваю до философского факультета, то здесь, наоборот, человек из приемной комиссии испуганно вертел мой аттестат как слишком крупную для этого института и потому подозрительную купюру. Он присматривался к остальным документам, заглядывал мне в глаза, как бы понимая и даже отчасти сочувствуя моему замыслу и прося, в ответ на его сочувствие, проявить встречное сочувствие и хотя бы немного раскрыть этот замысел. Я не раскрывал замысла, и человек куда-то вышел, потом вошел и, тяжело вздохнув, сел на место. Я мрачнел, чувствуя, что переплачиваю, но не знал, как и в каком виде можно получить разницу. <…>

Этот прекрасный институт в то время был не так популярен, как сейчас, и я был чуть ли не первым медалистом, поступившим в него».

На самом деле среди вариантов фигурировал еще полиграфический институт, где тогда был творческий факультет. Но там особого энтузиазма по поводу зашедшего «гостя с юга» тоже не выказали.

К тому же Библиотечный обладал для парня из далекой провинции несколькими несомненными достоинствами. Во-первых, там нужно было учиться не пять лет, как в остальных вузах, а только четыре. Во-вторых, несметное количество девушек, составлявших девяносто девять процентов студентов, могло казаться приезжему юноше огромным преимуществом (на поверку всё иначе — кто из мужчин учился на «женских» факультетах, тот знает, что пребывание там никак личной жизни не способствует, скорее наоборот). Ну и в-третьих: попав в хорошо знакомый мир книг, к которым тебя тянуло с детства, ты как будто оказываешься не в чужом, враждебном по природе городе, а снова в родном доме. До старости его теперь не покинешь!

Это учебное заведение (позже, обзаведясь множеством новых специальностей и направлений подготовки вроде режиссуры и хореографии, ставшее Московским государственным институтом культуры) было основано в 1930 году. Большую роль в этом сыграла Надежда Константиновна Крупская, курировавшая библиотечное дело (это по ее инициативе изымались из библиотек всякого рода сомнительные книги, в том числе классика). Институт получил шикарное место — прямо напротив Кремля, на углу Моховой и Манежной. Правда, в 1936 году, еще при жизни Крупской, институт был выселен в дальние-предальние тогда Химки на левый берег канала имени Москвы, где ему построили несколько корпусов, включая долгожданное общежитие.

Там, в Химках, и поселился Фазиль Искандер. Вроде и Москва. А вроде и нет. Дачи, старые деревянные дома с печками, водоразборные колонки на пыльных улочках…

Парней в Библиотечном училось немного, поэтому вокруг Фазиля быстро образовалась компания, в которую входили коренной москвич Зорий Яхнин — будущий знаменитый сибирский поэт, попавший в Красноярск по распределению, и фронтовик Вася Васильев, который, окончив Библиотечный, отчего-то стал работать в УИТЛК — Управлении исправительно-трудовых лагерей, тогдашнем ФСИНе, что нынче ведает системой исполнения наказаний.

Был в этой компании и настоящий испанец по имени Хосе Фернандес, из тех детей, которых во время гражданской войны в Испании вывезли в СССР. Но самым эксцентричным из тогдашних приятелей Фазиля был некий юноша, эрудит, добряк и умница, что не мешало ему вопреки всякой логике утверждать, что он незаконный отпрыск, плод тайной любви Элеоноры Рузвельт и адмирала Канариса (!). В ответ на возражения Фазиля, что этого не было, потому что не могло быть никогда, он снисходительно улыбался, напускал на себя таинственный вид и плел что-то про ленд-лиз, Ялтинскую конференцию и сети шпионажа. Чем не сюжет для небольшого рассказа Искандера?

Еще сюжет: Хосе Фернандес все-таки вернулся в Испанию, там разбогател, звал Фазиля в гости, обещая ОПЛАТИТЬ ВСЁ. Гордый чегемец Фазиль от любезного приглашения вежливо отказался.

А Зорий Яхнин всю жизнь гордился тем, что учился с Фазилем, вспоминал об их студенческих забавах, порой совсем не невинных. Они ездили на электричке из Москвы до Левобережной, где находился институт, и, если в вагон заходил контролер, доставали студенческие билеты — Московский государственный библиотечный институт, МГБИ, закрывали букву «И», и получалось страшное МГБ, Министерство госбезопасности. Контролер в ужасе покидал компанию и более не беспокоил. Искандер, по его позднейшим словам, в таких рискованных затеях участия всё же не принимал.

А про самого Искандера Яхнин рассказывал, как однажды их студенческая компания выпивала где-то на окраине, нечем было закусить, и Фазиль с наивной непосредственностью постучал в первое попавшееся окошко одноэтажного дома и сказал: «Тетка, дай хлеба». И хлеба ему дали, что страшно удивило его приятелей — столичных жителей.

«Искандер сам говорил по этому поводу: „Подвыпив, под хорошее настроение и будучи по молодости очень доброжелателен к миру, я мог быть уверен, что мне хлеба дадут ВСЕГДА“».

Фазиль, конечно, очень мерз в Москве после Кавказа, и в зиму 1947–1948-го начались его вечные болезни «уха-горла-носа», пришлось и через операцию пройти, но много позже.

Послевоенный студенческий быт был спартанским. Несколько человек — не менее десяти — в комнате, отсутствие элементарных удобств… Но мечтателя Фазиля всё это не слишком смущало.

Именно тогда он стал серьезно писать стихи. Этим он не слишком отличался от своих однокашников. Известно ведь, что на библиотечных и филологических факультетах писали и пишут все. Но, в отличие от прочих начинающих, Фазиль уже тогда пытался вести себя профессионально. «Хотя литературные мечтания меня всё время преследовали», — призна́ется он позже.

1949-й стал годом большой беды в Абхазии — из нее насильственно выселили греков, тех, кто перед войной не уехал на историческую родину. Многие в ходе этой крайне жесткой спецоперации под кодовым названием «Волна» погибли, многие не вернулись из ссылки. Среди друзей детства Фазиля, конечно, были и абхазские ребята-греки, семьи которых жили здесь с незапамятных времен. Немало греков и среди героев книг Искандера. О драме 1949 года сам Фазиль Абдулович вспоминал потом не раз — со вполне однозначным и резким возмущением. А в романе «Сандро из Чегема» старый крестьянин Хабуг запрещает своему сыну покупать дом высланного грека, дом, который горсовет предлагает дяде Сандро приобрести по дешевке.

«Сын мой, — начал он тихим и страшным голосом, — раньше, если кровник убивал своего врага, он, не тронув и пуговицы на его одежде, доставлял труп к его дому, клал его на землю и кричал его домашним, чтобы они взяли своего мертвеца в чистом виде, не оскверненном прикосновением животного. Вот как было. Эти же убивают безвинных людей и, содрав с них одежду, по дешевке продают ее своим холуям. Можешь покупать этот дом, но — ни я в него ни ногой, ни ты никогда не переступишь порога моего дома!» («Рассказ мула старого Хабуга»).

Ходили слухи, что за греками последует выселение и абхазцев. В «Сандро» есть отзвуки и этих разговоров: якобы уже приготовлены эшелоны, которые увезут абхазцев в ссылку. Слава богу, до них очередь не дошла. Но история с выселением крепко отозвалась и сказалась на всех жителях Абхазии. Когда около тридцати тысяч греков были депортированы из Абхазии в Казахстан, вместо них в республику стали переселять выходцев из Западной Грузии. Они так и не слились до конца с местным населением, и грядущий в начале девяностых кровавый конфликт был заложен под Абхазию как мина уже в конце сороковых.

Из библиотеки в литературу

В Библиотечном Фазиль проучился три курса; ушел, перейдя в 1951-м на четвертый, последний перед получением диплома. По его признанию, «через три года учебы в этом институте мне пришло в голову, что проще и выгодней самому писать книги, чем заниматься классификацией чужих книг, и я перешел в Литературный институт, обучавший писательскому ремеслу» («Начало»).

«Перешел» — сказано слишком просто. Творческого конкурса никто не отменял, даже если можно было перезачесть гуманитарные предметы. На творческий конкурс Искандер подал цикл стихов. Поселился в Переделкино — понятно, не на писательской даче, а в общежитии, ничем не отличавшемся от Библиотечного. Легендарное общежитие Литинститута на улице Добролюбова, описанное всеми, кому там довелось жить, — а среди них такие литературные величины, как Астафьев, Битов, Гамзатов, Рубцов, — будет открыто только в 1958 году.

О Литературном институте имени А. М. Горького подробно говорить вряд ли здесь уместно. Заведение известное. Основано в 1933 году как Вечерний рабочий литературный университет, Литинститутом стал в 1936 году. Как тогда, так и теперь располагается в доме 25 на Тверском бульваре, в «Доме Герцена» — Искандера по известному псевдониму Александра Ивановича. Очередное совпадение.

К моменту перевода Фазиля Лит. сменил восемь директоров (тогда глава института назывался так). Вскоре после окончания Искандером Литинститута его очередной директор Сергей Петров будет снят с работы за аморалку. Этот «специалист по русскому историческому роману», как поговаривали, участвовал в организации подпольного борделя, ни много ни мало. В деле был замешан и министр культуры Г. Александров. Утверждали, что Петров поставлял ему студенток для плотских утех, но это не доказано, хотя Петров и покаялся перед руководством Союза писателей СССР, признал свою вину.

Ну, это к слову. Важнее, что в Литературном институте была куда более насыщенная программа изучения литературы, чем в Библиотечном, и куда более богатая библиотека — на которую Фазиль сразу же накинулся. Именно здесь он впервые прочитал Достоевского. Напомним, что Достоевского в сталинское время не жаловали, переизданий практически не было. Тем более не издавали «Бесов», которые произвели на Фазиля огромное впечатление. Но это же Искандер, и впечатление писателя было достаточно специфическим:

«…в переделкинском общежитии я впервые читал „Бесов“ Достоевского, хохоча как сумасшедший над стихами капитана Лебядкина. Я уже знал, что Достоевский никогда стихов не писал. Тогда откуда такое пародийное мастерство? Я решил, что это плод фантазии тогдашнего графомана и Достоевский извлек его из тогдашней редакционной почты. Притом именно одного графомана. Единство почерка не оставляло никакого сомнения» (эссе «Воспоминание о романе»).

Даже узнав, что это было совсем не так, будущий автор «Сандро из Чегема» сделал по поводу стихов Лебядкина оригинальное заключение — похоже, уникальное для достоевсковедения:

«Вольно или невольно Достоевский, обращаясь к своим героям, говорит: вот вы, а вот ваше искусство. Таким оно будет, если вы победите».

Сказано метко — даже если сам Достоевский ничего такого в виду не имел…

Кстати, если впервые прочитанная «Анна Каренина» настолько потрясла тринадцатилетнего подростка, что дня три он «мычал какой-то дикарский реквием по поводу смерти героини», то впервые прочитанные «Бесы» ни много ни мало, по мнению Фазиля, корреспондировали с событиями в окружающем мире.

«За ночь я дочитал роман, а утром в состоянии наркотической бодрости (разумеется, от чтения) вышел на улицу и увидел такую картину. Наша конторка начисто сгорела. Последние головешки устало дымились. Возле пепелища стоял наш студент и, эпическим жестом приподняв головешку, прикуривал. <…>

Я почувствовал, что содержание прочитанного романа имеет таинственное сходство с тем, что случилось с конторкой, но тогда до конца осознать суть этого сходства не мог».

Верить этому свидетельству (приведенному в эссе «Воспоминание о романе») или нет? Этим вопросом может задаваться разве что исследователь-биограф. Простому читателю, которого Искандер приглашает в свой мир, никакие совпадения и чудеса необыкновенными не кажутся. Да и нам не хочется сомневаться. Наверняка сгорела несчастная конторка. И наверняка именно после прочтения «Бесов». Кстати, что это была за «конторка» и почему в ней танцевали? Может, «конторка» — это какое-нибудь местное абхазское слово, отличающееся от общепринятого в русском языке?

В общем, жизнь в общежитии не слишком тяготила Фазиля. Он выпивал, много общался с товарищами, букой и затворником точно не был, хотя любил остаться один (что проще всего получалось в библиотеке, он и стихи там писал). Даже ходил на танцы, попадал там в истории, о чем потом вспоминал не без юмора.

«…Я пошел в конторку, где наши студенты вместе с местной молодежью устраивали танцульки. И сразу же из скандальной атмосферы романа попал в скандальную атмосферу слободских страстей. Местные ребята не без основания приревновали своих крепконогих красавиц к нашим студентам.

Как бы изощренный многочасовым чтением Достоевского, я понял, что скандал грядет, и внимательно вглядывался в шевелящуюся, стиснутую узким помещением толпу, как бы самой своей долгой стиснутостью порождающей желание размахнуться. Именно этого мгновения я старался не пропустить, и именно поэтому я его пропустил: неожиданно сам получил по морде. Парень, танцевавший возле меня, брякнулся и почему-то решил, что это я ему подставил ногу. Не успев осмыслить происходящее, я ударил его в ответ, и он опять упал. Видимо, склонность к падению заключалась в нем самом. Так он подготовился к вечеринке. Я пробрался к выходу, явно предпочитая скандал на страницах романа скандалу в жизни».

Вот в этом — весь Искандер!

Наставником Искандера в Литинституте был почти забытый сегодня поэт Александр Коваленков, человек нелегкой, но во многом характерной для своего поколения (он родился в 1911 году) судьбы.

Закончил он Московский институт кинематографии, совсем молодым поучаствовал в Первом съезде советских писателей 1934 года. Между прочим, рецензию, хотя и небольшую, на его первый сборник «Зеленый берег» написал не кто иной, как Осип Мандельштам. Конечно, эту комсомольскую по сути и складу поэзию Мандельштам разругал, но вот одну строфу «И холодок волнения гусиный / Опять со мной на цыпочки встает…» — отметил: «Великолепные два стиха. Лучшие в сборнике». И это многого стоит!

В Великую Отечественную Коваленков воевал в Заполярье. Был ранен. В ночь смерти Сталина был арестован — к счастью, скоро выпущен, без последствий. Прославился, пусть и ненадолго, как поэт-песенник, был автором слов хита послевоенных лет, который поют армейские хоры и до сих пор.

Солнце скрылось за горою,

Затуманились речные перекаты.

А дорогою степною

Шли с войны домой советские солдаты.

От жары, от злого зноя

Гимнастерки на плечах повыгорали.

Свое знамя боевое

От врагов солдаты сердцем заслоняли…

Из известных сегодня (скажем точнее: не забытых) песен еще «Сядь со мною рядом, / Рассказать мне надо, / Не скрывая, не тая, / Что я люблю тебя». Довоенный шлягер в исполнении сладкоголосого Георгия Виноградова перепевали многие, относительно недавно — Максим Леонидов. Автор слов, конечно, не упоминается.

Коваленков работал с известными композиторами того времени (Р. Глиэр, Е. Родыгин, М. Табачников, А. Силантьев, В. Шебалин и др.) и при этом — увлекался теорией стиха, написал несколько работ по стихосложению.

Владимир Солоухин, яркий прозаик и поэт, закончивший Литинститут на три года раньше Искандера (и весьма далекий от него), в предисловии к трем стихотворениям Коваленкова в «Дне поэзии. 1972» вспоминал:

«Он был поэт, педагог, прозаик, теоретик русского стихосложения, интересный собеседник, эрудит, рыболов, грибник, неисправимый романтик.

На вид он казался суховатым педантом, а на самом деле был душевным и отзывчивым человеком, склонным к выдумке и фантазии. <…>

На его семинар ходили с других семинаров и с разных курсов. Пожалуй, только здесь можно было услышать, как свободно оперирует учитель строками и строфами из Верлена, Вийона, Данте, Петрарки, Аполлинера, Петефи, Бодлера, Верхарна, Эминеску, Уитмена, Киплинга, Саади, Хафиза, а потом еще из малоизвестных нам тогда Нарбута, Хлебникова, Бориса Корнилова, Незлобина, Ходасевича, Саши Черного, Цветаевой… <…>

Автор тонких лирических стихотворений, он втайне гордился (не больше ли, чем своей лирикой?), тем, что солдатский строй поет его песню „Солнце скрылось за горою, затуманились речные перекаты…“.

Он хорошо воевал, и вообще был мужественным человеком.

Природу он любил не как ее слепая частица, а пропуская через сложнейшие сита ассоциаций и реминисценций. Была у него тяга, так сказать, к микромиру. Не просто пейзаж — лес и река, но стоять и следить, как с вершины осины падает красный лист. Его зигзаги, его бреющий полет доставляли поэту такое же эстетическое наслаждение, как балет или музыка».[21]

Вот какой наставник достался Искандеру! Сам Фазиль вспоминал о Коваленкове так:

«…он был очень образованным человеком, и он нам, как образованный человек, много дал. Я в те юные времена писал „под Маяковского“, и он достаточно жестко старался мне показать, что это — подражание, что я иду неправильным путем, и я внял его критике».

Но вот подходит время первых публикаций. Тут мы в некотором затруднении: стоит ли всерьез говорить о ранних стихах Искандера? Но как не сказать, ведь это часть, причем важная, его творческого пути. Да и в отдельных строках — будем честны — не слишком выдающихся текстов проглядывает будущий Искандер. Ну и потом — сам автор включал ранние стихи в свои последующие книги, в том числе в самый объемный сборник стихов «Путь», ставший во многом итоговым (1987).

Фактическим дебютом Искандера стало стихотворение «В горах Абхазии», опубликованное в газете «Советская Абхазия» 15 июня 1952 года. Вполне себе ученический текст, упражнение на краеведческую тему. Можно пройти мимо.

Следующая публикация уже интереснее. Итак: журнал (тогда еще альманах) «Молодая гвардия», 1953 год, номер 8. Поэтический дебют Фазиля Искандера в «центральном издании», как говорили тогда. Стихотворение «Первый арбуз».

Над степью висит раскаленное солнце.

Сидят под навесом три волгодонца.

На степь глядят из-под навеса,

Едят с повышенным интересом.

Еще бы!

Ребята устали за день.

Рубашки к телу прилипли сзади.

А под столом в холодном ведре

Арбуз прохлаждается в свежей воде.

Фабричным клеймом на кожуре

Кто-то старательно выскреб «В. Д.».

Его на стол кладут осторожно,

С минуту любуясь, не режут нарочно.

Но вот в него нож

вонзился, шурша,

И брызнули косточки,

скользки и липки,

С треском выпрыгивая

из-под ножа,

Как будто живые черные рыбки.

Арбуз просахарен

от жары

До звонкой и тонкой своей кожуры.

Прохлада ознобом проходит по коже,

А ломкие ломти на соты похожи.

Влажной землей арбуз пропах,

Он, как снег под ногами,

хрустит на зубах,

И сочная мякоть его красновата,

Как снег, окропленный

февральским закатом.

Еще степи пахнут паленой травой,

Еще на рубашке пот трудовой,

Но с первой бахчи друзья принесли

Первый арбуз — благодарность земли.

В. Д. — это «Волга — Дон», канал, соединяющий две великие реки, отсюда и волгодонцы.

Положа руку на сердце, стихотворение далеко не шедевр. Но обращают на себя внимание искандеровские сравнения и метафоры: косточки — рыбки, ломти — соты, арбуз, хрустящий как снег. Они, как это и бывает у начинающих поэтов, самоценны, на общую концепцию стихотворения работают мало. Видим мы тут и Маяковского, и (особенно) Багрицкого, и усредненную «общепоэтически-советскую» хвалу трудовому подвигу.

Ничего особенного вроде бы, но — атмосфера раскаленного степного дня хороша (кстати, если они устали за день, уже должен быть вечер? Почему же солнце так палит?). Да и арбуз описан, что называется, сочно. Оптимистично. Энергично.

Стоит ли задаваться вопросом, природные ли это ощущения южного, да еще и очень молодого, человека, — или требуемый по соцреалистическому канону оптимизм? По всей видимости, тут как-то одно совпало с другим.

Стихотворение «Первый арбуз» Искандер включит в свой первый сборник стихов, который выйдет уже через четыре года в Абхазии. О нем мы еще поговорим. А пока отметим, что до выпуска из Литинститута Искандер напечатал всего лишь два стихотворения — «Приезжайте на лето» и «Против равнодушия». Оба — в «Советской Абхазии». В книги он их не включал. Негусто, прямо скажем! Особенно если сравнить с Евгением Евтушенко, учившемся в Литинституте примерно тогда же, но не закончившим вуза. Что не помешало «беспартийному большевику» Леониду Соболеву, члену правления СП СССР и председателю Государственной экзаменационной комиссии, одобрительно отозваться о выпускнике Искандере со страниц «Литературной газеты». Это был первый публичный отзыв об Искандере, к тому времени, напомним, напечатавшем всего-то четыре стихотворения, из которых три — в провинциальной газете. Такая счастливая у него судьба. Фазиля любили, кажется, все, даже литчиновники, — что, впрочем, не мешало им вставлять Искандеру палки в колёса.

Еще одно его стихотворение, «Мне право дано…», которое потом войдет в первую книгу, было напечатано уже в газете «Брянский комсомолец», куда Искандер будет распределен после выпуска, в 1954 году.

Диалог авторов

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Про Библиотечный институт я много слышал в Красноярске от Зория Яхнина. Друг юности Искандера, кстати, первым напечатал мой рассказ, когда мне едва-едва исполнилось шестнадцать лет. Но это отношения к нашей книге не имеет. Хотя, может, и имеет. А про Литинститут, про Коваленкова сам Фазиль мне поведал. Он относился к своему мастеру с не меньшим уважением, чем Солоухин.

МИХАИЛ ГУНДАРИН: Тут, конечно, не следует забывать, что Искандер, когда учился, был только поэтом, прозу еще не писал.

Е. П.: Но когда мы с вами говорим, что он «пытался вести себя профессионально», то я невольно вспоминаю, как он рассказывал мне о своей первой встрече с Евгением Евтушенко. Встретились они у Семена Кирсанова. Помните, был такой поэт, друг Маяковского?

М. Г.: Конечно, помню: «Жил-был я… Помнится, что жил…»

Е. П.: Фазиль принес ему стихи, и Кирсанов познакомил его с каким-то долговязым пареньком, велел им дружить. Они вышли от Кирсанова вместе. Паренек был не кто иной, как юный Евгений Александрович. Евтушенко моложе Фазиля на три или четыре года, но к тому времени уже вовсю печатался. Как «столичная штучка», он тут же взял шефство над «провинциалом». Удивился, что кавказец, о котором так лестно отзывается САМ КИРСАНОВ, никого из тех, КОГО НАДО, в Москве не знает. Нужно публиковаться, пытаться войти в ИХ КРУГ, убеждал Евтушенко своего нового знакомого. Сам он уже тогда чувствовал себя в литературе как рыба в воде. Принятый в Литинститут даже без так называемого аттестата зрелости об окончании школы, выпустил в 1952-м первую книжку, был тут же принят в Союз писателей, стал секретарем его комсомольской организации. На похоронах Фазиля он вспоминал, как они вместе ходили в театры, куда им доставала контрамарки мама Евтушенко Зинаида Ермолаевна, администратор филармонии. Его удивляло, что Искандер, «такой трагический писатель», почему-то любил оперетту. Потом их пути разошлись. Фазиль уехал по распределению в Брянск, а Евтушенко в 1957-м выперли из Литинститута, несмотря на всю его известность, а может, и благодаря ей.

М. Г.: А с кем еще дружил тогда Искандер?

Е. П.: В 1954 году вместе с Фазилем закончили Литинститут прозаики Майя Ганина, Владимир Карпов, который говорил, что во время войны стрелял таких мерзавцев, как авторы и составители альманаха «МетрОполь», поэт Кирилл Ковальджи, воспитавший целую плеяду замечательных русских поэтов конца ХХ века, драматург и публицист Леонид Жуховицкий, легендарная Зоя Крахмальникова, которой Окуджава посвятил песню «Прощание с новогодней елкой», красавица, арестованная в 1982-м за издание православного альманаха «Надежда».

М. Г.: Вы говорили, что видели личное дело Фазиля Искандера в Литинституте?

Е. П.: Даже два дела. Одно — студента Литинститута Фазильбея Искандера, комсомольца с апреля 1945 года, переведенного с 4-го курса Библиотечного института и зачисленного 31.08.1951 на 2-й курс Литинститута, так как «он прошел творческий конкурс и командирован Союзом писателей Абхазии как талантливый поэт». Характерно, что уже 12.09.1951 Искандер был перезачислен на 3-й курс с правом свободного посещения политэкономии, истории новейшего времени и зарубежной литературы. Практиковался месяц, с 7.02.1952, в г. Сухуми, газета «Советская Абхазия», а с 24.01.1953 года — в газете «Дагестанская правда», г. Махачкала. Получил месячный отпуск с 5 марта по 5 апреля 1953 года «для собирания материалов и работы над задуманной поэмой». Получил выговор за утрату студенческого билета, который у него украли в электричке. 24 июня 1954 года постановлением Государственной экзаменационной комиссии № 14 ему была «присвоена квалификация литературного работника».

Другое дело — «старшего преподавателя кафедры художественного перевода, руководителя семинара абхазской переводческой группы» Фазиля Абдуловича Искандера (1971–1973), о чем я узнал впервые. Он как-то об этом этапе своей жизни особо не распространялся. Он вообще о многом не любил рассказывать.

М. Г.: Вот интересно, можно ли считать, что тогда в Литинституте ничто не говорило о складе ума Фазиля, его парадоксализме, грядущем точнейшем понимании окружающей реальности?

Е. П.: Говорило. Фазиль есть Фазиль. Он, живя в сталинской России, и не думает скрывать, что его отец Искандер Абдул Ибрагимович, 1885 г.р., мещанин, — иностранный подданный, проживает за границей, работает на строительстве железной дороги, и даже указывает его весьма странный домашний адрес: Иран, город Решт, улица Хиабен-Шах, цветочный магазин Аллаверди. Почему он уверен, что это ему было НУЖНО, — не знаю.

А разве нет будущей «фазилевщины», когда на вопрос анкеты «ПРИНИМАЛ ЛИ УЧАСТИЕ В ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ» он традиционно отвечает «нет», но совершенно не к месту добавляет «и не мог». Или хладнокровно сообщает «Кроме русского, знаю родной абхазский, имею представление о грузинском, турецком и немецком языках».

М. Г.: «ИМЕЮ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ»! Да, это уже писатель Фазиль Искандер.

Глава пятая

Брянск — Курск — Сухуми

Во глубине России

Литинститут был позади — но в Абхазию Фазиль не вернется еще два года. Будет приезжать на лето, будет публиковать в местной периодике стихи, но судьба ведет его в Брянск и Курск. Формальная причина проста — распределение, обязанность отработать определенное время по специальности. Для Литинститута работой по специальности считалась и журналистика; собственно, многие выпускники, получив диплом с квалификацией «Литературный работник», рассчитывали именно на такие места. Хотя публицистического опыта у Фазиля не имелось, умение создавать тексты в самых разных жанрах было у него врожденным.

Но и кроме того, думаем, ему самому хотелось задержаться в другом мире, отличном от мира абхазских друзей и родни. Он уехал оттуда несколько лет назад — и вот уже возвращаться? Не рано ли? Как мы знаем, окончательно Фазиль ни в Сухуми, ни тем более в Чегем не вернется.

Кстати, примерно в это же время и в сравнительно близких краях российской глубинки (Калуга) учителем и внештатным корреспондентом газеты работает другой кавказец — Булат Окуджава, который мало того что сочинил стихи, посвященные Фазилю, но еще и сделал его персонажем своей знаменитой песни о друзьях, что скоро «выбьются в начальство». Не откажем себе в удовольствии процитировать несколько строчек из этой песни. Фазиль ее очень любил и часто напевал:

…Скоро все мои друзья выбьются в начальство,

и тогда, наверно, мне станет легче жить.

Робость давнюю свою я тогда осилю.

Как пойдут мои дела, можно не гадать:

зайду к Юре в кабинет, загляну к Фазилю,

и на сердце у меня будет благодать.

Зайду к Белле в кабинет, скажу: «Здравствуй, Белла».

Скажу: «Дело у меня, помоги решить».

Она скажет: «Ерунда, разве это дело?..»

и, конечно, мне тогда станет легче жить.

Часто снятся по ночам кабинеты эти,

не сегодняшние, нет, завтрашние — да.

Самовары на столе, дама на портрете.

Просто стыдно по пути не зайти туда.

Города моей страны все в леса одеты,

звук пилы и топора трудно заглушить.

Может, это для друзей строят кабинеты?

Вот настроят, и тогда станет легче жить.

Это был 1974 год. Кабинетов не построили. Нарисовать на портрете даму забыли. Персонажи этой песни: Юрий Левитанский, Белла Ахмадулина, Фазиль и сам автор — нынче находятся в другой реальности, и встретимся ли мы еще с ними, неизвестно. Кстати, Искандеру Окуджава посвятит еще одно стихотворение, более лиричное:

Быстро молодость проходит, дни счастливые крадет.

Что назначено судьбою — обязательно случится:

то ли самое прекрасное в окошко постучится,

то ли самое напрасное в объятья упадет…

Итак, в августе 1954 года Искандер отправляется в Брянск и приступает к работе в газете «Брянский комсомолец». Многие помнят, что тогда на каждую область полагалось две газеты — «молодежно-комсомольская» и «взрослая партийная». Журналистскую карьеру Искандер начал в комсомольской печати.

Много ли мы знаем о Брянске? Кроме того, что на своем жизненном пути его посетил Фазиль Искандер, а до революции там бывал юноша Паустовский, который, как он потом утверждал, именно в этом старинном русском городе полюбил русскую природу, родился как мастер живописного слова, а заодно отказался от слишком романтического мировосприятия жизни.

Во времена Паустовского в городе насчитывалось меньше 30 тысяч жителей, во времена Искандера — чуть более 100 тысяч, сейчас — почти полмиллиона. Здесь выпускают тепловозы, грузовые вагоны, автогрейдеры, асфальтоукладчики, сельскохозяйственную технику, стройматериалы, швейные изделия, другую промышленную продукцию. Идут железнодорожные линии на Москву, Киев, Харьков, Гомель, Смоленск, Орел и Вязьму, есть аэропорт, через Брянск пролегает нефтепровод «Дружба».

И по-прежнему «шумит сурово Брянский лес». В лесах Брянщины действовали партизанские отряды общей численностью до шестидесяти тысяч человек. Увы, но значительная часть мирного населения была истреблена фашистами, о чем, конечно же, знал молодой Искандер. Следы вчерашней войны здесь были особенно явственны, наглядны.

Первая публикация Искандера в «Брянском комсомольце» датирована 9 сентября 1954 года, последняя — 9 мая 1955-го. Всего же местному краеведу Андрею Кукатову удалось насчитать 14 публикаций Фазиля Искандера за те восемь месяцев, что он в Брянске работал. Что же это были за тексты? Скажем сразу: самые разные. Начинающему корреспонденту особо выбирать не приходилось.

В дебютном материале «Решения остались на бумаге» осуждалась «запущенность воспитательной работы»: «Нередко можно встретить юношей в нетрезвом виде, а колхозницы Наталья Филатова и Настя Доманова посещают евангелистскую секту».

Что еще? Несколько заметок с производства, которые смело можно пропустить. Но Искандеру удавалось разместить в газете и статьи о литературе или окололитературных делах. Например, о работе сельского литературного кружка, в котором выпускник московского вуза нашел ряд недостатков, о чем и сообщил читателям. Еще — о вышедшем в Москве сборнике современных турецких писателей (удивительный был спектр тем у областной газеты; но такое считалось в порядке вещей: провинциальная пресса должна была писать обо всём, быть информационным рупором дальнего действия — телевидения-то тогда в провинции практически не было). Самая интересная из этих статей — к 140-летию со дня рождения Лермонтова. Выводы юного Искандера о гибели Лермонтова были радикальными: «Сейчас уже доказано, что это было преднамеренное убийство. Обеспокоенное деятельностью поэта-бунтаря, его большой популярностью, царское правительство спешило избавиться от него».

Разумеется, от столь радикальных выводов Искандер впоследствии отошел.

Еще одна сфера внимания Искандера-журналиста — спорт и жизнь около спорта. Деятельность брянских спортсменов из Гордеевки, Дятькова и Дубровки описана в заметках «Забытые спортсмены» и «За культурное поведение спортсмена». Находим и фельетон «За новым фасадом», бичующий ввод в эксплуатацию Дома физкультурника паровозостроительного завода с недоделками. Материал подписан по-свойски, будто местным жителем: Ф. Искандер, г. Бежица.

Однако самое главное с Фазилем случилось в конце его брянского «почти года». Собственно, он описал это в «Созвездии Козлотура». Происшествие, что называется, имело место быть в действительности — поэтому дадим слово самому писателю. Кстати, с описания этого курьезного момента и начинается его знаменитая повесть.

«В один прекрасный день я был изгнан из редакции одной среднерусской молодежной газеты, в которой проработал неполный год».

Мы теперь знаем, как называется эта газета. Знаем и имя редактора — Леонид Андреевич Мирошин.

«По какому-то дьявольскому стечению обстоятельств оказалось, что мой редактор пишет стихи. Мало того, что он писал стихи, он еще из уважения к местному руководству выступал под псевдонимом, хотя, как потом выяснилось, псевдоним он взял напрасно, потому что местное руководство знало, что он пишет стихи, но считало эту слабость вполне простительной для редактора молодежной газеты.

Местное руководство знало, но я не знал. На первой же летучке я стал критиковать одно напечатанное у нас стихотворение. Я его критиковал без всякого издевательства, хотя, возможно, и с некоторым оттенком московского снобизма, что, в общем, простительно для парня, только-только окончившего столичный вуз.

Во время своего выступления я краем глаза заметил странное выражение лиц наших сотрудников, но не придал этому большого значения. Мне, честно говоря, показалось, что они поражены изяществом моей аргументации.

Возможно, мне всё это и сошло бы с рук, если б не одна деталь. В стихах, написанных от имени сельского комсомольца, говорилось о преимуществах картофелекопалки перед ручным сбором картофеля.

По простоте душевной и даже литературной я решил, что это одно из тех стихотворений, которые приходят самотеком во все редакции мира, и в конце своего выступления, чтобы не совсем обижать автора, сказал, что всё же для сельского комсомольца оно написано довольно грамотно.

Впоследствии я никогда не критиковал стихи нашего редактора, но, кажется, он мне не верил и считал, что я эту критику перенес в кулуары.

В конце концов, я думаю, он правильно решил, что для провинциальной молодежной газеты вполне достаточно одного стихотворца. Какого именно, в этом у него не было сомнений, как, впрочем, и у меня.

Весной началась кампания по сокращению штатов, и я попал под нее».

«К сожалению, — сообщает краевед Андрей Кукатов, — пока не удалось обнаружить это легендарное стихотворение».

Кстати, обратим внимание на совпадения: в институте Искандер принял за сочинения графомана стихи капитана Лебядкина, здесь — стихи редактора. Об этом мы знаем от него самого. Вполне вероятно, и в том и в другом случае это его «неведение» всего лишь художественный прием… А может, следствие знаменитого искандеровского простодушия. И кстати: уволить по сокращению штатов молодого специалиста, прибывшего по распределению, было, согласно советским законам, не так-то просто. Так что, возможно, выбор Искандера был более добровольным, чем нам кажется. С другой стороны, без уважительной причины с работы, куда попал по вузовскому распределению, тоже было не уехать. Наказуемо! Поэтому редактор, уволивший выпускника Лита, одновременно дал ему вольную…

Как бы то ни было, с Брянском пришлось расстаться — впрочем, без особого сожаления. Как писал довольно мстительно Искандер в своей первой повести, «мне порядочно надоел псевдомолодежный словарь нашей газеты, ее постоянное бесплодное бодрячество».

Сегодня об Искандере в Брянске напоминает разве что узбекское кафе быстрого питания «Искандер кебаб» на Вокзальной улице да радения редких краеведов-любителей, по крупицам собирающих всё, что связано здесь со всемирно известным писателем.

Впереди был Курск, в котором — хотя времени Фазиль провел там столько же — всё сложилось удачнее. И вспоминают здесь Искандера чаще. И вообще, Курск — город не совсем обыкновенный. За столетия история этой земли обросла не одним десятком мифов. Кто-то считает, что именно здесь скрыты сокровища Мамая. Кто-то ищет в Курске следы Соловья-разбойника или легендарного города Древней Руси Римова. Не менее известен другой курский разбойник — Кудеяр, якобы брат самого Ивана Грозного. Курские предания говорят о нем как о местном Робин Гуде. Мол, никогда атаман не обижал бедняков, а некоторым, особо обездоленным, даже помогал. Сюда при советской власти были сосланы обэриуты Даниил Хармс и Александр Введенский. Ну и, наконец, порог третьего тысячелетия ознаменовался трагедией с подводной лодкой «Курск».

Фазиль, заметим, верил во всю эту мистику, верил, что всё здесь, в Курске, неспроста: и Курская магнитная аномалия, крупнейшее в мире месторождение железной руды, и Курская Коренная икона Божией Матери, которая волею судеб оказалась в Нью-Йорке, но с 2009 года каждый год отправляется из Америки в Курскую епархию. И, конечно же, Курская битва 1943 года, определившая, как и разгром немцев под Сталинградом, исход Второй мировой войны. В курском католическом костеле венчался автор «Черного квадрата» художник Казимир Малевич.

В редакции «Курской правды» хранится папка с бумажными тесемками, на обложке которой значится: «Искандер Фазильбей Абдулович», а в ней среди прочих документов есть собственноручно классиком написанное заявление: «Прошу, если это возможно, принять меня в качестве литсотрудника в Вашу газету. Я окончил Литературный ин-т им. Горького Союза советских писателей. Дата: 30 июля 1956 г. Подпись: Ф. Искандер». Приказом № 75 Искандер был назначен литсотрудником отдела культуры и быта. Это произошло 17 августа 1956 года.

Официальному устройству на работу предшествовала первая публикация. Это был репортаж из села Горшечное под названием «На забытых станах», опубликованный 12 августа 1956 года. Приведем начало дебютной курской статьи.

«— Поедем на табор, посмотрим, как живут наши трактористы, — сказал нам секретарь парторганизации Ясеновской МТС (машинно-тракторной станции) И. Г. Тараканов.

На машине мы подкатили к полевому стану тракторной бригады, обслуживающей колхоз имени Хрущева.

На небольшой лужайке — покосившийся вагончик: кто-то снял и унес задние колёса. Рядом кухня-плетенка. Вокруг беспорядочно разбросаны механизмы.

На шум машины из вагончика высовывается коренастый парень.

— Привет начальству, — улыбается он. — Сейчас будем обедать.

Это бригадир тракторной бригады Василий Севрюков.

Входим в кухню.

На столе дымится вареная картошка, стоят две большие миски, одна — с мутной жидкостью (квас), другая — с пшенной кашей.

Трактористы принимаются за картошку, дружно прихлебывая квас из общей миски. Он почему-то пахнет рыбой.

— Хотела сделать мясную окрошку, да мясо опять не выдали, так я купила селедки и растерла ее в квасу, — объясняет повариха.

— Вот как кормят механизаторов, — мрачно замечает один из трактористов…»

Вполне художественно! Особенно для областной партийной газеты. Мы бы покривили душой, если бы сказали, что в этом тексте видны внятные проблески искандеровского дара. Но картинка в сознании аудитории возникает. Авторское отношение выражено — косвенно, но четко.

Вероятно, были довольны и в руководстве газеты: молодой журналист премируется за фельетон «Эпопея». Это была вторая публикация Искандера в «Курской правде», датируемая 31 августа 1956 года. Она еще ближе к прозе. Что-то есть здесь от булгаковских «Записок на манжетах», вообще от фельетонов двадцатых годов. Не ими ли вдохновлялся Искандер? Ну и «Записки сумасшедшего» Гоголя где-то совсем недалеко:

«Мой знакомый, побывавший в Судже, привез мне любопытную вещь: толстую тетрадь в плотном кожаном переплете. Нашел он ее рано утром у входа в районную чайную. Так как вокруг никого не оказалось, он сунул ее в сумку и привез в Курск.

Чтоб установить, кому принадлежит тетрадь, пришлось перелистать ее. Оказалось, что это дневник директора Суджанского птицекомбината тов. Шаталова.

Опуская факты, касающиеся его интимной жизни, мы публикуем страницы, посвященные поистине эпической борьбе за поддержание своего авторитета, которую вел директор со своими подчиненными.

Вот эти страницы.

„10 января. Наконец назначили директором комбината. С чего начать? Раз назначили вместо другого, значит, признали, что ты внесешь что-то новое, свое. Что бы внести? Надо думать…

25. В газетах пишут, что надо сокращать штаты. Целиком согласен. Как новый руководитель, я должен подумать об этом.

27. Вплотную приступил к сокращению. Некоторые недовольные говорят, что подвожу под сокращение неугодных лиц. Наглая ложь. Терпеть клеветников у себя не стану.

29. Сокращение идет полным ходом. Очищаю аппарат. Жалобщиков и склочников не потерплю.

1 марта. Чувствуется приближение весны: хочется выпить. Подвел итоги сокращения. На сегодняшний день уволил двадцать человек. Птицекомбинат, слава богу, существует по-прежнему, что доказывает правильность моих действий.

25 апреля. Неприятный день. Пришел вагон с углем. Приказал плотникам разгружать. Тарконовский и Оганян отказались. Говорят, не надо было увольнять грузчиков, как будто я у них должен спрашивать, кого увольнять. Для поддержания авторитета дал приказ об увольнении обоих. Пусть знают. Мне нужны работники широкого профиля…“»

Обратим внимание на критический размах и общую, прямо скажем, резко негативную направленность публикации. Понятно, что кандидатура директора Суджанского птицекомбината в качестве объекта критики была согласована. Критиковать, судя по всему, было за что — но в данном случае уже можно говорить об уровне художественного обобщения.

Возможно, «обобщен» был впоследствии и редактор «Брянского комсомольца», ставший персонажем «Козлотура». В фельетоне «Эпопея» Искандер пишет от лица директора птицекомбината:

«Для поддержания авторитета дал приказ об увольнении обоих. Пусть знают».

А в «Созвездии Козлотура»:

«Чтобы замаскировать свою пристрастность ко мне, редактор сократил вместе со мной нашу редакционную уборщицу».

Впрочем, не всё начинающему автору критика: Фазилю было предложено поучаствовать и в осмеянной им впоследствии кукурузной кампании.

Об этом в 1986 году вспоминал и сам Искандер:

«Меня, человека, выросшего, можно сказать, на кукурузе, с одной стороны, радовало внимание к этой прекрасной культуре, но, с другой стороны, начали пугать формы, которые принимала сама кампания. Кукуруза в Курской области расти не хотела, а ею упорно засевали лучшие земли. То же самое было и во многих других областях. Я написал статью о нелепости этой кампанейщины — и, думается, достаточно четко обосновал свои аргументы. Приехал в Москву останавливать кампанию.

Остановить, конечно, не смог. Не смог даже опубликовать статью. Показывал в нескольких редакциях, в том числе и в тогдашней „Литературке“. Мне улыбались, говорили комплименты и как бы отсылали заниматься критикой по месту прописки».

В итоге в Курске на него более или менее махнули рукой, ценя за слог и глубину познаний — и позволяя даже опубликовать рецензию на роман Грэма Грина «Тихий американец». Или вот — Искандером написана статья о библиотеке, организовавшей встречу курских писателей со своими читателями: «Читатели обсуждают альманах. Конференция в областной библиотеке». Всего же в «Курской правде» вышло около 20 материалов (весьма немного за год, работой его там особо не загружали). Причем у руководства газеты 27-летний журналист был на хорошем счету, о чем свидетельствуют поощрения в трудовой книжке. В августе Искандер премируется за фельетон о директоре ДК, о чем вносится запись в трудовую книжку. В ноябре книжку опять украшает свидетельство об очередной творческой удаче. В декабре поощряются два материала Ф. Искандера. И опять с занесением в трудовую книжку.

«Поражало, — вспоминал заместитель редактора „Курской правды“ Николай Ферапонтов, — как много, гораздо позже, по прошествии десятилетий, все, кому довелось работать в те несколько месяцев, находили, что вспомнить об Искандере. И доброго, и смешного, всякого».

Но куда удивительнее, что сам знаменитый писатель не просто помнил этот крохотный эпизод в своей жизни — работу в «Курской правде».

«В 2002 году, — пишет в своих воспоминаниях Николай Ферапонтов, — собирая материал для книги об истории нашей газеты, я, преодолев понятные, наверное, волнение и страх, набрал его телефон. И как можно деликатнее стал просить — нет, не написать воспоминания, а хотя бы прислать фотографию с автографом-посвящением. Просил, будучи готовым услышать и недоуменное: „Какая `Курская правда`, когда это было?“ А было это действительно давно, 45 лет, почти полвека назад. Но что значит личность — для людей такого масштаба, видимо, не существует мелочей, они — пример нам во всём. Искандер абсолютно ничем не дал понять, кто есть он. Надо было слышать, с какой теплотой, хоть и в немногих словах, говорил он о Курске, о газете, вспоминал редакционных работников той поры».[22]

Вспоминать-то вспоминал, но расстался с газетой быстро. Уже в феврале 1957 года Искандер попросил двухнедельный отпуск без сохранения содержания «для работы с редактором над книгой стихов». В июне у него начался отпуск, из которого в «Курскую правду» он уже не вернулся.

А отправился он все-таки в Сухум, но не в газету, а в местное отделение Госиздата. Поближе к литературе. Тем более что здесь вскоре вышла его первая книга стихов, а за ней, немного погодя, и вторая.

Переговоры о выходе книжки, как и о редакторском месте, Искандер вел весь последний год. Несмотря на совершенную ничтожность жалованья (чуть ли не 60 рублей), об этой должности, как-никак официальной, нужно было похлопотать. В газете Искандер получал больше, но ему хотелось выйти на писательскую дорогу. Тем более публиковаться к тому времени он стал активно: и стихи выходили в периодике, и первый рассказ опубликован.

Возможно, занятия журналистикой помогли Искандеру «развязать» какой-то тугой узелок, отучить себя от страха перед белым листом (в этом смысле, пожалуй, журналистика очень полезна молодым авторам и очень вредна для авторов зрелых: велик риск попросту исписаться, разменяться). С этого момента и практически до конца жизни его творческая энергия останется неизменно высокой.

Дебют в прозе

В середине пятидесятых особенно часто Искандер публиковался, как ни удивительно, в журнале «Пионер». Всё очень просто: отделом литературы там заведовал Бенедикт Сарнов, с которым Фазиль познакомился в Москве. Сарнов был на два года старше Искандера. Приятельство, а потом и соседство в знаменитом писательском поселке у метро «Аэропорт» продолжится долгие десятилетия. Сарнов не раз будет писать об Искандере, то более, то менее точно и глубоко. Вспомним историю знакомства Фазиля Искандера с Евгением Евтушенко. Представляется, что комплекс старшего, да еще москвича, был и у Бенедикта Михайловича Сарнова, а возможно, так и остался навсегда — он-де открыл дорогу молодому автору, проложил ему путь в литературу… Ну да, через журнал «Пионер»…

Но вот с другим коренным москвичом, Юзом Алешковским, автором всенародно известной песни «Товарищ Сталин, вы большой ученый», которого Иосиф Бродский именовал «Моцартом русского мата», Фазиль встретился чуть ли не в первый день после того, как Алешковский, отбыв лагерный срок на Дальнем Востоке, был амнистирован и появился в 1955-м в Москве. Вот что недавно написал из Америки, где он живет уже около сорока лет, девяностолетний Юз одному из авторов этой книги. Орфографию и пунктуацию сохраняем. Опустили лишь некоторые слишком живописные подробности их юной жизни. Да одно матерное слово преобразовали. Прости, Юз!

«…После амнистии в москве в первый же день дружок познакомил меня с Германом Плисецким и Фазилем с ним мы вдвоем бродили по плешке тверской и с интересом болтали типа подружились тогда же я закадрил пару дикообразных телок которых мы повезли в мою коммуналку а мамаша была на даче… <…>

мы довольно часто виделись читали друг другу свои стишки

ни он ни я еще не доросли тогда до прозы… <…>

потом он подженился часто сваливал в Сухуми переписывались и ему нравились мои шуточки и всякие в письмецах фантасмагории

поначалу он был настоящим зрелым поэтом а его проза казалась мне гораздо слабей его стишат

а с Плисой мы стали оч близкими корешами и в блудстве и в попойках ну и тд и тп

с Фазилем же виделись редко — он заматерел в семейственности а как прозаик рос и рос что радовало но мы как то разошлись — разные у нас были температуры

вот так».

Упомянутый Герман Плисецкий (1931–1992) был хорошим приятелем Искандера в пятидесятых — шестидесятых. Стихов в советское время он почти не печатал, многое ходило в самиздате. Зато прославился как переводчик Омара Хайяма (кто-то говорит, что трудом своей жизни Плисецкий считал стихотворное переложение Экклезиаста). В предисловии к посмертному сборнику старого товарища Искандер писал:

«Когда мы познакомились с поэтом Германом Плисецким, он уже был самостоятельным художником с крепнущим голосом, набирающим силу. Мне нравились его стихи как таковые, но кроме того, мне нравилось в нем, что он как личность не поддавался влиянию очень популярных тогда поэтов. Он всегда шел своим путем…»[23]

Но вернемся к прозе — всё же вскоре проза стала главным делом жизни Фазиля, и уже при первых рассказах свой путь у Мастера явно определился.

Вот он, прозаический дебют, — рассказ «Первое дело», журнал «Пионер», номер 11, 1956 год. Как у многих произведений Искандера, у пятистраничного рассказа счастливая судьба. Он не раз переиздавался, более того, именно по нему назван сборник рассказов Фазиля, который выходил двумя изданиями. А в девяностые годы «Первое дело» было включено в список произведений, рекомендованных для внеклассного чтения. Мы перечисляем всё это потому, что, согласитесь, нечасто такое бывает с первым опубликованным рассказом. Успех! Несомненный успех! Первый успех, если не считать фельетонов в «Курской правде», которые, честно говоря, в чем-то, может, и поинтереснее будут…

Тем не менее в «Первом деле» сразу появляются внешние приметы будущей чегемской мифологии и ее персонажи — герой-рассказчик, мальчик; его тетушка; его дядька. И даже говорящее животное. Здесь это ослик Арапка, первый из ряда осликов с таким же именем (хотя, может быть, речь каждый раз идет об одном и том же животном…).

Сюжет зато — прямо пионерский: мальчик получает семейное задание и выполняет его, несмотря на сложности и даже опасности передвижения в горах. Наградой за это служит семейная, деревенская идиллия:

«Я присел у огня и вытянул ноги. От усталости они сладко ныли, и было чудесно сидеть вот так, у огня, не двигаясь, и знать, что больше никуда не надо идти. Я слышал, как дядя вошел во двор, хлопнув калиткой. Подошел к дому, повесил фонарь, снял мешки и поставил их на скамью, стоявшую на веранде. Потом прикрикнул на ослика, чтобы он стоял смирно, стащил седельце и тоже бросил на скамью. Потом тряпкой долго оттирал ему спину от пота, потом отпихнул собаку, вертевшуюся у ног. Она взвыла, но сейчас же залаяла в темноту, чтобы показать, что она не обиделась. Скрипнув дверцей, дядя зашел в кладовку и оттуда принес несколько початков кукурузы. Потом он ушел куда-то, а ослик долго грыз кукурузу, сопя и сочно пережевывая зёрна».

Награда, как говорится, «нашла героя». Мирный вечер, сладкий сон плюс новая красная рубашка, сшитая за ночь тетей…

В рассказе, написанном уверенной, знающей, чего хочет, рукой, все-таки многовато дидактизма, которого потом у Искандера не будет вообще (может быть, что-то такое появится в поздних миниатюрах…). Не случайно рассказ как-то очень легко, без больших потерь может быть разъят на «дидактические единицы». Вот как предлагается его понимать школьникам шестых классов (процитируем одно из современных методических руководств):

«„Первое дело“. Название этого рассказа означает то, что мальчику впервые доверили серьезную работу, которая так важна для становления мужчины. <…>

Для ребенка очень важно помочь родным, не спасовать перед трудностями.

Это Дело для главного героя — увлекательная игра во взрослого, с одной стороны, но с другой — он прекрасно понимает, что сдает важнейший экзамен. Мальчик сильно радуется, хоть и немного волнуется, что ему вместо отца нужно отвезти кукурузу на мельницу. Он старается перед отъездом даже есть, как отец.

Легкое дело оказывается для ребенка не так уж просто. Нужно „договориться“ с хитрым осликом, который никак не хочет слушаться ребенка. Мешки слишком тяжелы — только смекалка помогает их поднять и укрепить, а в итоге — спасти зерно. Спуск по тропинке, которая „храбро сползает“ по склону, совсем не прост. <…> Возвращение по ночному лесу, где мерещится медведь, — тоже испытание.

Огромный молчаливый мельник впечатляет ребенка. На свой мысленный вопрос, кем стать, мальчик вдруг решает, что будет таким сильным и ловким, как мельник. Однако профессия его привлекает более необычная — киномеханик. Ночью он даже видит об этом сон.

Справившись со всеми испытаниями, мальчик чувствует огромную любовь ко всему и всем, гордость за себя»[24].

Как ни грустно, приходится признать, что эта выжимка в целом соответствует действительности. Но попробуй-ка выжми подобным образом, без потери качества, любой из рассказов о Чике!

В конце пятидесятых были написаны еще несколько рассказов. Но всерьез прозой Искандер займется в следующем десятилетии и уже в Москве.

Первая книга

Стихи в середине пятидесятых Искандер печатал активно, хотя, как правило, не подборкой, а по одному тексту. И в разных местах — от того же журнала «Пионер» и «Молодой гвардии» до газеты «Советская Абхазия».

С 1956 года циклы стихов Искандера стали регулярно появляться в журнале «Литературная Абхазия». Тут уже по нескольку штук. Первый номер 1956 года предложил читателю искандеровские стихотворения «Кавказская осень», «Пастух», «Буйволы», «Испытание самолета», «Туристы». В 1957-м в «Литературной Абхазии» (№ 2) вышли «Сыр», «Дождь» и «Незнакомый полустанок».

И вот — первая книжка стихов. Легко ли в то время было пробить издание первой книги молодому автору, не члену Союза писателей? Весьма нелегко. Но скромный и обаятельный Фазиль всегда пользовался особой симпатией у самых разных людей, и это ему помогало не раз. Помогло и стать автором книжки в неполные тридцать лет.

Именно что книжки: всего тридцать страниц, плохонькая бумага. На тонкой, скверно пропечатанной обложке светло-синий силуэт двугорбой горы. Ну и название соответствующее — «Горные тропы». Подписана в печать в апреле 1957 года. Тираж — две тысячи. Для той поры едва ли не минимальный, для нынешней — по меркам современных поэтических книг — огромный. Цена 3.50 (то есть дело до реформы 1961 года), после реформы — 35 копеек.

А что же стихи? По мнению Натальи Ивановой (высказано в книге «Смех против страха, или Фазиль Искандер», вышедшей в разгар перестройки, в 1990 году; к этой работе мы будем еще не раз обращаться), «В сборнике преобладают нравоучительность, дидактика, опора на стереотипы. Мыслит молодой автор по „правильным“, отработанным десятилетиями канонам, ступая след в след по колее псевдопоэтической аргументации. Национально-абхазское здесь для Искандера лишь то, что подтверждает общепринятое»[25]. Особо критик обращает внимание на открывающее сборник стихотворение «Утро». «Риторика, напыщенный пафос, государственная символика — что может быть дальше от подлинного, „настоящего“ Искандера? <…> Бронза, тяжесть государственной символики, монументализм — совершенно иная система ценностей, нежели то, что потом явится сущностным для мира Искандера».[26]

Не случайно мы обозначили время выхода работы Ивановой — 1990 год. Здесь и далее, на наш взгляд, критик пытается приписать Искандеру скорее свои собственные взгляды, созвучные популярным общественным веяниям тех лет. Как и каждый большой писатель, к политике, идеологии Искандер абсолютно не сводим. Кем он совершенно точно не был, так это условным «либералом», радовавшимся распаду империи и глумящимся над ее павшей символикой. Но и мракобесом, оплакивающим смерть СССР, тоже не был. Писатель, полагаем, и не должен быть либералом либо мракобесом. Он должен быть писателем.

Но пока до смерти СССР еще далеко. Искандер пожил в Москве, поработал в российской глубинке — и вот это самое стихотворение, где автор якобы подчиняется «отработанным десятилетиями канонам»:

УТРО

Я шел рассветом вдоль межи

Над тихим полем желтой ржи.

Дул встречный ветер и, казалось, —

Под гребнями ржаных валов

До горизонта прогибалась

Земля под тяжестью хлебов.

А на востоке — цвета бронзы —

Вставало медленное солнце.

Хлеба у края небосвода

Его восходом зажжены.

В такой вот час, наверно, кто-то

Придумал герб моей страны.

Рифмы, надо признать, не слишком удачны. «Бронзы — солнца» — это вообще маленькая катастрофа. Но центральный образ, рождение герба империи из самой природы, сочетание в нем золота хлебов и солнечного металла, само присутствие автора при этом безусловно сакральном процессе — впечатляет и сегодня.

Однако есть в сборнике стихи, о которых сказать что-нибудь хорошее не получится. Нет, все они точны версификационно, прошли нормальную, толковую редакторскую обработку. Все они — а вот это уже редкость! — представляют собой высказывания, в которых автор знает, что хочет сообщить аудитории. Нет такого, чтобы носиться взад-вперед по волнам его вдохновения. Но и вдохновение, увы, иной раз найти сложно.

Есть прагматические высказывания типа «за всё хорошее, против всего плохого» («Мне право дано», «Пастух», «Доброе слово»). Есть признания в любви родной земле — порой совсем дежурные, порой искренние, но не очень складные («Желтая пыль на моих башмаках…»). Есть краткие конспекты будущей прозы («Ночная ловля рыбы», «Сыр», «Рассказ о Бочо» — неплохо, но в прозе было бы — и будет! — куда лучше).

Наверное, следует согласиться с Натальей Ивановой, которая пишет, что в ранних стихах Искандера еще встречаются языковые оплошности, стилевые шероховатости: «он, небо ревом рвя на части» («Испытание самолета»), «Пришел старик наведать сына» («Горец и шахта»), «Болит от горя голова, / Но в сердце гнев, бушуя, / Сквозь зубы выдавил слова» («Баллада о мальчике, который спас Спартака»). В общем, дополнительная редактура могла бы большинство из этих проблем снять.

Но есть и по-настоящему классные стихи. Вот, например, фрагмент из стихотворения «Патрон»:

Пустыми глазами глядит в шалаш

Расстегнутый патронташ.

Все спят. Но костер еще не потух —

Патроны свои заряжает пастух.

Медленно перевернув патрон,

К свету его наклоня,

Вбивает в него тугой пистон,

Как гвоздь в копыто коня.

Потом газеты невнятный шорох

И струйкой в патроны втекает порох.

<…>

Патронов округлые бока

Свет освещает жидко,

И каждый теперь похож на бокал,

Смертельного полный напитка.

Зверь ли, бандит ли — такой бокал

Валит с ног наповал.

И только медведь, встречаясь в пути,

Выдерживает порой до пяти.

Это продолжение традиции советской баллады — ранний Тихонов, Багрицкий, Луговской, Симонов. Известно, что Симонова-поэта молодой Искандер уважал, отправлял свои стихи ему на оценку, даже удостоился от мэтра публичной похвалы.

В такой балладе важна тотальность, эпичность взгляда при использовании абсолютно конкретных деталей. Автор не разменивается на пустяки вроде личных отношений, ему интересен весь мир, он «хищным взором» выхватывает и описывает конкретные предметы и подробности. Здесь это — описание процесса подготовки патронов и, конечно, очень эффектная концовка — выдерживающий до пяти зарядов медведь! А читатели не знали. И мы не знали. Знание пусть и бесполезное, однако новое и романтическое.

Полны ярких, небанальных деталей такие стихи, как «Пот» («Крепкий запах горячего пота / Всколыхнулся, как запах моря» — это в положительном смысле, пот-то трудовой), «Буйволы» («в подойники струится, / Как смола, густое молоко» — неожиданное сопоставление не по цвету, но по консистенции), «Медведь» (от лица охотника: «Я перебил ему крестец / И плечевой сустав. / И близко-близко, наконец, / Он лег в прохладу трав»).

Лучшее стихотворение сборника, на наш взгляд, вот это (приведем отрывок):

СТАРИК

Устало сбросив мотыгу с плеча,

Старик, кряхтя, присел у ключа.

Белый, как мельник, от пыли дорожной,

Черные ноги разул осторожно.

Склонился к воде, завернув воротник,

И, словно насос, закачался кадык.

Искоса, как на стенные часы,

На солнце взглянул, вытирая усы.

Мокрый платок прилепил к голове,

Вытянул ноги на мокрой траве,

И, как-то притихнув, сидел над водой —

Большеголовый, смуглый, седой.

Задумавшись крепко не знаю о чем,

Долго сидел старик над ключом.

Смотрел, как играет зайчик луча.

И вдруг рукой зачерпнул из ключа.

В ладони большой, как чаша весов,

Воду держал, молчалив и суров.

Потом ладонь наклонил слегка,

Следя, как струйка стекает покорно.

Как будто рукой зачерпнув из мешка,

На вес и на ощупь попробовал зёрна.

Здесь и неожиданные, пусть и спорные сравнения («…словно насос, закачался кадык», «Искоса, как на стенные часы, / На солнце взглянул…»). Они как будто превращают старика в машину, ставят в ряд с механизмами («В ладони большой, как чаша весов» тоже отсюда). И сама картинка хороша, хотя нельзя сказать, чтобы старики на берегах горных ручьев никогда до этого нам в поэзии и прозе не встречались. Но вот этот нюанс — сам старик белый от придорожной пыли, а ноги, шедшие по земле, черны — очень впечатляет. Может быть, это старый Хасан или Хабуг из будущей прозы заглянул сюда? Вообще, перекличек и с «Сандро», и с Чиком в стихах первой книги можно найти немало — в том числе и на уровне сюжета. Например, в стихотворении «Воспоминание о войне» брезжит сюжет рассказа «Лошадь дяди Кязыма». То есть для Искандера — и это важно помнить, понимать, подходя к их оценке, — стихи были своего рода лабораторией, а возможно, и своеобразным ЧЕРНОВИКОМ его прозы.

Складывается ощущение, что главные, глобальные мотивы творчества Искандера — здесь присутствуют: любовь к Абхазии, ее людям, бескомпромиссная уверенность в торжестве нравственного, высшего начала. Вообще — сдержанный, но крепкий оптимизм: добро рано или поздно восторжествует (другое дело, что в позднем творчестве это торжество отодвигается на неопределенную дистанцию). Нет разве что фирменного искандеровского юмора. Но это всегда будет отличать его прозу от стихов (хотя блестящие иронические зарисовки появятся и в них). Да, всё присутствует в скрытом, неразвернутом виде. У молодого писателя как будто не хватает слов, чтобы выразить свое. И верно — не будем забывать, что ему нет даже тридцати. Это лирики загораются рано — рано, как правило, и гаснут. Стихия Искандера — эпос, это верно и для прозы, и для поэзии.

В общем, первая книга — нет, не провальная, но одна из множества, издаваемых в то время региональными издательствами. Тем удивительнее (а что мы говорили о везении Искандера!), что на нее последовало сразу несколько рецензий в центральных изданиях. Тут и друг Бенедикт Сарнов — не где-нибудь, но в «Новом мире»! А еще о книге Искандера писали в «Литературной газете» и «Советской Абхазии»[27]. Отзывы были сдержанно-хвалебные.

Вскоре выйдет и вторая абхазская книга стихов Искандера, за ней московская, да не одна. Его стихи будут меняться в сторону точности, четкости, афористичности. Но, конечно, им так и предстоит остаться прежде всего «стихами прозаика» (хотя всегда были и есть поклонники Искандера, считавшие — и считающие! — его прежде всего поэтом).

Диалог авторов

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Я вдруг задумался о том, что многие крупные писатели начинали свой творческий путь подобно Фазилю — со стихов.

МИХАИЛ ГУНДАРИН: Тургенев, Бунин, Набоков, Шаламов… Впрочем, эти иногда писали стихи и впоследствии. А Бунин, как всем известно, даже обижался, когда его прозу ставили выше стихов.

Е. П.: А еще Акутагава, Платонов, Битов… В конце концов, Николай Васильевич Гоголь! Эти, повзрослев, от стихотворства как-то отошли. Гоголь, как мы помним, свой поэтический дебют, поэму «Ганц Кюхельгартен», жутко ненавидел и пытался уничтожить (что является грустной рифмой к уничтожению последней работы, второго тома «Мертвых душ»). Даже у Аксенова первая публикация была стихотворной. В комсомольской студенческой казанской газете. Он не очень-то это афишировал. Считалось, что его открыл журнал «Юность», равно как и первые шаги поэта и прозаика Искандера тоже традиционно связывают с этим журналом.

М. Г.: И это, как мы увидели, ошибка. Еще до того, как начать регулярно печататься в «Юности», Фазиль успел выпустить две книги и опубликоваться много где. Но, действительно, — как поэт. И еще: стихи он продолжал писать всю жизнь, причем относится к тем авторам, юношеские стихи у которых на зрелые непохожи. Сначала — романтизм, яркость, избыточность, потом философичность, краткость. Минимум регионального колорита. А вот вы, кстати, стихов не писали?

Е. П.: Я писал поэмы. «Гестаповец и волк», «Солдат и лесбиянка», «Мусор».

М. Г.: Понятно! Это дело известное. Скажите, кто такое из серьезных впоследствии сочинителей не писал, — и я скажу в ответ, что мало искали, в архивах наверняка что-то такое хранится, если автор благоразумно не уничтожил… Но это, что называется, «не считается».

Е. П.: Впрочем, вру. В возрасте одиннадцати лет, в 1957 году, как раз когда у Искандера вышла первая книга, я сочинил стихотворение «В колхозе Ильича» и послал его в «Пионерскую правду». Мне, слава богу, не ответили и этот хитренький детский конъюнктурный бред не напечатали. Нужно было, пожалуй, послать в журнал «Пионер», но я тогда еще не был знаком с Беном Сарновым (шутка). Я не был с ним столь близок, как Фазиль, к тому же он гораздо старше меня. Впрочем, Фазиль тоже меня старше, почти на семнадцать лет, но это не мешало нам общаться.

М. Г.: А вот Дмитрий Быков как-то написал: «Люди творческих профессий вообще редко любят друг друга, а у писателей это встречается разве что по пьяни либо по гендерным причинам, если один писатель мужчина, а другой — красивая женщина».

Е. П.: Не смею спорить с самим Быковым…

М. Г.: Ну, я понял, это тоже шутка.

Е. П.: Хотя Горький вот любил Чехова, Аксенов — Юрия Казакова. Да и мы с вами ведь сошлись на том, что Фазиля любили ВСЕ. Даже «падший ангел» Феликс Кузнецов. И, возможно, поэтому его писательская судьба была исключительно удачной, несмотря на цензурные запреты, купирование «Сандро», от чего он страдал куда сильнее, чем большинство других цензурированных. Поэт, что поделать, ранимая душа!

М. Г.: Упомянутый вами Акутагава утверждал: «Проза занимает место в литературе только благодаря содержащейся в ней поэзии».

Е. П.: Японец прав! Об этом говорит вся история мировой литературы, начиная с древнеегипетской и заканчивая нашей креативной. Нравится вам это слово?

М. Г.: Так же, как и слово «волнительно».

Е. П.: Даже в самых лихих, брутальных сочинениях типа «Сатирикона» Петрония, «Тропика рака» Генри Миллера или «Тропы Хошимина» мало кому известного пожилого панка Олега Разумовского, живущего в Смоленске, присутствует поэзия…

М. Г.: «Цветы зла»?

Е. П.: Не обязательно «Цветы зла», но точно поэзия — не говоря уже о высоконравственном и целомудренном «Сандро из Чегема». Там, кажется, целые фрагменты написаны ритмизованной, поэтизированной прозой. Плюс вплетенные в ткань романа народные сказания — это же чистая поэзия. А рассуждая об удачных или, наоборот, неудачных дебютах, следует отчетливо понимать, что о подавляющем большинстве неудачных дебютов мы не знаем и никогда не узна́ем, потому что эти дебютанты не выбились в писатели и о их юношеских увлечениях знает чаще всего только жена или покойная мама. А если писатель нам известен, то его дебют в любом случае удачен. Что и подтверждает вся жизнь Фазиля Искандера. И даже его смерть. И стихи, которые, конечно же, не конгениальны его прозе…

М. Г.: …но без которых эта проза не возникла бы.

Глава шестая

Абхазия — Москва

Новые книги, старый город

В Сухуме Фазиль Искандер проработал около пяти лет, до 1962 года, и всё у него шло по стандарту, предусмотренному для национальных авторов. Несколько книг в своих издательствах — одна книга в Москве. Постепенно растущая известность на всю страну. Переводы на языки народов СССР, выполненные разными — и неплохими — поэтами, приятелями автора (которые тем самым кормились, зачастую не имея возможности публиковать свое). По этому пути пошли многие старшие товарищи, а то и ровесники Искандера из национальных республик. Было среди них немало и подлинно талантливых. Однако всё равно это было «по квоте», чего Искандер, как мы помним по его непоступлению на философский факультет МГУ, терпеть не мог. Но как изменить ситуацию? Искандеру опять помогло счастливое (и это без преувеличения) стечение обстоятельств.

Он жил в Сухуме под присмотром матери, которая даже одежду ему выбирала (выбирала — громко сказано: черный низ, белый верх да черные остроносые туфли). Общался с родственниками, с друзьями из не слишком значительной в Сухуме интеллигентной прослойки. Среди его тогдашних приятелей — журналисты, учителя, биологи и ботаники; вспомним о Сухумском ботаническом саде и обезьяньем питомнике.

Фазиль отнюдь не пренебрегал дружескими посиделками. Как вспоминают его тогдашние знакомые, он не был молчуном, всегда был готов поддержать разговор, но никогда не был инициатором веселья или просто оживленного по-кавказски разговора. Впрочем, мы уже упоминали, что в то время фамилия Искандер для Сухуми — это прежде всего старший брат Фазиля, весельчак и тамада, душа всех компаний Фиридун, торговый работник, помогавший, как написал Фазиль в анкете Литинститута, матери, служившей «в одном из ларьков Абхазторга г. Сухуми».

Платили в Абхазском отделении Госиздата сущие гроши, но перспектив получать больше не было. Спасали, конечно, гонорары: в это время Фазиль публикует в разных журналах и газетах несколько десятков стихотворений. Некоторые он умудряется печатать дважды, например «Балладу о рыбном промысле» — и в журнале «Пионер», и в «Литературной газете». Кстати, публикацию в «Литературной газете» представил публике в нескольких словах его знаменитый земляк Георгий Гулиа. Искандер назван там молодым талантливым поэтом, но самое главное — Гулиа вывел формулу, к которой с тех пор (с 12 декабря 1959 года!) неизменно прибегали все писавшие об Искандере (что о стихах, что о прозе): «Пишет по-русски, но в его стихах — абхазское поэтическое видение мира».

Полагаем, о литературной судьбе Георгия Гулиа молодой Фазиль задумывался не раз, ища некую модель, некий ориентир для судьбы своей. Писатель Георгий Гулиа (1913–1989) был сыном одного из отцов-основателей абхазской литературы, первого (по мнению ряда исследователей) абхазского писателя, одного из создателей современной абхазской письменности Дмитрия Гулиа. Георгий Дмитриевич Гулиа — автор многих книг. Среди них — рассказы, повести, романы из абхазской жизни? и даже исторические романы на материале, от Абхазии далеком, вроде популярных в советское время «Фараона Эхнатона» или «Суллы». Так вот, Георгий Гулиа написал все свои книги по-русски. Более того, он всю сознательную жизнь жил в Москве, куда переехал в тридцать с небольшим, работал в «Литературной газете», был женат на русской.

Вот что писал о Гулиа его коллега по «Литературке» Юрий Изюмов:

«В „ЛГ“ Гулиа вел самый важный и самый трудный раздел — писательских публикаций. Почему самый важный — понятно: ведь только они представляли на ее страницах собственно литературу. Критика, литературоведение — всего лишь древесные грибы на ее могучем стволе. Почему самый трудный? Да потому (повторяюсь), что в Союзе писателей СССР, чьим органом являлась „ЛГ“, состояло десять тысяч человек, десять тысяч творческих личностей со всеми их замечательными, но порой непереносимыми особенностями. И на всех — одна полоса в неделю, 52 полосы в год. Опубликоваться на ней было вожделенной мечтой каждого члена Союза.

Всех того достойных рано или поздно напечатать, никого при этом не обидев, выдержать бурный натиск одних и изощренные интриги других — со всем этим прекрасно справлялся Гулиа с его дипломатичностью, доброжелательством, терпением, а главное, подлинной мудростью. <…> Зоркий глаз Георгия Дмитриевича выискал в безбрежном литературном потоке множество новых талантов, получивших известность после публикации в „Литгазете“. Например, Андрея Вознесенского — именно в „ЛГ“ он дебютировал одним стихотворением».[28]

А еще до переезда в Москву Гулиа успел поработать инженером-мостостроителем, побывать в роли министра культуры Абхазии, подвергнуться угрозам со стороны Берии и быть удостоенным личного упоминания Сталиным.

Перебраться в Москву, найти хорошую, престижную работу — и продолжать писать по-русски… Чем не вариант для молодого Искандера? Но много лет спустя в беседе со Станиславом Рассадиным Фазиль признался: «У меня был провинциальный комплекс, чисто технический. Подняться в лифте… Разговаривать по телефону — тем более, как это принято в Москве, часами… С этим действительно были затруднения. В Сухуми у нас просто не было телефона».

С лифтами, надо полагать, тоже были проблемы.

Пока же жизнь текла довольно однообразно, но относительно комфортно. Удручало, однако, отсутствие перспективы. В разноязыком Сухуми не было и не могло быть настоящего массового читателя. Да, в общем, не существовало и настоящей литературной среды. Как вспоминает жена Искандера Антонина Михайловна, Фазиль это отсутствие переживал достаточно остро. А что до творчества, то Искандеру решительно не хотелось идти по дороге, которая, вероятно, при его талантах и двуязычии была бы неизбежной. Останься он в Сухуми, быть бы ему до конца дней своих постоянным переводчиком на русский произведений местных маститых литературных деятелей. Деньги, достаток, престиж, но, но, но…

Искандер часто вспоминал о том, как встретил в Абхазии Булата Окуджаву. Даже годы спустя в этом рассказе чувствуется позиция провинциала по отношению к успешному столичному жителю.

Познакомились они в редакции «Литгазеты» в один из приездов Фазиля в Москву.

«Через несколько лет, уже в Сухуми, до меня долетели его песни и первые раскаты его славы, — пишет Искандер. — В тот день, вместо того чтобы сидеть в издательстве, где я работал, я рыбачил на пристани. Был чудный солнечный день. И вдруг ко мне подошла молодая, красивая, улыбающаяся пара. Это был Булат со своей юной женой Ольгой. Они прибыли из Одессы, искали меня в издательстве, и там правильно указали место моей рыбалки. Я взглянул на Булата — и понял, что он счастлив».[29]

Как видно из мемуара, сам Фазиль, хотя и не слишком загруженный работой, счастливым себя не чувствовал.

Скоро, повторим, всё изменится, а пока поговорим о новых стихах и новых книгах Искандера.

Вышедший в родном сухумском издательстве поэтический сборник «Доброта земли» в целом продолжает всё то же направление, что было и в первой книжке. Логичнее, конечно, было бы объединить их и издать книгу посолиднее, убрав самые слабые тексты и отредактировав повнимательнее. Разве что автор стал более умелым и ляпов себе не позволял…

Ну а первая его МОСКОВСКАЯ книга «Зеленый дождь» — пусть не обижаются в Сухуме — куда совершеннее двух первых абхазских, притом что отдельные тексты из них в нее включены, те же «Буйволы», например, или «Пот».

Итак, 1960 год, 100 страничек, тираж снова две тысячи экземпляров. Выглядит весьма скромно, да и стоит 13 копеек, — зато издательство «Советский писатель». Сбывшаяся мечта молодого автора!

Как о своего рода курьезе упомянем о стихотворении «Кукуруза», воспевающем, причем довольно хитро, «царицу полей». Почему хитро? Потому что молодой автор избрал приемлемый и даже плодотворный путь: присоединяясь, по сути, к общему хору, он нашел в нем свою партию. Зашел, так сказать, с провинциальных козырей. Стихотворение выстроено таким образом, что, если убрать несколько идеологических моментов, его можно читать и как описание деревенского детства. Причем описание яркое, светлое, сочное — как та кукуруза:

Ты заменяла нам обеды.

Тебя мы жарили с утра,

Как маленькие людоеды,

Располагаясь у костра.

Мы были счастливы, кромсая

С огня горячую — не тронь! —

Отфыркиваясь и бросая

Тебя с ладони на ладонь!

А в финале — снова политика и, пожалуй, данная уж слишком бравурно, особенно в сравнении с точными зарисовками-воспоминаниями:

Шагай до самой до Камчатки!

Откармливай коров и кур!

Теперь ты вроде депутатки

От южных полевых культур.

Зеленоблузой, златоокой,

Тебе дела страны под стать.

С тобой, с такою длинноногой,

Как раз Америку догнать!

Редкий случай, когда юмор Искандера выглядит довольно натужно. Всё же мажорный пропагандистский регистр — совсем не его, подстроиться не получается. То ли дело соседнее стихотворение «Зеленые штаны». Одно из лучших в книге! Оно тоже о детстве, да и написано тем же пятистопным, онегинским ямбом (бодрым, хоть и несколько спотыкливым), — но как будто излучает свет. Так рельефны образы. Так уникальны детали. Стихотворение довольно большое, но очень важное для понимания тогдашнего состояния не только творческой «оснащенности» Искандера, но и его взгляда на жизнь.

В этом сюжетном стихотворении рассказывается история о том, как в трудные времена военные мать сшила юному герою штаны из «куска старинного ковра». К немалому его смущению.

Однако односельчане штаны одобрили; и всё бы ничего, да при поездке в город стали очевидны все недостатки этой отчетливо «самострочной» одежды: «Девчонка фыркнула нежданно, / Как деревенская коза», «…улыбался весь квартал. / Я понял горестно, что город / Моих штанов не принимал».

Да, это практически рассказ. Причем с назидательным смыслом:

Но с запоздалою улыбкой

Я признаю́, как говорят,

Что было все-таки ошибкой

Менять зеленый свой наряд.

Мол, не стоит меняться. Стой на своем — и точка! Но, напомним, это написано задолго до того, как рассказы Искандера начали писаться регулярно. Все лучшие стихотворения Искандера из его первой московской книжки именно таковы — промежуточны, экспериментальны — в том смысле, что, немудреные сами по себе, готовят блистательную искандеровскую прозу. До нее оставался всего один, но важный и сложный шаг.

А пока мы видим стихотворные бытовые зарисовки «со смыслом», достаточно умело (уже умело!) скроенные по законам развития прозаического, не поэтического сюжета.

Такова, например, «Баллада о рыбном промысле», в которой многовато киплинговского, а поименование выглядит немного даже комичным.

Перед лицом покойника и безутешной родни

Двое встают, целуются, клятву дают они.

Да. Сахалиди Христо. Да. Николай Лобан.

Клянутся не думать за драку, клянутся думать за план.

Тут, может, еще и Багрицкий с его «Контрабандистами» («Янаки, Ставраки, папа Сатырос») повлиял.

Кстати, когда Искандер переводил Киплинга, то специально учил для этого английский язык. Его переводы, по отзывам специалистов, — не рядовые, не любительские, и заслуживают внимания. Знаменитая киплинговская «Баллада о Востоке и Западе», по мнению исследователей, в переводе Искандера (у него — «Баллада о Западе и Востоке») приобрела новые черты. В статье «Русскоязычные переводы и переложения „Баллады о Востоке и Западе“ Р. Киплинга» Елена Третьякова и Ольга Спачиль пишут, что это не случайно:

«Фазиль Искандер резко добавил экспрессии, употребив во вступительном четверостишии слова „блеф“, „потроха“: „О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, они не сомкнутся нигде, / Пока души не вывернет, как потроха, Всевышний на страшном суде. / Но Запада нет! И Востока нет! И нам этот блеф не к лицу, / Когда с доблестью доблесть, два сына земли — ни с места! — лицом к лицу!“»[30]

«Ведь тема созвучна мироощущению Искандера-абхазца, — поясняют исследователи. — Здесь и похищение коня, и мужская доблесть, и честь рода, и почитание старших (беспрекословное выполнение сыном наказа отца), и щедрое одаривание гостя хозяином. Лексика, которую выбирает Искандер, — это, безусловно, отражение той маскулинной, кавказской культуры, духу которой верен в своем творчестве замечательный сын Абхазии, российский прозаик и поэт».[31]

Вот только краснодарские филологи заходят чересчур далеко, увязывая переводческую манеру Искандера с его политической позицией (какой она рисуется им):

«Мудрое решение Кемала отдать сына понятно Искандеру: добровольный переход на сторону сильного гарантирует малому народу его выживание и сохранение; у сына Кемала есть будущее, значит, оно есть и у народа Кемала. Внешняя уступчивость, податливость Востока на самом деле являет себя формой его активного противостояния Западу».[32]

Не прибегая к подобного рода обобщениям, можно сказать, что у Киплинга Искандер-поэт находил (особенно в молодости) созвучие в самом творческом методе — выделение яркого, эффектного эпизода и построение на нем всей истории. Как говорил гораздо позже Искандер («Советская Абхазия», 14 октября 1988 года), «начиная от какого-то живого слова, живого рассказа, который слышал, я могу дофантазировать ситуацию или изменить ее в том направлении, в каком идет моя творческая фантазия. Но вот первоначальный толчок для меня очень важен, как толчок, идущий от жизни».

Это касается, несомненно, и прозы, и поэзии.

И еще о сравнениях и аналогиях.

В 1962 году о стихах Фазиля Искандера напишет довольно большую статью в «Литературной газете» уже знаменитый поэт фронтового поколения Евгений Винокуров. В рецензии, исполненной весьма поэтично, то есть без особых доказательств, Искандер был назван поэтом «определившимся», поставлен в один ряд с Андреем Вознесенским и Владимиром Цыбиным (рецензент объединил их не по поэтике, а по степени литературной зрелости, но всё равно сегодня такой ряд выглядит довольно экзотически). Винокуров отметил у стихов Искандера и плюсы, и минусы: «Его мир — это мир материальный, вещный, объемный. Он густ, даже иногда чересчур густ этот мир — как на картинах Рембрандта». И далее:

«Фазиль Искандер любит зрительный образ, он не представляет себе внутреннего жеста без жеста внешнего. Мир дается кинематографически, крупным планом. Некоторые его стихотворения представляются кадрами замедленной съемки. <…> Недостатки его манеры — из того же источника, что и его достоинства. Недостаток духовности может привести к перегруженности стиха предметностью. Констатация факта удручающа».[33]

Рискнем предположить, что «густота», основательность описаний и привлекала в стихах Фазиля многих читателей тогдашней модернистской, то есть слишком «разреженной», эпохи. Привлекает это и сегодня, когда эпоха совсем другая и «вещественность» в стихах стала общим правилом. Но вещественность вещественности рознь — Рембрандт, а не унылая канцелярская опись, которую мы часто видим в современной поэзии, особенно в безразмерных верлибрах.

Поэтические книги продолжали выходить у Искандера и дальше, стихи его менялись, делались более притчеобразными и сдержанными. Но на горизонте уже маячили проза и Москва — благодаря женщине, изменившей его судьбу — и человеческую, и писательскую.

Фазиль женится

История удивительно счастливого знакомства, женитьбы и пятидесяти с лишним лет союза Фазиля Искандера и Антонины Хлебниковой хорошо известна, даже в глянцевых журналах об этом писали. Но у Антонины Михайловны, которая и сегодня бодра, полна оптимизма и помнит свою жизнь с Фазилем до мелочей, всегда можно узнать новые подробности. Но обо всём по порядку.

Собственно, сам момент знакомства описан — в преображенном, конечно, виде — в «Созвездии Козлотура». Не откажем себе в удовольствии вновь процитировать искандеровскую прозу. Тем более в этом фрагменте рассказывается и о том, как проходила жизнь Фазиля до решительных перемен.

«В тот вечер мы сидели с ребятами на приморском парапете и поглядывали на улицу, по которой всё время двигались навстречу друг другу два потока. Толпа нарядных, возбужденных своим процеживающим движением людей.

Белоснежная рубашка, черные брюки, узконосые туфли, пачка „Казбека“, заложенная за пояс на манер ковбойского пистолета, — летняя боевая форма южного щеголя.

Вечер не предвещал ничего особенного. Да мы ничего особенного и не ожидали. Просто отдыхали, сидя на парапете, лениво поглядывая на гуляющих, и говорили о том, о чем говорят все мужчины в таких случаях. А говорят они в таких случаях всякую ерунду.

Тогда-то она и появилась. Девушка была в обществе двух пожилых женщин. Они прошли по тротуару мимо нас. Я успел заметить нежный профиль и пышные золотистые волосы. Это была очень приятная девушка, только талия ее мне показалась слишком узкой. Что-то старинное, от корсетных времен.

Она покорно и прилично слушала то, что говорила одна из женщин. Но я не очень поверил в эту покорность. Мне подумалось, что девушка с такими пухлыми губами может быть и не такой уж покорной.

Я следил за ней, пока она со своими спутницами не скрылась из глаз. Слава богу, ребята ничего не заметили. Они держали под прицелом улицу, а девушка как бы прошла над ними. Я посидел еще немного и почувствовал, что разговоры товарищей как-то до меня не доходят. Я уже нырнул куда-то и слышал их через толщу воды.

Девушка не выходила у меня из головы. Мне захотелось ее снова увидеть. Не то чтобы я боялся, что ее увлекут щеголи в белых рубашках, с томной походкой. Нет, я был уверен, что их дурацкие патронташи с полупустыми гильзами казбечин не представляют для нее опасности. Слишком мелкая дробь. К тому же я понимал: вынуть ее из такой плотной шершавой обертки, как две пожилые женщины, задача дай бог.

Как бы там ни было, я распрощался с ребятами и ушел. Найти ее в такой толчее казалось невероятным. Но она мне уже мерещилась. Чуть-чуть, но все-таки. А раз человек мерещится, можно быть спокойным — сам найдется. <…>

Я знал, что ее увижу, а что дальше будет — понятия не имел. Просто надо было убедиться — в самом деле она мерещится или только показалось.

И вот я вижу — она стоит на маленьком причале для местных катеров. Наклонилась над барьером и смотрит в воду. На ней какая-то детская рубашонка и широченная юбка на недоразвитой талии. Про таких девушек у нас говорят: ножницами можно перерезать.

Рядом с девушкой на скамейке сидели обе женщины, с которыми она так покорно проходила по набережной.

Надо сказать, что о наших краях болтают всякую чепуху. Вроде того, что девушек воруют, увозят в горы и тому подобную чушь. В основном всё это бред, но многие верят.

Во всяком случае, спутницы девушки сейчас сидели от нее так близко, что в случае неожиданного умыкания могли бы, не вставая со скамейки, удержать ее хотя бы за юбку. Юбка эта сейчас плескалась вокруг ее ног широко и свободно, как флаг независимой, хотя и вполне миролюбивой державы.

Раздумывая, как быть дальше, я прошел до конца причала и, возвращаясь, решил во что бы то ни стало остановиться возле нее. Я решил использовать единственную ошибку, допущенную охраной, — фланг, обращенный к морю, был открыт.

Море было на моей стороне. И вот я подхожу, а легкий ветерок дует мне в спину, как дружеская рука, подталкивающая на преступление. Неожиданно порыв так раздул ее юбку, что мне показалось — она вот-вот взлетит, прежде чем я успею подойти. Я даже немного ускорил шаги. Но девушка, не глядя на юбку, прихлопнула ее рукой. Так прикрывают окно, чтобы устранить сквознячок. А может быть, так гасят парашют. Хотя я сам с парашютом не прыгал и, разумеется, не собираюсь, но почему-то образ парашюта, особенно нераскрывающегося, меня преследует…

Но как к ней все-таки подойти? И вдруг меня осенило. Надо притвориться приезжим. Обычно они друг другу почему-то больше доверяют. То, что она не из наших краев, было видно сразу».

А вот что совсем недавно рассказывала авторам Антонина Михайловна Хлебникова-Искандер:

«Это был август 1959 года. Мы приехали из своей Москвы в Сухуми отдыхать с родителями. И вот как раз в один из вечеров мы с мамой и с хозяйкой квартиры, у которой мы остановились, прогуливались по набережной. Мои женщины присели на лавочку, а я встала к бортику и стала смотреть на море. Он подошел и встал рядом. Мы смотрели на море. Вода уже темная, вечерело уже, звёзды появились на море. Плескалась лодка под пристанью. А он и говорит: „Интересно, а не контрабандисты это?“ И у нас завязался странный разговор про контрабандистов…»

Фазилю, в отличие от его героя, удался «коварный» план: его будущей жене действительно показалось, что Фазиль приезжий, — из-за его интеллигентной и солидной манеры речи и поведения. Никакого акцента! Никакой схожести с навязчивыми южными кавалерами! Фазиль, по ее мнению, походил на артиста провинциального театра откуда-нибудь из русской глубинки.

Антонине в то время было девятнадцать (она младше Фазиля на одиннадцать лет), она училась в Плехановском институте на экономиста, как раз закончила второй курс. Ее отец, Михаил Сергеевич Хлебников, был старшим преподавателем, затем доцентом МИИТа, мать Антонина Владимировна, родом «из бывших», занималась домашним хозяйством.

Выбор вуза и специальности был для девушки во многом случайным.

«Я очень любила литературу, — вспоминает сегодня Антонина Михайловна. — Была начитанной. У меня была прекрасная педагог по литературе, и она очень расстроилась, что я не пошла по этому пути. Но мои родители решили, что я должна иметь специальность, которая будет меня кормить. Из-за близорукости я не могла пойти по стопам отца в технический вуз (отец преподавал обработку металла). И я пошла в экономический».

Жила семья Антонины, как и многие коренные москвичи, в самом центре, на Тверском бульваре, дом 9. Рядом Никитские ворота, недалеко Литинститут и драмтеатр имени Пушкина, бывший Камерный Таирова, закрытый в 1949 году за «низкопоклонство перед Западом». Вечером ходили гулять на улицу Горького, где та ее часть, что примыкала к Моссовету, считалась «семейной», предназначенной для чинных хождений. Противоположную сторону оккупировали «стиляги» и дали ей хлесткое наименование «Бродвей». Комсомольцы и милиционеры гоняли стиляг. Девчонки с любопытством разглядывали своих американизированных сверстников и их размалеванных девиц.

Семья Хлебниковых жила в доме старинном — но, конечно же, в коммуналке. Вчетвером (еще и старший брат Леонид, золотой медалист, учившийся в историко-архивном) в одной большой комнате. Именно в эту комнату уже скоро придет и Фазиль.

А пока, увидев рядом с Антониной кавалера, женщины сразу стали звать ее домой. Она и пошла, но успела шепнуть (а по сути, намекнуть) Фазилю: «Мы каждый день на городском пляже».

В то
лето их встречи были редкими, хотя и не случайными. Не только пляж: Фазиль старался быть джентльменом, ухаживать красиво. Водил, например, Антонину с матерью на экскурсию в Ботанический сад, где у него были знакомые.

Интерес молодых людей оказался взаимным и рос с каждым днем. Началась переписка (втайне от родителей Антонины). Конечно, молодой поэт присылал своей возлюбленной стихи. И, конечно, они ей нравились.

Ну как могло не понравиться, например, такое:

Мимоза! Ты береза черноморья,

Красавица абхазского приморья,

Как шея девичья, округла и нежна.

Ты, храбрая, живешь не ждя подвоха,

Возвратного морозца не боясь.

Есть что-то общее у нас с тобой, дуреха,

Я тоже вот влюбился, не спросясь.

А впрочем, может это и неплохо?

Давай-ка жить, поддерживая связь!

А под Новый год Фазиль явился в Москву. И не просто так: у него выходила книга стихов «Зеленый дождь», ему полагался гонорар, и неплохой. Судя по всему, по восточной, да и по поэтической традиции Фазиль решил его прокутить, произвести заодно впечатление на любимую девушку.

Снял номер не где-нибудь, а в гостинице «Москва». Как вспоминает сейчас Антонина Михайловна с улыбкой, «приехал и показал мне красивую жизнь. Подарил мне игрушечную собачку, фокстерьера, в то время это была большая редкость. Она у меня до сих пор есть. Ей уже шестьдесят лет. Но выдержал в гостинице пару дней, а потом всё же ушел на квартиру у Белорусского вокзала, к другу Владимиру Файнбергу, он там снимал комнату, ну и Фазиль временно подселился».

Кстати, этот приезд Искандер позже опишет в юмористическом рассказе «Моя милиция меня бережет». Начинается он так:

«Получив вторую половину денег за свою книжку, я почувствовал неотвратимое стремление потратить их в Москве, а не где-нибудь в другом месте.

Первая половина улетучилась в процессе выхода книги, она как бы ушла на самообслуживание самого издания, я ее недостаточно четко прочувствовал.

День выезда я приурочил ко дню рождения моего друга. Обычно мой друг отмечал эту дату с широтой и блеском, впрочем, оправданным твердым решением сразу же после праздника начать новую жизнь.

Дома моя поездка в Москву проходила под общим названием „Покупка Зимнего Пальто в Москве“. К этому времени мое легкомысленное черноморское пальто порядочно поистерлось, и мне в самом деле было нужно новое.

Мама, как всегда, пыталась приостановить мою поездку, на этот раз ссылаясь на то, что в Москве, как сообщало радио, стояли сильные морозы, и я в своем ветхом пальто мог простудиться еще до того, как успею купить новое пальто. Мне удалось доказать ей, что покупка нового пальто в такой мороз будет его лучшим испытанием, наиболее полноценной обкаткой, которую нельзя получить в условиях нашей двусмысленной колхидской зимы.

Против этого она ничего не могла возразить, а только предложила мне подшить карман с аккредитивами, с тем чтобы я в Москве вспорол его в гостинице перед самой покупкой пальто, разумеется, в условиях полного одиночества.

Но и эту попытку я отверг на том основании, что я уже больше не студент, а даже как бы писатель; во всяком случае, новенький членский билет лежал у меня в кармане.

— Но не все же об этом знают, — сказала она довольно резонно и предложила хотя бы булавками подколоть карман с аккредитивами.

— Нет, — сказал я и уложил их в чемодан вместе с десятком экземпляров своей книжки».

О невесте в рассказе нет ни слова — хотя герой поселяется в гостинице «Москва», встречается с друзьями и т. п. Главный сюжет — герой нечаянно обменивается багажом с соседом по самолету и с помощью милиции после серии комических приключений чемодан с деньгами и экземплярами книжки возвращает.

Вот пример того, как Искандер использует реальные факты для создания художественного образа, решения писательской задачи. В данном случае задачей было создание комического эффекта, в этом Искандер преуспел.

Однако вернемся к реальным событиям.

В этот приезд в Москву Фазиль познакомился и с отцом Антонины.

«Папа проникся к нему неким сочувствием. Он воспринял его как сына вдовы. Потому что отца Фазиля сослали, как и деда по папиной линии. И этот факт помог развиться внутренней симпатии. А вот мой дядя, папин брат, написал письмо душераздирающее о том, что ни в коем случае нельзя выходить за Фазиля. Он и старше меня, да еще и поэт!»

Следующая встреча Антонины и Фазиля в Сухуме закончилась свадьбой. Хлебниковы приехали летом на отдых всей семьей. А дальше…

Рассказывает Антонина Михайловна:

«Он завел меня в ЗАГС на прогулке. Одеты мы были просто. А он мне и говорит: „А давай пойдем и распишемся!“ Это было в Сухуми. Не знаю, как бы он провернул это в Москве. Как раз через год после знакомства. Мы зашли в ЗАГС, там была пара, которая плохо говорила на русском языке, и меня попросили оформить им документы. А Фазиль в это время оформлял нас. Так спонтанно и появилась у меня новая фамилия. Мы пришли домой (снимали квартиру) вместе и рассказали. У папы в ту ночь случилось излияние крови в глаз, и он ослеп на один глаз. Не думаю, что папа так сильно переживал, мама его взбудоражила. Папа был на нашей стороне, а ей ничего не оставалось, как тоже нас принять. Но свадьба же должна быть!

Родственники уговорили Фазиля. Свадьба не была похожа на кавказскую, а скорее на обычное застолье. Был очень узкий круг. Две семьи и несколько друзей. С мамой его мы познакомились на свадьбе. Это была мощная женщина. Очень серьезная. Для нее всё это было нарушением обычаев. Фазиль не побоялся идти против семьи. Просто поставил их перед фактом. В квартире его старшей сестры Гюли, преподавательницы английского, свадьбу и провели. Не было ни платья, ни подарков. Не было даже свадебных фотографий. Разве что вручили нам конверт, может, с деньгами? И обручальные кольца были».

Впрочем, москвичи всё равно были поражены — например, красноречием тамады, старшего брата Фазиля, Фиридуна. Родители Тони впервые видели такой размах! Михаил Сергеевич потом, в Москве, долго вспоминал начало кавказского тоста: «Этим прекрасным хрустальным бокалом я пью за…»

Для первой брачной ночи, рассказывала Антонина Михайловна, Фазиль снял комнату у какой-то глухонемой гречанки. Вход со двора, с двух сторон глухие стены соседних домов — у новобрачной, по ее воспоминаниям, было ощущение лермонтовской «Тамани»…

Во всём этом чувствуется и романтизм, и некая верность традициям — не по части пышного свадебного застолья, но по части, как писал Искандер, «умыкания» невесты. В сущности, он так и сделал: умыкнул, украл Антонину, привез — ну, или привел — прямо в ЗАГС втайне от нее и своей семьи.

Тут произошел один эпизод, который мог бы послужить для кого-то дурным предзнаменованием, — но чувства Фазиля и Антонины были выше всех примет. Да они и не сбылись — вместе прожить молодым супругам суждено было долгие годы, до самой смерти Фазиля. А эпизод описан в стихотворении Искандера «Кольцо»:

И вот, бродяга и скиталец,

Покинув творческий диван,

Я любопытствующий палец

Просунул в маленький капкан.

Входил он медленно и хрустко.

Но стоп! И дальше не могу.

Быть может, знак, что будет узко

В семейном золотом кругу?

Не удавалась мне насадка.

Я хмуро пот стирал со скул.

Но вскоре мастер за двадцатку

Мне круг семейный растянул.

Дальше в длинном стихотворении Фазиль описывает эффект, произведенный на знакомых фактом его женитьбы:

Девчонки, светопреставленье

В злосчастном увидав кольце,

Высокомерное презренье

Изображали на лице.

<…>

А некий тип, исполнен чванства,

Пыл профсоюзный разрядил.

Он крикнул радостно:

— Мещанство!

Спросив зачем-то:

— Где купил?

А друг, не то что поздравляя,

Сказал, задумавшись на миг:

— Кольцо — пилюля золотая,

Я соболезную, старик!

В общем, и ситуация знакома, и реакции вполне типичны: для старой жизни человек потерян. Как оказалось, навсегда.

Ну а дальше — молодая жена уехала с родителями в столицу. Антонина Михайловна вспоминает:

«Фазиль нас проводил в Москву, а родители и рады были, что я замужем, но всё еще дома. Поступил он на проводах, как настоящий дипломат. Провожал нас еще и его красивый друг с красивой молодой женой. Они вручили моим родителям корзину с роскошными фруктами. И Фазиль как бы показал, что вот как это здорово выглядит».

Воссоединилась молодая семья далеко не сразу. Как рассказала нам Антонина Михайловна,

«Фазиль ездил туда-сюда. Впервые наедине мы остались, когда я на лето приехала с родителями после окончания института. И это было жестко: как оказалось, мама меня не обучила ничему. Первый борщ я варила целый день, потому что плитка была одна. Делала всё по книжке и потом даже не смогла поесть. Стресс был сильный. Представляете, каково мне, москвичке, было в этом сухумском неустройстве! Плитка одна, а приготовить надо много. По выходным обедали у сестры, а так ели в столовой. А ближе к зиме я узнала, что беременна, и мы вернулись в Москву».

Вернулись, надо полагать, к радости Антонины. Но ведь и в Москве условия были не слишком комфортными. Жить пришлось в одной комнате коммунальной квартиры теперь уже впятером — да и ребенок должен был родиться. И молодые ушли на съемную квартиру, которая (и это одно из совпадений) находилась около «писательского гетто», что возле метро «Аэропорт». В этом квартале Фазиль и Антонина проживут почти всю жизнь.

Получить там кооперативную квартиру было большой удачей, доступной только известным писателям. И хотя литературные дела Фазиля шли всё лучше, довольствоваться приходилось жильем съемным и получать материальную помощь от Хлебниковых. По сути, за съемную квартиру платил Тонин отец.

К тому же акклиматизация в Москве проходила у Фазиля далеко не гладко. Психологически — да, он уже давно был здесь своим, и не раз говорил потом, что Москва быстро стала ЕГО городом, как будто была предначертана свыше. Подводило — здоровье.

«Фазиль всё время хотел быть закаленным, — вспоминает Антонина, — и еще в Сухуме плавал в зимнем море. И он приехал к нам с ужасными проблемами носоглотки. Операцию он перенес на гландах уже взрослым, когда была дочь, а он ее заражал. После операции у него ночью кровь пошла, а я так растерялась и позвонила маме. Она сказала мне бежать к метро и купить мороженое. И я побежала за ним. И таким образом кровь остановилась. Старый способ подействовал!»

Марина Искандер родилась в 1963 году. Вскоре Фазиль приступит к созданию «Созвездия Козлотура», которое сделает его знаменитым и позволит улучшить (хотя, как увидим, не принципиально) и материальное положение семьи. Именно после женитьбы он начал писать преимущественно прозу, стихи — реже, про переводы забыл. «Появилась жена — муза сбежала», — смеялся Искандер.

Много лет спустя Антонина Михайловна призна́ется мужу, что пишет стихи и сама. В 2011 году выйдет их совместная поэтическая книга «Снег и виноград». В стихотворении «Сухумский берег. Ночь», написанном в далеком 1960-м, Антонина так будет вспоминать судьбоносную встречу:

Тяжек бромом и йодом прибой.

Олеандры так высоки!

А еще всё гудит тобой.

Ты читаешь, читаешь стихи…

Слышу, внемлю — не просто так,

Голова на крутом вираже —

То Луконин, то Пастернак

Или Поль Элюар с Беранже.

И шатает субтропиков дух,

Духота или влажность кружит,

И дрожит средостение душ

И телесной истомой блажит.

И никак тут не устоять,

Если двое — стихи и прибой.

И уже наших рук не разъять,

И не страшно в прибой за тобой.

Впереди была — целая жизнь.

Диалог авторов

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Дом № 9 по Тверскому бульвару, где жила Антонина Хлебникова с родителями, всегда был домом знаменитым; остается таковым и сейчас. Мало кто знает, что там в полуподвале в семидесятые была первая мастерская «понаехавшего в Москву» другого кавказца, Зураба Константиновича Церетели, нынешнего президента Российской академии художеств, на первом этаже жил режиссер Андрей Гончаров. Коммуналок там, естественно, давным-давно нет, а в квартиры заселились богатеи. Недавно, 28 марта 2021 года, прочитал, что в этом доме на четвертом этаже выставлена на продажу квартира за триста миллионов. Слава богу, рублей, не долларов. У вас нет знакомых, чтобы купить такую квартиру?

МИХАИЛ ГУНДАРИН: Увы!

Е. П.: Фазиль и Тоня тоже всю жизнь жили ни шатко ни валко, только на то, что зарабатывали. Тоня смеялась, что после всех переездов и разменов они на старости лет вновь оказались на Красноармейской улице столицы близ метро «Аэропорт». Фазиль, кстати, после того как его приняли в Союз писателей, никогда и нигде не служил. Жил на литературные заработки, даже когда престиж писательской профессии с появлением «рыночной экономики» опустился ниже плинтуса.

М. Г.: Ну, он к этому времени был уже признанным классиком.

Е. П.: Признанным классиком был и Леонид Генрихович Зорин, автор знаменитых «Покровских ворот», однако и он сказал мне в это время, время второго явления капитализма в Россию, — «Да уж не наступила ли пора идти к Мишке Швыдкому какую-нибудь должностишку просить?» Михаил Ефимович Швыдкой был тогда министром культуры России. Сказал Зорин, разумеется, в шутку, но вы же знаете про долю истины в каждой шутке.

М. Г.: Всех накрыло: и классиков, и современников…

Е. П.: Разумеется, супруги Искандер не бедствовали, и детей — Марину и Сандрика-Александра — в люди вывели. Путешествовали. Читали. Писали. Ходили на выставки, в театры, на концерты. Пировали с друзьями. «Золотые унитазы» им были не нужны.

М. Г.: Кстати о друзьях. Владимир Файнберг, старинный, еще с Литинститута, приятель Искандера, автор одной из первых рецензий на него, — ну, тот самый, в съемную квартиру которого Искандер переехал из пафосной «Москвы», — прожил очень интересную жизнь. В начале шестидесятых он напечатал несколько детских книжек, потом работал в кино, особых успехов, правда, не добился. А потом обратился к религии и эзотерике. Был одним из первых в стране поклонников парапсихологии. Людей лечил с помощью своих внутренних сил, когда за это в тюрьму можно было запросто сесть, в начале семидесятых. Потом близко сошелся с отцом Александром Менем, стал ревнителем православия. Уже в перестройку издал роман «Здесь и теперь», первый из серии «Практика духовного поиска» (потом эта серия разрастется до десяти книг, включая поэтические). Создал нечто вроде своего завета, до сих пор встречаются его ученики и последователи. В начале девяностых жил в Болгарии, Греции, Италии, практиковал нетрадиционную медицину, дожил до восьмидесяти лет. С Владимиром Файнбергом Искандер много тусовался, как сказали бы сейчас, именно после своего окончательного переезда в Москву, даже к неудовольствию Антонины Михайловны, — понятно, как тусовались: без выпивки не обходилось…

И еще — то, что не меняется: Москва как приманка для молодого писателя. Даже не приманка, а условие самореализации. И во времена Фазиля так было, и в ваше, и в мое — двадцатилетие спустя, да и сейчас многие провинциальные литераторы рвутся в столицу. Несмотря на изменившиеся обстоятельства…

Е. П.: Мне в свое время сам Шукшин советовал: уезжай из Красноярска. А то погибнешь: сопьешься, посадят или станешь комсомольским автором, будешь писать о том, как полезно строить в Сибири ГЭС. У Искандера, между прочим, была схожая альтернатива: превратиться в переводчика своих национальных собратьев — и перестать писать самому. Или просто работать в издательстве, общаться с родственниками, жениться на местной девушке…

М. Г.: Женитьба на москвичке сразу решила проблему!

Е. П.: Ну, это ему повезло, что москвичка оказалась такой преданной женой и помощницей. Вы посмотрите: пятьдесят шесть лет супружеского стажа, я такого в писательской среде что-то не припомню.

М. Н.: Я же говорю: Искандеру на его писательском пути везло очень часто. Но не зря говорят в народе: везет сильным. Согласны?

Е. П.: Снова согласен. Я и этому у Фазиля научился. Когда ему лень было о чем-либо спорить или погружаться в метафизику, он со всем был согласен. Наверное, только так и можно выжить в империи, где, по народной присказке, живет кошка, живет и собачка. Вот они, дети империи: Василий Аксенов, Белла Ахмадулина, Фазиль Искандер, Василий Шукшин, Фридрих Горенштейн, Иосиф Бродский. Хотя это согласие могло быть и просто манерой поведения — отстаньте от меня и не мешайте заниматься своим делом. Фазиль не зря любил мне читать, когда выпивали, из «Речи о пролитом молоке» Бродского:

Я дышу серебром и харкаю медью!

Меня ловят багром и дырявой сетью.

Я дразню гусей и иду к бессмертью,

дайте мне хворостину!

Глава седьмая

Начало шестидесятых: вертикальный взлет

Проза начинается

Переезд в Москву — время появления искандеровской большой прозы. Большой — то есть настоящей, значительной по качеству. Но и большой в том смысле, что многие прозаические опыты того времени станут основой для «Сандро из Чегема» — иногда прямо лягут в текст, чаще послужат лабораторией, полигоном.

Фазиль Искандер в полушутку говорил, что решил перейти на прозу, начитавшись Бабеля. То есть увидев, что разница между стихами и прозой невелика, регистры можно переключать чуть ли не на ходу. Есть история, как Фазиль купил довоенное издание Бабеля, который в то время еще не переиздавался, почти случайно, на развале у букиниста, заглянул в него — и судьба его определилась.

Сам Искандер вспоминал об этом так:

«Как сейчас помню: я присел с его книгой на крылечке нашего сухумского дома, открыл ее — и был ослеплен стилистическим блеском. После этого еще несколько месяцев я не только сам читал и перечитывал его рассказы, но и старался одарить ими всех своих знакомых, при этом чаще всего в собственном исполнении. Некоторых это пугало, иные из моих приятелей, как только я брался за книгу, пытались улизнуть, но я их водворял на место, и потом они мне были благодарны или были вынуждены делать вид, что благодарны, потому что я старался изо всех сил.

Я чувствовал, что это прекрасная литература, но не понимал, почему и как проза становится поэзией высокого класса. Я тогда писал только стихи, и советы некоторых моих литературных друзей попробовать себя в прозе воспринимал как тайное оскорбление. Разумеется, умом я понимал, что всякая хорошая литература поэтична. Во всяком случае — должна быть. Но поэтичность Бабеля была очевидна и в более прямом смысле этого слова. В каком? Сжатость — сразу быка за рога. Самодостаточность фразы, невиданное до него многообразие человеческого состояния на единицу литературной площади. Фразы Бабеля можно цитировать бесконечно, как строчки поэта. Сейчас я думаю, что пружина его вдохновенных ритмов затянута слишком туго: он сразу берет слишком высокий тон, что затрудняет эффект нарастания напряжения, — но тогда я этого не замечал. Одним словом, меня покорило его полнокровное черноморское веселье в почти неизменном сочетании с библейской печалью».[34]

Книга Бабеля, купленная тогда, по свидетельству Антонины Михайловны Искандер, до сих пор хранится в семье — изрядно зачитанная и потертая.

Бабеля Фазиль любил искренне, был одно время — уже в перестройку — председателем комиссии по его творческому наследию. Но ссылка на автора «Одесских рассказов» — это скорее шутка, как и сентенция насчет того, что жена пришла — муза (поэтическая) ушла. Тем более что стихи Искандер будет писать всю жизнь, и в шестидесятых у него выходит подряд несколько сборников: последний из абхазских «Дети Черноморья» (Сухуми, 1961), московские «Молодость моря» (1964), «Зори земли» (1966), «Летний лес» (1969). А вот потом действительно будет перерыв до 1987 года, до сборника избранных стихов «Путь».

О его поэзии по-прежнему пишет критика, и ей уже есть о чем писать: стихи шестидесятых у Искандера, может быть, наиболее совершенны. Скорей всего, потому, что до середины этого десятилетия он выдерживал некий баланс. Дальше проза вступит в свои права окончательно. Переломным моментом станет «Созвездие Козлотура» (1966 год). А пока были рассказы, журнал «Юность» — в ее компанию Искандер влился легко и непринужденно. Печатал он в «Юности» и стихи: в седьмом номере за 1963 год, например, вполне «датское» стихотворение «Звездная сестра», посвященное, само собой, полету Валентины Терешковой. Или «Балладу о зависти» (девятый номер того же года), где это стихотворение соседствует с обширными подборками «топовых», как сказали бы сейчас, авторов — Риммы Казаковой и Евгения Евтушенко.

В «Новом мире», в двенадцатом номере за 1964 год, выходит статья Станислава Рассадина «Среди людей» — о сборниках стихов Фазиля Искандера «Дети Черноморья» и «Молодость моря». Рассадин к тому времени уже прославился термином «шестидесятники». В декабрьском номере журнала «Юность» за 1960 год вышла его большая статья «Шестидесятники. Книги о молодом современнике», где он писал о новом поколении советских литераторов, сформировавшихся в условиях хрущевской оттепели, сравнивал их с либерально настроенной интеллигенцией шестидесятых девятнадцатого века — и дал тем самым название огромному общественному явлению, приведшему в конечном итоге СССР к перестройке.

В шестом-седьмом номерах «Юности» за тот же год был напечатан программный роман Василия Аксенова «Коллеги».

«…Нужно чувствовать свою связь с прошедшим и будущим, — размышляет герой романа. <…> Именно в этом высокая роль человека. А иначе жизнь станет зловещей трагедией или никчемным фарсом. Мы, люди социализма, должны особенно ясно понять это. Не нужно бояться высоких слов. Прошло то время, когда отдельные сволочи могли спекулировать этими словами. Мы смотрим ясно на вещи. Мы очистим эти слова. Сейчас это главное: бороться за чистоту своих слов, своих глаз и душ. <…> Потому мы и новые люди, что боремся с этим».

Об этом же воспоминание другого видного шестидесятника — Евгения Евтушенко:

«В 1954 году я был в одном московском доме, в студенческой компании. За бутылками сидра и кабачковой икрой мы читали свои стихи и спорили. И вдруг одна 18-летняя студентка голосом 60-летней чревовещательницы сказала:

— Революция сдохла, и труп ее смердит.

И тогда поднялась другая 18-летняя девушка — с круглым детским лицом, толстой рыжей косой, — и, сверкая раскосыми татарскими глазами, крикнула:

— Как тебе не стыдно! Революция не умерла. Революция больна. Революции надо помочь.

Эту девушку звали Белла Ахмадулина. Она вскоре стала моей женой».[35]

Шестидесятники, многие из которых были отпрысками либо репрессированных, либо загубленной Сталиным старой коммунистической гвардии, активно поддержали провозглашенное Хрущевым «возвращение к ленинским нормам». Отсюда Юрий Трифонов, и всяческие «Большевики» Михаила Шатрова, и романтизация «комиссаров в пыльных шлемах» Окуджавы.

Впоследствии Рассадин критически отнесся к пущенному им же «в народ» слову. В середине девяностых он писал:

«…само понятие „шестидесятники“ заболтано, обессмыслено, да и с самого начала не имело поколенческого смысла, являясь приблизительным псевдонимом времени».

И Евгений Евтушенко высказался в 1993 году:

Кто были мы,

шестидесятники?

На гребне вала пенного,

В двадцатом веке

как десантники

Из двадцать первого.

<…>

Мы для кого-то были модными,

Кого-то славой мы обидели,

Но вас мы сделали свободными,

Сегодняшние оскорбители.

Да и Василий Аксенов однажды неожиданно сообщил, что он скорее «пятидесятник», чем шестидесятник.

Поэтому нам кажется ошибкой механическое причисление Фазиля Искандера к «типичным шестидесятникам». Об этом говорит и его биография, и всё его творчество. Отнесение Искандера к четвертому поколению советских литераторов в версии Феликса Кузнецова (свою статью «Четвертое поколение» Феликс Феодосьевич опубликовал в «Литературной газете», где заведовал отделом литературы) едва ли правомочно. Напомним, что Кузнецов, впоследствии снискавший себе недобрую славу душителя литературы (с ним мы еще столкнемся в истории с «МетрОполем»), писал в этой статье о Василии Аксенове, Анатолии Гладилине, Анатолии Кузнецове, которых охарактеризовал как «четвертое поколение революционеров». Вот эти — да, шестидесятники. И уж конечно, особым поколением РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ они вряд ли являются.

По утверждению бывшего подполковника госбезопасности Владимира Попова, «в середине семидесятых сотрудником КГБ Владимиром Зубковым был завербован секретарь московской писательской организации Феликс Кузнецов, посредством которого 5-й отдел мог осуществлять постоянный контроль за самым большим писательским объединением в стране»[36]. Все кузнецовские «революционеры» вынуждены были покинуть страну.

Более точно, пожалуй, определение «четвертое поколение» в том варианте, в каком его понимает, например, литературовед Мариэтта Чудакова в статье «Заметки о поколениях в Советской России»[37]. По ее версии, вошедшее в литературный процесс в пятидесятых «четвертое поколение (1924–1938) — это Б. Окуджава, В. Солоухин, Ю. Трифонов, К. Ваншенкин, Е. Винокуров, Н. Коржавин, Ю. Казаков, В. Семин, А. Битов, В. Войнович, С. Куняев, В. Аксенов, А. Вознесенский, Е. Евтушенко, А. Кушнер, Б. Ахмадулина, О. Чухонцев…». Как видим, огромное разнообразие и политических, и эстетических установок и позиций. И всё равно есть нечто общее. Это участие в историческом процессе их родителей в совершенно определенных ролях (роли могли варьироваться от партработников до бывших дворян) и участие их самих — с этим уже было проще и определеннее: либо фронтовики, либо дети войны, хлебнувшие горя и голода в тылу.

Ну а статья Рассадина о Фазиле действительно была во многом программной, определяющей пути, по которым пойдет критика, рассуждая об искандеровской поэзии. В ней показано, что сильная сторона стихов Искандера — не лирика, но эпос:

«…чем реже Искандер заявляет нам о своем присутствии, тем яснее мы ощущаем в стихах его самого; чем больше он говорит о других, тем живее мы различаем конкретный человеческий характер его лирического героя. <…>

Если поэта потребует „к священной жертве Аполлон“, если он (поэт) „типизирует“ свои собственные чувства, освобождая их от мелкого и случайного, доводя до полной ясности свое представление об идеале, о том главном, что он имеет сказать, — он выразит себя именно как человека, как личность, заставит нас поверить в свою человеческую подлинность. Если же он станет писать о себе „просто так“, без особой нужды, потому что пишется, то сколько бы ни сообщал он подробностей о себе и своей жизни, всё равно личность его, не поднятая ощущением идеала, покажется нам лишь одной своей стороной и перестанет в наших глазах быть личностью, а стиль распадется на составные части и перестанет быть стилем».[38]

Сила стихов Искандера — в их связи с конкретикой:

«…решающую роль сыграло в этом то, что Искандер связан не с „человеком вообще“ (которого, как известно, попросту не существует), а с живыми своими современниками и соседями, которых хорошо знает, часто видит, у которых многому учится, — с трудовыми людьми».[39]

При этом автор рецензии предостерегает Искандера от того, чтобы конкретность переходила в локальность, как это случается в некоторых стихах:

«…национальная определенность стиля превратилась в „Балладе о зависти“ в книжный couleur locale с наивным антуражем (где есть и „седло кубачинской работы“, и пистолеты с серебряной насечкой, и „улыбка красавицы Ризико“), с мнимовосточной витиеватостью речи и мнимовосточным культом „мужественности“»[40].

Сouleur locale. Местный колорит. Да, круто! В статье Рассадина вообще хватает критики. По нынешним временам материал был бы поводом для ссоры — но Искандер адекватно оценил, как полагаем, добрые намерения автора новомировской публикации. Отметим, к слову, что основные выводы Рассадина звучат в унисон с другими критическими высказываниями об искандеровской поэзии. Вот что писал в журнале «Октябрь» о более ранней книжке Фазиля Владимир Файнберг пятью годами ранее:

«От первой до последней строки всей силой своего таланта Ф. Искандер возвращает нам свежесть восприятия реальности, ощущение самой прекрасной ценности — ценности жизни. Он счастлив в обыкновенной ежедневности открыть невыдуманную праздничность и, открыв, подарить ее людям»[41].

Заметим, кстати, что журналы «Октябрь» и «Новый мир» тогда враждовали. «Новый мир» считался оплотом вольномыслия, «Октябрь» — вотчиной «сталинистов». Фазиль был люб и тем и другим. Поневоле вспоминается Василий Шукшин, который начал свою литературную карьеру в «Октябре», но самые свои пронзительные рассказы опубликовал в «Новом мире». Думаем, общее у этих двух мастеров — не только 1929 год рождения.

Образ Искандера-жизнелюба, познавшего народную жизнь, как видим, складывается уже по итогам его поэтического десятилетия. Это же будут ценить и критики его прозаических сочинений. Потом, с возрастом, добавится еще и статус мудреца. Кто с этим поспорит?

С критиками Искандер дружил — как и со всеми в литсреде. Станислав Рассадин, Бенедикт Сарнов останутся хорошими знакомыми, собеседниками Искандера на долгие годы. Они в долгу тоже не останутся — будут писать об Искандере при первой возможности. А Рассадин даже будет вести встречи Искандера с публикой.

Вообще Искандер очень быстро стал «своим» среди молодых московских прозаиков и поэтов. Во многом тут следует благодарить суперпопулярный тогда журнал «Юность», где Фазиль пришелся как-то сразу ко двору.

Более того, поэт Юрий Ряшенцев, которому недавно исполнилось девяносто лет, пишет, что Искандер был в кругу «Юности» известен еще до своего возвращения из Сухуми!

«Впервые это странное для московского слуха имя мы, члены катаевского клуба для молодых писателей, услышали от поэта Владимира Файнберга. Он приехал из Сухуми и привез в только что созданный журнал „Юность“ поэму никому не известного сухумского поэта. Поэма была про тамошнего парня, которого, насколько я помню, звали Гоча. Он что-то изобрел, и мне запомнились две строки:

И на творение Гочиных рук

долго и тупо смотрел военрук.

Поэма всем понравилась, и мы стали ждать появления самого Фазиля».[42]

Личное, сугубо неформальное общение среди авторов «Юности» было регулярным. Марк Розовский вспоминает об одном из их журнальных, как сказали бы сегодня, корпоративов:

«Вот уже играем мы меж собой (слезли с теплохода, где „Юность“ отмечала свой очередной юбилей, на какой-то лесной поляне) в тот же доморощенный дворовый футбол — Фазиль Искандер в воротах; Вася (Аксенов. — Е. П., М. Г.), Стасик Красаускас, Женя Сидоров и я бегаем как сумасшедшие, кирные, в трусах и плавках…»[43]

Неплохой такой корпоратив!

Именно в «Юности» Искандер напечатал в десятом номере за 1962 год рассказ «Петух», который переиздавался после этого множество раз в школьных хрестоматиях. В этом же номере вышел «Рассказ о море». И что еще важно, здесь же была напечатана первая серьезная подборка стихов Олега Чухонцева и его статья с говорящим названием «Это мы!». Тоже своего рода шестидесятнический манифест. И в нем нашлось место молодому, только что приехавшему в столицу на постоянное место жительства из далекой Абхазии Фазилю. И весьма почетное.

«Ощущение полноты бытия, радость познания себя в мире и мира в себе у поэта не случайное, преходящее чувство… Это, если хотите, его философия, его мироощущение, его суть. Искандер живет по законам счастья. Его мир — мир прочных и реальных ценностей. Сама плоть его одухотворена… Искандер пишет и лепит мир», — писал Чухонцев[44].

Дебютанты были знакомы со времен Литинститута, подружились в начале шестидесятых. Чухонцев оценивал творчество Фазиля очень высоко, а знакомство с ним называл одним из лучших приобретений в жизни, считал, что Искандер никогда не путает добро и зло, но у него и негодяй очеловечен, как очеловечен самый главный кремлевский монстр в «Пирах Валтасара». Был в восторге от его точных и остроумных афоризмов — например, от убийственной и одновременно оптимистической характеристики новейших постсоветских времен, когда людям «жить стало тяжелее, а дышать легче».

И еще одна прозаическая работа Искандера — ничем сама по себе не примечательная, но важная как свидетельство его растущего литературного статуса. В 1964-м Искандер поучаствовал в создании коллективного пародийного романа «Смеется тот, кто смеется». Впервые этот юмористический шпионский детектив, главной героиней которого была легкомысленная москвичка Римма, был опубликован в газете «Неделя» в апреле — июле 1964 года, и только в 2010 году вышел отдельным изданием с предисловием Владимира Войновича.

Как вспоминал Войнович, это «озорная идея» принадлежала Валентину Катаеву. «Условие было простое: никакого общего замысла, никаких обсуждаемых характеров и сюжетных ходов».

«Неделю» тертый и опытный Катаев выбрал для осуществления своего замысла безошибочно. Дело даже не в том, что создатель «Недели» Алексей Аджубей, которого тоже можно причислить к шестидесятникам, был блестящим журналистом — талантливых людей на Руси много. Но он был зятем всесильного Никиты Сергеевича Хрущева, сделал потрясающую карьеру. В тридцать три года был назначен главным редактором «Комсомольской правды», в тридцать пять — «Известий», второй после «Правды» главной советской газеты. Злоязыкие журналисты шутили: «Не имей сто рублей, а женись, как Аджубей». Дочку Хрущева звали Рада. Те же журналисты за глаза именовали своего шефа «околорадским жуком». «Неделя» была задумана как первая в СССР воскресная иллюстрированная газета «для семейного чтения» — и пользовалась неслыханной популярностью.

Первую главу лихого романа (якобы по жребию) написал сам Катаев, Искандер — восьмую из девяти. Как вспоминал работавший тогда в «Неделе» писатель и журналист Анатолий Макаров, коллективный опус разваливался, но его спас Георгий Владимов, вот уж действительно посмеявшись последним, то есть сведя воедино все сюжетные ходы и нити в финальной девятой главе. Иллюстрировал роман Виктор Чижиков, в будущем знаменитый автор олимпийского Мишки.

Историки литературы, конечно, вспомнят коллективный роман 1920-х «Большие пожары», в котором участвовали звёзды тогдашние, включая Бабеля, Алексея Толстого, Федина, Александра Грина, Леонида Леонова. Начинающего тогда Валентина Катаева в ту компанию «не позвали». Вот он и решил отчасти отыграться, отчасти пробросить мостик между двадцатыми и шестидесятыми. Вспомнят и вышедший в 1972 году детектив «Джин Грин — неприкасаемый: Карьера агента ЦРУ GB № 014» — тоже пародия, тоже детектив трех авторов, скрывшихся под псевдонимом ГРИВАДИЙ ГОРПОЖАКС (ГОРчаков, ПОЖенян, АКСенов). Преемственность поколений. Катаев — Аксенов. Удивительно, что нынешние молодые писатели не придумают что-нибудь столь же веселое для себя и для нас.

Странное это было время первой оттепели, «веселое, тревожное и хмельное», по выражению Войновича, когда цензура сквозь пальцы смотрела на использование идеологических штампов НАОБОРОТ, так что Окуджава нагло назвал свое насквозь пацифистское «Возьму винтовку, вещмешок и каску» «Песенкой АМЕРИКАНСКОГО (!) солдата», а отец поэта Льва Лосева Владимир Лифшиц издавал под маской английского поэта-фронтовика Джемса Клиффорда свои антивоенные стихотворения, выдавая их за переводы.

Смотрите, в какую компанию попал начинающий абхазский писатель Фазиль Искандер: Герой Социалистического Труда Валентин Катаев, член Союза писателей с юных лет Анатолий Гладилин, «мастер нежных дымчатых рассказов» Юрий Казаков, легендарный Лев Славин, кумир молодежи Василий Аксенов, будущий диссидент Владимир Войнович, только что сочинивший гимн космонавтов про «до старта четырнадцать минут», будущий главный редактор антисоветского журнала «Грани» Георгий Владимов, Илья Зверев. Весь цвет, вся гвардия шестидесятников!

Как писал о биографии коллективного автора «Смеется тот, кто смеется» в предисловии к публикации журналист и прозаик Илья Зверев:

«Автор рождался девятикратно между 1896 и 1935 годами. Он исхитрился учиться в прославленной Первой одесской гимназии и, несмотря на это, ходить в „малышовую группу“ октябрятского детсадика в Донецке, щеголять в обольстительной форме суворовца, участвовать в Гражданской, финской, Отечественной войнах, носить то майорские, то солдатские погоны, то печальный „белый билет“ с пометкой „негоден, не обучен“. Автор написал в общей сложности, наверное, полсотни книг, причем первая его книга впервые вышла отчасти в 1923-м, отчасти в 1963-м. Автор отчасти холост, в чем есть свои преимущества, отчасти женат, детен и даже, так сказать, внучатен, что тоже недурно.

…Автор многолик, потому что роман, предлагаемый вашему вниманию, сочинили в компании ДЕВЯТЬ писателей, среди которых есть признанные классики, и классики спорные, и классики непризнанные. Во всяком случае, все они — писатели известные и, по убеждению редакции, хорошие».[45]

Для нас важно как раз то, что Искандер был без колебаний принят этой компанией, где действительно были звёзды, включая Зверева, который умер рано, но в перестройку стал известен по экранизированному Евгением Цымбалом рассказу «Защитник Седов». Фазиль, так сказать, «самый начинающий», хотя годом раньше в «Неделе» были напечатаны его рассказы «Детский сад» и «Запретный плод», а весной 1964-го — «Должники».

В том же 1964-м роман «Смеется тот…» был переведен на чешский и опубликован под названием «Все дороги ведут к Римме». Это был первый перевод Искандера на иностранный язык, пусть и в составе «литературного колхоза».

Позже, в августе 1964-го, в «Неделе» выйдет его рассказ «Мой дядя самых честных правил», где впервые появится сумасшедший дядюшка Коля, так памятный всем читателям цикла о Чике. Значит, именно с этого года фактически цикл и начал складываться. Будут публиковаться рассказы Фазиля в «Неделе» и впоследствии — даже после того, как «царя Никиту» партайгеноссе выкинут из Кремля, а его энергичного зятя — из «Известий».

Это вполне естественный путь. С самого приезда в Москву Фазиль Искандер решил жить исключительно на литературные гонорары. «Неделя» платила неплохо — за двухполосный материал можно было получить около 150 рублей. Для середины шестидесятых это нормальные деньги. Понятно также, что в еженедельной газете опубликоваться проще, чем в ежемесячном журнале.

Кстати сказать, параллельно с газетно-журнальными публикациями прозу Искандера стали печатать и в престижных антологиях. Уже в 1964 году восемь рассказов Искандера включены в пятитомник «Библиотека произведений советских писателей» (хотя он не выпустил еще ни одной книги). А «Петух» напечатан в «Избранном» «Юности» за десять лет (1955–1965)! Большая честь, потому что, как сказано во вступительном слове Бориса Полевого, «Составители стремились подобрать в него самое интересное и характерное, чем был богат журнал в области прозы и поэзии». Причем в этом суперсборнике (среди авторов — Василий Аксенов, Василь Быков, Анатолий Гладилин и многие другие, в поэзии состав и того круче — от Анны Ахматовой до Андрея Вознесенского) опубликован не только рассказ, но и несколько стихотворений Искандера. Такой чести — быть представленным и в стихах, и в прозе — кроме Фазиля удостоился только Евгений Евтушенко.

Действительно, редкая писательская удачливость. Но, как говорится, коемуждо по делам его!

Ранние рассказы Искандера были рассказами о детстве, и здесь он, в общем, не слишком выбивался из общего ряда. Шестидесятники о детстве писали много и охотно.

С одной стороны, в рассказах о детстве была естественна лирическая, светлая интонация, к которой были склонны молодые прозаики. Вспомним, что позже шестидесятников будут упрекать в инфантилизме и затянувшемся детстве. В известном смысле это, пожалуй, справедливо.

Но тут есть и другая сторона. В разговоре о детских проблемах писатель мог затрагивать проблемы взрослые, в том числе и фундаментальные, вроде ответственности, честности, смелости, создавать не просто реалистические новеллы, но своеобразные притчи. На материале взрослой жизни это было чревато конфликтами (по крайней мере, во многих случаях). Нельзя сказать, чтобы цензура тогда вовсе бездействовала; а были еще гневные «письма в редакцию» и прочие проявления возмущения «общественности». Так что внешние условия шестидесятникам просто не дали повзрослеть.

Критик Наталья Иванова замечает по поводу ранних рассказов Искандера:

«К рассказам Искандера о детстве возможно два отношения. Уже говорилось, что иной читатель воспримет их как пустяковые, юмористически легкие историйки, забавные эпизоды. И второе — понимание того, что за благополучием и юмором, за внешней „пустяшностью“ скрывается драматическая сущность, а художественная сила воздействия основана на противоречии между праздником и трагедией, „пустяком“ и проблемой, в которой увязаешь, как только начинаешь этот „пустяк“ распутывать.

Смех Искандера в этих рассказах был и грустным. Да, чаще он звучит жизнерадостно и заразительно, как на празднике. Да, читатель, как правило, тоже не может удержаться от смеха, особенно если эти рассказы читают вслух. Юмор растворен в самом языке, в том, как писатель строит фразу, даже часть фразы».[46]

Права Наталья Иванова. Рассказы Искандера того времени прочитывались как притчи особенно четко. Что, конечно, усиливалось южным, «горским» колоритом. Если читать их подряд, они превращаются в своего рода кодекс, свод жизненных правил и заветов.

Сборник «Запретный плод» предоставлял читателям такую возможность. В него вошло пятнадцать рассказов. Издательство, как и положено для молодого автора, — «Молодая гвардия». Тираж уже 65 тысяч экземпляров, твердая обложка, 256 страниц. Полноценная книга! Автору тридцать семь, но прозу он активно пишет и публикует всего пять лет. Отличный результат! Особенно если учитывать и сборники стихов, один из которых вышел в том же 1966 году. А если вспомнить, что 1966 год — это еще и год публикации «Созвездия Козлотура» в «Новом мире»… И уж чтобы совсем охарактеризовать 1966 год как, возможно, самый успешный во всей ранней литературной биографии Искандера, — в этом году он стал членом редакционной коллегии престижного сборника-ежегодника «День поэзии». Кроме него в редколлегии «Дня поэзии — 66» Владимир Соколов, Михаил Луконин, Ярослав Смеляков, Булат Окуджава… И этим чудеса 1966-го, как увидим дальше, не ограничились.

Однако сам Фазиль к первой книге рассказов относился довольно скептически. В самом деле: собранные вместе, они не дают оригинального Фазиля Искандера, это, скорее, свод идей, мотивов, изобразительных приемов, роднящих самых разных шестидесятников.

Возьмем для примера рассказ «Дом в переулке» (впервые напечатан в журнале «Юность» в том же 1966 году).

Это в высшей степени романтическая история. Пожалуй, даже с некоторым перебором — экспозиция рассказа напоминает нечто совсем старинное:

«Дом, заросший виноградом и сиренью, уютно белел сквозь навес молодой листвы. Собственно говоря, он давно нуждался в ремонте, но об этом никто не думал. Бедность была гордой и рассеянной. Она не утруждала, а, может быть, даже стыдилась поддерживать себя подпорками. Во всяком случае, ему так казалось. Они жили на маленькую пенсию. Кроме того, у матери был небольшой заработок. Она вечно сидела с шитьем, но считалось, что это не работа, а так, развлечение.

Дом напоминал старинную усадьбу, соединенную с нашими днями только телефонным шнуром, потому что здесь когда-то жил замечательный хирург».

Как-то немножко даже Паустовским повеяло… Причем не ранним, а образца советских пятидесятых.

Этот самый телефонный шнур соединяет героя с его романтической возлюбленной, живущей в этом таинственном месте:

«Он вслушивался в трубку, волнуясь и стараясь уловить что-то такое, что могли бы скрывать от него. Но ничего не было слышно, только иногда бой часов в комнате ее отца. Он сам удивлялся тому, что вслушивается в эту пустоту и пытается услышать что-то такое, чего на самом деле нет. И все-таки каждый раз он напряженно вслушивался.

Потом хлопанье дверей, визг собаки и звук быстрых шагов. Первой к трубке всегда подбегала собака, она радостно и торопливо лаяла, как будто старалась до ее прихода рассказать ему что-то на мужском собачьем языке.

Потом трубку хватала она, и они разговаривали под отрывистую, как марш, музыку собачьей радости. Он слышал, как девушка отгоняет собаку, но та снова и снова врывалась в разговор. <…> По вечерам они целовались в саду, мечтали и говорили о будущем. Собака уходила в заросли бамбука, долго вынюхивала там какие-то следы, а потом неожиданно прибегала, как бы спохватившись, что надолго оставила их вдвоем. Они, смеясь, успевали разомкнуть объятия, но по умной, лукавой морде собаки было видно, что она кое о чем догадывается».

Потом герой уходит в армию, его возлюбленная тем временем выходит замуж… А собаку застрелили, поскольку она постарела и перестала узнавать своих.

Герой приходит в гости, на вечеринку в тот самый старый дом, знакомится с мужем возлюбленной — и дальше следует замечательный, очень поэтический и яркий пассаж, выбивающийся из общей, более стилизованной манеры:

«В какое-то мгновение ему показалось, что голос и руки молодого хозяина принадлежат разным людям.

Голос развлекал, а руки взрезывали пирог, придвигали сахарницу, делали свое дело и шутить не собирались. Рука подцепила ножом ломтик лимона и ловко, как блин, шлепнула его в стакан с чаем. Потом рука опрокинула ложку с сахаром, но не просто в стакан, а на лимон. Под тяжестью сахара лимон пошел ко дну, но на полпути перевернулся и выплыл.

„Хочет утопить“, — подумал он и стал следить, что́ будет дальше. Рука высыпала еще одну ложку на лимон, стараясь, чтобы горка сахара пришлась на середину, и как будто достигла цели, но упрямый ломтик, не доходя до дна, сбросил свою сладкую ношу и весело вынырнул. Ему показалось, что голос рассказчика дрогнул. Третья ложка сахару посыпалась на лимон, стараясь заполнить всю поверхность лимона. Но и новый прием не помог. Часть сахара растаяла сразу же, оставшаяся — во время погружения. На этот раз лимон вынырнул, даже не перевернувшись.

Тогда хозяин проткнул лимон ложкой и помешал в стакане».

Однако беда в том, что этот яркий образ — герой, по сути, узнаёт себя в объектах равнодушного насилия со стороны своего соперника — стоит в рассказе как-то обиняком. Единого, цельного высказывания здесь не получается.

«Рассказ о море», написанный в 1962 году и также включенный в сборник, проанализировал лингвист и литературовед Александр Жолковский. Герой вспоминает, как семилетним мальчишкой он научился плавать, — что, собственно, и составляет весь сюжет короткого рассказа. Однако, по мнению Жолковского,

«Перед нами текст в хорошо известном жанре — рассказ об инициации. Соблюдены ее важнейшие параметры: физическое испытание, опасное для жизни, — символическая, но почти необратимая смерть — символическое возвращение к жизни в новом качестве зрелого члена социума. Причем дело не только в овладении умением плавать, но и в осознании и освоении определенных общественных ценностей. <…>

Прежде всего, речь идет о новом понимании вещей, начиная с природы. Недаром в первой части рассказа „море подшутило над нами“, а в начале второй сообщается, что „мы с морем поняли друг друга“. После чего вступает в действие театр мимики, жеста, притворства и интерпретации».[47]

Гораздо нагляднее, по мнению исследователя, этот театр развернется в более поздних вещах Искандера.

В целом мы видим в сборнике «Запретный плод» начинающего, пробующего автора, который наделен несомненным талантом и несомненно уникальным видением материала, но не всегда пока с материалом может справиться. Деталь, образ в ранней прозе Искандера зачастую слишком самоценны, слишком притягивают взгляд читателя, выбиваясь из общего ряда. Такой вот парадокс: в стихах этого времени Искандер уже прозаик, в прозе — всё еще слишком поэт.

Критик Александр Лебедев отозвался на оба сборника вполне благожелательной рецензией в девятом номере «Нового мира» (1966). Рецензия называлась «Улыбнись во гневе». Снова подчеркивалась двойственность эмоций, вызываемых прозой Искандера, — отныне это станет общим местом. И, конечно же, обыгрывалось название знаменитой даже в СССР пьесы «Оглянись во гневе» «рассерженного англичанина» Джона Осборна, кстати, сверстника Искандера (Осборн тоже родился в 1929-м). Особо отмечался рассказ «Тринадцатый подвиг Геракла» — безусловно, один из самых популярных рассказов Искандера всех лет.

Коротко откликнулся на сборник и знаменитый «сиделец за антисоветчину» Леонид Чертков. Освободившийся в 1962 году, он зарабатывал на жизнь литературной журналистикой и разного рода мелкой филологической работой. Отклик на Искандера, опубликованный в одиннадцатом номере ленинградской «Звезды» и состоявший из нескольких строк, был вполне дежурным. Краткие отзывы на первый сборник рассказов появятся еще в нескольких журналах — например, в журнале «Семья и школа». Негативных среди них не было. Можно считать, что критики приняли «Запретный плод» благожелательно.

Мы подробнее говорили о «Запретном плоде» потому, что второй сборник — «Тринадцатый подвиг Геракла» — был как бы его уменьшенным двойником. Он вышел в издательстве «Советская Россия» в мягкой обложке, 136 страниц, уменьшенный формат. Это массовая серия под названием «Короткие повести и рассказы», что называется, советский покетбук. Во втором сборнике всего семь рассказов, некоторые взяты из «Запретного плода», но четыре в книжном формате напечатаны впервые. До этого они, как почти всё у раннего Искандера, были опубликованы в периодике.

Настоящий писатель и его семья

Как видим, Искандер в 1962–1966 годах вращается в самых актуальных, если так можно выразиться, кругах. О нем начинают говорить, ему начинают писать письма читатели и читательницы (пока не очень часто).

Он знаком со всеми литературными знаменитостями. «Вошел в московскую литературную жизнь очень бурно», — вспоминал Искандера в эту эпоху не без доли зависти любящий его Олег Чухонцев.

«Бурно» означало и компании, и выпивку. Искандер, даром что уроженец Кавказа, предпочитал вину крепкий алкоголь.

Те, кто считал Искандера на основании им написанного легким, беззаботным человеком, серьезно ошибались. Искандер мало кого подпускал к себе — как бы это сказать? — в этическом смысле. Было огромное количество приятелей, но настоящих, близких людей — крайне мало. Если человек проявлял бестактность, нарушал правила общения (порой сам того не замечая), Искандер незаметно отодвигал этого человека. Однажды тот оказывался вне круга Искандера, и это чаще всего было уже навечно. Вот так: без скандалов, выяснения отношений… Как тут не вспомнить знаменитый афоризм автора «Созвездия Козлотура»: «Бестактность в молодости еще можно списать на плохое воспитание. Бестактность зрелого человека — следствие нравственной тупости. Это навсегда».

Искандер был интровертом, причем, по воспоминаниям знакомых, ярко выраженным. С самой молодости для него были характерны перепады настроения. Он был склонен к депрессии, по этому поводу даже обращался к специалистам. Его близкие свидетельствуют, что упорной работой, долгими часами, которые он проводил за пишущей машинкой, Искандер словно изгонял из себя злых духов. Он бил по клавишам печатной машинки так, что они ломались, отлетали буквы. Работать мог по восемь часов без перерыва. Тогда ему было лучше не мешать. Иногд — наоборот, долго не мог взяться за работу. В эти дни простоя к нему вообще было лучше не приближаться с вопросами и просьбами. По словам дочери Фазиля Абдуловича Марины, «отец — человек одержимый, и в жизни ничем, кроме творчества, заниматься бы не смог, но, если бы его не публиковали, это бы наложило на его творчество печать безысходности и мрачности»[48]. Запомним — и вернемся к этой характеристике, когда речь пойдет о временах, в которые у Искандера возможность печататься как раз и отобрали.

«Для Фазиля главным было его дело, его служение, — не раз говорила нам его жена Антонина Михайловна, — всё остальное, в том числе семья, отходило на второй план». Напомним, что их брак длился целых пятьдесят шесть лет. Видимо, потому, что Антонина Михайловна всё поняла с самого начала и приняла для себя определенное решение. Именно она стала для Фазиля Абдуловича посредником между ним и миром. Как понимаете, не всегда это было легко.

В отличие от многих писательских жен, она так и не оставила работы, прослужив до пенсии сначала экономистом, потом редактором экономических журналов Академии наук. Искандер и обычными для писательской среды подработками заниматься не хотел. Семья нередко жила на деньги Антонины, а в начале шестидесятых — на деньги ее отца.

Дочка Тони и Фазиля Марина раннее детство провела у деда с бабкой. Родители Антонины разменяли свою шикарную комнату на маленькую, далекую, но отдельную квартиру. Антонина и Фазиль продолжали снимать жилье в центре. Марина вспоминает:

«Родители, конечно же, меня навещали. Помню прекрасно, что я всегда их ждала, особенно приезда отца. Чтобы вместе с ним поиграть, он ведь, кроме рассказывания сказок, подкидывал меня, бегал со мной в салочки… Он любил во мне маленького ребенка. И точно так же было и с моим братом. Отец любит и воспринимает ребенка, пока тот еще божественное создание. А уже потом, когда ребенок становится унылым, мрачным подростком с проблемами, у отца это чувство к нам исчезало…»

Сын у Фазиля родится уже в начале восьмидесятых. Кстати, после рождения Александра Фазиль Абдулович вызвал строителей, и те возвели дополнительную стену, которая отделила кабинет писателя от остальной части квартиры. Дверь в новой стене была обита, как входная. Искандеру необходимо было отъединиться, чтобы работать. По словам Антонины Михайловны, Искандер, когда работал, как тигр бегал по диагонали кабинета, накручивая себя.

Марина вспоминает:

«Как-то в очень раннем детстве отцу поручили погулять со мной на санках по Тверскому бульвару. Он, как обычно, погрузился в свои миры и незаметно для себя вывалил меня в сугроб. Пошел дальше и не подозревая, что потерял собственного ребенка! Я, скорее всего, даже и не заплакала, и меня обнаружили через какое-то время…

А второй случай я помню: мама после работы не могла забрать меня вовремя из детского сада, и отца попросили это сделать. Садик находился буквально в двух шагах от нашего дома на „Аэропорте“. Я ждала-ждала-ждала, уже всех детей разобрали, уже погасили свет во всём саду, а мы с воспитательницей сидим в раздевалке, и она очень нервничает. Я чувствую, что вот-вот она меня бросит, и чуть не плачу, но упорно сижу и жду. Отец все-таки пришел, забрал меня. Оказалось, что он играл с кем-то в шахматы, и они никак не могли закончить партию. Понятно, больше к нему с такой просьбой никогда не обращались».

К слову: однажды Василий Макарович Шукшин забыл коляску с ребенком в пивной. Но причиной в данном случае были, увы, совсем не шахматы…

Фазилю Абдуловичу было решительно всё равно, как он выглядит, модником он не был и в юности. Из бытовых увлечений главным для него были именно шахматы. Конечно, с проверенными, надежными партнерами. Долгие годы таким был Бенедикт Сарнов. Играли часто, играли подолгу, в том числе и «по-настоящему», с шахматными часами. Соперниками были равными, то выигрывали, то проигрывали.

В шахматы играют многие герои Искандера, начиная с рассказа «Урок игры в шахматы». Более того, уже в конце восьмидесятых Фазиль Искандер напишет предисловие к одной из первых (если вообще не первой!) публикаций Владимира Набокова в СССР — фрагменту из «Других берегов» в шахматном журнале «64».

Бывало, конечно, что в доме собирались компании, и немаленькие, человек по пятнадцать… Самая разная публика — академик Мигдал, абхазский прокурор, церковный сторож, ныне знаменитый поэт Юрий Кублановский, философ Тростников, выгнанный за «МетрОполь» из МИИТА. Барды Татьяна и Сергей Никитины считали за честь спеть у Фазиля. Он бывал и разговорчив, и приветлив, но претензий на роль тамады у него не было: он не любил дирижировать гостями, скорее, мог подыграть им умелой репликой, шуткой и созданием настроения. Разумеется, столом занималась Антонина Михайловна, на Фазиле Абдуловиче были алкоголь и фрукты.

Кстати, больше всего Искандер любил апельсины. Посвятил им целую оду.

О апельсин, моя отрада,

Мы в южном все-таки родстве,

Ты — как внезапная Гренада

В январской ледяной Москве.

<…>

И мир становится огромней,

Когда великолепный плод

С лотка морозного в лицо мне

Испанской кровью полыхнет!

А так он мог попросту не знать, что́ лежит в холодильнике. Любил разве что кофе, в больших количествах. Кстати сказать, хороший кофе доставать в СССР было крайне сложно. Кофе посвящены звонкие искандеровские строки:

Сколько раз в житейской буре

Обездоленный мой дух

Обретал клочок лазури

После чашки или двух!

Веселящие напитки,

Этот вашим не чета.

Мне от вас одни убытки

Да похмелья чернота.

<…>

Принимаю очевидный

Мир без радужных одежд,

Пью из чашки яйцевидной

Долю скорби и надежд.

<…>

Спросит смерть у изголовья:

— Есть желания, проси!

Я отвечу:

— Ясный кофе

Напоследок принеси.

«Ясный кофе»! Необычный, прекрасный образ (многим известна песня Сергея Никитина на эти слова). А где кофе — там и сигареты. Курил Искандер очень много, вплоть до самого конца жизни, когда сделался полностью равнодушным и к алкоголю. В шестидесятые — семидесятые был футбольным болельщиком, довольно активным. Болел за московский «Спартак».

Ну и, конечно, книги… Дочь Марина утверждает:

«Я больше нигде и никогда такого не видела, чтобы человек буквально всю жизнь не закрывал русскую классику, изучал ее досконально — на письменном столе, на тумбочке в спальне всегда лежали книги, причем часто какие-то очень серьезные произведения. Например, „Опыты“ Монтеня. Он никогда об этом не говорил, не давал своих оценок, но я понимаю, что он внутренне учился Европе, если можно так выразиться. А как еще можно ее понять? Только через слово, поскольку ментальностью мы очень сильно от европейцев отличаемся».

Летом семья выезжала на юг — нет, не обязательно в Сухум, чаще в писательские дома творчества. Искандерам гораздо больше нравилось в Крыму, в Коктебеле, а Бенедикт Сарнов вспоминает один из многих выездов в писательский Дом творчества в Дубулты:

«Зимой 1965 года мы со Стасиком Рассадиным вдвоем поехали в Дубулты, чтобы всласть поработать. Месяц спустя там собралась уже целая наша колония: к нам присоединились Аксенов, Войнович, Фазиль Искандер, Боря Балтер…

Именно там Войнович прочел нам первые главы своего „Чонкина“»[49].

Тогда же, по словам Сарнова, Василий Аксенов «быстро, без помарок, написал — и в тот же вечер прочел нам — один из лучших своих рассказов — „Победа“».

Ближе к концу шестидесятых дочь Марина получит отдельную комнату. Но распорядок в доме не изменится: всё будет подчинено рабочему ритму главы семейства.

Диалог авторов

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: И все-таки к вопросу шестидесятничества Искандера. Может, мы ошибаемся — и правы те, кто относят его к этому клану?

МИХАИЛ ГУНДАРИН: Нет, не правы. Не случайно ведь, рассуждая об Искандере, мы всё время упираемся в персону Шукшина. Мой земляк Василий Макарович, я считаю, шестидесятником тоже не был, как Фазиль.

Е. П.: А Высоцкий — был. И другие замечательные личности. Замечательные, но ДРУГИЕ. И у Шукшина, и у Искандера было просвещенное ИМПЕРСКОЕ сознание. Они ощущали себя частью огромного целого. Что за ними — империя. А хорошо это или плохо, я не знаю. Я — человек не умный, а, скорее, наблюдательный. Хотя вот и Аксенов… Вроде однозначно «штатник», «западник», но меня, когда он еще в рукописи дал мне прочитать совершенно антисоветский «Ожог», поразила фраза: «А я вот люблю свой флаг. Ничего не могу с собой поделать, люблю, да и всё, — и трехцветный, и андреевский, и нынешний красный».

М. Г.: Не говоря уже о Бродском с его проклятиями отделившейся, «сбежавшей» Украине…

Е. П.: Думаю, что у Бродского в данном случае это внешняя канва, однако ничего случайного в этом мире не существует. И в том, боюсь, тоже.

М. Г.: Уникальность Фазиля Искандера, еще одна его особенность в том, что его никто не учил и он ни у кого не учился, а вот прямо родился с пониманием того, что единственным критерием величия страны является ее культура. И официальные власти, и диссиденты — все к нему присматривались, да никак понять не могли: с кем он, мастер культуры.

Е. П.: С пустынником Серапионом, как отвечали на этот политический вопрос «Серапионовы братья», высокочтимые образованным Фазилем Искандером писатели двадцатых: Зощенко, Каверин, Лунц, Всеволод Иванов и другие ученики Замятина и Шкловского.

М. Г.: Ну да, однако к моменту становления писателя Фазиля Искандера всех этих пустынников вывели под корень…

Е. П.: Следовательно, ему оставалось единственное — быть самим собой.

Глава восьмая

Созвездие Козлотура

Звёзды зажигаются

После публикации повести «Созвездие Козлотура» в «Новом мире» Фазиль Искандер станет, пожалуй, одним из немногих по-настоящему известных писателей своего поколения. До этого он, не достигший еще и сорока, мог быть при желании назван удачливым автором нескольких книг, ярким представителем шестидесятников, — но всё же одним из. «Созвездие» сразу вознесло его на вершину, на которой он находился до самой смерти — и сейчас находится. После «Сандро из Чегема» и «Кроликов и удавов» авторитет Искандера был непререкаем, но именно «Созвездие Козлотура» стало решающим в его и писательской, и человеческой судьбе.

Фазиль писал свою повесть на большом подъеме. Литературная карьера шла в гору, рассказы попадали в печать, что называется, с колес, да еще и в самые популярные издания. К моменту выхода «Созвездия Козлотура» он опубликовал около двадцати рассказов — и это менее чем за четыре года! Много общался с литературными знаменитостями, и как общался: по-дружески, как с равными. В семейной жизни тоже всё было хорошо: понимающая, любящая жена, маленькая дочь, которая к тому же не мешала ему работать, почти постоянно находясь у родителей жены. Наконец, просто молодость, ощущение своей силы, что литературной, что человеческой. Хватало и на то, чтобы душевно посидеть с друзьями, и на работу за машинкой по восемь часов кряду.

Но на подъеме была и вся страна. В 1964 году соратники съели Хрущева, к которому у молодых литераторов накопилось немало счетов. Это задним числом они будут оправдывать его, признавать огромные заслуги в десталинизации страны. Пока же слишком памятен был разнос, учиненный Хрущевым поэтам и художникам. Ну и страна скорее радовалась, чем грустила, во-первых, помня перебои с продуктами, которые были «при Никите», а во-вторых — смена высшего руководства всегда как-то бодрит народ, вселяет новые надежды.

Всё это скажется на первой повести Искандера. «Созвездие» — очень светлая, оптимистичная вещь. Юмор хоть и язвителен местами, но не разрушителен. Искандер не развенчивает общество в целом, мир вокруг, наконец, весь род человеческий. Он верит в лучшее — редкий случай юмора созидательного!

Главные поколенческие книги к 1966 году уже написаны: «Коллеги», «Звездный билет» Василия Аксенова, «Хочу быть честным» Владимира Войновича, «Большая руда» Георгия Владимова… Анатолий Гладилин в 1965 году, когда Искандер пишет «Созвездие», выпускает в свет подводящую итоги десятилетия повесть «История одной компании» (итоги не слишком веселые).

Нам кажется, Искандер хотел успеть, хотел стать частью этой «новой волны». «Созвездие» как будто закрывает эпоху раннего шестидесятничества с его оптимизмом и верой в будущее. Может быть, поэтому Борис Стругацкий — а в творчестве братьев в это время как раз шел поворот от шестидесятнического оптимизма ранних вещей к мрачным пророчествам «Пикника на обочине» и «Обитаемого острова» — включил именно «Козлотура» в список своих любимых книг.

Закрывает «Созвездие» и важный этап в развитии самого Искандера-прозаика. Как отмечает молодой исследователь Евгения Сечина,

«Главное же, что объединяет рассказы первой половины 1960-х с „Созвездием Козлотура“ настолько тесно, что позволяет считать сатирическую повесть скорее итогом раннего искандеровского творчества, чем началом нового этапа, — переданное в них ощущение мгновенного и безраздельного счастья… и уверенность в том, что оно доступно любому… и всегда, поскольку складывается из мимолетных и естественных ощущений — солнечного тепла, ветра, движения. <…> Неслучайно текст рассказа „Под небом Колхиды“, в котором это ощущение выражено особенно ясно, оказывается практически полностью включен в повесть… Более того: если часть сделанных в нем сокращений объясняется тем, что читателю повести уже известна предыстория (и потому нет необходимости сообщать, что герой в прошлом успел побывать в Москве, намекать на неудавшуюся прошлую влюбленность…), то в нескольких случаях убирается именно то, что затуманивало абсолютное счастье, которое удается почувствовать герою».[50]

Залог оптимизма ранних рассказов и первой повести Искандера, по мнению литературоведа Марка Липовецкого, в том, что автор находит «противовес» описанной им нелепой казенщине и кампанейщине:

«…Фикциям „тотальной козлотуризации“, демагогическим фонтанам и карьерным упованиям, бьющим вокруг нелепой идеи скрестить горного тура с домашней козой, противостояли простые и надежные реальности: море, красота девушек, воспоминания о детстве, доброе застолье, здравый крестьянский опыт, дедовский дом в Чегеме и, наконец, закон природы».[51]

В более поздних вещах Искандера «простых и надежных реальностей» станет меньше, круг практически замкнется.

Повесть была написана быстро. Антонина Михайловна Искандер рассказывала нам:

«Всё пошло у него хорошо, и он решил написать „Созвездие Козлотура“. Идея была, но всё не мог взяться. Соседи (по писательскому поселку у метро „Аэропорт“) посоветовали уехать в дом творчества (Дубулты). Там он начал писать. Но работать там не понравилось. Ездили только отдыхать туда позже с семьей. Ему не нравилась тишина, нужно было, чтобы кто-то, по его выражению, шуршал за стеной. И поэтому он прозвал меня „мадам Шурша“».

Так что дописывался «Козлотур» уже дома, в Москве. Работа, повторим, происходила как бы в два этапа: сначала сравнительно небольшой рассказ, потом вырастающая из него повесть — первый для автора опыт большой прозы.

Много лет спустя, в 2009 году, в интервью «РИА Новости» Фазиль Искандер рассказывал, как родилась идея повести:

«Я вдруг открыл одну абхазскую газету („Советская Абхазия“, 1963 год, 4 сентября. — Е. П., М. Г.) и увидел в ней целую полосу, посвященную новому животному — козлотуру. Рассказывалось о его прыгучести, шерстистости… Вдруг почувствовал, что в слове „козлотур“ и заключается вся глупость кампанейщины… Единственная отрицательная рецензия на эту повесть была опубликована в одной из абхазских газет, что это клевета, козлотуры прекрасно развиваются и чувствуют себя великолепно. Но на самом деле они вскоре исчезли, бедняги. Генетический тип тура, связанного с козой, оказался недолговечным».

К отрицательному отзыву мы еще вернемся.

Связывал Искандер свою повесть и с кампанией по тотальному продвижению кукурузы. С одной стороны, участвовать в ней молодой журналист отказался, с другой — это не помешало ему написать апологетическое стихотворение «Кукуруза», о котором мы уже говорили. Так что разоблачительный пафос поневоле должен был умягчаться самоиронией — отсюда неповторимый настрой «Козлотура».

Журналист Владимир Бегунов высказывает предположение о том, как могло появиться само зерно сюжета.

…В Национальной библиотеке Абхазии имени Папаскир я не думал о Фазиле, искал совершенно другие материалы для публикации, просматривая подшивки газеты «Советская Абхазия», и наткнулся на ту самую статью (за 4 сентября 1963 года). Называлась она «Место рождения — Абхазия» (в повести — «Интересное начинание, между прочим»). Вот выдержки из нее: «Читатели, вероятно, помнят, что специалисты животноводства поддержали высказанное на страницах „Советской Абхазии“ предложение провести у нас опыты по скрещиванию туров с местными козочками… Поздней осенью прошлого года двух туров, приобретенных в тбилисском зоопарке, доставили на козоферму колхоза „Дурипш“. Ими было покрыто несколько козоматок… Молодые козлотуры… быстро опережают козлят в темпах роста… Итак, опыт создания козлотуров удался. Значит, эту работу можно продолжать в более широких масштабах с применением искусственного осеменения».

Параллели с повестью очевидны, но это не всё.

Далее Бегунов пишет:

«Интересна сама газетная страница. Выше, над заметкой о козлотурах, есть очерк с названием „Под звездами“. Это рассказ о романтическом директоре животноводческой фермы, который уходит ночью в горы и мечтает увеличить поголовье подведомственного ему хозяйства. Достаточно процитировать первое предложение: „Ночь исчертила бархатный полог неба августовским звездопадом и ушла на запад, забыв погасить оранжевый ломтик ущербной луны…“

Так на одной газетной полосе козлотуры встретились со звездным небом и поселились на нем в воображении писателя, который всё это прочел. Взгляд Искандера, кажется журналисту, сразу увидел в этом совпадении готовую книгу вместе с заголовком, темой и абсурдным тоном повествования.

Осталось ответить на вопрос: почему Фазиль говорил, что статья на всю полосу? Это можно списать на ошибки памяти. Возможно, исполинский заголовок „Под звездами“ заслонил в воспоминаниях размер самой статьи про козлотуров, возможно, была еще одна статья на всю страницу, но замысел родился после прочтения именно этого номера „Советской Абхазии“. Такие совпадения не бывают случайными»[52].

Предположение Бегунова любопытное, но вряд ли может считаться полностью доказанным и обоснованным. Тем более что журналистская привычка искать «полных соответствий» книги и реальности, исчерпывающих объяснений всех творческих нюансов вряд ли уместна в разговоре об Искандере — поэте, склонном к неожиданным сюжетным и стилистическим решениям и поворотам.

Вообще, нам представляется, что и в сюжете повести, да и в названии, главное место занимает слово «козлотур». Оно и комично, и, что немаловажно, носит легкий обсценный оттенок. То есть им обзываться можно: ах ты, козлотур такой-эдакий! Одновременно и козел, и рогоносец… Для сатиры и юмора самое то!

Между прочим, в отношении настоящих, РЕАЛЬНЫХ козлотуров Искандер ошибся. Они вполне сносно существуют и сегодня. Вот что говорится о них в репортаже Мадины Хапаевой на сайте «Это Кавказ» (опубликовано 22 ноября 2019 года):

«„Интересное начинание, между прочим…“

По Искандеру, именно с этих слов высокопоставленного чиновника и началась на юге СССР активная кампания по „козлотуризации“. Сейчас поголовье этих животных есть во многих уголках Кавказа, в Карачаево-Черкессии — практически во всех районах, расположенных вдоль линии Главного Кавказского хребта… <…>

Три года назад фермер Асланбек Ижаев привез из Карачаевского района на свою ферму в Зеленчукский семь голов козлотуров. Сейчас на его общей с кузеном ферме уже около 30 голов этих животных. <…>

Поймать козлотура нелегко. „Прыгают высоко. Барана так высоко вдвоем не подкинешь“, — смеются фермеры. А поймать бывает нужно в период сезонных прививок. Благодаря генам, унаследованным от диких туров, одомашненные тоже редко чем-то болеют. Прививки им всё же делают — для профилактики — те же, что и остальному скоту.

— Максимум, с чем приходится повозиться, — это копыта. Иногда в них застревает грязь, она каменеет и травмирует плоть. Нужно вовремя заметить, что животное прихрамывает, и почистить копыто, — рассказывают фермеры.

Сегодня Ахья как раз обрабатывает копыта вожака, а нам выпадает возможность рассмотреть глаза — они вовсе не розовые, как писал Фазиль Искандер, а обычные — желто-карие. <…>

Главное его внешнее отличие от козы — короткая шерсть. Этим козлотур похож на тура, мех которого кавказцы использовали разве что как намазлык (коврик для совершения намаза). Но интересный момент: из поколения в поколение шерсть козлотура становится длиннее — это говорит о том, что животное одомашнивается, и „турьего“ гена у него остается всё меньше и меньше.

На мои слова, что супруге селекционера из повести Искандера удалось связать себе кофточку из пуха козлотура, Асланбек разводит руками:

— Они круглый год линяют. Как их стричь?<…>

— Говорят, молоко козлотуров очень полезно: у него мощные лечебные свойства.

— Сам я не пробовал и не знаю, какое оно на вкус. Зачем гоняться за козлотурами, когда коровы дают предостаточно молока, — объясняет фермер.

Но вот мясо козлотура он считает отменным, а жир животного, по словам фермера, и вовсе обладает целебными свойствами.

— Нужно разрезать жир на кусочки, растопить, то, что вытопилось, добавить в теплое молоко и выпить. Одной чайной ложки на стакан достаточно. Очень укрепляет иммунитет, лечит кашель. Болеть не будете, — утверждает Асланбек. <…>

— Диетическое мясо, в котором нет „плохого холестерина“, сейчас ценится во всём мире, особенно на Западе, — рассуждает он. — Поэтому разведение козлотуров очень целесообразно, ведь это возможность получать высококачественное, питательное и экологически чистое мясо практически без каких-либо затрат. Вес диких туров может достигать 200 килограммов, охотники, бывает, вчетвером его несут. А значит, и у помесей вес может достигать 100–120 килограммов.

Он уверен, что мясо будет востребовано на широком рынке, в первую очередь за счет своих уникальных свойств:

— Что удивительно, для меня самого это была неожиданность: с возрастом мясо животных грубеет, но у тура наоборот. Мясо пятнадцатилетнего тура, казалось бы, должно быть твердым как шайба, но оно тает во рту! Такова, вероятно, их генетическая особенность. А поскольку ген тура в козлотурах доминирует, возможно, это качество относится и к ним».[53]

Материал Мадины Хапаевой назван, конечно же, «Созвездие кавказских козлотуров».

Мы уже не раз говорили о том, что и Чегем, и его обитатели суть часть созданного Искандером мифа, и к реальной географии и демографии отношения имеют мало. Оказывается, то же самое можно сказать и о козлотурах: искандеровские исчезают, а настоящие живут себе и радуют кавказских крестьян.

Но вернемся к повести. Вот ее краткое содержание. Выполнено оно известным критиком Сергеем Костырко, опубликовано в 1997 году[54], еще при жизни Фазиля Искандера, и выгодно отличается от обычных работ такого рода.

Предупреждаем: если вы недавно читали «Созвездие Козлотура» или вообще принципиальный противник пересказа хороших книг, следующие несколько страниц лучше пропустите. Перейдите сразу к главке «Судьба „Козлотура“». С другой стороны, это не сериальная продукция, поэтому спойлеров бояться не следует, а тем, кто подзабыл или — вдруг! — еще не читал «Созвездие», пересказ поможет. Решайте сами.

«Герой повести, от имени которого ведется повествование, молодой поэт, работавший после института в редакции одной среднерусской молодежной газеты, был уволен за проявления излишней критичности и независимости. Не слишком опечалившись по этому поводу и проведя прощальную ночь с друзьями, он отправился в Москву, чтобы оттуда двинуться на юг, на родину, в благословенный абхазский город Мухус. В Москве ему удалось напечатать стихотворение в центральной газете, и оно пошло на родину в качестве визитной карточки героя, надеявшегося устроиться в республиканскую газету „Красные субтропики“. „Да, да, уже читали“, — сказал при встрече редактор газеты Автандил Автандилович. Редактор привык улавливать веяния из центра. „Кстати, — продолжил он, — не думаешь ли возвращаться домой?“ Так герой стал сотрудником сельскохозяйственного отдела газеты.

В те годы реформы особенно активно проводились в сельском хозяйстве, и герою хотелось разобраться в них. Он попал вовремя — как раз проходила кампания „по козлотуризации“ сельского хозяйства республики. И главным пропагандистом ее был заведующий сельхозотделом газеты Платон Самсонович, человек в быту тихий и мирный, но в те недели и месяцы ходивший по редакции лихорадочно возбужденный, с сумрачным блеском в глазах. Года два назад он напечатал заметку о селекционере, скрестившем горного тура с домашней козой. В результате появился первый козлотур. Неожиданно на заметку обратило внимание ответственное лицо из центра, отдыхавшее у моря. „Интересное начинание, между прочим“ — таковы были исторические слова, оброненные им по прочтении заметки. Слова эти стали заголовком полуполосного очерка в газете, посвященного козлотуру, которому, возможно, суждено занять достойное место в народном хозяйстве. Ведь он, как говорилось в статье, в два раза тяжелее обычной козы (решение мясной проблемы), отличается высокой шерстистостью (подспорье легкой промышленности) и высокой прыгучестью, что облегчает его выпас на горных склонах. Так началось. Колхозам было настоятельно рекомендовано поддержать начинание делом. В газете появились рубрики, регулярно освещавшие проблемы козлотуризации. Кампания набирала ход.

Наконец и нашего героя подключают к работе — газета командирует его в село Ореховый Ключ, откуда поступил анонимный сигнал о преследованиях, которым подвергается несчастное животное со стороны новой колхозной администрации. По дороге в село из окна автобуса герой смотрит на горы, в которых прошло его детство. Он вдруг чувствует тоску по тем временам, когда козы еще были козами, а не козлотурами, а тепло человеческих отношений, их разумность прочно удерживались самим укладом деревенской жизни.

Прием, оказанный ему в колхозном правлении, слегка озадачил героя. Не отрываясь от телефона, председатель колхоза приказал сотруднице по-абхазски: „Узнай у этого лоботряса, что ему нужно“. Чтобы не ставить председателя в неудобное положение, герой был вынужден скрыть свое знание абхазского. В результате он познакомился с двумя версиями взаимоотношений колхозников с козлотуром. Версия по-русски выглядела вполне благостно: подхватили инициативу, создаем условия, разрабатываем собственный рацион кормления, и вообще, это, конечно, интересное начинание, но только не для нашего климата. Но то, что герой увидал сам и что услышал по-абхазски, выглядело иначе. Козлотур, к которому запустили коз, решительно отказывался от своего на данный момент основного дела — воспроизведения собственного рода, он с дикой яростью кидался на несчастных коз и рогами разбрасывал их по загону. „Нэнавидит!“ — восторженно восклицал председатель по-русски. А по-абхазски распорядился: „Хватит! А то эта сволочь перекалечит наших коз“. <…>

Единственным человеком, который благожелательно отнесся к козлотуру, оказался Вахтанг Бочуа, приятель героя, безвредный плут и краснобай, а также дипломированный археолог, объезжавший колхозы с лекциями о козлотуре. „Лично меня привлекает его шерстистость, — доверительно сказал Вахтанг. — Козлотура надо стричь. Что я и делаю“.

Герой оказался в трудной ситуации — он попытался написать статью, которая содержала бы правду и при этом подходила бы для его газеты. „Вы написали вредную для нас статью, — заявил Автандил Автандилович, познакомившись с тем, что получилось у нашего героя. — Она содержит ревизию нашей линии. Я перевожу вас в отдел культуры“. Так закончилось участие героя в реформировании сельского хозяйства.

Платон Самсонович же продолжал развивать и углублять свои идеи, он решил скрестить козлотура с таджикской шерстяной козой. И вот тут грянула весть о статье в центральной газете, где высмеивались необоснованные нововведения в сельском хозяйстве, в том числе и козлотуризация. Редактор собрал коллектив редакции у себя в кабинете. Предполагалось, что речь пойдет о признании редакцией своей ошибочной линии, но по мере чтения доставленного редактору текста установочной статьи голос редактора креп и наливался почти прокурорским пафосом, и уже казалось, что именно он, Автандил Автандилович, первым заметил и смело вскрыл порочную линию газеты. Платону Самсоновичу был объявлен строгий выговор и понижение в должности. Правда, когда стало известно, что после случившегося Платон Самсонович слегка занемог, редактор устроил его на лечение в один из лучших санаториев. А газета начала такую же энергичную и вдохновенную борьбу с последствиями козлотуризации.

…На состоявшемся в те дни в Мухусе сельскохозяйственном совещании герой снова встретил председателя из Орехового Ключа. „Рады?“ — спросил герой председателя. „Очень хорошее начинание, — осторожно начал председатель. — Одного боюсь, раз козлотура отменили, значит, что-то новое будет“.

Оправившийся и набравшийся сил после лечения в санатории Платон Самсонович поделился с героем своим новым открытием — он обнаружил в горах какую-то совершенно невероятную пещеру с оригинальнейшей расцветкой сталактитов и сталагмитов, и, если построить туда канатную дорогу, туристы со всего мира тысячами будут валить в этот подземный дворец, в эту сказку Шехерезады.

Платона Самсоновича не отрезвило резонное замечание героя, что таких пещер в горах тысячи. „Ничего подобного“, — твердо ответил Платон Самсонович, и герой заметил уже знакомый по „временам козлотура“ лихорадочный блеск в его глазах».

Конец краткого изложения.

Судьба «Козлотура»

«Созвездие Козлотура» было опубликовано в журнале «Новый мир» в восьмом номере за 1966 год. Сразу скажем, что совсем чужим журналу Искандер не был. Здесь уже печатались его стихи. В 1965 году в десятом номере — «Баллада об охоте и зимнем винограде», в 1966-м в четвертом номере — «Детство» и «Ода апельсину». А после выхода «Созвездия» в том же году два стихотворения Искандера появятся в «Новом мире» еще раз, в декабрьском номере. Так что в трех из двенадцати номеров самого престижного литературного журнала того времени был опубликован 37-летний автор. Случай нечастый!

И в дальнейшем (но, конечно, реже: раз в год) в «Новом мире» будут появляться рассказы и стихи Искандера — вплоть до неоднозначной истории с новомировской публикацией безбожно урезанного «Сандро из Чегема» (уже после снятия Твардовского с поста главного редактора).

Но главной публикацией 1966 года было, конечно, «Созвездие».

Интересно, что, написав «Козлотура», Искандер сначала даже не собирался его печатать. Он читал повесть друзьям, Рассадину, Сарнову, те хохотали, восхищались, но предупреждали: старик, будь осторожен! Лучше не высовывайся. Вещь опасная!

Огорченный Искандер так и поступил — спрятал рукопись в стол. Но она не давала ему покоя, что называется, просилась на волю, к людям. И однажды он достал ее — и отправился в «Новый мир» (в «Юность», знал, идти было бесполезно).

«Новый мир» был, как мы помним, самым престижным из «взрослых» журналов, признаваемых новым поколением литераторов. Идеологическая борьба «старого» и «нового» не затихала, и идеологическая платформа издания была не менее, а может быть, и более важна, чем подбор произведений, с которыми не стыдно опубликоваться рядом. «Октябрь» стоял на четко охранительных позициях, «Знамя», пытаясь сохранить некий баланс сил, выглядело соглашательским. «Новый мир» же — опубликовал Солженицына, да и «прогрессивных» авторов нового поколения стал привечать.

Об этом времени в «Записках соседа» пишет Юрий Трифонов, прошедший весьма непростой путь взаимоотношений с главным редактором «Нового мира» Александром Твардовским.

«Это было время, когда журнал Твардовского с помощью новой мерки перекраивал ряды авторов. <…> Я слышал краткие, но довольно суровые, порой иронические, порой едкие отзывы о недавних любимцах „Нового мира“. Про одного говорилось, что „темечко не выдержало“, у другого „нет языка“, третий „слишком умствует, философствует, а ему этого не дано“. Давно не печатались в журнале Тендряков, Бондарев, Липатов, Бакланов, зато возникли новые имена: Домбровский, Семин, Войнович, Искандер, Можаев.

И вот об этих, пришедших в последние годы, говорилось с интересом, порою увлеченно. Если в журнале готовилась к опубликованию какая-нибудь яркая вещь, Александру Трифоновичу не терпелось поделиться радостью, даже с риском выдачи редакционной тайны.

— Вот прочитаете скоро повесть одного молодого писателя… — говорил он, загадочно понижая голос, будто нас в саду могли услышать недоброжелатели. — Отличная проза, ядовитая! Как будто всё шуточками, с улыбкой, а сказано много, и злого…

И в нескольких словах пересказывался смешной сюжет искандеровского „Козлотура“».[55]

«Созвездие Козлотура» попало в «Новый мир» очень вовремя. Еще года за два до этого, скорее всего, у Искандера шансов напечататься было бы куда меньше — на «новую прозу» Твардовский долгое время смотрел с подозрением. Заметим, что к «новой поэзии» он так и не потеплел. Искандер-поэт в его представлении с поэтами типа Вознесенского и Евтушенко ничего общего не имел.

Твардовский не просто принял повесть, что называется, всей душой, он твердо заявил цензорам: выбрасывайте из номера что хотите, но Искандера оставляем!

Наталья Иванова предполагает, что повесть Искандера совпала с сущностными требованиями Твардовского к прозе.

«В „новомирской“ прозе начала шестидесятых чрезвычайно ценилось… „против чего“ выступает тот или иной автор. Проза эта ударяла, как мы сейчас бы сказали, в „болевые точки“ общественной жизни и истории страны. Особенно высоко ценилась проза как бы совсем безыскусная, словно вышедшая из недр самой действительности. Искусство стремилось как можно ближе подойти к правде жизни, раствориться в ней. При резком повороте от лакировки литература восставала против условности, как бы отказываясь от художественности. Поворот лицом к правде часто осуществлялся через жанры вообще внебеллетристические.

„Против чего“ направлена повесть Искандера, было ясно»[56].

Ради этого — да и ради яркой талантливости повести — Твардовский был готов пойти на публикацию даже эстетически «не до конца своей» вещи. «Полностью своей» для него была повесть Бориса Можаева «Из жизни Федора Кузькина». Достаточно сравнить эти повести Можаева и Искандера, чтобы предположить, что в «Созвездии» Твардовскому могло не хватать некой определенности, жесткости сатиры. «Лихо написано!» — сказал Твардовский Искандеру при личной встрече. Что ж, не поспоришь.

Как писал Трифонов, вспоминая свой собственный рассказ и его нелегкую журнальную судьбу:

«В рассказе „Самый маленький город“ было на ортодоксальный новомирский взгляд три порока: он был написан о Болгарии, а не о родной земле (о Болгарии должны писать болгары, а иные попытки — от лукавого), в его стилистике замечалось влияние не русской классической прозы, скажем Толстого или Бунина, а, скорее, Хемингуэя, и вдобавок в нем совершенно не было „против чего“. Но я-то считал, что „против чего“ там было. Ну, может быть, так: против горечи жизни, против несправедливости судьбы, против… да бог знает против чего еще! Против смерти, что ли. Против обыкновенного житейского ужаса нигде и никогда, с чем мы примиряемся и живем.

Но всё это было чересчур обще и не нужно»[57].

Полагаем, с «Созвездием» Твардовского примирило, что писал его всё же выходец из Абхазии — и про Абхазию. А всё остальное из перечисленного Трифоновым, в общем, можно было «предъявить» и Искандеру. Тем не менее Твардовский пошел на публикацию, и в дальнейшем «Козлотура» неизменно хвалил. В интервью «Советской Абхазии» 19 октября 1966 года, уже после выхода искандеровской повести, Александр Трифонович говорил:

«Это большая радость — появление в прозе Фазиля Искандера. „Созвездие Козлотура“ приметно своей яркой талантливостью, непринужденной веселостью изложения… За простотой формы изложения присутствует большое и существенное содержание… Сила повести не только в ее сатирической сущности. Она привлекает своей лирической основой».

Любопытно, что интервью было взято у него «по месту отдыха», совсем как у ответственного лица в «Козлотуре», обмолвившегося про «интересное начинание, между прочим». Кстати, в Абхазии Твардовский бывал не раз. В газете «Республика Абхазия» утверждается, что как минимум трижды, в том числе и в горных районах — в гостях у абхазского писателя Баграта Шинкубы. Сообщается также о том, что своим сотрудникам «Александр Трифонович очень много рассказывал об абхазских нравах, которые не переставали его удивлять: „Это даже не Америка, это просто другая планета“»[58]. Звучит, надо сказать, не слишком комплиментарно и политкорректно по отношению к этим самым нравам…

Сам Искандер считал, что потомственному крестьянину Твардовскому понравился мотив критики, сатиры на умников, вмешивающихся в естественный ход сельской жизни. Очень может быть.

Известно, что Твардовский выдвигал повесть «Созвездие Козлотура» на Государственную премию (и даже дважды — в 1966 и 1968 годах). По некоторым данным, шансы получить у нее были, как были несколькими годами раньше шансы победить и у Солженицына, выдвинутого на Ленинскую премию. Случись такое, судьба автора «Матренина двора» могла бы сложиться совсем иначе; в случае Искандера, полагаем, вряд ли бы что-нибудь изменилось столь кардинально.

Отзвуки и оценки

Как ни банально звучит, скажем твердо: после выхода «Созвездия Козлотура» Фазиль Искандер проснулся знаменитым. В народ пошли цитаты — вроде «Интересное начинание, между прочим!» или «Нэнавижу!».

Да и критики сразу после выхода повести в журнале и вышедшей следом книжки писали о «Созвездии Козлотура» много и охотно. За 1966–1969 годы — более двадцати развернутых рецензий, в том числе и в толстых литературных журналах (в «Новом мире» было даже несколько публикаций о «Козлотуре»), и в «Литературной газете». Мнения были как на подбор позитивные, хотя в обзорных статьях иногда встречались и довольно кислые отзывы о творчестве Искандера.

Отрицательным в полной мере можно назвать разве что небольшой материал в «Советской Абхазии» с говорящим названием «Вопреки правде жизни» от 18 ноября 1966 года. Несообразность оценок была настолько вопиющей, что о единственном негативном отклике и сам Искандер, и его поклонники упоминали благодушно, как о курьезе. Идеологическая система опасности для себя в «Созвездии» не почувствовала.

Стали появляться переводы на языки республик, и первыми постарались эстонцы — «Созвездие» вышло в Таллине отдельным изданием даже быстрее, чем на русском. Через некоторое время пошли переводы и на европейские языки; сначала заинтересовались из соцлагеря (Польша, ГДР), потом и «капиталисты».

А что же читающая публика? Сразу же после выхода повести в «Новом мире» Искандер стал получать письма от читателей. Было их — нет, не мешки, но точно больше ста. Все — хвалебные, иногда в высшей степени. В стиле: «Новый Гоголь явился, и старого ничуть не хуже». В переписку с поклонниками Искандер вступать не стал. Как не вступал в нее никогда — просто из принципа.

О том, как восприняли «Созвездие» первые читатели, — мемуарная заметка будущего известного журналиста и писателя Андрея Яхонтова:

«Сказать, что я влюбился в „Созвездие Козлотура“ с первых же строк, — ничего не сказать. „Влюбился“ в данном случае слабое, блеклое слово. Я (да и весь класс), передавая журнал из рук в руки, смаковал каждую подковырку, каждую издевку над царящим вокруг недотепством… (Рядом уже созревали для экрана аналогичные „Тридцать три“ Данелия и Ежова и „Берегись автомобиля“ Рязанова и Брагинского). Я и до сих пор не перестаю цитировать (вслух и внутренне) сразу впечатавшиеся в сознание цитаты: „Козлотуризм — лучший отдых“ (не только когда еду в отпуск), „Интересное начинание, между прочим…“ (знакомясь с правительственными указами)»[59].

Искандер, с одной стороны, попал в цель: узнаваемы и управленческие безобразия, и частые примеры бюрократического абсурда. С другой стороны, повторим, его юмор и сатира не достигали степеней чрезмерных, не казались разрушительными основной массе аудитории, которая любила покритиковать и посмеяться, но к тотальному отрицанию властей, к диссидентской жесткой критике всё же была не готова.

Но вот с появления повести прошло пятьдесят пять лет, СССР давно рухнул — что же находят читатели в «Созвездии Козлотура» сегодня? (Сам Искандер ценил читательское мнение больше высказываний критиков.)

Приведем отзывы с одного из интернет-ресурсов[60]. Люди двадцатых годов нового тысячелетия читали «Козлотура» впервые, при этом поставили ему самые высокие баллы. Почему?

«Книга написана настоящим талантом. Честно, мне стыдно, что не прочитала ее раньше. Она смешная и добрая (высмеивающая, но без злобы). В ней много мудрых замечаний о разных людях, вещах, событиях, и отступления от основной темы так изящно вплетены в текст повести, что приятно и нескучно читать. Мне даже удивительно, что можно было так хорошо написать о глупых людских поступках, которые возводили в ранг достижений и много работали над этим всей страной…»

«Думаю, что 50 лет назад эта книга вызывала больше смех, чем печаль. Все персонажи были узнаваемы, конкретны, жили рядом. Теперь печали при чтении больше, чем смеха. Персонажи всё так же узнаваемы, так же конкретны, так же живут рядом. Но — с ума сойти! — 50 (пятьдесят!) лет, и ничего не поменялось. Отнесем это исключительно на счет классики: на то она и классическая литература, чтобы быть актуальной во все времена».

«Сейчас еще вызывает ностальгию по детской наивности и вере в светлое будущее в СССР. А может, это ностальгия по детству и юности? Особенно понравились лирические отступления при описании моря, гор и т. п. Почему-то произведения автора до этого не читала. Буду восполнять пробел».

Было сатирой — стало ностальгией по Советскому Союзу, особенно у тех, кто в СССР никогда и не жил.

Мнение сегодняшних коллег-писателей и критиков, читателей квалифицированных, как нам кажется, вполне совпадает с мнением Дмитрия Быкова, умеющего чутко улавливать и четко выражать «флюиды» интеллигентского сообщества, — и это, собственно, основное достоинство его сочинений. Быков считает, что из всего искандеровского наследия сегодня актуально именно «Созвездие Козлотура».

«Именно там оказались самые удивительные, самые точные прозрения и о советской жизни, и вообще… сам козлотур — символ советской гибридности. Мичуринской искусственной жизни. Этакая попытка вывести нового человека и новую страну — ведь козлотур и это тоже пародирует, а не только конкретное хрущевское руководство. И в этом смысле „Козлотур“ скорее трогателен и мил».[61]

Надо сказать, что переиздают повесть регулярно — начиная с первого издания (1968) по приблизительным подсчетам вышло более 40 изданий (отдельных и в сборниках). Общий тираж «Созвездия» — около миллиона экземпляров, и это при нынешнем малотиражье!

Написано огромное количество научных работ и по литературоведению, и по лингвистике. В них «Созвездие» разобрано по косточкам. Полагаем, такие работы еще будут появляться и в будущем.

Нам кажется важным утверждение современного исследователя Евгении Сечиной, что, хотя в «Созвездии Козлотура» Фазиль Искандер эксплуатирует шаблон повести, который сложился в молодежной прозе, с самого начала подчеркивая сходство своего повествователя с героями повестей А. Гладилина, А. Кузнецова и В. Аксенова (мечты героя стать профессионалом в новом для себя деле и предчувствие счастливой любви), на первом плане у Искандера оказывается не столкновение героя-идеалиста и действительности, а «раскол между двумя мирами (выделено нами. — Е. П., М. Г.): идеология и абсурд, который она порождает, против здравого смысла и естественного течения жизни».[62] В соответствии с этим преобразуется и привычная схема. Искандер отказывается от изображения персонифицированного зла, давая понять, как легко наваждение может овладеть человеком и как глубоко оно может пустить корни в мире; для этого он переосмысляет привычную для авторов молодежной прозы метафору разговора на разных языках, уже не связывая различные речевые регистры с отдельными персонажами, но показывая, как переходят шаблонные фразы из газетной речи в обыденную. Доходит и до прямой полемики с итоговой для молодежной прозы повестью, «Звездным билетом» В. Аксенова: заглавный образ звездного неба становится из оптимистического по меньшей мере неоднозначным, а над утопическими мечтами героев Аксенова об осмысленном труде в рыболовецком колхозе Искандер впрямую иронизирует. Вместо утопического идеала, которого жаждали герои молодежной прозы, Искандер находит новую опору: уверенность в универсальных законах, стоящих за любыми частными человеческими действиями.

Таким «универсальным законам» посвящена зрелая и поздняя проза Искандера. Первый шаг к ней был сделан именно в «Созвездии Козлотура».

Диалог авторов

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Вообще-то шестидесятничество, на мой взгляд очевидца событий, закрылось не с появлением «Козлотура», а, скорее, после 1968 года, когда «танки шли по Праге» не только в стихотворении Евтушенко. Уместно вспомнить и то, что чехи со словаками собирались реализовать на своей земле вовсе не планы Даллеса или Черчилля, а тот самый «социализм с человеческим лицом», столь чаемый шестидесятниками. Альянс не состоялся. Верить после 1968-го в эту фикцию, особенно в странах так называемого социалистического лагеря, мог только идиот или приспособленец. Да и левые на Западе из «прогрессивного» лагеря немножко покачнулись от этой очередной лихости московских большевиков. Кстати, почему только московских? В подавлении Пражской весны участвовали 24 дивизии всех стран Варшавского договора, кроме Румынии. Да и руководители Чехословакии — Александр Дубчек, якобы «ревизионист», и Густав Гусак, поставленный Москвой на место проштрафившегося Дубчека и правивший страной до самой «бархатной революции» 1989 года, были верными выучениками ЦК КПСС. Воровали вместе, а теперь, получается, опять во всём виноваты одни русские!

МИХАИЛ ГУНДАРИН: Да, а я в тот год только родился…

Е. П.: А я в 1968-м окончил геологоразведочный институт и как раз в августе прибыл по распределению в Красноярск. Мы всю весну слушали в общежитии на улице Студенческой «Голос Америки», «Би-би-си», «Немецкую волну» — и не верили, что так может быть в СОВЕТСКОМ государстве, каковым была Чехословакия: отмена цензуры, свободные дискуссии, создание многопартийной системы, контроль над КГБ или как у них там эта контора называлась…

М. Г.: Правильно и делали, что не верили, судя по известному результату чехословацкой «перестройки».

Е. П.: Да и никто, я думаю, из шестидесятников не верил. Мечтали о невозможном, «московские мечтатели», но не верили.

Именно в 1968 году Фазилю опять не досталась Госпремия, на которую его уже второй раз выдвинул Твардовский. Думаю, что и это было определенным последствием Пражской весны: гайки уже тогда начали закручивать.

И вообще, 1968-й — это год, когда шансы на что-либо «с человеческим лицом» были, как казалось, потеряны навсегда. Именно тогда, я думаю, возникло диссидентство, продолжилась борьба за выезд «на историческую родину», стала укрепляться «вторая культура», Аксенов прекратил пить и начал писать свой знаменитый «подпольный» роман «Ожог», послуживший одной из причин его эмиграции.

М.Г: Об эмиграции Фазиль Искандер, мне кажется, не думал даже в самые тяжелые для себя времена. Хотя весь круг его общения «на „Аэропорте“» располагал к этому.

Е. П.: Ну да! Аксенов, Войнович, Лев Копелев… Гуру «Аэропорта» Семен Израилевич Липкин, Инна Лиснянская, Белла Ахмадулина. Впрочем, эти трое замечательных поэтов об эмиграции никогда не помышляли. Как и Фазиль. Да и Аксенов, Войнович, Копелев тоже не по своей воле уехали. Больше не могли терпеть эту «бесконечную цепь унижений».

М. Г.: А Фазиль — мог?

Е. П.: Думаю, что они его проглядели. И слава богу, что проглядели, как они проглядели, например, Астафьева, Шукшина.

М. Г.: Ну, Шукшин слишком рано умер, чтобы во всю свою силу развернуться в «антисоветскую» сторону.

Е. П.: Меня вдруг сейчас осенило: может, писатели-антисоветчики существовали лишь в воображении правителей, которые не то чтобы страной толково управлять — двум свиньям щей разлить не умели, согласно грубой русской пословице? Просто существовали, как растения. Вне цивилизации, истории, культуры, русского языка, русского менталитета, что и привело в конечном итоге к развалу прежней империи.

М. Г.: Но ведь на развалинах прежней империи возникла новая империя.

Е. П.: Положим, не возникла, а возникает. И опять беда — новые всяческие жучки пытаются ее обсесть, как мухи…

М. Г.: Что-то мы с вами в политику ударились. При чем здесь Фазиль, которого нет с нами уже пять лет?

Е. П.: При том… При том. При деле. Его присутствие в стране всё еще ощутимо.

М. Г.: Думаю, это надолго, если не навсегда.

Глава девятая

Конец шестидесятых — начало семидесятых: на пути к «Сандро»

Один из немногих

После большого успеха «Созвездия Козлотура» Фазиль Искандер твердо занимает место среди новой литературной элиты — повзрослевших шестидесятников (хотя к ним, как уже говорилось, изначально не принадлежал ни биографически, ни мировоззренчески).

Если подходить с позиции некоей советской табели о рангах, выше, элитарнее были лишь представители официоза, занимавшие места в президиумах. Им и бесчисленные переиздания, и поездки за границу, и прочие блага. Однако массовый интеллигентный читатель хотел совсем другой литературы — отнюдь не «секретарской». Умеренно — или не слишком умеренно — оппозиционная во все времена интеллигенция хотела видеть отзвук своих настроений в современной литературе. И находила этот отзвук у тридцатилетних писателей. Как будто существовал даже «теневой секретариат» уже со своей системой рангов, и место Искандера здесь было устойчиво высоким. Андеграунд как явление в те годы полностью еще не сформировался. Имена новых «литературных генералов» (в этот термин мы не вкладываем отрицательного смысла, а только констатируем факт) интеллигенция не знала. Юрий Кублановский, Саша Соколов, Евгений Харитонов, Виктор Кривулин, Елена Шварц, Дмитрий Пригов, Генрих Сапгир (как взрослый, а не «мультяшный» поэт), Игорь Холин, Ян Сатуновский, Всеволод Некрасов, даже Евгений Рейн, пока что были мало кому известны. Ребенок Владимир Сорокин (1955 г.р.) еще не был знаком с ныне всемирно известными главарями соц-арта Ильей Кабаковым и Эриком Булатовым. Виктор Пелевин родился в 1962 году.

Искандер вошел в «новомировский» круг авторов, но от «Юности» полностью отходить не спешил, хотя в то время существовало, как пишут мемуаристы, негласное разделение авторов шестидесятых на круг «Юности» и круг «Нового мира». Причем и в этой «круговой» принадлежности хватало забавных моментов.

«В тогдашнем „Новом мире“, — вспоминает Владимир Войнович, — было много смешного. Например, распределение по чинам и этажам: в кабинетах первого этажа располагались сотрудники от рядовых до заведующих отделами, а на втором — важное начальство, члены редколлегии. Сотрудники первого этажа были, понятно, более доступны авторам, которые числились как бы тоже рядовыми. Не помню, как насчет поэтов, а прозаики и критики… постоянно толклись в отделе прозы, где сидели сначала Анна Самойловна Берзер и Михаил Рощин, а после того как Миша стал известным драматургом, его место у двери заняла Инна Борисова. Здесь все собирались, курили, шутили, обменивались новостями, а к концу дня у кого-нибудь рождалась одна и та же идея: сбегать на улицу Горького, в магазин под редакцией газеты „Труд“, за водкой. Выпивали, закусывали бутербродами и наслаждались общением.

Второй этаж вел себя высокомерно, его обитатели вниз спускались редко и недоумевали, почему это авторы толкутся внизу, а подниматься наверх не стремятся. Не понимая, что сами же и установили такую дистанцию. И за очевидной надменностью скрывали зависть к первому этажу, особенно к Асе Берзер, обожаемой всеми авторами»[63].

Искандер держался несколько в стороне и завсегдатаем «молодежно-новомировских» попоек не был. Василий Шукшин, кстати, тоже.

После выхода «Козлотура» Искандеру предложили вступить в жилищный кооператив. Это было настоящим спасением для бесквартирной семьи. Но нужно было внести сразу четыре тысячи, очень большую по тем временам сумму. Где взять? Помог случай — аванс за сценарий по тому же «Козлотуру». Причем киношники понимали, что сценарий, скорее всего, не пропустят, времена стали меняться на глазах, гайки закручивались вовсю. Просто решили помочь хорошему человеку: аванс-то возвращать было не нужно. Так у Фазиля появилась шикарная по тем временам квартира в престижном районе с эксклюзивным, как сказали бы сейчас, окружением: сплошь знаменитости. У дочери своя комната, у главы семьи — кабинет для уединенной работы.

Сосед Искандеров по «Аэропорту», литератор (журналист, политолог, мемуарист, критик; автор сотен статей и множества книг), рецензировавший книги Искандера, ленинградец Владимир Исаакович Соловьев (позже эмигрировавший) вспоминал о жизни в семидесятых годах:

«Обменяв с превеликими трудами… ленинградскую квартиру на московскую, я оказался его соседом, окно в окно, как-то даже неловко — выходило, что подглядываю. Особенно по утрам, когда Тоня уходила на работу, а Марина в школу: Фазиль метался по своей трехкомнатке, что зверь в клетке, а тому природой положено пройти энное число километров, и он их, несомненно, проходил: говорю про обоих. Розовое гетто — наш писательский кооператив на Красноармейской улице — располагалось буквой „П“: я жил в одной ее „ножке“ на седьмом этаже (дом 27, кв. 63), Фазиль — в противоположной, на восьмом (дом 23, кв. 104). <…> В конце концов я высчитал — чтобы пройти всю квартиру насквозь и вернуться в исходную точку, к окну в спальне, Фазилю требовалось 47 секунд. Я ему сочувствовал: не пишется. Потом ходьба прекращалась, и я гадал, что отвлекло Фазиля: телефон или машинка? Иногда я встречал его в соседнем Тимирязевском парке — хороший такой парк, с рыжими белками. И снова было неловко, что вторгаюсь в его одиночные прогулки. Иное дело „официальные“ встречи — мы часто встречались по поводу (дни рождения, Новый год, вплоть до наших проводов, когда мы вынуждены были подобру-поздорову убраться из России) и без оного: звали друг друга „на гостя“, который являлся к кому-нибудь из нас, и приготовления всё равно неизбежны. У нас заурядный московско-питерский стол, зато у Фазиля мы испробовали весь кавказский разблюдник: лобио, хачапури, цыплята табака и прочие экзотические деликатесы, включая коронное блюдо — сациви, которое Лена Клепикова полюбила, а я возненавидел — из-за сопутствующей изжоги. Не было тогда в Москве волшебных желудочных капсул, и я безуспешно пытался погасить содой пожирающий меня изнутри огонь. А теперь вот тоскую даже по этим куриным кусочкам, утопленным в орехово-чесночно-кинзовом соусе, — и мгновенно, по-прустовски вспоминаю Фазиля».[64]

Искандер в эти годы (как и в любые другие!) много работал. Были у него и увлечения — довольно своеобразные. Как вспоминает Антонина Михайловна, Фазиль Абдулович взялся за изучение английского.

«Пластинок накупил. Если он за что-то брался, то выполнял это, не отступая ни на шаг. Вот он каждый день вставал, завтракал, включал проигрыватель с пластинками и громко всё повторял. У него была цель — перевести Киплинга, знаменитую „Балладу о Западе и Востоке“. С детства эта заноза сидела, как оказалось».

На английском Искандер предпочитал не изъясняться, а Киплинга, как помним, перевел, но сделал это по-своему, очень небанально. Стихи писать продолжал, хотя и не так много, как прежде.

Всё это непосредственным образом отражалось на его быте. Антонина Михайловна, которая не раз говорила, что вышла замуж именно за поэта (так и есть: мы ведь помним, что проза Искандера началась позже), вспоминает:

«Стихи он сначала шагами выхаживал, потом записывал рукой, только потом подходил к машинке. Во всех квартирах, где мы жили, в местах, где он разворачивался на пятках, когда он по диагонали пересекал кабинет, пол был вытерт.

Мысли, которые его особенно задевали, буквально ранили, — их он часто выражал именно в стихах. Это обычно случалось в периоды упадка, когда он ходил душевно раненный, скажем мягко, — от неурядиц, связанных чаще всего с прохождением его вещей в печать. Потом эти выхоженные поэтические „формулы“ могли быть вмонтированы в какую-нибудь прозаическую вещь, в „Сандро“ например, — но это потом. Сначала стихи»[65].

В 1969 году, в год сорокалетия, у Искандера вышел сборник стихов «Летний лес» (издательство «Советский писатель», тираж 10 тысяч экземпляров, мягкая обложка, 104 страницы). Оформлен сборник — в отличие от предыдущих — стильно, в духе модернистской графики шестидесятых (художники Адольф Гольдман и Валерий Локшин).

Эта книга завершала ранний период Искандера-поэта. До 1987 года он больше стихотворных книг публиковать не будет, почти не будет публиковать и подборок в журналах. Как вспоминал о своих впечатлениях журналист и поэт Владимир Нузов, позднее, как и Владимир Соловьев, эмигрировавший в США:

«Помню тоненькую книжечку с пятнисто-зеленоватой, под цвет листвы, обложкой. <…> Три десятка стихотворений, одно лучше другого. <…>

К тому времени я был напихан стихами, удивить меня было трудно, а тут от чистого, горнего воздуха настоящей поэзии закружилась голова. Строчки запоминались едва ли не с первого прочтения.

Надежды единственный свет —

прекрасное слово товарищ.

Вдруг теплую руку нашаришь

во мраке всемирных сует…

Непререкаемо точно, чисто, духовно…»[66]

Этот сборник потерял в экзотике, которая для читателей ранних стихов Искандера была чем-то непременным и весьма привлекательным, зато приобрел в глубине и четкости мыслей. В камчатский цикл (впервые — частично — опубликован в 1965 году в «Юности») входит вроде бы типичная для Искандера баллада, но называется она «Лов рыбы у берегов Камчатки». В ней, как и в других стихах сборника, меньше общих слов, абстрактной романтики, больше точных, иногда очень смелых образов.

Словно включенная в электросеть,

Дрожит и фосфоресцирует сеть.

Первой камбалы первый блин

Шлепнулся и погрузился в сплин.

Красный краб, королевский краб

Шевелит свастикой сломанных лап.

Тра́вы сминая ударом хвоста,

Льется рыба — горбуша, кета,

И вдруг в этом адском парном котле

Птица запела в молочной мгле.

Свастика сломанных лап краба — признаться, такое у Искандера встречаем впервые. Столь необычное уподобление, пожалуй, можно назвать в чём-то и провокационным, особенно в советское время. Наверное, цензура пропустила потому, что лапы сломанные, то есть свастика повержена, вроде как на брошенных некогда у Мавзолея фашистских штандартах.

Не менее смелые — и неожиданные для Искандера ранних сборников — образы в стихотворении «Ночь перед Рождеством». Герой прикладывает ухо к животу беременной женщины и слышит своего еще не рожденного ребенка:

Неуловимый вздрог.

Заговорил. Забулькал!

Качнулся поплавок,

Клюет, как барабулька!

Толчок. Еще толчок!

Работай на здоровье!

Зеленый островок,

Омытый теплой кровью.

Почему островок зеленый? Цвет, естественно, тут ни при чем. Очевидно, это перенесение образа затерянного в океане острова (тропического, а потому и зеленого) на перинатальную тематику. А дольки апельсина в «Оде апельсину» сравниваются с некоей частью женского тела:

В нас оживают сластолюбы

При виде долек золотых,

Преувеличенных, как губы

У современниц молодых.

Сегодня губы «у современниц молодых» «преувеличены» еще в большей степени, тут уж не дольки апельсина, а целые грейпфруты. Так что предсказано точно. В общем, Искандер в своем сборнике читателей и удивлял, и веселил. Да и общий тон поэтической книги можно назвать оптимистическим.

Конечно, есть тут и стихи совсем другие — грустные, даже тяжелые; например, стихотворение «О матери», которое мы уже цитировали. Понятное всем детям чувство вины здесь передано без малейшей утайки, Искандер безошибочно угадывает, что́ на сердце у его читателей — маленьких и больших…

В «Летнем дне» значительно меньше «рембрандтовского», «вещного». Автор уже не пытается сразить читателя яркой, сочной картинкой — предлагает не полюбоваться и восхититься, а поразмышлять вместе.

Программным в этом сборнике сам Искандер, а также и критики, и многие читатели считали стихотворение из камчатского цикла «На лежбище котиков». Не назовем его лучшим в сборнике: все-таки многовато в нем декларативности, безапелляционных утверждений. Но вполне понятно, почему оно ценилось и автором, и публикой: в нем многое, о чем думал автор, выражено напрямик. Получилось такое рифмованное кредо, впрочем, с целым рядом ярких и выразительных образов. Не публицистика, но мировоззренческий манифест в духе гуманизма.

— Нет! — крикнул я. — Вовеки не приемлю

Гадючьим семенем отравленную землю,

Где мысли нет, там милосердья нет.

Ты видишь сам — нельзя без человека!

Приплюснута, как череп печенега,

Земля мертва, и страшен звездный свет.

Проза растет

В 1969 году на экраны страны вышла первая экранизация прозы Фазиля Искандера — фильм для детей «Время счастливых находок», снятый на «Мосфильме» в основном с абхазскими актерами и одним из самых «звездных» мастеров кино и театра тех лет Сергеем Мартинсоном, сыгравшим в эпизоде. Режиссером выступил Генрих Габай, он же стал вместе с Искандером автором сценария. Неизвестно для чего добавим, что Габай был женат на дочери Мартинсона Анне.

Искандеру с этим фильмом не очень повезло, как и Габаю не везло в его кинокарьере. Популярная московская киноличность, красавец, храбрый летчик-фронтовик, Генрих Габай (на фронте он потерял глаз, ходил с черной повязкой) до того поставил лишь несколько не слишком заметных фильмов. Выделялся среди них, пожалуй, только «Зеленый фургон», фильм 1959 года, экранизация популярной приключенческой повести А. Козачинского, рассказывающий о жизни одесского уголовного розыска 1920-х годов. В начале семидесятых Габай эмигрировал в Израиль, после чего, как тогда было принято, его ленты из проката исчезли; легло на полку и «Время счастливых находок». Генрих Габай не прижился в Израиле, где ему сулили должность министра кинематографии, и умер в Нью-Йорке в 2003-м.

С другой стороны, «не очень» получился и сам «искандеровский» фильм. Героем стал пятиклассник по имени Сандрик, выдумщик, шалун и философ, с которым, как можно догадаться, случаются различные истории на фоне кавказского колорита. Нечего и говорить, что новеллы Искандера, превратившись в сценарий, многое потеряли, — но зато оказалось, что они отлично «держат историю», что в них, кроме лирики, много чисто сюжетной энергии, движущей всё действие. Съемки проходили в Абхазии, снимались актеры местного театра. Главную роль исполнил десятилетний Жора Таркил (он стал футболистом, играл за сухумское «Динамо»), роль его матери сыграла будущая народная артистка Абхазии Софа Агумаа, а для съемок проходных сцен массово привлекались сухумские школьники. На месяц их даже вывезли в Москву для съемок в павильонах «Мосфильма», что осталось для многих самым сильным впечатлением детства.

Нам же интереснее, что в фильме снялся сам Искандер, но в такой незначительной роли, что даже не попал в титры. Это произошло один-единственный раз за всё время его «романа» с кинематографом. Искандер сыграл в эпизоде застолья одного из гостей. Эти кадры хорошо знакомы — их неизменно вставляют в документальные фильмы о жизни Искандера. Да и сам фильм иногда показывают по каналу «Культура». Есть он и в Сети.

Это было эпизодом — в прямом и в переносном смысле. Искандер продолжал упорно работать. В конце шестидесятых — начале семидесятых его рассказы появлялись в печати несколько раз в год. По-прежнему в лучших изданиях, прежде всего в «Новом мире». В 1969 году — девять публикаций (не считая сборника стихов). В 1970 году у него выходит сборник прозы «Дерево детства», куда вошли десять новых рассказов и «Созвездие Козлотура». Тираж 30 тысяч экземпляров, оформил книгу известнейший художник Лев Збарский, друг Бориса Мессерера, который, как и жена Мессерера Белла Ахмадулина, был близок с Фазилем. Лев Збарский тоже решил эмигрировать, и поэтому от допечатки книги был начальством отстранен, несмотря на свою популярность.

Рассказы (а фактически — маленькие повести) этого времени можно разделить на несколько групп.

Во-первых, это те, что войдут (иногда в видоизмененном виде) в «Сандро из Чегема». Во-вторых, те, что со временем составят цикл рассказов и повестей «Детство Чика». И это очень важно: по сути, за пять лет Искандер создал основной материал, из которого чуть позже сложит две свои прозаические вершины.

В третью группу условно можно включить рассказы, оставшиеся самостоятельными произведениями, — рассказ «Начало», например, который мы цитировали, то место, где герой Искандера прибывает в Москву, чтобы поступить на философский факультет. С чтением отрывка из этого рассказа сам Искандер (хотя и значительно позже) выступил по телевидению — огромное большинство жителей страны узнало писателя именно так. Запись имеется в Сети. Кстати, на сцене юмористической программы «Вокруг смеха» рядом с Искандером сидит Андрей Вознесенский. Что называется, таланты пошли в народ!

Читает Искандер очень хорошо, не по-актерски, но по-писательски, четко расставляя смысловые ударения. Разве что — для пущего эффекта — иногда подпуская небольшой кавказский акцент. Слушатели смеются. Прочитан лишь отрывок (больше чем на восемь минут, для современных телеформатов немыслимо!), без известных финальных слов, определяющих для автора природу смешного. Интересно, как бы отнеслась к ним беззаботная аудитория что тогдашнего, что — тем более — какого-нибудь популярного нынешнего шоу? Вот эти слова:

«Я полагаю, чтобы овладеть хорошим юмором, надо дойти до крайнего пессимизма, заглянуть в мрачную бездну, убедиться, что и там ничего нет, и потихоньку возвращаться обратно. След, оставляемый этим обратным путем, и будет настоящим юмором.

Смешное обладает одним, может быть скромным, но бесспорным достоинством: оно всегда правдиво. Более того, смешное потому и смешно, что оно правдиво. Иначе говоря, не всё правдивое смешно, но всё смешное правдиво. На этом достаточно сомнительном афоризме я хочу поставить точку, чтобы не договориться до еще более сомнительных выводов».

Авторское чтение этого рассказа было записано на пластинку и вышло на фирме «Мелодия» в 1980-е годы — как раз тогда, когда Искандер после «МетрОполя» оказался в опале. На обложке пластинки, как и водилось тогда, опубликовано небольшое эссе об Искандере — конечно же, Станислава Рассадина.

Но вернемся к сборнику. Несколько особняком в нем стоит рассказ «Летним днем», впервые опубликованный в «Новом мире» (номер 5 за 1969 год). Потому что его — в отличие от большинства прочих — смело можно назвать политическим. Цензура «политику» просмотрела, и публика получила весьма смелые аналогии. Как раз те, которые советская власть больше всего не любила. Вот, например, что говорит герою рассказа встреченный на сухумской набережной симпатичный немецкий турист о временах нацизма:

«Вообще для рейха было характерно возвращение назад, к простейшим родовым связям. <…> Функционеры рейха старались подбирать людей не только по родственным, но и по земляческим признакам. Общность произношения, общность воспоминаний о родном крае и тому подобное давало им эрзац того, что у культурных людей зовется духовной близостью. Ну и конечно, система незримого заложничества».

Ассоциации со сталинскими временами тут неизбежны.

Широко известен анализ рассказа, сделанный лингвистом и литературоведом, американским профессором Александром Жолковским. Широко — уже потому, что помимо академического разбора (опубликован в том же «Новом мире», что и рассказ, но сорок шесть лет спустя, в 2015 году) Жолковский представил свою версию понимания рассказа — и в интервью, и в публичных лекциях (есть на Youtube).

Если передать суть анализа исследователя коротко, то Искандер блестяще воспользовался в рассказе эзоповым языком:

«В случае эзоповской литературы творческая задача художника была двоякая — и написать как можно лучше и яснее то, что хочешь, и потрафить цензуре, чтобы провести текст в печать».

Итак, заехавший на советский курорт немец рассказывает, как в годы войны гестаповцы пытались убедить его, физика, сотрудничать с ними. «Тот не геройствует, — пишет Жолковский, — но и не соглашается доносить на коллег — ради „сохранения нравственных мускулов нации“. Однако с нравственностью всё равно не всё гладко: герой лжет жене и чуть было не убивает заподозренного в предательстве друга».

Далее Жолковский утверждает:

«При внимательном чтении оказывается, что слово, словесность, литература в центре повествования. И не просто потому, что литература любит говорить о себе, быть металитературой, но и в более существенном, экзистенциальном и литературно оригинальном смысле. Физик и его друг не просто писали антигитлеровские листовки, что уже некоторый литературный акт. Но они там высмеивали плохой немецкий язык и стиль книги „Майн Кампф“. То есть они критиковали фюрера с эстетико-литературной точки зрения. Дальше: разговаривает немец с рассказчиком на прекрасном русском языке, который выучил, чтобы читать Толстого и Достоевского, великих авторов, писавших на этические темы.

Тем самым Искандер решает сразу две центральные задачи. Этот немецкий физик — в сущности переодетый русский интеллигент, поскольку и вся ситуация рассказа — искусственно, по-эзоповски замаскированная советская ситуация: написано „гестапо“ — читай „КГБ“. Эзоповское письмо готово замаскировать актуальный сюжет под сказку, под жизнь на другой планете, под древние времена, под события в мире насекомых, но так, чтобы всё прекрасно узнавалось читателем. <…>

А „промежуточность“ позиции немецкого физика, отказывающегося и от прямого сотрудничества с гестапо, и от прямого геройства, повторяет половинчатость ситуации, в которой оказывается писатель, пишущий по-эзоповски, — то есть сам Искандер.

У немца-физика в рассказе есть отрицательный двойник — это розовый советский пенсионер, сидящий за соседним столиком в кафе и беседующий о литературе с пожилой женщиной с явной целью показать свою образованность и власть.

Он тоже в возрасте, тоже, значит, пережил эпоху тоталитаризма (в его случае сталинизма), и тоже любит словесность. Но он совершенно ничему не научился, совершенно не умеет читать и в результате по-прежнему верит советским газетам. Его внимание к слову сугубо поверхностно, формально, бесплодно. Его интерес, интерес к литературе, не этичен, не серьезен, не экзистенциален, а направлен исключительно на властные игры с жалкой и беспомощной женщиной».[67]

Таков вывод Жолковского. Далеко не бесспорный и, на наш взгляд, сильно политизированный. Хотя в воспоминаниях «Эросипед и другие виньетки» исследователь утверждает, что Искандер использовал многое из рассказанного ему К. И. Чуковским и Станиславом Рассадиным о том, как их приглашали сотрудничать с КГБ.

Широко известны и много раз цитировались потом (увы, зачастую излишне — и как-то однозначно — идеологизируясь) следующие слова из этого рассказа Искандера:

«История не предоставила нашему поколению права выбора, и требовать от нас большего, чем обыкновенная порядочность, было бы нереалистично… <…> Ведь если вопрос стоит так — или героическое сопротивление фашизму, или ты сливаешься с ним, то, как заметил еще тогда мой друг, это морально обезоруживает человека».

На сборник вышло несколько рецензий — в журналах «Нева», «Семья и школа», «Смена» — как обычно, благожелательных. Параллельно о прозе Искандера критики писали во всех обзорных статьях, анализирующих современную прозу, — без него разговор о ней казался уже неполным.

«Фигу в кармане» — особенно крупную, если верить Жолковскому, в рассказе «Летним днем» — советская власть просмотрела, и у Искандера продолжали выходить сборники. В 1972 году — «Первое дело» в издательстве «Детская литература», тиражом уже 100 тысяч экземпляров, 192 страницы, твердый переплет. В сборник вошли семь рассказов, в основном много раз публиковавшиеся (помимо заглавного рассказа, напомним, прозаического дебюта Искандера, это «Рассказ о море», «Тринадцатый подвиг Геракла», «Лошадь дяди Кязыма» и др.). Но вошла в сборник и повесть «День Чика», новинка, за год до этого напечатанная в «Юности». В 1978 году сборник будет переиздан. Изменятся только обложка, последовательность произведений и добавится рассказ «Мученики сцены».

В 1973-м у Искандера — еще одно стотысячное издание, на сей раз в «Молодой гвардии», уже 432 страницы, 12 рассказов, старых и новых, и «Созвездие Козлотура». Итого 230 тысяч тиража за 1970–1973 годы. Неплохо! Хотя, конечно, далеко молодому классику до невиданных тиражей «секретарской» литературы…

Против власти

При этом Искандер с властью не заигрывал, но и открыто ей не противостоял. В глазах публики, да и коллег, он относился к представителям современного, прогрессивного круга писателей, который не мог не быть умеренно оппозиционным, — а саму меру и умеренности, и оппозиционности каждый определял для себя сам.

В 1967 году, к широко отмечавшемуся юбилею Великой Октябрьской социалистической революции, Олег Чухонцев написал коллективное посвящение, полное идеологических смыслов.

Булат, Камил, Фазиль,

каким счастливым ветром

вас занесло сюда,

в нечаянную речь?

Скажите, что за ширь

вас обожгла наветом?

Какая широта

свалила тяжесть с плеч?

Не кровью ли отцов

оплачен долг сыновий?

Не тьмою ли невзгод

окуплен белый свет?

Как перелет скворцов

над пеплами становий,

ваш запоздалый лёт

над пепелищем лет.

Фазиль, Булат, Камил,

к чему молоться вздору,

кто из какой земли, —

у вас один замес!

Вас бог степей рубил

по сосенке да с бору,

а вы лозой пошли,

как шел Бирнамский лес.

А вы лозой пошли.

А вы ветвями стали.

Шумите же смелей

колючею листвой,

чтоб из иной дали

навстречу вышли дали,

листву иных ветвей

неся над головой.

Машите же, друзья,

и пусть вам радость машет!

Мы все одна семья,

и я вам хвойный брат.

Вот вам рука моя

на лихолетье наше

и вот вам жизнь моя,

Камил, Фазиль, Булат!

Камил — это Камил Икрамов, сын первого секретаря Республиканского комитета ВКП(б) Узбекистана, расстрелянного в 1937 году. Сам Камил отбыл срок в лагере, потом стал популярным писателем для подростков («Улица оружейников», «Скворечник, в котором не жили скворцы» и др.). У Окуджавы, как и у Икрамова, отец был крупным партийно-хозяйственным деятелем. Искандер попал в этот ряд абсолютно «не по чину» — сын иранца, хоть и высланного, но не казненного. Полагаем, для русского Чухонцева было важно сформировать «интернационал» для отмщения (конечно, и с собственным участием — «и я вам хвойный брат»): «к чему молоться вздору, кто из какой земли, — у вас один замес!» А Бирнамский лес упомянут как предвестник падения тирана и убийцы Макбета.

В любом случае из перечисленной троицы Искандер, по нашему мнению, имел наименьшее желание поквитаться с кем бы то ни было. Да и Олег Чухонцев, отец которого был начальником милицейской конюшни Павловского Посада и замом начальника местной милиции, всегда жил тихо, уединенно, в особом диссидентстве замечен не был, дышал только поэзией. Продолжает и сегодня, на наше счастье.

Однако именно в конце шестидесятых — начале семидесятых Фазиль Искандер принимал участие в оппозиционной деятельности. Он подписывал письма протеста. Он общался с опальными литераторами и публицистами, с тем же Александром Галичем. С Галичем, который тоже жил «на „Аэропорте“», он пришел попрощаться прямо накануне его вынужденной эмиграции, 24 июня 1972 года. Много лет спустя на вечере памяти Галича в ДК завода имени Ильича Искандер вспоминал:

«Надо было видеть его в этот момент — он как бы полулежал, огромный, распростертый, красивый, но совершенно погасший. Он пытался бодриться, конечно, но чем больше бодрился, тем больше чувствовалось, что случилось нечто страшное, и я не хотел самому себе признаваться, что он уезжает умирать…»[68]

И кстати: Фазиль будет среди немногочисленных участников первого, по сути полуподпольного вечера Александра Галича (еще не реабилитированного тогда), который состоялся в начале перестройки летом 1987 года.

Искандер подписал немало писем и в защиту диссидентов. Сразу же начались неприятности — пока незначительные. Алексей Кондрато́вич вспоминает, как возмущен был его шеф Александр Твардовский тем, что Главлит автоматически вычеркивает из готовящихся к печати изданий произведения и фамилии «подписантов», в том числе и Искандера. Так скоро и публиковать некого будет, сердился Твардовский. Что-то — и рассказы Искандера тоже — всё же удавалось отвоевывать: выходит, цензура по-прежнему не считала его опасным и непримиримым врагом советской власти.

Было в интеллигентских кругах (прежде всего столичных) такое «оттепельное» поветрие — писать и подписывать различные письма, адресованные руководству СССР, Генпрокуратуре и т. п. Эта волна длилась около трех лет и закончилась в основном в 1969 году. Подписывали многие вполне «легальные» деятели культуры. Возникла своего рода мода — тем более что «подписантам» всерьез пока ничего не грозило. По рукам ходило открытое письмо 25-ти виднейших деятелей науки и культуры, написанное Брежневу в феврале 1966 года, о попытках реабилитации Сталина. Среди подписавших — академики, знаменитые режиссеры, артисты, художники, писатели, старые большевики с дореволюционным стажем. Д. Д. Шостакович, П. Л. Капица, И. Е. Тамм, М. А. Леонтович, В. П. Катаев, К. Г. Паустовский, К. И. Чуковский; М. М. Плисецкая, О. Н. Ефремов, И. М. Смоктуновский… Какие имена! По оценке сегодняшних исследователей, доводы против ресталинизации были выдержаны в духе лояльности, но протест против возрождения сталинизма выражен энергично. Упомянем и письмо в ЦК КПСС 43-х детей коммунистов, репрессированных в сталинские времена (сентябрь 1967 года).

Фамилия Искандера значится среди тех, кто подписал письмо в защиту арестованного Юрия Галанскова. Для Искандера Юрий был практически «свой», литератор, да еще и молодой — 1939 года рождения. Галансков участвовал в неформальном поэтическом движении, читал вместе с другими свои стихи у памятника Маяковскому еще в начале шестидесятых, написал самому Шолохову петицию «О бесцензурной литературе и ее роли для общественного развития России» (активно ходила в самиздате). А арестован он был за то, что вместе с Аликом Гинзбургом готовил сборник документов по процессу Даниэля — Синявского. Погибнет в лагере, не дожив и до сорока лет. Письмо не помогло.

Сам Искандер впоследствии говорил об этом так:

«Инициатором составления подобных писем я никогда не был. Но если письма попадали мне в руки и я видел, что изложенные в них требования справедливы, подписывал безусловно…»[69]

Известно его публичное возмущение отставкой Твардовского. Своих эмоций по поводу действий властей, вынудивших уйти лучшего редактора страны, Искандер и не думал скрывать.

Много позже в эссе «Письмо друзьям» он вспомнит, что произошло после его персонального возмущения по поводу смещения главреда «Нового мира»:

«Когда закрывали „Новый мир“ Твардовского, я дал телеграмму на имя Косыгина. Я писал, что журнал закрывают за то, что он мыслит. Я писал, что не всякая критика — мысль, но всякая мысль — критика. Общественная мысль не может существовать вне критического контекста.

То, что я писал телеграмму на имя Косыгина, означало, что надоело подписывать письма, обращенные в ЦК. Там на такого рода письма или не реагировали, или заставляли замолкать, оказывая экономическое давление (например, не давая печататься, то есть лишая гонорара. — Е. П., М. Г.).

Однако вызвали меня все-таки в ЦК, а не в канцелярию Косыгина. Товарищ, который, кстати, вполне доброжелательно со мной спорил, утверждал, что всё дело в том, что я не знаю статей по сельскому хозяйству, которые пытались печатать в „Новом мире“, но цензура их останавливала. Мол, если бы я знал эти статьи, не стал бы посылать такой телеграммы. Я отвечал ему с полным знанием дела, что наше сельское хозяйство в катастрофическом состоянии. Он в ответ разъяснил мне, что партия об этом прекрасно знает и в самое ближайшее время будут приняты самые надлежащие меры».

Фазиль Абдулович проявил недюжинную смелость, обратившись наверх, — в то время когда те, кто так же возмущались «произволом властей», трусливо помалкивали.

Он НЕ БОЯЛСЯ за свой высокий статус, за свою «элитарность». Да и вообще — он не боялся ничего. Искандер всегда умел идти до конца, оставаясь верным и своим друзьям, и своим взглядам. И кстати — случай с телеграммой Косыгину остался без последствий. Власти до поры до времени относились к Искандеру благосклонно.

Что же касается диссидентов, то один из самых известных, недавно ушедший из жизни правозащитник Сергей Ковалев, впоследствии с горечью признавал:

«Мы оказались гораздо большими западниками, нежели сама западная элита. Мы приписывали западной политической цивилизации способности, которыми она вовсе не обладала. <…>

Мы не просто верили в универсальную ценность Права и Свободы; мы были убеждены, что именно эти ценности и есть движущая сила свободного мира…

Увы, эта благостная картина была неверной, порожденной нашей склонностью принимать желаемое за действительное. Это было грустное открытие…»[70]

Понятно, что у диссидентов не было ни малейших шансов что-либо изменить в стране.

О своей «диссидентской активности», как и последующей политической деятельности в перестройку, в одном из интервью Искандер сказал так:

«…основа писательской активности заключена в самом его творчестве, в соответствии тому, что он думает, чувствует, тому, о чем говорит и к чему призывает… Она неразрывно связана с тем, как человек решает проблему внутреннего редактора, если только она у него возникает».

Золотые слова! Основным для него в конце шестидесятых — начале семидесятых было вызревание главного труда всей жизни — эпоса «Сандро из Чегема».

Диалог авторов

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Боже мой! Шестидесятые — начало семидесятых… Пятьдесят, а то и шестьдесят лет назад, а у меня такое ощущение, будто это было вчера. Я ведь тоже переступил порог «Нового мира» в 1967 году, студентом Московского геологоразведочного института, и первым человеком, которого я там встретил, была Инна Петровна Борисова. Царство ей Небесное, равно как и Анне Самойловне Берзер, и Мише Рощину, о котором вспоминает Владимир Войнович, и самому Войновичу, и Ефиму Яковлевичу Дорошу, о котором он, увы, забыл, говоря о «Новом мире». А Фазиль этого человека помнил всегда, потому что Дорош с 1967-го по 1970 год был не только членом редколлегии, но и заведующим отделом прозы. Это аберрация памяти у Войновича, скорей всего, связана с тем, что его «Мы здесь живем» напечатали в «Новом мире» в 1961 году, именно тогда, когда там служил будущий знаменитый драматург и его друг Рощин. А прозу Фазиля уже позже печатали Берзер и Борисова, а пробивал — не через цензуру, нет, а отстаивал перед «вторым этажом» — Ефим Дорош. Уже при нем увидело свет «Созвездие Козлотура». Атмосфера «первого этажа» была такая, что не кому иному, как Анне Самойловне Берзер, Лев Копелев положил на стол в ноябре 1961 года рукопись своего никому тогда не известного солагерника, укрывшегося под псевдонимом А. Рязанский, с неуклюжим названием «Щ-854. Один день одного зэка». Именно благодаря стараниям, настойчивости и своему профессионализму эта тихая женщина открыла миру великого Солженицына, который вдосталь нахлебался от советской власти, как в конечном итоге и она от него. Ася Берзер же и дала публикации безукоризненно точное название «Один день Ивана Денисовича». Впрочем, это всё мелкие подробности той жизни, которая, боюсь, не так уж и важна для нового поколения читателей.

МИХАИЛ ГУНДАРИН: Имена-то все легендарные, и замечательно, что Фазиль Искандер, вовсе не теряя своей индивидуальности, легко вписался в их круг.

Е. П.: Странно, что я его тогда там не встретил. Я ведь похаживал на «первый этаж», хотя меня впервые напечатали в «Новом мире» почти десять лет спустя после моего юного визита в журнал. Я окончил институт, уехал в Сибирь, но всё, что сочинял, отдавал в «Новый мир». И они меня не забывали: во время одной из моих поездок в Москву дали мне переплетенный рукописный экземпляр романа Солженицына «В круге первом». Так, пожалуй, я впервые познакомился с тем, что потом называлось «самиздат». Там я кого только ни встречал — Юрия Осиповича Домбровского, например. А вот Фазиля — нет, никогда. Очевидно, он, как Солженицын или Шукшин, всегда жил наособицу.

М. Г.: Кстати, Юрий Домбровский произвел на Искандера большое впечатление при личном общении.

Е. П.: Как и на меня!

М. Г.: Искандер вспоминал: «Как-то в разговоре со мной Юрий сказал: „Зачем мне что-то выдумывать. Лучше всего я знаю свою жизнь. А моя жизнь совпала с тем главным, что определяло судьбы миллионов моих современников. Лучше, чем свою жизнь, всё равно ничего не опишу…“ И полунищий Домбровский сидел и писал свою книгу» (речь шла о «Факультете ненужных вещей»).

К счастью, Домбровский успел увидеть роман опубликованным, в том же «Новом мире», кстати. Но только первую часть — «Хранитель древностей». Вторая вышла за рубежом, но западное это издание он, по словам Искандера, «успел подержать в руках». Если подумать, настоящее счастье для писателя с такой судьбой! Обе части будут опубликованы уже в перестройку. Во вступительном слове к роману Искандер напишет: «…если он столько лет писал свою книгу с таким упорством, порой испытывая самую подлую нужду, и при этом знал, что она не имеет ни единого шанса на напечатанье, значит он был уверен, что книга нужна всем нам, и он довел свою работу до конца. Нет и никогда не было значительного художника без этого всепобеждающего чувства внутренней правоты».

Памяти Домбровского Искандер много позже посвятит стихотворение «Утраты», где будут очень пронзительные, а вместе с тем и афористичные строки:

Какие канули созвездья,

Какие минули лета!

Какие грянули возмездья,

Какие сомкнуты уста!

Какие тихие корчевья

Родной, замученной земли.

Какие рухнули деревья.

Какие карлики взошли!

Отбушевали карнавалы

Над муравейником труда.

Какие долгие каналы.

Какая мелкая вода!

Точно сказано про многих: «Какая мелкая вода!» Так и хочется повторить.

При всём том Искандер оставался душой дружеских компаний, на месте не сидел. Его девиз начала семидесятых: ездить, путешествовать — и при этом писать, писать и писать.

Е. П.: Да, я в его литинститутской анкете (это когда он там недолго преподавал) с удивлением обнаружил, что в 1970-м, что ли, году он ухитрился съездить в Чехословакию и даже в Западную Германию, носившую тогда название ФРГ. Тоже некая мета избранности.

М. Г.: Я и говорю: один из немногих. Ведь именно в это время его сделали еще и членом редколлегии журнала «Сельская молодежь». Там у Искандера вышло несколько рассказов.

Е. П.: Да, заведовал этим тоже очень прогрессивным, почти как сейчас газета «Московский комсомолец», журналом Олег Попцов, будущий «прораб перестройки», который в 1979 году, когда партия ему сказала «фас», прекраснейшим образом громил альманах «МетрОполь». Потом он, правда, на голубом глазу заявлял: «Я был сторонником — причем категорическим — того, чтобы издать „МетрОполь“». Журналист Дмитрий Петров, автор книги о Василии Аксенове, хладнокровно заметил по этому поводу: «Таковы были правила тоталитарного государства. И сыгравший по этим правилам Олег Попцов, дороживший Искандером, Горенштейном, Поповым, остался в памяти многих из них не защитником, а гонителем». Я же, читая утверждение Попцова, который спустя много лет вдруг оказался тайным сторонником разгромленного с его же деятельной помощью альманаха, вспомнил великую фразу Беллы Ахатовны Ахмадулиной: «Они ведут себя теперь так, как будто я уже умерла».

Впрочем, мы отвлеклись от темы. До «МетрОполя» еще далеко. Фазиль, значит, и по стране поездил, и начали его пускать «в загранку», а также «ввели в члены». Думаю, тем самым ему как бы намекали: «Ну-ну! Давай! Вперед! Не подведи, кавказец!»

Глава десятая

Сандро великий

Извилистый путь к читателю

«Сандро из Чегема» принес Фазилю Искандеру международную славу. Но он же принес и серьезные огорчения. После первой публикации в «Новом мире» (1973 год, восьмой — одиннадцатый номера) автор оказался на грани тяжелого нервного заболевания. Почему?

Начнем с того, что Искандер переживал всерьез, когда идеологические чиновники вынудили уйти с поста главного редактора «Нового мира» Александра Твардовского, История эта достаточно известная. К «Новому миру» подбирались уже очень давно, да, как говорится, руки были коротки. Слишком живы были в памяти разоблачения Хрущевым Сталина, «Один день Ивана Денисовича», «возвращение к ленинским нормам», чтобы вот так просто взять да сковырнуть журнал, возглавляемый правоверным коммунистом, лауреатом сталинско-ленинских премий, фронтовиком, депутатом, орденоносцем, автором всенародно любимого «Василия Теркина». Но тут подоспела Пражская весна 1968 года с ее борьбой за «социализм с человеческим лицом» — «сталинские соколы» в Союзе писателей СССР встрепенулись.

И, пытаясь угадать волю партии, руководящие литфункционеры направили в журнал двух новых заместителей Твардовского — журналиста Дмитрия Большова и писателя Олега Смирнова, певца погранвойск. Членами редколлегии НАЗНАЧИЛИ Александра Овчаренко, Александра Рекемчука (да-да, будущего лидера перестроечного «Апреля»!) и Валерия Косолапова, который автоматически стал главным редактором «Нового мира», когда Твардовский не выдержал травли и подал заявление об уходе. При этом с Твардовским ни одна из этих кандидатур даже не обсуждалась. Вывели из редколлегии близких Александру Трифоновичу Владимира Лакшина, Алексея Кондратовича, Игоря Саца, Игоря Виноградова. По словам Альберта Беляева, курировавшего от ЦК литературу, секретариату Союза писателей было дано жесткое указание удалить Твардовского, как больной зуб. И все-таки нашлись люди, которые защищали журнал и его редактора: Константин Симонов, Корней Чуковский, Михаил Исаковский, Сергей Смирнов, Даниил Гранин, Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко… Кроме того, случилось нечто весьма неприятное для власти: редакция журнала получала сотни и тысячи писем в свою поддержку. «…Столько в них доброго сочувствия, понимания всего (курсив Твардовского. — Е. П., М. Г.) и, попросту, затраченных на это дело энергии и времени», — вспоминал потом Твардовский.

Опасаясь «прогрессивной общественности», партийное начальство распустило слух, что Косолапов и сам убежденный демократ, хотя он, только-только возглавив перед «Новым миром» Гослитиздат, тут же выкинул из планов этого издательства все переводы, сделанные Иосифом Бродским.

9 февраля 1970 года Твардовский послал с курьером заявление об уходе, 12-го записал: «Укладываю вещички». Февральский номер журнала подписал в печать уже Косолапов.

Юрий Буртин, историк, публицист, литературный критик, который в «Новом мире» редактировал раздел «Политика и наука», тоже подал заявление об уходе: «…мы становимся прямыми и очень ценными соучастниками преступления, орудием в руках организаторов сталинского переворота», — написал он коллегам.

Целый ряд авторов «Нового мира» после ухода Твардовского отказался сотрудничать с новым руководством. Они понесли свои рукописи в другие места, например в «Дружбу народов», благодаря чему, кстати, скромный журнал под редакторством Сергея Баруздина стал одним из лидеров среди литературных «толстяков» страны.

Искандер в «Новом мире» остался. Во-первых, он всегда был отдельно. К веселому кругу новомировской тусовки, изображенной Войновичем, не принадлежал, как, если честно, не принадлежал ни к какому другому литературному кругу. Взять и уйти за компанию — не его метод. Во-вторых, «первый этаж» «Нового мира» (то есть, если вспомнить того же Войновича, редакторский корпус) остался. А Искандеру нравилось постоянство в работе с редакторами. Да и то сказать: это были профессионалы высочайшего уровня.

Ну и, когда схлынул перестроечный ажиотаж, надо объективно признать: сменивший Твардовского Валерий Косолапов (он редакторствовал в 1970–1974 годах) отнюдь не был тираном и самодуром, а редакционная политика журнала не стала зубодробительно-охранительной. Более того, в «Новый мир» смогли попасть те, кому был закрыт путь из-за эстетических пристрастий Твардовского.

Вот что вспоминал о редакторстве Косолапова Евгений Евтушенко, у которого в «Новом мире» вышла поэма «Казанский университет», что ни при какой погоде во времена Твардовского было бы невозможно:

«Он никогда не был диссидентом по отношению к идеалам социализма, но, как говорил один из героев Солженицына, был предан идеалам „нравственного социализма“, несовместимого с „охотой на ведьм“ и трусливой агрессией бюрократии по отношению к нормальному человеческому свободолюбию. <…> Среди людей, которые помогали осуществляться таким порывам, были не только знаменитые писатели, но и многие российские редакторы — классики человеческого совестливого поведения. И среди них — „товарищ редактор“ Валерий Алексеевич Косолапов».[71]

И критик Андрей Турков в этих воспоминаниях действия Косолапова на посту главреда «Нового мира» тоже не осуждает:

«Оказавшись во главе весьма разношерстой редколлегии (туда были „сверху“ введены такие монстры, как один из инициаторов запрета спектакля „Теркин на том свете“ в Театре сатиры Д. Большов, „тупой, как таран“, по словам одного из работников журнала, и А. Овчаренко, грубо оклеветавший последнюю поэму Твардовского „По праву памяти“), Косолапов вел себя довольно достойно».[72]

Почему бы не посотрудничать с Косолаповым было и Искандеру, тем более что он знал Косолапова еще по «Литературной газете» (тот был замом главного редактора, а потом и главным редактором на рубеже пятидесятых — шестидесятых, как раз тогда, когда в «Литературке» стали публиковать Искандера). «Ждет редактор Косолапов», — с явной симпатией упоминал его тогдашний вольнодумец Андрей Вознесенский в поэме «Треугольная груша», которую по воле Хрущева громила ортодоксальная советская критика.

Другое дело, что вышедший в 1973 году в «Новом мире» «Сандро из Чегема» оказался буквально изрезанным на куски. Это было условием публикации. Туда никак не могли попасть новеллы, связанные со Сталиным, вообще с намеками на репрессии, на неправедные действия советской власти, ну и фрагменты, так сказать, «религиозно-мистического характера».

Искандер сам дал добро на такую ампутацию. Его можно понять: он хотел, чтобы его главная книга попала к читателю, не оказалась упрятанной в стол на долгие годы. Но он же почувствовал себя и предателем — по отношению к своему детищу, к своему таланту, вообще к писательскому делу. А предательство для Искандера всегда было худшим грехом. Поэтому он так мучился.

Нелегко в это время было с ним и окружающим, прежде всего семье.

«В самой работе меня настолько захватывает чисто творческая сторона дела, — рассказывал много лет спустя Искандер, — что всякие цензурные соображения не приходят в голову. Наверное, отдаленно я чувствую: это напечатать будет нельзя, а это, может, и удастся. Но такие мысли не приносят мне ни радости, ни горя, поскольку само творчество — источник такой радости, которая сильнее всего остального. И вот вещь написана. Передо мной — готовая рукопись. Тут положение дел немного меняется.

Начинается работа, в ходе которой не раз приходится идти на редакционные купюры. О некоторых из них я сейчас жалею, о других — нет. Это нужно понять: если бы я не шел на некоторые уступки, ничего не смог бы напечатать. К сожалению, уступки уступкам — рознь. Скажем, текст „Сандро…“ был просто-таки чудовищно истоптан. В свое время я даже написал заявление в редакцию о том, что не желаю работу печатать и рукопись забираю. Редакция примерно на пять процентов удовлетворила мои претензии. В таком виде роман и увидел свет».

В беседе с Евгением Поповым Искандер выразился еще определеннее:

«У меня по отношению к „Сандро“ был какой-то комплекс вины. Я принес роман в „Новый мир“, когда там уже Твардовского не было, другие люди были, и они сократили то, что я им дал, процентов на пятьдесят. Или на шестьдесят даже. Я был в мучительном состоянии, даже написал, наконец, заявление, что отказываюсь печататься, ну, они вернули… процентов десять. Всё равно это было чудовищно искажено, все главные мысли, главные главы были сокращены. Но мне были нужны деньги, неоткуда было их достать, и я согласился. А чувство вины оставалось — как бы за порубленного собственного ребенка…»

Ужасное сравнение! И не так важно, сколько «процентов» вернули в редакции — пять или десять.

Не следует принимать слова Искандера о деньгах как свидетельство его «рвачества». Вспомним, что он не работал нигде, кроме как за письменным столом. А семью нужно было кормить, и Искандер, как мужчина, да еще и с кавказскими традициями, остро чувствовал свою ответственность. Оттого и впадал в депрессию, что случилась «сшибка» двух ответственностей, двух долгов — перед родными и перед своей книгой, тоже, в сущности, родной, тоже ребенком… Об этом он и говорит.

Эллендея Проффер, напечатавшая полного «Сандро из Чегема» в легендарном издательстве «Ардис», подтверждает, что переживать из-за насильственных сокращений действительно стоило:

«Цензура совершенно изуродовала эту книгу. Можно сказать, что полный текст — это здоровый человек, а сокращенный — калека. „Сандро из Чегема“ — яркая многоцветная вещь, она сродни „Тысяче и одной ночи“. Но советская цензура изъяла оттуда целые главы, например, главу „Пиры Валтасара“, то есть вырвала у книги ее живое сердце. Даже „Мастер и Маргарита“ Булгакова не потеряла от сокращений так много. Советская цензура была в этот период очень жестокой».[73]

Поэтому Искандер пошел на нелегкий для себя шаг — передал рукопись для публикации на Западе. Сделать так — означало вступить в прямую конфронтацию с властью. Печататься на Западе — это не письма протеста подписывать. «В появлении этой книги ТАМ была некая самореабилитация, и это меня как-то душевно успокоило», — много позже скажет автор «Сандро».

Эллендея Проффер так вспоминает об обстоятельствах публикации книги в «Ардисе»:

«Рукопись мы получили в Москве прямо от Фазиля Искандера. Знакомый дипломат вывез роман из России. Это была великолепная книга, и мы с гордостью напечатали ее. Послали Искандеру несколько экземпляров, он был очень рад. Однако позже у Фазиля начались неприятности с советскими властями, и тогда мы официально заявили, что напечатали эту вещь без его ведома. У нас был подписанный Искандером контракт, разрешающий публикацию, но мы не могли никому его показать, потому что это положило бы конец карьере Фазиля в Советском Союзе».[74]

В общем, прием был известный. Из-за него спустя много лет случился забавный казус: когда уже вовсю шла перестройка и Эллендея, которую в СССР перестали пускать после истории с «МетрОполем», смогла в 1987 году приехать в Москву, ей предъявили претензии. И не кто-нибудь, а ВААП — Всесоюзное агентство по охране авторских прав. Мол, занимаетесь пиратством, печатаете книги без согласия авторов. Пришлось объясняться…

А в 1979 году, когда появился ардисовский «Сандро», пришлось объясняться Искандеру. Он говорил:

«Я помню, как Вася Аксенов вручил мне типографский экземпляр „Сандро“, который я уж не знаю, как к нему попал из „Ардиса“, я помню эту необычайную радость, но и связанную с ней некоторую тревогу — как, что будет дальше?»

Его вызывали куда надо, он — как и положено — отрицал, что передал рукопись намеренно. А потом грянул великий скандал с «МетрОполем», и небольшой скандал с «Сандро» затих как-то сам собой.

«Кстати, к слову говоря, как раз к этому времени мы издали наш альманах, и весь скандал, который я ожидал по поводу „Сандро“, обрушился на „Метро́поль“, и у НИХ, как бы это… иссякли силы. ОНИ потом уже вызвали меня… И, как боксер, висящий в изнеможении на своем противнике, спросили: „Как эта книга попала на Запад?“ Я говорю — не знаю, она по рукам ходила… А сейчас скажу — Карл Проффер честно спросил меня, можно ли издавать, и я ответил: „Можно“», — признался Искандер в 1998 году.

Тем временем вырезанные главы, прежде всего «Пира Валтасара», начали самиздатовскую жизнь. Один из авторов этой книги был свидетелем подпольной квартирной читки этой главы, где вдруг сцепились два корифея литературного андеграунда — поэт Александр Величанский и прозаик Венедикт Ерофеев. Прозаик, дело прошлое, был строг и считал, что тиран Сталин слишком весело описан. Поэт вспылил, началась рукопашная, и самиздатские листы полетели по углам…

Кстати, как восприняли «Сандро из Чегема» в США, уже местные читатели, познакомившиеся с переводом, который вышел в 1981 году? По свидетельству Эллендеи Проффер:

«Искандером занималась Сюзен Брансбергер, великолепный переводчик. Но „Сандро из Чегема“ — очень трудная вещь для американского читателя. Люди понимали, что это нечто фантастическое и великолепное. Но это — переводная литература. „Сандро“ было очень трудно найти своего читателя, потому что в то время американцы не очень интересовались Грузией и Абхазией, в которых происходило действие книги. Это были какие-то малоизвестные крошечные части советской империи. <…> И всё же можно сказать, что у „Сандро“ был свой круг читателей, но очень ограниченный, хотя все издатели знали, что это отличная вещь. Ее продавали во Франции и в Германии, никто не потерял на издании деньги. Но в Америке вообще очень трудно продавать переводную литературу, конкуренция слишком велика»[75].

Да, скажем откровенно, не для американцев и писано. То есть, конечно, и для них, и для европейцев, но все-таки прежде всего для нас с вами, читающих на русском языке, выдающимся мастером которого (после создания «Сандро» это стало очевидно всем) является Искандер.

Из чего состоит «Сандро»?

Здесь и далее мы будем говорить о «каноническом» тексте «Сандро из Чегема», каким он сложился к концу восьмидесятых годов.

После выхода журнальной версии, затем советской книжной версии, несколько расширенной по сравнению с журнальной (в 1977-м, в составе большого сборника), наконец, версии «Ардиса», самой полной на тот момент, Искандер продолжал работать над книгой. Так, в 1981 году в «Ардисе» вышло издание с новыми главами «Сандро». Туда вошли такие важные тексты, как «Умыкание, или Загадка эндурцев», «Харлампо и Деспина», «Бригадир Кязым», «Дядя Сандро и раб Хазарат» и, наконец, «Джамхух — Сын Оленя, или Евангелие по-чегемски».

Завершилась эта работа выходом в 1989 году в издательстве «Московский рабочий» трехтомника объемом в целых сто авторских листов без малого! То есть «Сандро» по объему превосходит «Братьев Карамазовых», хотя и уступает «Войне и миру».

Беседуя уже в новом тысячелетии с одним из нас, Фазиль Искандер признавался:

«Немало глав я написал уже после семьдесят девятого, поэтому самое полное, законченное издание все-таки появилось на родине в этом трехтомнике, потом уже однотомник был издан. И на этом я долгий свой путь по написанию „Сандро“ закончил».

Однако в предисловии к этому изданию, много проясняющем в позиции автора, Искандер говорит, что роман законченным не считает:

«„Сандро из Чегема“ еще не совсем законченная книга, хотя данная рукопись — самая полная из всех, которые где-либо и когда-либо выходили. Хочется дописать судьбу Тали и некоторых других обитателей Большого Дома».

Думается, во многом здесь авторская игра — вольная или невольная. Так долго складывающаяся книга не могла остановиться просто так, «на всём скаку». Кроме того, «Сандро» — структура развернутая, которая будет продолжаться всегда. Скажем пафосно: в Вечности. И поэтому обречена оставаться недописанной.

Искандер работал над «Сандро» более двадцати лет. В 1966 году на страницах газеты «Неделя» появилась новелла «Сандро из Чегема». Окончательный вариант, повторим, вышел в свет в 1989 году.

Тридцать две новеллы романа не объединены единой сюжетной линией, — а тем не менее перед нами проходит вся жизнь и судьба главного героя, его близких, его соседей-чегемцев.

В романе действуют или упоминаются реальные исторические лица, но все они так или иначе связаны с родиной автора. Сталин (в романе его часто называют Большеусый). Глава Абхазии в двадцатые — тридцатые годы Нестор Лакоба. Вся сталинская верхушка в знаменитых «Пирах Валтасара». Лидер грузинских меньшевиков и одно время правитель Грузии Ной Жордания. Царский родственник принц Ольденбургский… Но таких, РЕАЛЬНЫХ, не очень-то и много. В книге полно прежде всего вымышленных героев и даже целых вымышленных народностей (эндурцев и кенгурцев). Есть и главы, в которых главными героями являются животные. В новелле «Широколобый» — буйвол. В новелле «Рассказ мула старого Хабуга» повествователь — мул Арапка. Есть и мифические существа — фольклорные персонажи (глава «Джамхух — Сын Оленя, или Евангелие по-чегемски»). Вообще, «Сандро» — чрезвычайно населенная книга. По разным подсчетам, количество так или иначе действующих персонажей составляет несколько сотен, а если считать только упоминаемых — доходит до тысячи.

Условно все персонажи, включая животных, делятся на несколько групп:

• чегемцы и их родственники; автор относится к ним с подчеркнутой симпатией (хотя не рисует их только белой краской — есть и среди них разные люди);

• эндурцы — воплощение всего негативного, неприемлемого для чегемского мира; к ним автор относится то с насмешкой, то с прямым негодованием;

• «начальство» — люди, прибывшие словно ниоткуда, создания как будто иного вида, чем люди; как будто инопланетяне. Их автор рассматривает с подчеркнуто отстраненным интересом.

Как остроумно, но уклончиво писал сам Искандер в авторском предисловии,

«Мой немецкий переводчик Саша Кемпфе, прочитав „Сандро“, вдруг спросил у меня:

— Эндурцы — это евреи?

Начинается, решил я, но потом оказалось, что этот вопрос возбуждает любопытство разных народов. Эндурцев и кенгурцев я придумал еще в детском саду. Мой любимый дядя хохотал над моими рисунками, где я изображал бесконечные сражения двух придуманных племен. Потом любимый дядя погиб в Магадане, а эти придуманные народы всплыли в виде названия двух районов Абхазии. И теперь (только заткните кляпом рот психопату-психоаналитику) я скажу: эндурцами могут быть представители любой нации. Эндурцы — это и наш предрассудок (чужие), и образ дурной цивилизации, делающий нас чужими самим себе. Однажды мы можем проснуться, а кругом одни эндурцы, из чего не следует, что мы не должны просыпаться, а следует, что просыпаться надо вовремя. Впрочем, поиски и выявление эндурцев и есть первый признак самих эндурцев. Позднейший лозунг „Эндурское — значит отличное!“ — ко мне никакого отношения не имеет».

Однако понятие эндурцев как «чужих», а не «плохих своих», как настаивает Искандер, прижилось. Когда обострились отношения между Грузией и Абхазией, ясное дело, кого абхазы иногда называли эндурцами…

«Начальство» тоже показано в романе по-разному. Одно дело местная власть вроде бригадира Кязыма, «своего», чегемца, другое (действительно другое, несовместимое) — власти в Мухусе, включая сталинскую свиту (исключение делается разве что для Нестора Лакобы и его жены, трагически погибших в годы репрессий). Особенно неприятны Сталин и Берия — и тут, конечно, до конца неразрешенным остается вопрос, была ли для автора дополнительным минусом их национальная принадлежность…

Так почему мы называем «Сандро из Чегема» романом, в отличие, скажем, от цикла рассказов о Чике?

Справедливости ради отметим, что некоторые исследователи считают «Сандро из Чегема» все-таки циклом рассказов, имеющим проблемы по части стройности. Так, Н. Лейдерман и М. Липовецкий утверждают:

«В сущности, основа цикла исчерпывается первым томом „Сандро из Чегема“ (М., 1989), куда включены наиболее известные рассказы о дяде Сандро плюс прежде запрещенные „Пиры Валтасара“, „История молельного дерева“, „Рассказ мула старого Хабуга“. Эпилогом цикла служат новеллы „Большой день большого дома“ и „Дерево детства“, помещенные в третьем томе (с ними связана и лирическая тема). Рассказы „Пастух Махаз“, „Колчерукий“, „Умыкание, или Загадка эндурцев“, „Бригадир Кязым“, „Молния-мужчина, или Чегемский пушкинист“, „Харлампо и Деспина“, включенные во второй том, также входят в цикл, хотя и располагаются на его периферийной орбите как разнообразные версии эпических характеров, населяющих Чегем и вышедших из Чегема. Что же касается таких рассказов, как „Хранители гор, или Народ знает своих героев“, „Дядя Сандро и раб Хазарат“, „Чегемская Кармен“, „Бармен Агдур“, „Дороги“, „Дудка старого Хасана“, „Широколобый“, „Утраты“, „Кутеж трех князей в зеленом дворике“, „Джамхух — сын оленя“, то они соотносятся с центральным сюжетом цикла, так сказать, по касательной и их присутствие в цикле явно необязательно, а иной раз и избыточно».[76]

Но нам ближе другая точка зрения. Мы согласимся, скорее, с мнением исследователя Ольги Козэль:

«…произведение не только имеет одного-единственного главного героя, но и целый ряд второстепенных персонажей, которые перемещаются автором из одной новеллы в другую. Не имея единого сюжета, главы романа тем не менее связаны между собой — их связывает единое художественное пространство, тот факт, что в одной главе часто упоминаются события другой, а также то, что персонажи оказываются неразрывно связанными с нравственно-философским понятием „Чегем“. <…> Повествование выстроено в „Рассказах о Чике“ похожим образом, в основном это сходство достигается за счет системы персонажей (один главный герой, множество второстепенных персонажей, а также единое художественное пространство). Однако „Рассказы о Чике“ нельзя отнести к жанру романа: тут сказывается отсутствие временной и исторической масштабности, отсутствие многоплановости».[77]

Пожалуй, с этим можно согласиться: Чегем у Искандера — в центре мира, этим и создается единство разрозненных, казалось бы, историй.

Да, роман! Но какой роман? Многие исследователи с подачи самого Искандера пишут про жанр романа плутовского: «Начинал я писать „Сандро из Чегема“ как шуточную вещь, слегка пародирующую плутовской роман», — писал он в предисловии к изданию «Московского рабочего». Кто-то вспоминает про рыцарский роман или про роман в жанре магического реализма. Думаем, что вполне уместно поговорить и о романе нового, ПОСТМОДЕРНИСТСКОГО типа, как бы ни нападали на этот термин сегодня. О романе как о разомкнутой структуре, опирающейся не только на внутренние «скрепы» (они в целом перечислены Ольгой Козэль), но и на те «предустановки», которые есть в сознании читательской аудитории.

Большинство историй — это воспоминания жителя Чегема, которому «почти восемьдесят лет, так что даже по абхазским понятиям его смело можно назвать старым человеком». Сандро — родной дядя по матери автору-повествователю, ему он и рассказывает о своих приключениях (тут, конечно, возникает параллель с рассказчиком в «Созвездии Козлотура» — тот тоже молод, тоже журналист). Жанры этих историй весьма разнообразны: тут и драма, современная и историческая, авантюрная новелла, сказка, притча, детектив…

Сандро — крестьянин, сын старого Хабуга (его фамилия, как мельком говорится в книге, Чегемба, то есть Чегемский), прожил долгую жизнь, полную ярких событий. Даже преувеличенно ярких. И жизнь — даже слишком длинную. Если поверять ее временем историческим, то выяснится, например, что танцевать в ансамбле Сандро должен был бы уже сильно после сорока лет. Но время в романе течет иначе — и в ходе повествования Сандро вырастает до фигуры фольклорной. Наталья Иванова справедливо, на наш взгляд, указывает на то, что именно из-за раздробленности глав и — особенно — отсутствия в них хронологического порядка главный герой кажется читателю бессмертным и обретает почти сказочное измерение:

«Неукротимый дух дяди Сандро неподвластен времени, и с последних страниц романа он удаляется упругой, полной сдержанного достоинства походкой».[78]

Во многих исследованиях Сандро определялся как трикстер — герой-посредник между различными мирами, временами и жанрами. Говорилось о его типологической схожести с другими известными трикстерами мировой литературы и фольклора вроде бравого солдата Швейка, Иванушки-дурачка, Хлестакова и Остапа Бендера. Но помимо глав о приключениях дяди Сандро в романе есть и новеллы, в которых главный герой даже не упоминается. Во втором томе это «Молния-мужчина» и «Колчерукий», в третьем — «О, Марат!» и «Широколобый». Они расширяют границы романа, придают ему бо́льшую эпичность — в конце концов, герой «настоящего» эпоса тоже действует не во всех эпизодах. Хотя Марат, курортный фотограф-ловелас, чьи любовные похождения поистине эпичны, — это своего рода современное зеркало Сандро, продолжение типажа трикстера в других условиях, с прицелом на будущее.

Время действия в романе простирается от дореволюционной истории до семидесятых годов двадцатого века. Но это время не столько историческое, сколько мифологическое, так же как (о чем мы уже много говорили) Чегем — отнюдь не географическое, но мифологическое понятие.

«Сандро» глазами читателей и писателей

Сразу после выхода, пусть и в урезанном виде, «Сандро» стал предметом критического, а потом и литературоведческого, социально-философского анализа. За прошедшие почти пятьдесят лет интерпретаций накопилось великое множество — включая обширные диссертационные исследования. Без привлечения этого материала не обойтись. Но прежде дадим слово самому автору.

«…Но постепенно замысел осложнялся, обрастал подробностями, из которых я пытался вырваться на просторы чистого юмора, но вырваться не удалось. Это лишний раз доказывает верность старой истины, что писатель только следует голосу, который диктует ему рукопись.

История рода, история села Чегем, история Абхазии и весь остальной мир, как он видится с чегемских высот, — вот канва замысла. <…>

Чегемской жизни противостоит карнавал театрализованной сталинской бюрократии: креслоносцы захватили власть. Фигура самого Сталина, этого зловещего актера, интересовала меня давно — еще тогда, когда я ничего не писал и писать не собирался.

Сталин достаточно часто отдыхал в Абхазии, и поздние, после его смерти, рассказы людей, видевших и слышавших его (обслуга, охрана и т. д.), — чаще всего восторженные и потому разоблачительные, — давали мне возможность заглянуть в первоисточник. Восторженный человек, мне так думается, менее склонен редактировать свои впечатления, ему кажется, что всё было прекрасно, и потому он простодушнее передает факты. <…>

Лучше вернемся в Чегем и отдышимся. Собственно, это и было моей литературной сверхзадачей: взбодрить своих приунывших соотечественников. Было отчего приуныть.

У искусства всего две темы: призыв и утешение. Но и призыв, если вдуматься, тоже является формой утешения. „Марсельеза“ — та же „Лунная соната“, только для другого состояния. Важно, чтобы человек сам определил, какое утешение ему сейчас нужно.

Краем детства я застал во многом еще патриархальную, деревенскую жизнь Абхазии — и навсегда полюбил ее. Может, я идеализирую уходящую жизнь? Может быть. Человек склонен возвышать то, что он любит. Идеализируя уходящий образ жизни, возможно, мы, сами того не сознавая, предъявляем счет будущему. Мы ему как бы говорим: вот что мы теряем, а что ты нам даешь взамен?

Пусть будущее призадумается над этим, если оно вообще способно думать».

Действительно, «Сандро из Чегема» связан с абхазской мифологией, с абхазским обрядовым фольклором, с теми же сказками про нартов. Это очевидно в ряде глав, которые представляют собой литературный вариант преданий — не обработанных Искандером, но сочиненных под влиянием стилистики и идейного наполнения фольклора. Более того, как утверждает Ольга Козэль, схож со структурой фольклорных преданий и сам подспудный механизм строения книги. Это не линейный процесс — это процесс органического роста, напластования различных смысловых уровней и сюжетов:

«В Нартском эпосе основным и ведущим циклом является цикл сказаний о Сасрыкве и Сатаней-Гуаше — вокруг этих имен концентрируются основные события, главные художественные линии эпоса. Они принимают участие во всех событиях эпоса, в одних случаях играя ведущую роль, в других — менее значительную. Цикл о Сасрыкве имеет художественную целостность — читатель имеет возможность проследить всю биографию героя, начиная от рождения из камня и кончая трагической гибелью от рук завистливых братьев.

Иными словами, сказания о Сасрыкве — единственные в Нартском эпосе, образующие самостоятельный цикл. В результате сравнения особенностей поэтики романа „Сандро из Чегема“ со структурой Нартского эпоса можно увидеть немалое сходство: роман точно так же проходит через этап „разрозненных повествований“ — к этапу циклизации ранее не связанных повествований вокруг отдельных героев и точно так же не достигает третьего этапа — эпопеи. Период циклизации точно так же выдает один-единственный законченный цикл — о жизни и приключениях дяди Сандро, остальные истории, в центре которых стоят другие герои, по разным причинам циклов не образуют. …Можно утверждать: роман „Сандро из Чегема“, как и Нартский эпос, начинался с разрозненных повествований».[79]

Наталья Иванова также подчеркивает связь чегемских историй с фольклором, его смеховой стихией:

«He только сам дядя Сандро, но и его родные и близкие наделены богатырской мощью. Дочери тети Маши, соседки Сандро по Чегему, имеют тела „юных великанш“ и, лежа на козьих шкурах, образуют „огнедышащий заслон“. Автор гиперболизирует их юную красоту, силу, здоровье: „Если присмотреться к любой из них, то можно было заметить легкое марево, струящееся над ними и особенно заметное в тени“. Для того чтобы окончательно подтвердить реальность юных великанш, повествователь отмечает, что „собака их, зимой спавшая под домом, выбирала место для сна прямо под комнатой, где спали девушки. По мнению чегемцев, они настолько прогревали пол, что собака под домом чувствовала тепло, излучаемое могучим кровообращением девиц“. <…> Торжествуют цветение, роскошь телесного — будь то могучие юные великанши, или волоокая, по-южному томная, великолепная красавица Даша, чья рука лениво свешивается с балкона, как цветущая гроздь, или сам дядя Сандро с его подчеркнутой физической красотой, или прекрасная княгиня-сванка. Если любимая дочь дяди Сандро, красавица и лучшая на свете низальщица листьев табака Тали рожает, так обязательно двойню. Для Искандера не существует отдельно „духовности“ и отдельно „телесности“ — радость здорового чувства, как тяга, возникающая между Багратом и Тали, естественна и потому законна по высшим законам природы, и они не могут ей не подчиниться, несмотря на негодование и запрет родни. А кедр, под которым они провели свою первую ночь, считается теперь в Чегеме священным, способствующим деторождению, плодоносности. <…> В этом мире нет места унынию, пессимизму, меланхолии. <…> Мир Чегема — мир деятельный, и смех здесь так же сопровождает труд, как труд сопровождает смех».[80]

Иркутский исследователь Екатерина Сумарокова в статье «Концепт жизнь как организующее начало художественной картины мира Ф. Искандера (на примере романа „Сандро из Чегема“)» рассматривает «мир Чегема» в терминах психогеографии:

«Пространство „Сандро из Чегема“ организовано по мифологическому принципу. Понятия село/город, верх/низ, свое/чужое, прошлое/настоящее образуют бинарные оппозиции в ценностной ориентации картины мира. Значения идеального, сакрального, упорядоченного, правильного связаны с образами Чегема, чегемцев, гор, патриархальной жизни».[81]

И как эпическое пространство разделено на «пространство чистое» (пространство героя) и пространство врага, соединяющееся архетипом дороги, так и пространство «Сандро из Чегема» также имеет оппозиционное строение: высокогорный Чегем и долинный город, левый и правый берег Кодора, Чегем и котловина Сабида, между которыми происходит развитие многих сюжетных линий.

Некоторые исследователи говорят даже о понятии «Чегемия» как «земном рае», мифологическом месте сосредоточения всяческой благости, где только и могут жить герои Искандера, что, на наш взгляд, не совсем точно, и однозначно обедняет значение «Сандро», который уж никак не является «локальной» книгой, произведением исключительно «для своих».

Полемизируя с теми, кто рассматривает «Сандро из Чегема» с учетом сильного влияния элементов эпоса, несомненно, содержащихся в книге, но не определяющих ее, Александр Генис рассматривает «Сандро» исходя из того, что Фазиль Искандер был писателем империи. И роман его мог быть написан только в империи, возникшей в результате революции. Мы, авторы, приветствуем эту близкую нам мысль.

«До большевиков Сандро был героем эпоса — может, комического, но эпоса. Но вот пришла новая власть — и Сандро стал героем романа: может, плутовского, но романа.

До революции время пребывало в эпической неподвижности. После нее оно стремительно движется в газетную действительность, разменяв степенность времени, „в котором стоим“ (эта фраза часто встречается в книге), на хаос времени, в котором мечутся. Центральный конфликт Искандера — не столкновение между старым и новым… а непримиримое противоречие нового и вечного.

Так из уникального хронотопа искандеровской книги возникает столь же уникальное жанровое образование с оригинальным сюжетом. История эпически воссозданного народа, который перепрыгивает из наивного и разумного родового строя в жестокую и комическую реальность социалистического карнавала».[82]

Но, конечно, значение «Сандро из Чегема» далеко выходит за любые национальные границы. Как и за временны́е. Как и за рамки традиций, культур, правил интерпретации. «Сандро» можно и нужно исследовать не только по «горизонтали» (современное, национальное или транснациональное, имперское), но и погружаться вглубь, как это делают многие исследователи, например, Александр Жолковский. Он высказывает, как обычно, парадоксальную и остроумную догадку по поводу одного из эпизодов «Сандро»:

«Почему Искандер озаглавил свой рассказ „Пиры Валтасара“? <…> В нем нет никаких структурных параллелей к описанному в соответствующей главе Книги пророка Даниила, кроме разве общей ситуации греховного пира неправедного властителя: нет ни надписи на стене, ни фигуры, аналогичной Даниилу (Сандро на это явно не тянет), да и время действия, 1935 год, отстоит от смерти Сталина очень далеко, а военного поражения он вообще так и не потерпел. Понятно, разумеется, желание Искандера произнести над тираном последний суд — и ПВ кончаются именно таким пассажем:

„Сам факт, что он умер своей смертью, если, конечно, он умер своей смертью, меня лично наталкивает на религиозную мысль, что Бог затребовал папку с его делами к себе, чтобы самому судить его высшим судом и самому казнить его высшей казнью“».[83]

Вообще-то исследователи не раз обращали внимание на гигантский пласт мировой литературы и фольклора, на который опирался заядлый книгочей Фазиль Искандер, создавая своего «Сандро»: тут и плутовские, и рыцарские романы (даже сама конструкция названия совпадает: человек плюс местность — сравните с названиями типа «Ласарильо с Тормеса» или «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский»), и Марк Твен, и другие американские классики. Ну и конечно, «гении места»: Фолкнер с его Йокнапатофой, Джойс с Дублином… Даже отечественная деревенская и шестидесятническая проза (с ней Искандер во многом полемизирует). Всё это верно — как верны будут и сотни других ассоциаций. Мы же говорили, что «Сандро» — это бесконечная структура, найти опору можно на ВСЕ прочитанные исследователем тексты.

Но дадим слово простым читателям, впервые познакомившимися с «Сандро» только сегодня (отзывы взяты с популярного сайта LiveLib). Они не сравнивали, не анализировали — они читали и получали удовольствие! (Стиль и правописание сохранены.)

«Представляете что такое карнавал? Да, яркий и разноцветный. Вот и этот роман об абхазской жизни получился ярко красочным и порой смешным. Даже когда автор пишет о красных и белых, о большевиках и меньшевиках во время гражданской войны. Но карнавал всегда заканчивается, как и эта книга талантливого автора».

«Мне очень понравилось как автор с юмором подошел в выкладу материала, истории что были поведаны на страницах искрятся им, я прямо наслаждалась каждым рассказом. Даже если не все веселые, ведь есть вполне драматические, то они всё равно пронизаны светлой грустью, и они не угнетают. Очень понравились главы, которые написаны от имени животных, а именно мула и буйвола, не понимаю, как можно было так круто написать, улыбка не сходила с уст, очень запоминающиеся!»

«Самая любимая глава для меня — Тали, чудо Чегема, просто не оторваться. Но и другие с уверенностью могу рекомендовать всем. Книга очень кинематографична, когда ее читаешь или слушаешь, чувствуешь то свежесть и прохладу альпийского луга с водопадом, то вкус дикого меда, то жаркое солнце на своей коже, слышишь голоса стариков, рассказывающих о своем прошлом, ощущаешь нетерпение парня, собирающегося спрыгнуть на необъезженную лошадь с ветки дерева, или страх жертвы перед выстрелом… <…> Я искренне полюбила эту книгу и ее рассказчика, мне было очень жаль, что она закончилась и придется расставаться с уже привычным миром. Думаю, что она из тех, которые можно назвать „настоящей литературой“ и к которым хочется возвращаться».

Вот что и сегодня ценят читатели в «Сандро»: яркость красок, оригинальность сюжетов, неповторимый авторский тон… Им — нравится. Им хорошо от чтения.

Думаем, такое восприятие вполне рифмуется с тем, как определял смысл своей работы сам автор. Это высказывание — в одном из интервью Александру Генису — важно и тем, что в нем, по сути, выражено искандеровское понимание сути и задач литературы, да и искусства в целом:

«Чегем создавался по воспоминаниям детства, и, я бы сказал, под детским впечатлением гармоничности того мира, который я видел в Чегеме. Конечно, мне, живущему в Москве и, тем более, вспоминающему тот мир, который я видел в детстве, прежде всего хотелось воспеть его красоту и его гармонию. Я не то чтобы сознательно убирал, а я просто не видел те противоречия, которые были внутри этого патриархального мира. Поэтому для себя, для гармонизации собственной души и, тем самым, души читателя я создал тот мир, который при всей своей простоте был своего рода гармонией, куда можно было идти читателю отдохнуть душой, набраться сил для жизни в нашем сложном хаотическом мире. Я всегда смотрел на литературу, как, может быть, в известной степени, на способ лечения человека, на способ его заряда какой-то внутренней силой, внутренней гармонией, которая помогла бы ему выживать в этом мире. В известной степени я смотрю на литературу как на крепость, куда уходит человек для того, чтобы набраться сил, чтобы вынести этот мир. Поэтому у меня ощущение того, что главное — это погрузить человека в эту литературную гармонию, которая, конечно, чтобы быть гармонией, должна быть внутренне правдивой, не избегать своих трагедий, сложностей, но приоткрыть человеку мир, в котором хотелось бы жить и который он подсознательно переводил бы в тот большой мир, в котором он сам живет. Я даже когда-то, когда писал Сандро, хотел назвать „Сандро из Чегема, или Лекарство для жизни“»[84].

Литературная гармония! Способ лечения человека! Лекарство для жизни! Как это трогательно и хорошо, хоть и, призна́емся, сегодня выглядит так несовременно. Да, несовременно, потому что — вечно.

Диалог авторов

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Андрей Битов в день смерти Фазиля сказал по телевидению нечто вроде того, что этот великий писатель самостоятельно придумал магический реализм, который в мировой литературе приписан Латинской Америке. Битов тоже был великий писатель, умнейший человек, но здесь я с ним не согласен. Это не магический реализм, прав Генис — ни Колумбия, родина Габриэля Гарсиа Маркеса, ни Йокнапатофа Фолкнера, ни Бразилия Жоржи Амаду империями не являются. Это, включая Америку, все-таки локальные страны…

МИХАИЛ ГУНДАРИН: Собственно, это мы и пытаемся внушить нашим читателям.

Е. П.: Испания была империей, Великобритания, Австро-Венгрия… Так где они?

М. Г.: Испания дала миру Дон Кихота, Великобритания — Гулливера, Австро-Венгрия — Швейка…

Е. П.: А Советская, она же Российская империя, — дядю Сандро.

М. Г.: И здесь ведь даже не от идеологии всё зависит, а, скорее, от пространства и времени…

Е. П.: «…в котором стоим», — не удержусь, процитирую Фазиля.

М. Г.: Может, поэтому он всем как родной — и абхазам, и грузинам, и русским, и якутам, и чукчам, и татарам. И нам с вами, затеявшим эту книгу. То есть всему имперскому народу.

Е. П.: Но и не только ему, иначе при чем бы здесь Эллендея Проффер, живущая в городе Анн-Арбор, штат Мичиган, США, гражданин Канады Саша Соколов и грузины, ныне имеющие собственное государство. Не говоря уже об американцах и европейцах, читающих Искандера на своих языках. А потому он всем дорог, что по-искандеровски на литературу как на лекарство больше не смотрят. Смотрят как на развлечение, игру в бисер, способ самовыражения, ну, или даже способ заработка. А вот как на способ лечения — нет. Хотя все мы в этом нуждаемся.

Глава одиннадцатая

Искандер в «МетрОполе»

На советской вершине

В апреле 1975 года Фазиль Искандер ответил на вопросы анкеты, составленной тогда еще вполне советским писателем Василием Аксеновым в американском университете Южной Калифорнии в Лос-Анджелесе, куда его пригласили из СССР на два месяца читать лекции, и разосланной нескольким отечественным писателям. Полагаем, эти ироничные, но искренние строки могут свидетельствовать о настроениях Искандера того времени, о его отношении к писательскому труду.

«Время от времени я обнаруживаю в своей душе эмбрион будущего художественного произведения — рассказа, повести или романа.

Когда я его обнаруживаю в себе, он уже обладает некоторыми признаками жизни, то есть направленностью замысла и смутными очертаниями формы в виде отдельных фраз или обрывков диалога.

Таким образом, мне трудно сказать, что толкает меня к перу — мысль или эмоция. То, что я в себе обнаруживаю, уже обладает признаками и мысли, и эмоции.

Самое решение сесть и писать для меня всегда волевой акт, то есть это всегда небольшое или большое насилие над моим нежеланием работать. Поэтому я могу твердо сказать, что если бы не заставлял себя начать работать, то ни одного рассказа не написал бы. В начале работы у меня почти никогда не бывает такого чувства: не могу не писать. Всё, что я написал, я мог бы не написать, если бы в известной мере не заставлял себя работать. Но уже в процессе работы иногда возникает ощущение, что вещь под твоим пером оживает и уже сама тащит тебя за собой, а ты только успеваешь записывать и следить за мелкими формальностями языка, сюжетных рамок и тому подобное».

Наверное, этот «волевой акт» и помог ему преодолеть затяжную депрессию после цензурного обрезания «Сандро». Именно в семидесятых были задуманы или уже созданы (вчерне либо в сравнительно законченном виде) те вещи, которые «выстрелят» через пятнадцать лет. Это и «Кролики и удавы», и «Школьный вальс, или Энергия стыда», рассказы о Чике, наконец, последние главы «Сандро из Чегема». Плюс самостоятельные новеллы и повести. Ну и стихи (немногочисленные) — это уж само собой.

Особое место среди написанного занимает повесть «Морской скорпион» — глубоко психологическая, а в чем-то даже психопатологическая вещь. Ставшая сюрпризом для поклонников «привычного», «солнечного» Искандера.

Мы не раз говорили, что кем-кем, а беззаботным весельчаком-юмористом Искандер никогда не был. Но если бы читатели знали лишь «Скорпиона», это серьезно исказило бы их представление об авторе. Повесть была опубликована — тоже определенная неожиданность — в седьмом-восьмом номере «Нашего современника» за 1976 год, которым руководил тогда «почвенник» Сергей Викулов, некогда подписавшийся под выступлением против «Нового мира» в журнале «Огонек», а в 1990-м — под скандально известным «Письмом 74-х», послужившим почвой для распада Союза писателей СССР. Однако не всё было так просто. В «Нашем современнике» печатались и вполне достойные литераторы: Федор Абрамов, Виктор Астафьев, Василий Белов, Владимир Солоухин, наконец, Василий Шукшин. Именно в 1976-м было опубликовано и «Прощание с Матерой» Валентина Распутина.

Сергей Башкапсаров, герой «Морского скорпиона» (судя по всему, ровесник Искандера, ему за сорок), вспоминает свою жизнь — в том числе свои встречи с женщинами, описанные если не откровенно, то резко, даже протокольно: она сняла платье, она легла и т. п. Тональность воспоминаний — сплошной негатив. Пусть даже некоторые из этих встреч остаются в его воображении, тем жестче он судит и себя, и ни в чем не повинных дам.

Жизнь Сергея пуста, воспоминания ему неприятны, он безжалостно, снова и снова анализирует свое поведение, поведение партнерш (иначе их не назовешь). Мрачный, мизантропический текст. Не спасает и по-искандеровски великолепное описание любимого южного моря, а уж привлекательным героя никак не назовешь. Романтик Искандер доходит здесь едва ли не до цинизма. Или, скорее, до той степени отчуждения, которое демонстрирует Лев Толстой в «Крейцеровой сонате» (влияние тут очевидно). Особенно там, где Сергей рассуждает о жене, единственной женщине, отношения с которой затянулись на годы. Он безбожно ревнует ее, теряя ощущение реальности, обвиняет во всех смертных грехах, хотя и понимает, что напрасно; но ему от этого не легче.

Вот на рыбалке Сергея ударил морской скорпион, нога опухла, горит огнем, — а жена не чувствует его боли, ее манит смех и веселье столичных отпускников.

«Ведь, в сущности, она меня сегодня предала. Это было даже хуже, чем предательство. Ведь предатель осознаёт, что он переходит какую-то грань. Она даже не осознала это. Она услышала веселый смех, доносящийся с пляжа, и ее слепая душа потянулась туда, не в силах соединить и сопоставить страдание близкого человека с этим взрывом веселья и правильно выбрать свое место между ними».

Раздоры случаются у них всё чаще. Однако немногим лучше было, если ссору удается погасить:

«Все их ссоры кончались ее слезами, и в конце концов острая жалость пронизывала его, и он начинал утешать и ласкать ее, и всё завершалось близостью, почему-то особенно сладостной. Обычно после этого она засыпала глубоким сном, а он чаще всего лежал, отупев от всего случившегося и никак не понимая, как мог разразиться этот безобразный скандал, и даже не всегда мог припомнить причину, вызвавшую взрыв с его или ее стороны. Иногда у него возникала странная догадка, что всё это вызвано тайным эротическим призывом: отбросив их друг от друга ссорой, обострить чувственную нежность сближения».

Как же «весь распахнутый, свободный», талантливый Сергей (он с блеском защитил кандидатскую диссертацию), помогавший несправедливо осужденному другу, потерял это чувство «упоенности жизнью», почему, думает он, «собственная его жизнь бедна в этом смысле»? Не потому ли, что соглашался на маленькие компромиссы и они обернулись предательством себя самого? Предательством себя как ученого (лишил свою работу полемической мысли в угоду общепринятым представлениям), как личности, променяв полноту жизни на «милую суету бессознательности».

И с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю, —

писал столь любимый Искандером Пушкин. «Морской скорпион» — об этом. Искандер настаивает на необходимости самоанализа, знания о себе, беспощадной честности перед самим собой.

«Дар жизни — это видеть, сочувствовать, осознавать, принимая всю неизбежную горечь, которую приносит знание. Это единственная ценность, которую у нас никто не может отнять, если мы сами у себя ее не отнимем».

Удивила читателей эта повесть еще и жесткой (по тем временам, конечно) социальной критикой. Лодочника Володю Палба, невольного убийцу, отправляют в тюрьму на полный срок, потому что так хочет матерый уголовник — отец убитого Володей в случайной драке, и то в порядке самообороны. Пьянство, воровство, хулиганство — самые обычные приметы повседневной жизни на юге (герой оттуда давно уехал, живет в Москве).

В общем, это был новый Искандер, отказывающийся от романтических иллюзий и вместе с этим — от юмора и иронии. Он чертовски серьезен, и повесть, скажем прямо, это не украшает.

Отзывы простых сегодняшних читателей скорее недоуменны.

«В самом начале море, солнце, наслаждаешься красотами, но всё меняется, когда убили человека и (автор подробно описал) как, что, когда… Повесть темная и немного негативная. Ждать чего-то яркого, позитивного не надо! И опять перескоки, то один герой, то другой. Хотя я очень люблю Искандера и его произведения перечитывала, но „Морской скорпион“ для моего восприятия тяжелый оказался!

В этой повести я не увидела терпкий юмор, язвительную сатиру… Вероятно, всё это присутствует в других произведениях автора. Почитаю другие книги Искандера, не буду делать скоропалительных выводов. Но рыбалку Фазиль Искандер описывает, как садист. Я „болела“ за скорпиона, когда герой повести нападал на него. Зачем такое красочное описание убийства рыб, скорпионов, креветок…»

«Морской скорпион» вместе с двумя другими повестями, «Ночь и день Чика» (составлена из публиковавшихся раньше по отдельности новелл «Ночные тайны» и «День Чика») и «Дерево детства», издан «Советским писателем» через три года после журнальной публикации, только в 1979 году. Причем тираж книги был непривычно мал — всего 15 тысяч экземпляров: Искандера начали наказывать за участие в «МетрОполе». Об этом важнейшем событии в жизни Искандера и пойдет дальше речь.

Вторая половина семидесятых — период наибольшего взлета Фазиля в писательской табели о рангах советского образца. О нем благожелательно пишут критики. Появляются исследовательские работы (в том числе и за рубежом), переводы. Зарубежные поездки становятся привычными. Издания на родине следуют одно за другим; в 1977-м, например, выходит толстый том избранного — 480 страниц! — куда вошли главы из «Сандро», опубликованные в «Новом мире». При этом никаких недостойных поступков, лакейского поведения, осуждения друзей, среди которых были и весьма неблагонадежные по советским стандартам, тот же Лев Копелев. Казалось бы, о чем еще и мечтать!

Складывалось впечатление, что к Искандеру присматривалось самое высокое писательское, а может, и не только писательское начальство. «По анкете» — включая происхождение «из низов» — он прекрасно подходил на руководящий пост. Его моральный авторитет среди коллег, популярность среди читателей, качество его книг (очевидное для всех) делали Искандера идеальным претендентом на роль, условно говоря, Расула Гамзатова или Абдижамила Нурпеисова. С манящими перспективами в материальном плане. Плохо, что ли, кататься по всему миру как представителю советской многонациональной литературы!

Но чиновники не могли понять, какие чувства владеют всегда сдержанным, корректным на вид Искандером. Он был до глубины души оскорблен цензурным надругательством над его любимым детищем. Насилия над «Сандро» он не простил советской власти никогда.

С этой точки зрения его участие в «подпольном» альманахе «МетрОполь» выглядит вполне логичным. Вот только чиновники никак не могли взять толк, что общего у мегаблагополучного Искандера с этой компанией. Ну мало ли, книжку порезали! Стоит ли разговора?!

Стоило.

Искандер-метро́полец

Искандер и в семидесятых не был диссидентом, и никогда им не стал. Собственно говоря, и организаторы проекта неподцензурного альманаха мечтали о некоем «третьем пути» — не уходить в полное подполье, но делать свое литературное дело вне зависимости от диктата литературных генералов.

Судя по составу участников, эта идея — а точнее, как оказалось, иллюзия — привлекла многих. В 1978 году альманах был придуман (по легенде — во время посещения зубной поликлиники) Аксеновым и Виктором Ерофеевым. Тогда же осуществлен. Тогда же начались репрессии. В этой ситуации неприкасаемых для властей не было, и Искандер исключением не стал.

Вокруг «МетрОполя» объединились и официально признанные, но притесняемые цензурой писатели (Искандер был в их числе, как и Вознесенский, Ахмадулина, Битов), и дебютанты (Петр Кожевников), и ветераны подполья вроде Юза Алешковского, в миру успешного детского писателя (кто ж не помнит «Кыш и Двапортфеля»!), но на самом деле автора песен, которые пел весь народ, — «Товарищ Сталин, вы большой ученый…», «Окурочек»… Для Алешковского это была уникальная возможность увидеть себя напечатанным на родине. Как и для Владимира Высоцкого, тоже метропольца и тоже абсолютно непризнанного в роли «нормального», публикуемого поэта. Высоцкий появлялся в штаб-квартире «МетрОполя» с лихим вопросом: «Здесь печатают фальшивые деньги?» Кстати, Высоцкий написал о «МетрОполе» веселую песню — увы, утраченную и, похоже, навсегда. С «МетрОполя» по-настоящему началась всероссийская и мировая слава поэта Юрия Кублановского.

Давид Боровский был главным художником Театра на Таганке, Борис Мессерер — сценографом доброй сотни оперных, балетных и драматических спектаклей, кинофильмов, книжным графиком.

Публикация была важна и для Евгения Рейна, у которого после многих лет работы в литературе не было ни единой выпущенной книжки, и для Инны Лиснянской. Семен Липкин был известен только как переводчик, несмотря на то что писал стихи еще с довоенных времен и был высоко ценим Анной Ахматовой. Генриху Сапгиру дозволялось публиковать лишь его детские стихи.

Тончайший рассказ Беллы Ахмадулиной «Много собак и Собака» отказывались печатать, углядев в нем антисталинские мотивы. Может быть, из-за слов старой дамы о канале «Москва — Волга»: «…я встретила взгляд человека, которого уже не было на свете, он уже вымостил собою дно канала, но вот стоял и брезгливо и высокомерно смотрел на меня. Столько лет прошло, клешни внутри меня намертво сомкнулись и дожирают мою жизнь. А он всё стоит и смотрит». А может быть, из-за видения развеселой мажорки, отправившейся на развлекательную экскурсию по каналу: «…из заоконной русалочьей сырости бледные лица глядят на нее брезгливо и высокомерно. Но почему не на тех, кого они видели в свой последний час, а на нее, разминувшуюся с ними во времени?» Или из-за фразы «Деление на убийц и убиенных предрешено и непоправимо»…

Религиозный философ Виктор Тростников рассказывал в альманахе о своем опыте обретения православия. Марк Розовский — о том, как московские партийные власти гнобили его студенческий театр. Историк, специалист по итальянскому Возрождению Леонид Баткин рассуждал о «неуютности культуры». Сатирик Аркадий Арканов, прозаик, драматург, переводчик, востоковед из Питера Борис Вахтин, легендарный американец Джон Апдайк (Аксенов перевел кусок его романа «Переворот»), поэт Юрий Карабчиевский, ныне признанный классик Фридрих Горенштейн, художник Анатолий Брусиловский тоже нашли свое место под крышей «МетрОполя».

Участники альманаха были очень разными и по писательскому опыту, и по эстетическим, и по политическим убеждениям, и это было принципиально важно. Альманах был, пожалуй, единственным в СССР плюралистским изданием, где авангардисты мирно сосуществовали рядом с традиционалистами, безбожники — с неофитами, классики — с литераторами андеграунда.

Был поэт, который струсил и забрал свою подборку из альманаха до выхода его, были литераторы, которые злобились, что не попали в «МетрОполь», а вот драматурга Виктора Славкина Аксенов и Попов уговорили не участвовать в альманахе — власти вроде бы намеревались разрешить спектакль по его пьесе «Взрослая дочь молодого человека».

Тут даже не то диво, что «МетрОполь» был первым изданием такого типа, объединявшим всех только по ценности их произведений. Но он был и последним ВНЕПАРТИЙНЫМ изданием! Когда наступила «свобода», все быстро разбежались по своим площадкам и начали неистово полемизировать друг с другом. Потом пришла эпоха интернета, появились социальные сети и бесконечные сетевые драки… Так что «МетрОполь» остался своего рода утопией.

В программном заявлении-предисловии, написанном Аксеновым, значилось:

«Мечта бездомного — крыша над головой; отсюда и „МетрОполь“, столичный шалаш над лучшим в мире метрополитеном. Авторы „МетрОполя“ — независимые (друг от друга) литераторы. Единственное, что полностью объединяет их под крышей, — это сознание того, что только сам автор отвечает за свое произведение; право на такую ответственность представляется нам священным. Не исключено, что упрочение этого сознания принесет пользу всей нашей культуре».

Аксенов вместе с Евгением Поповым и Виктором Ерофеевым был, говоря по-нынешнему, креативным продюсером издания. А креатива было хоть отбавляй! Взять сам способ изготовления: на громадные ватманские листы надо было наклеить странички с текстами — абсолютно ручная работа! Занимался ею Евгений Попов с привлечением всех приходящих, что называется, без чинов и званий. Были и волонтеры — ныне знаменитый театральный художник, заслуженный работник культуры Владимир Боер и его жена Наталья, Галина Овчинникова, редактор, тогда студентка.

В альманахе было 40 печатных листов — это значило, что из расчета двенадцати экземпляров, в которых «вышел в свет» альманах, на ватман нужно было наклеить около двенадцати тысяч машинописных страниц!

Великолепна была работа художников. Давиду Боровскому принадлежит идея обложки «МетрОполя», где бумага своим цветом напоминает надгробный мраморный камень, символизирующий «похороненные» рукописи, включенные в альманах. Кроме того, Боровский придумал, что каждый экземпляр альманаха должен быть помещен в холщовый мешок, обозначавший нечто вроде «наволочки Хлебникова». Увы, не хватило времени осуществить этот замысел. Знаменитой стала эмблема альманаха — граммофоны, обращенные в разные стороны света, — работа Бориса Мессерера.

Фазиль Искандер значился на обложке альманаха в числе редакторов — другими были Аксенов, Битов, Ерофеев, Попов. Строго говоря, редакторской функции Фазиль не выполнял. Но то, что он оказался среди руководителей проекта, говорит и о том уважении, которое к нему питали остальные участники, и о том, что сам он подошел к «МетрОполю» очень серьезно, не просто забежал-принес рассказ.

С Поповым и Ерофеевым Искандер познакомился именно благодаря «МетрОполю». С Аксеновым, который и привел Искандера, они были знакомы еще с шестидесятых, как и с Вознесенским и Ахмадулиной. О стихах Беллы Ахатовны Искандер неизменно отзывался очень высоко, вспоминал, как уже при первом знакомстве с ними они поразили его свежестью и оригинальностью.

Много хорошего говорила об Искандере и Ахмадулина, ценя его прежде всего как прозаика. Уже много лет спустя, в 2002 году, она писала: «Фазиль Искандер отраден, утешителен. Дар, полученный писателем, художником свыше, драгоценный подарок нам. Этот дар — прибыль нашего ума и сердца».

Повторим, его любили и уважали практически все.

В «МетрОполе» Искандер разместил повесть «Маленький гигант большого секса», которая под заглавием «О, Марат!» вошла в канонический текст «Сандро из Чегема». Повесть не имела никаких шансов на публикацию в СССР. Мало того что в ней были описаны любовные похождения фотографа Марата, так еще и упоминался Берия! Зато второй текст Искандера — рассказ «Возмездие» из цикла про детство Чика — к тому времени был уже напечатан, хотя и с купюрами, в седьмом номере «Дружбы народов» за 1977 год. Это одно из немногих исключений: подавляющее большинство текстов в «МетрОполе» публиковалось впервые.

Но и «Возмездие» в метропольском контексте смотрелось совсем иначе, чем в журнале. Речь в рассказе идет о справедливом и несправедливом наказании за прошлые грехи, о той мере, после которой месть превращается в новое преступление. Маленький Чик жаждет наказания для мелкого хулигана Керопчика за обиду, нанесенную его брату и старичку-торговцу. Мстителем выступает уже настоящий бандит, Мотя. Он публично унижает Керопчика — заставляет его раздеться перед всеми. Вот каковой оказывается «справедливая» месть, к полному ужасу Чика!

«— Ну, теперь трусы, — сказал Мотя, — а носки можешь оставить.

— Трусы я не сниму, — вдруг сказал Керопчик и еще сильнее побледнел.

В его прозрачных глазах появилось выражение смертельного упорства загнанной козы. Он приподнял голову и прямо смотрел на Мотю, ожидая удара.

Мотя не стал его ударять, а спокойно вынул из бокового кармана финский нож. Страх и ужас сковали Чика. Неужели он его будет убивать, мелькнуло у него в голове, как же это может быть?

— Сымай, — сказал Мотя и посмотрел в глаза Керопчика своим холодным, брезгливым взглядом.

— Не сниму, — сказал Керопчик тихо и еще больше побледнел.

Мотя взял свой финский нож за лезвие и, оставив острие свободным пальца на три, наклонился и всадил нож в голое волосатое бедро Керопчика.

Приступ тошноты подкатил к горлу Чика. Керопчик неподвижно стоял и только слегка дернулся, когда нож вошел ему в ногу. Мотя разогнулся и посмотрел на Керопчика своими холодными глазами, и вдруг Чику показалось, что он понял смысл выражения его глаз: человеческое тело беззащитно против ножа и пули, и потому сам человек достоин презрения.

Густая пунцовая капля крови появилась на том месте, куда Мотя всадил нож. И только Чик удивился, что оттуда не идет кровь, как Керопчик переступил с ноги на ногу, и из ранки полилась тоненькая быстрая струйка крови. Она пошла вдоль ноги и затекла за носок.

— Сымай, — повторил Мотя.

— Не сниму, — ответил Керопчик, глядя на Мотю, и глаза его теперь были похожи на две ненавидящие раны.

Мотя наглядно перехватил лезвие финки, так что теперь он освободил его от острия примерно на четыре пальца, и, наклонившись, всадил лезвие в другую ногу Керопчика. Керопчик вздрогнул, но опять не сошел с места, и только Чик услышал, как у него скрипнули зубы.

И опять Чик как сквозь сон удивился, что из ноги не идет кровь, и опять Керопчик переступил с ноги на ногу, и струйка крови, еще более обильная, полилась вдоль ноги, извиваясь и выбирая русло между густыми курчавящимися волосками».

Керопчика спасает случайный прохожий-военный. А Чик в этот день многое узна́ет о жизни…

Сегодня рассказ входит во внешкольное чтение для восьмого класса. Пожалуй, это хорошо. Следует и школьникам размышлять о таких вещах.

«Шел в комнату, попал в другую»

Скажем прямо: редакторы «МетрОполя» поначалу не рассчитывали на столь жесткие репрессии, которые обрушились на них. В конце концов, дали же немного свободы левым художникам после «бульдозерной выставки», открыли им какой-никакой, а выставочный зал, разрешили экспозиции… Поэтому организаторы проекта искренно — или почти искренно — предложили литературному начальству опубликовать альманах в СССР.

План был такой: подготовив вручную те самые 12 экземпляров, организовать «вернисаж», чтобы обнародовать произведение, которое после этого можно было бы условно считать опубликованным. Затем представленный публично в машинописном виде «арт-продукт» мог бы выйти в свет (пусть и крайне ограниченным тиражом). Собственно, организаторы проекта даже поставили о нем в известность советские официальные органы: издательство «Советский писатель» и агентство по авторским правам.

Номер не прошел.

Сначала с редакторами беседовали, что называется, приватно (Искандера на ковер не вызывали). Потом — 22 января 1979 года — грянуло расширенное заседание секретариата Московского отделения СП СССР.

19 января 1979 года Аксеновым, Ерофеевым, Ахмадулиной, Поповым, Битовым и Искандером было передано в ЦК КПСС (Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу и — копия — секретарю ЦК КПСС М. В. Зимянину) письмо. В нем авторы просили Брежнева «вникнуть в конфликтную ситуацию, возникшую в Московской писательской организации» в связи с выходом «МетрОполя».

«Мы подготовили новый литературный альманах, отражающий художественные поиски различных поколений современных советских писателей. Основная задача нашей работы — расширить творческие возможности современной советской литературы, способствуя тем самым обогащению нашей культуры и укреплению ее авторитета как внутри страны, так и за рубежом.

К сожалению, наша инициатива была встречена руководством Московской писательской организации… с необъяснимым подозрением, тут же перешедшим в необоснованные обвинения и угрозы… Секретари Московской писательской организации объявили наш альманах опасным мероприятием… Мы думаем, что такое обращение с писателями недопустимо и резко противоречит ленинской культурной политике».

Ответа на это послание, всё еще полное условностей, — включая неизбежное упоминание о якобы благой ленинской политике, — не было. Но известна резолюция Михаила Васильевича Зимянина: «Отделу культуры ЦК — тов. Шауро В. Ф. Рассмотреть с участием руководства СП СССР и правления Московской организации СП заявление группы авторов альманаха от 19.01.79 и представить необходимые выводы в ЦК. 22.01.79. М. Зимянин».

Указание опоздало: заседание секретариата уже было назначено.

В выступлении своем Василий Аксенов, обозначая позицию тех, кто придумал «МетрОполь», назвал и Искандера:

«Маститый, как говорится, писатель, но вещи его проходят безумно трудную редактуру, это не редактура, а какое-то выворачивание рук. И Битов сталкивается с этим, и я»[85].

И тут же о произведениях Искандера, включенных в альманах, высказался Станислав Куняев:

«Один рассказ Искандера — блеск. Он был напечатан. Второй менее интересен, он про полового психопата и его приключения, в том числе и с любовницей Берии…»

Как и следовало ожидать, представитель писательского официоза оценивал внешние параметры: если напечатан, то хороший. А второй — по теме и табуированному имени — плохой…

Заговорил и некто Ал. Кулешов, ныне прочно забытый спортивный комментатор, советский «детективщик», автор книг «Американский спорт на службе реакции» и «Советские спортсмены в борьбе за мир и дружбу», по слухам, внебрачный сын поэта Александра Блока:

«Литература имеет к этому альманаху слабое отношение. И не надо было читать „Охоту на волков“, чтобы понять это. Предисловие — это политический манифест, политическая программа, как и у зарубежных изданий, и этот альманах обязательно попадет на Запад. С Алешковским, или кто из авторов еще поедет. И не надо их обсуждать у писателей, а надо — на заводе Лихачева. Пускай ответят перед рабочими. Их цель — политика. Вон они говорят, что на них давят, выкручивают им руки. У меня два вопроса. Первый — Аксенову. Ты понимаешь, Василий, что будет, если альманах попадет на Запад? Я слишком уважаю тебя, чтобы верить, будто ты не понимаешь. И второе — я хочу, чтобы выступил Фазиль Искандер».

Расчет очевиден: чтобы Искандер, которого почти не критиковали, мог отмежеваться от прочих сомнительных авторов и текстов.

И Искандер выступил, но совсем не так, как ожидалось от него. Он начал спокойно, но постепенно стал наливаться гневом.

«Обсуждение началось в доброжелательной форме. Но неправильно было бы закрывать глаза на реально существующую обстановку в редакциях журналов и издательствах. Книга Можаева лежит 10 лет (имелся в виду цикл сатирических рассказов Бориса Можаева „История села Брехова, рассказанная Петром Афанасьевичем Буслаевым“, написанный в 1968 году и опубликованный только в 1990-м. — Е. П., М. Г.). Книги лежат по 10, 15, 20 лет, а затем писатель умирает и — всё. Ничего как бы и не было. У Чухонцева 15 лет пролежала книга, а сейчас напечатали, масса положительных рецензий. А кто знает, какой путь прошел он за эти 15 лет? История с Поповым. Две положительные рецензии на книгу в „Сов[етском] писателе“ и отрицательное редзаключение. Это жульничество! Вот как это называется! Здесь говорят о содержании альманаха. Но ведь сущность писателя в том, что он всегда недоволен. Нет общества, в котором писателю хорошо, и он всегда ищет.

…Но почему мы все тут говорим о трудностях печатания? Мы что, оккупированы кем-то? Человек не вечен, человек умирает, так и не увидев опубликованными своих трудов. А то, что есть, будет прорываться в разных формах. Лично мне альманах, может быть, и не нужен, нам он не прибавит и не убавит, но я считаю, что вам пора оставить самодовольство, потому что просто это не кончится. Молодые придут и будут стучать по столу кулаком, и вы стучите кулаком повыше. Помогите людям работать, и никакого альманаха не будет».

Сказано довольно резко. «Мы что, оккупированы кем-то?» За такие слова, сказанные публично, да еще в присутствии начальства, и сегодня прилететь может… Эту резкость попытался сразу же сгладить Феликс Кузнецов, секретарь Московского отделения СП СССР. Он поблагодарил Искандера за искренность и заявил — вроде как обращаясь к Искандеру как к своему, но уже с растущей угрозой:

«А к Фазилю относится поговорка: „Шел в комнату, попал в другую“. Ты попал в другую комнату, Фазиль, искушенный политической спекуляцией. И если развитие событий состоится, а оно состоится с неизбежностью, то все проблемы еще ухудшатся. Мы снивелируем это дело, но, с другой стороны, в нас сильно искушение ответить на это тем же, так как мы — патриоты своей Родины».

Много еще чего говорили на том собрании про «МетрОполь». Приведем несколько ярких цитат.

«Я вам скажу, как сталинградский комбат. Это — антисоветская пропаганда. В Иране льется кровь, люди гибнут у Сомосы, а мы здесь разводим разговоры. Где здесь новаторство? Это — декадентские неликвиды, а мы сидим и рассуждаем». (Николай Грибачев)

«Строители, злобинцы к примеру, построили дом, хороший дом, где живет много разных жильцов. А пришли писатели и описали выгребные ямы этого дома, и только. Гадость. Грязь ползет по страницам». (Михаил Алексеев)

«Порноноваторство…» (Анатолий Алексин)

Но разговоры разговорами, даже обвинения обвинениями, — хуже, что «развитие событий», если пользоваться кузнецовским определением, и впрямь состоялось.

Весной 1979 года Аксенов, Ерофеев и Попов поехали в Крым. Вот цитата из книги Михаила Гундарина «Солнце всходит и заходит. Жизнь и удивительные приключения Евгения Попова, сибиряка, пьяницы, скандалиста и знаменитого писателя»:

«…достигнув Коктебеля, мы сняли комнату у знакомой официантки из Дома творчества и вечером пошли, заплатив деньги, в писательское кино на открытом воздухе, где наши коллеги, за исключением одного-единственного Олега Чухонцева, с ужасом глядели на нас, как на восставших из идеологической могилы мертвецов. Фильм, помнится, был про страдания лорда Байрона…

А утром мы встретили веселого Фазиля Искандера, и, когда уже сидели за выпивкой и кофе, он вдруг вспомнил, что только что получил анонимку из Москвы с характерным содержанием: „Радуйся, сволочь! Двух ваших сукиных сынов наконец-то исключили из Союза писателей!“

— Вас правда исключили? — огорчился Фазиль, но мы успокоили его, сказав, что таких „параш“ и „уток“ было за всё это время предостаточно, что, когда мы уезжали, всё было спокойно, спокойно всё будет и впредь.

Но, когда мы возвратились и я только-только открыл дверь квартиры покойной матери Аксенова, где тогда временно проживал, раздался телефонный звонок. Звонил Василий Павлович, непривычно серьезный.

— Знаешь, Женя, — сказал он. — Всё, к сожалению, подтвердилось. Вас действительно исключили. — И тут же, без паузы, добавил: — И я тебе звоню сказать, что как я обещал, так и будет. Я выйду из Союза писателей, если вас не восстановят».[86]

Как только стало известно, что «МетрОполь» попал на Запад и будет издан (что вскоре и произошло: в 1979 году репринт альманаха опубликовало американское издательство «Ardis Publishing»), немедленно воспоследовали и карательные меры: метропольцев прекращают публиковать.

История с «МетрОполем» вызвала огромный резонанс в мире. Возмущенные статьи появились в Европе и Америке, в защиту Попова и Ерофеева выступили титаны американской литературы Курт Воннегут, Уильям Стайрон, Артур Миллер, Эдвард Олби, Джон Апдайк.

В разгар скандала эмигрировал на Запад Юз Алешковский, за ним последовали искусствовед Василий Ракитин, Фридрих Горенштейн — сценарист Андрея Тарковского и Андрона Михалкова-Кончаловского, автор множества новелл, повестей и романов, у которого за всё время его литературной деятельности был напечатан в СССР один (!) рассказ (кстати, опубликованный в «Избранном» журнала «Юность» вместе с рассказом и стихами Искандера и произведениями некоторых будущих метропольцев).

Искандера тоже перестали печатать. Это стало для него серьезным ударом, психологическим прежде всего. Тут и невозможность кормить семью, и невозможность выйти к читателю. Наконец, невозможность выполнять свое главное писательское предназначение.

К счастью, тотальный запрет продлился недолго. Неизвестно, сколько выдержал бы Фазиль эту немоту, это отлучение от любимого дела. Но в начале восьмидесятых в печати стали изредка появляться его отдельные рассказы, потом небольшим тиражом вышел сборник. Соответственно, на гонорары было не прожить.

Именно в «метропольский» год Марина Искандер поступала в вуз — на филфак МГУ. Семья боялась, не помешает ли шумиха вокруг «МетрОполя» ее поступлению. К счастью, всё обошлось.

Диалог авторов

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Да, увы, альманах «МетрОполь» действительно был последним крупным литературным скандалом коммунистической эпохи после шельмования Зощенко и Ахматовой, дела «Доктора Живаго» Пастернака, судебного процесса Даниэля и Синявского, «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына. Весной 1979 года вы жили в Барнауле и, конечно же, ничего не знали об этих московских страстях. Или отголоски скандала докатились и до Алтая?

МИХАИЛ ГУНДАРИН: Не забывайте, мне тогда было всего десять лет.

Е. П.: Ну, у меня на родине, в Красноярске, я мгновенно стал, извините, легендарной персоной. Поэт Эдуард Нонин, который зарабатывал на жизнь тем, что сторожил в тундре огромный кусок газопровода, услышав по «Голосу Америки» мою фамилию, встал на лыжи и пробежал по снегу несколько километров, чтобы поделиться с соседом благой вестью: «Наш Женька вместе с Аксеновым, Ахмадулиной, Высоцким и Искандером вставил фитиля большевикам!» Так «простые люди» расценили эту литературную затею. Я потом лет десять не ездил на родину. Не за себя боялся, а за друзей, которых непременно после встречи со мной будут таскать в местное ГБ, чтобы выведать, что им там наплел приезжий московский антисоветчик.

М. Г.: Вроде бы ваши метропольские тексты таковыми не считались.

Е. П.: Это Фазиль понимал, Аксенов и Ахмадулина, а отнюдь не «товарищи».

М. Г.: Читал стенограмму. Один из них докладывает на секретариате: «Вот рассказ „Кина не будет“ (это ваш рассказ, Евгений Анатольевич). Там мелкая мразь рассказывает о Горьком в издевательском тоне при явном сочувствии автора. Мы не позволим глумиться». Другой — что он даже не взял бы вас в Литинститут, где вы, кстати, сейчас преподаете…

Е. П.: Хорошо, что вы не называете их фамилии. Писатели, между прочим, хоть и насквозь советские, но неплохие. Просто обделались со страху перед начальством… Еще этот, питерский туз, который сказал, что я графоман и мне нечего делать в Союзе писателей… Ладно, проехали… Я, как говорят на Востоке, «золотом режу на сердце» (слова Фазиля обо мне).

М. Г.: Ну, вы теперь заслуженный работник культуры, лауреат всяких премий, президент русского ПЕН-центра, недавно получили благодарственную грамоту от Путина за «большой вклад в укрепление российской государственности и активную общественную деятельность». А что стало с другими авторами «МетрОполя»?

Е. П.: Да нас и в живых-то осталось всего восемь человек (тьфу-тьфу-тьфу через левое плечо). Даже Петька Кожевников, самый младший из нас, помер. Юз Алешковский в США, Анатолий Брусиловский — в Кёльне, Виктор Ерофеев, Юрий Кублановский, Борис Мессерер, Евгений Рейн, Марк Розовский и, соответственно, я — в Москве.

Ни один из двадцати семи участников альманаха (включая художников и Джона Апдайка) не растворился во времени и пространстве.

Василий Аксенов, Аркадий Арканов, Белла Ахмадулина, Андрей Битов, Андрей Вознесенский, Фридрих Горенштейн, Семен Липкин, Инна Лиснянская, Евгений Рейн, Генрих Сапгир — классики. Не говоря уже о герое нашей книги Фазиле Искандере.

Леонид Баткин при перестройке стал известным политиком, придерживающимся либеральных взглядов. Думаю, он осудил бы меня за то, что я принял благодарность от Путина, как это сделали некоторые люди сходных с ним умонастроений, но, в отличие от Леонида Михайловича, живые.

Спектакль по повести Бориса Вахтина «Одна абсолютно счастливая деревня», поставленный в 2000 году Петром Фоменко, идет до сих пор, и на него по-прежнему невозможно попасть.

Юрий Карабчиевский, рано ушедший из жизни, прославился книгой «Воскресение Маяковского».

Юрий Кублановский, бывший церковный сторож в суконном потертом пальто, ныне считается одним из лучших современных поэтов, стал седым, вальяжным, часто выступает на православном радио и телевидении.

Борис Мессерер — академик, народный художник России, лауреат двух Государственных премий. В восемьдесят восемь лет до сих пор не чурается принять иной раз по вечерам свои традиционные, по его выражению, «сто пЕтьдесят».

Ракитин издал в России и на Западе целую серию мемуаров русских авангардистов.

Процветает театр Марка Розовского «У Никитских ворот».

Тростников стал в новые времена профессором Российского православного университета. Его идеи оказали сильное влияние на братьев Михалковых — Андрона и Никиту.

Высоцкий был, есть и всегда будет Высоцкий.

Его друг Боровский, который и привел легендарного барда в «МетрОполь», — целая эпоха в театре.

Никого не забыл?

М. Г.: Кажется, назвали всех… А как вы думаете, был ли шанс, что «МетрОполь» победит?

Е. П.: Он уже победил, если судить его по гамбургскому счету.

М. Г.: В смысле, могла бы власть пойти на попятную и разрешить «МетрОполь»?

Е. П.: Сначала нужно разобраться, действительно ли только власть виновата в его разгроме.

М. Г.: А кто же еще?

Е. П.: А братья-писатели. Мне попалась как-то на глаза брошюра «КГБ и власть. Пятое управление: политическая контрразведка», мемуары бывшего начальника 5-го управления КГБ по борьбе с инакомыслящими Филиппа Денисовича Бобкова, где он пишет что-то вроде этого: вот в Москве группа богемствующих, пьющих литераторов организовала малохудожестенный альманах «МетрОполь», которым заинтересовались на Западе. КГБ считал, что можно издать альманах в СССР ничтожным тиражом, и черт с ним, но карьеристы из Союза писателей во главе с Феликсом Кузнецовым из конъюнктурных соображений довели дело до международного скандала и тем самым нанесли урон СССР.

М. Г.: Вы этим словам Бобкова верите?

Е. П.: Как ни странно, верю. Ведь и Хрущев не сам в Манеж пришел, чтобы объявить художников-авангардистов «пидарасами» и топать на них ногами… Его братья-художники привели. А в нашем случае — братья-писатели провокацию устроили.

М. Г.: Зачем?

Е. П.: Ну неужели непонятно? И партия уже не монолит, и вдруг «аксеновские» возьмут вверх, куда тогда Феликсу Феодосьевичу Кузнецову деваться? Вот они и пытались обласкать Фазиля, но только не знали, с кем связались.

М. П.: А идеология?

Е. П.: Да какая там в семьдесят девятом была идеология, когда прошло всего десять лет, и СССР накрылся медным тазом. Феликс Кузнецов стал директором ИМЛИ, а Филипп Денисович пошел служить к нуворишу Владимиру Гусинскому. Помните такого? Символ свободы НТВ, группа «Мост», три дня парился в Бутырках по обвинению в мошенничестве, сейчас живет не то в Израиле, не то в Испании.

М. Г.: А может, это Гусинский служил у Бобкова, сидя на золоте партии?

Е. П.: Да кто их там разберет, кто у кого служил. Вот и Михаил Ходорковский был секретарем райкома комсомола, потом джинсы в кооперативе варил, создал нефтяную империю ЮКОС, отсидел десятку, был выпущен Путиным на Запад, сейчас ярый обструкционист и мученик за нашу демократию, живущий в Швейцарии.

М. Г.: Всё иронизируете? Не боитесь «либеральной жандармерии»?

Е. П.: Мне семьдесят пять. Меня Аксенов, Искандер и Шукшин отучили бояться.

Глава двенадцатая

Начало восьмидесятых: в опале

Церковь, ребенок и дача

В восьмидесятые, достигнув пятидесятилетия, Фазиль Искандер стал писать меньше. Всё же пиком его активности были семидесятые. С другой стороны, вторая половина восьмидесятых была временем его писательской зрелости и триумфа. В первые годы этого десятилетия он доделывал начатое: написал несколько глав своей главной книги, по сути дописал ее; потом, в перестройку, приготовил к изданию канонический трехтомник «Сандро из Чегема»; еще раньше закончил «Кроликов и удавов». Последним крупным произведением станет «Стоянка человека». На девяностые пришлись только рассказы о Чике, философские зарисовки, этюды о писателях — ну и несколько повестей, по-разному встреченных публикой. Увы, время было не то, чтобы следить за новинками литературы.

Вторая часть восьмидесятых станет чрезвычайно бурной, самой насыщенной в размеренной, в общем-то, жизни Искандера — с точки зрения политической и общественной активности. Первая половина десятилетия на этом фоне кажется затишьем, привалом перед боем. А может быть, водоразделом между прошлым и будущим.

А пока — Искандера ждала опала. Как писал он с иронией позже:

«За участие в альманахе „МетрОполь“ я был подвергнут легкому остракизму, и меня отгоняли, правда, не слишком шумно, от редакционных ульев, когда я приближался к ним с тем, чтобы там мирно попастись. Я думал, сторожа некоторых полей, удаленных от центральной усадьбы, не извещены о моем остракизме, и хотел воспользоваться этим. Но сторожа всё знали. Самые сердобольные из них предлагали для заработка порыться в сорняках этих полей, отделяя плевелы от якобы зёрен в редакционной почте, но я с этими предложениями никак не соглашался» (рассказ «О, мой покровитель!» из сборника «Человек и его окрестности»).

Остракизм был и правда сравнительно легким, но тогда, в начале восьмидесятых, шутить над этим Искандеру не очень хотелось. Он переживал всерьез.

Окончательно кислород Искандеру всё же не перекрыли. Но публикации можно пересчитать по пальцам. Их, кажется, не так уж мало — однако не для Искандера прежних времен, ведь в семидесятых что-нибудь выходило у него практически каждый месяц.

Кроме того, в 1983 году появился сборник «Защита Чика» в 400 с лишним страниц в «Советском писателе». Тираж, конечно, сравнительно невелик для тех времен — 30 000.

Ну а с 1985 года, после явления советскому народу М. С. Горбачева, публикации пойдут по нарастающей.

Однако не стоит забывать: в 1980-м в эмигрантском «Континенте» появились «Кролики и удавы», а в 1981-м в «Ардисе» в дополнение к прежнему изданию выйдут новые главы «Сандро из Чегема». При этом никакого существенного вреда Искандеру эти крамольные публикации не нанесли, печатать в советских журналах его продолжили, даже сборник выпустили.

А вот рецензировать его новую прозу в «советской периодической печати» перестали напрочь. Зато в эмигрантском журнале «Время и мы» появилась рецензия А. Гениса и П. Вайля «Сталин на чегемском карнавале», к которой была приложена вычерченная ими карта «АБХАЗИЯ. Единственный владелец — Фазиль Искандер», где имелись Чегем, Мухус, Гагры и Кодор.

Антонина Михайловна Искандер в 2019 году на конференции «Писатель на рубеже эпох: творческое наследие Фазиля Искандера», инициированной Культурным центром Фазиля Искандера, Союзом писателей Москвы и Литературным институтом, сказала Александру Генису:

«Ваша с Вайлем рецензия, которая тогда пришла на „Сандро из Чегема“, его оживила просто. У него был тогда очень тяжелый период. И вдруг он получил этот разбор ваш, от которого сначала просто остолбенел, потому что не ожидал ваших сложных аллюзий и всего, что вы написали. А потом, когда он в это вчитывался, когда он это принимал вместе с картой вашей, от которой он пришел в какое-то детское удивление… Он полюбил эту вещь — вашу рецензию. Как будто птенец его проклюнулся. Потому что до этого он считал, что у него из скорлупы он так и не вышел».[87]

Вот что самое главное, наверное, для любого писателя — знать, что ты донес до публики то, что хотел. Тем более это было важно для Искандера, который говорил о «Сандро» как о главной книге своей жизни.

Добавим, что главы из «Сандро» звучали по «Голосу Америки». Многие советские люди познакомились с творчеством Искандера именно таким образом, а потом уже стали читать этого, оказывается, не полностью запрещенного писателя. Реклама налицо!

Как раз в период своей опалы Искандер вновь взялся за стихи — и за оригинальные, и за переводы. Антонина Михайловна Искандер писала об этом периоде его жизни так:

«Он очень тяжело начал внутренне переживать всё случившееся. И мне надо было всеми силами помогать Фазилю хоть как-то поддерживать душевное и жизненное равновесие в условиях раскачки — от эйфории сначала до полной мрачности затем. Но теперь я иногда благодарно думаю, что весь этот общий грандиозный „метрОпольский“ скандал помог ему (да и начальству) избежать его личного, конкретного скандала из-за ардисовской публикации „Сандро из Чегема“. Как у нас говорится — нет худа без добра. Фазиль начал тогда писать свои мрачные, трагичные стихи и поэмы — „Паром“, „Баллада о свободе“ и другие. А затем, по мере обретения прежнего „жизнестояния“, он взялся за переводы из Киплинга, потом пошли „Кролики и удавы“ и далее — стихи, в том числе светлые, вплоть до „Поэмы света“. Душевное и жизненное равновесие в конечном счете победило. В полном соответствии с его собственным утверждением: „Жизнь сама себя защитит“».[88]

Чем еще занимался Искандер в начале восьмидесятых? Были встречи с читателями — немногочисленные и устроенные чуть ли не тайно.

Петербургская журналистка Мариэтта Турьян вспоминает о таком вечере в Ленинградском Доме молодежи в 1982 году. Несмотря на почти полное отсутствие афиш, людей пришло много. Искандер читал рассказы, отвечал на записки. Был сдержан, но бодр. Имел успех.

В своем мемуаре, опубликованном в журнале «Звезда»[89], Мариэтта Турьян вспоминает вопрос из зала: «Справедливо ли изречение Дантона: „Нельзя унести родину на каблуках своих сапог?“ И ответ: „Что значит `нельзя`? Иногда очень даже можно — Герцен, например. Иногда это оказывается единственно возможным. Вообще — в каждом конкретном случае по-разному“». Если память мемуаристку не подводит, то диалог довольно смелый, с намеком на массовый отъезд интеллигентов из околодиссидентской среды на Запад. (И опять упомянут Герцен — тезка, Искандер!)

Второй вопрос: «Действительно ли надо запивать кофе по-турецки холодной водой?» Ответ: «Вот видите, как вы привыкли к инструктированной жизни: можно, нельзя… Нравится — запивайте, не нравится — не запивайте».

Еще Искандер ездил в Ленинград на прогон спектакля по инсценировке своей притчи «Джамхух — Сын Оленя». Спектакль поставил Владимир Малыщицкий, известный тогда «неформальный» режиссер, в Молодежном театре в Измайловском саду. По воспоминаниям петербургских театралов, этот театр был «питерской Таганкой». Увы, дальше прогона дело не сдвинулось. То ли виноваты происки начальства, то ли театральные интриги… Режиссер после неудачи ушел из Молодежного, но с радаров не пропал — прославился первой в стране постановкой довлатовского «Заповедника» (1993 год). Более того, у него появился свой театр, где в 1997 году Малыщицкий поставит еще одну инсценировку Искандера — по рассказу «Думающий о России и американец». Приехавший на ту премьеру Искандер вспомнит и о проекте 1982 года, не дошедшем до массового зрителя:

«Еще 15 лет назад он предложил мне поставить спектакль по одной из глав повести „Сандро из Чегема“ — „Джамхух — Сын Оленя“. Я удивился, потому что не представлял, как можно перевести эту прозу в сценическое действие. Тем не менее рискнул, и не разочаровался в результате. Он сделал очень поэтичный, живой спектакль. С тех пор мы поддерживаем с Малыщицким отношения».[90]

Режиссер умер в 2008 году, в возрасте 67 лет. КТМ — Камерный театр Малыщицкого — существует в Санкт-Петербурге и сегодня.

Еще один малоизвестный эпизод в жизни Фазиля Искандера того времени — участие в создании фильма «Снег в сентябре» на Северо-Осетинской студии телефильмов. Режиссером выступил Рафаэль Гаспарянц, ныне здравствующий, снявший двенадцать игровых картин и около семидесяти документальных лент.

Сценарий к фильму написал Искандер по своему рассказу «Заира», некогда опубликованному в газете «Труд». Но из грустной искандеровской истории о несостоявшейся любви (позже он включил ее в повесть «Морской скорпион») у режиссера получилась довольно банальная мелодрама. В 1984 году фильм вышел в Осетии, через год его показали по второй программе Центрального телевидения — и всё, о «Снеге в сентябре» забыли. Что забавно, в том же году на Одесской киностудии вышел фильм «Снег в июле» — советский детектив, популярный до сих пор.

Тем не менее — и это главное — Искандер за сценарий получил деньги, с которыми в семье было непросто.

Это было тяжелое время в жизни Фазиля Абдуловича. В 1980 году один за другим умерли его старший брат Фиридун, мать и сестра Гюли. Искандер уезжал на родину — и возвращался с похорон внешне спокойным, разве что более угрюмым. Всю глубину своих переживаний он вложил в рассказ «Утраты» (вошел в третью книгу «Сандро из Чегема»).

«Вот и всё, подумал Зенон, завтра надо лететь обратно и заниматься своим делом. И вдруг он подумал: всю жизнь, всю жизнь положил на это дело, пытаясь делать его хорошо, и, может, от этого матери недодано, сестре недодано, и теперь их нет и никогда не будет, и нечем отблагодарить за их чистую, самоотверженную жизнь.

Проклятый год! Он унес брата, маму, сестру. Зенон вдруг заплакал обильными, беззвучными, сладким отчаяньем утоляющими душу слезами. Зенон почти никогда в жизни не плакал, а так — только в раннем детстве. Он никогда не думал, что жесткую корку жизни можно смягчить слезами. И теперь он плакал за все те времена, когда удерживался от слез, плакал за всех близких сразу, но волнами набегали отдельные слёзы брату, отдельные слёзы маме, отдельные слёзы сестре и отдельные слёзы собственной жизни».

В 1983 году у Фазиля и Антонины родился сын Александр, Сандро. Радость! Искандеру в то время было уже пятьдесят четыре. Как шутит старшая дочь Искандера, Марина: «Мой брат родился через двадцать лет после меня! У нас огромная разница в возрасте. Но как я была единственным ребенком в семье, так и он потом был единственным ребенком… Моим родителям удалось воспитать двух единственных, исключительных детей. Всё для них!»

Пришлось думать о быте, искать дачу (до этого Искандеры ездили в писательские дома творчества, особенно любили коктебельский). Сначала они сняли гостевой дом (а проще говоря, помещение для прислуги) у вдовы академика в знаменитом дачном поселке Абрамцево. Потом — на много лет — получили «квартиру на земле» в писательском дачном поселке во Внуково. В девяностых Искандеры переберутся в Переделкино, но этому будут предшествовать драматические события, о которых речь впереди.

Деньги были нужны. На что жила в эти годы семья Искандеров? Во-первых, работала Антонина Михайловна. Во-вторых, Искандерам помогали абхазы. Деньги, проявляя деликатность, передавали через Антонину Михайловну — гордый Фазиль их никогда бы не взял — и прямо из республики, и земляки, что жили в Москве. Суммы поступали в конвертах или передавались лично. Это здорово выручало. Абхазия благодарила своего певца за то, что об абхазском народе узнали и в Советском Союзе, и за его пределами. Абхазия всё еще оставалась частью Грузии — и была как бы невидимой за ее спиной; проза Искандера прорывала информационную блокаду, нанесла на литературную карту мира «маленький край на Кавказе, который никому не был известен» (Александр Генис, «Колумб Абхазии»). «Из своего литературного небытия чегемцы вводятся Искандером в Мировую Республику Словесности на правах соседей и конкурентов других наций и других культур, как больших, так и малых», — пишет американский историк литературы и культуры Лада Панова.[91]

Поступавших денег Фазиль не замечал: он всегда был в работе и на бытовые мелочи не отвлекался. Хотя времени с маленьким сыном проводил больше, чем с дочерью. Думаем, дело не в том, мальчик или девочка шли с ним за руку на прогулках. Просто с годами начинаешь ценить счастье отцовства; не случайно говорят, что поздние дети самые любимые.

В одном из интервью с журналистом Игорем Свинаренко Фазиль Искандер вспоминал это время так:

«Меня, когда я без разрешения начальства на Западе начал печататься, в издательстве „Ардис“, спрашивали, не собираюсь ли я уехать. Я отвечал: не собираюсь. И действительно никогда не собирался! Меня никогда туда не тянуло.

— Интересно, почему?

— Вы знаете, может, потому, что я более консервативный человек. Мне претило бы — и тогда, и сейчас тем более — устраиваться в какой-то чужой стране, усваивать что-то не свое… Никогда мне это в голову не приходило.

— А было страшно? Не было мысли, что посадят или вышлют?

— Нет! — уверенно говорит он. — Этого не было. Я боялся только одного: что меня перестанут печатать. Что я совсем без денег останусь.

— Ну так и перестали ведь.

— На какое-то время.

— И как же вы жили?

— Ну, какие-то запасцы были, да и жена всегда работала — получала свои 140–150 рублей (о наивный в быту Фазиль! — Е. П., М. Г.).

— Значит, вы это пережили легко.

— Сравнительно легко. Но это противно было»[92].

Во время работы над «МетрОполем» Искандер познакомился с не очень известными, молодыми, критически настроенными по отношению к власти литераторами. Продолжил он с ними, представителями андеграунда, общаться и позднее. Поэт Юрий Кублановский рассказывал Евгению Попову, как во время путешествия в Вологду знакомил Искандера с образцами древнерусской архитектуры, рассказывал о ней. И Искандер, много читавший, осведомленный, казалось бы, обо всём, об этом не знал ничего! Но, по словам Кублановского, очень заинтересовался новыми для него историческими сведениями о культуре ЕГО России.

Важной частью жизни Искандера в эти годы станет знакомство и дружба с отцом Александром Менем, писавшим книги по богословию и истории религии и окормлявшим многих представителей московской интеллигенции. Среди них были и литераторы — от Александра Галича до Людмилы Улицкой.

«Впервые мы встретились с отцом Александром за городом, в доме наших общих знакомых, — будет вспоминать потом Искандер. — Я увидел человека редкой физической красоты и духовного обаяния. Знакомясь с личностью значительной, обычно некоторое время испытываешь отчуждение, трудность в нащупывании общих точек соприкосновения, пока не выйдешь на разговор близкий и дорогой обоим.

В этом случае ничего подобного не происходило. Казалось, я встретился с человеком, давно знакомым. С первой же секунды полился интересный разговор, казалось, давно начатый и случайно прерванный. Выяснилось, что я с отцом Александром действительно был знаком, только заочно: читал несколько его прекрасных богословских книг, изданных на Западе под разными псевдонимами».[93]

Трудно назвать Фазиля Искандера человеком религиозным как в жизни, так и в книгах. Неопределенность в отношении собственной конфессиональной принадлежности существовала у жителей сельской Абхазии всегда, и Искандер отразил в «Сандро» эту неопределенность в образе молельного дерева. Гигантский грецкий орех, «наполовину высохший от прожегшей его когда-то молнии», которому чегемцы поклонялись с незапамятных времен, — не языческое отрицание всех религий, а, скорее, универсальный религиозный артефакт.

Разумеется, не был Искандер и воинствующим атеистом. Можно сказать, что он признавал существование некоей духовной иерархии, где высшие ступени занимали бы нравственность и искренность, а еще выше, в направлении бесконечности, располагался бы сонм идеальных существ, своего рода Всеобщих Учителей.

«Вообще конечная задача искусства, как и религии, — очеловечивание человека» — эту мысль в той или иной форме Искандер высказывал не раз.

Такого рода воззрения (пожалуй, далекие от религии с точки зрения любой веры) что в семидесятых — восьмидесятых годах, что сейчас широко распространены среди творческой интеллигенции. И Александр Мень с его призывами не возводить барьеров между различными христианскими конфессиями вполне этим воззрениям соответствовал. Отец Александр любил цитировать слова митрополита Киевского и Галицкого Платона (Городецкого), умершего в 1891 году: «Наши земные перегородки до неба не доходят».

Для большего понимания своеобразного духовного кредо Искандера можно привести его слова из эссе «Размышления писателя»:

«Верующий человек, как бы он ни был одарен, гораздо менее, чем неверующий, склонен самоутверждаться среди других людей. Его честолюбие направлено всегда по вертикали и всегда ограничено любящим признанием невозможности сравняться с Учителем. Он вечно тянется вверх, заранее зная, что нельзя дотянуться. И самим настроением своей натуры он не может стремиться к коренным, внезапным изменениям в жизни человеческого рода, поскольку не может и не хочет заменять собой Учителя.

Наоборот, неверующий и честолюбивый человек, не имея этого высокого ориентира над собой, чаще сравнивает себя с живущими рядом людьми и, замечая свое превосходство, постоянно укрепляется в нем».

В том же эссе Искандер вспоминал:

«Однажды я спросил нашего знаменитого священника и богослова отца Александра Меня, впоследствии зверски убитого топором:

— Вам приходилось ли когда-нибудь убивать?

— Однажды шмеля убил, — сказал он с сожалением, — был раздражен, а он слишком пристал ко мне.

Это был человек огромной религиозной и светской культуры».

Заметим, что культура религиозная и светская здесь — да и не только здесь — рассматриваются Искандером как равноправные.

Как бы то ни было, Александр Мень крестил Искандера-сына в православную веру. Фазиль Абдулович собирался креститься у него и сам, но не успел: в 1990 году Александр Мень был убит неизвестными. Прошло тридцать с лишним лет, но убийц так и не нашли. Православное крещение Фазиль Искандер примет в 2000 году — и станет в крещении Василием…

«Кролики и удавы»

Притча «Кролики и удавы» для многих, особенно для нового поколения читателей, — любимейшая вещь Искандера. Руслан Джопуа недавно рассказывал нам, как популярна именно эта книга среди абхазского студенчества, — смешная, ясная, умная, точная. Понятно, почему молодые ее ценят особенно: каждое новое поколение легко приспосабливает рассказанное к текущей политической ситуации. Универсальный сюжет об играх господства и подчинения. Яркие, словно комиксовые герои. Вечные истины, которые преподносятся будто играючи, но, что удивительно, не теряют при этом своей глубины и смысловой объемности.

Напомним, о чем история (в пересказе филолога Анны Плисецкой, опубликованном в книге «Все шедевры мировой литературы в кратком изложении…»).

«События происходят много лет назад в одной далекой африканской стране (как признавался Искандер, Африка возникла как бы сама по себе, по принципу „где-то не здесь“; видимо, поэтому именно она традиционное место для сказочных историй — „не ходите, дети, в Африку гулять“. — Е. П., М. Г.). Удавы без устали охотятся за кроликами, обезьяны и слоны соблюдают нейтралитет. Несмотря на то что кролики обычно очень быстро бегают, при виде удавов они словно впадают в оцепенение. Удавы не душат кроликов, а как бы гипнотизируют их. Однажды юный удав задается вопросом, почему кролики поддаются гипнозу и не было ли попыток бунта. Тогда другой удав, по прозвищу Косой, хотя на самом деле он одноглазый, решается поведать своему юному другу „удивительный рассказ“ о том, как проглоченный им кролик внезапно взбунтовался прямо у него в животе, не желал там „утрамбовываться“ и „не переставая вопил“ из его живота всякие дерзости. Тогда глава удавов, Великий Питон, приказал выволочь Косого на Слоновую Тропу, чтобы слоны „утрамбовали“ дерзкого кролика, пусть ценой здоровья и даже жизни „жалкого“ удава, ибо „удав, из которого говорит кролик, это не тот удав, который нам нужен“. Очнулся несчастный удав лишь через две недели и уже одноглазым, не помня, в какой момент из него выпрыгнул дерзкий кролик.

Рассказ Косого подслушивает кролик, которого зовут Задумавшийся, и в результате размышлений этот кролик приходит к смелому выводу и сообщает о нем потрясенным удавам: „Ваш гипноз — это наш страх. Наш страх — это ваш гипноз“. Рядовые кролики в восторге от идеи Задумавшегося, однако Королю кроликов такое свободомыслие не по вкусу, и он напоминает кроликам, что хотя „то, что удавы глотают кроликов, — это ужасная несправедливость“, но за эту несправедливость кролики пользуются „маленькой, но очаровательной несправедливостью, присваивая нежнейшие продукты питания, выращенные туземцами“: горох, капусту, фасоль, — и если отменить одну несправедливость, то необходимо отменить и вторую. Опасаясь разрушительной силы всего нового, а также утраты собственного авторитета в глазах рядовых кроликов, Король призывает кроликов довольствоваться тем что есть, а также вечной мечтой о выращивании в ближайшем будущем вкуснейшей Цветной Капусты. Кролики чувствуют, что „в словах Задумавшегося есть какая-то соблазнительная, но чересчур тревожащая истина, а в словах Короля какая-то скучная, но зато успокаивающая правда“».

Король подговаривает кролика по имени Находчивый предать Задумавшегося, что тот и делает.

«…Когда Задумавшийся и его ученик по имени Возжаждавший размышляют, как устранить несправедливость из жизни кроликов, к ним подползает юный удав. Задумавшийся решает поставить эксперимент, чтобы доказать свою теорию об отсутствии гипноза, и действительно не поддается гипнозу удава. Раздосадованный удав рассказывает кроликам о предательстве Находчивого, и Задумавшийся, искренне любящий родных кроликов и глубоко потрясенный подлостью Короля и самим фактом предательства, решает принести себя в жертву удаву, чей инстинкт оказывается сильнее доводов рассудка, и юный удав, к ужасу Возжаждавшего, помимо собственной воли съедает „Великого кролика“. Задумавшийся перед смертью завещает верному ученику свое дело, как бы передавая ему „весь свой опыт изучения удавов“. <…> Возжаждавший ведет огромную воспитательную работу среди кроликов — он даже готов в качестве эксперимента пробежать по телу удава в обе стороны. В эпоху умирания гипноза царит полный хаос: „открытие Задумавшегося относительно гипноза да еще обещания Возжаждавшего пробежать по удаву туда и обратно во многом расшатали сложившиеся веками отношения между кроликами и удавами“. В результате появляется „огромное количество анархически настроенных кроликов, слабо или совсем не поддающихся гипнозу“».

Однако юный удав изобретает новый способ — удушение, а не заглатывание. Он становится королем удавов.

«Деятельность Возжаждавшего теперь, когда удавы душат всех подряд, имеет „всё меньше и меньше успеха“. Кролики идеализируют эпоху гипноза, потому что тогда умирающий не чувствовал боли и не сопротивлялся, удавы — потому что было легче ловить кроликов, но и те и другие сходятся на том, что раньше был порядок».

В общем, кончается всё плохо.

«Кролики и удавы», опубликованные, напомним, в эмигрантском «Континенте» в 1980-м, появились на родине в девятом номере журнала «Юность» за 1987 год; до этого несколько лет — как и «Пиры Валтасара» — ходили в самиздате. До конца не установлено, когда «Кролики…» написаны. Многие исследователи говорят о 1973 годе. Однако сам Искандер в интервью Дмитрию Быкову вспоминал о временах после разгрома «МетрОполя», то есть о 1979-м:

«И тут… наступила полная беспечность. Я понял, что больше у меня ничего не отберут и я совершенно свободен. Разве что посадят, но сажать они уже не хотели. Было чувство, что достиг дна и можно оттолкнуться. Пожалуй, я никогда не был так весел, как в эти полгода».[94]

По уверениям Быкова, Искандер писал тогда именно «Кроликов и удавов» — «восхитительно беспечную вещь». Кажется, это ближе к истине: в «Кроликах…» мы видим поэтику «нового» Искандера, всё более универсальную, отходящую от этнографии и локального мифа.

Во время советской публикации эта притча-сказка воспринималась однозначно — как чистая сатира. Даже аллегорическая. Исследователь Ирина Николаева справедливо замечает:

«Уже тогда интерес к этой притче был значительным, однако у читателя той поры он скорее был смешан с впечатлениями от перестроечной гласности, а у критиков сработало то, что можно было бы назвать инерционным восприятием. „Кроликов и удавов“ воспринимали как литературное иносказание, восходящее к социальной сатире, или как скрытую под маской притчи сатиру политическую, антиутопию, где „кролики и удавы“ — метафора реальных общественных отношений. Вероятно, в те времена митинговой демократии привлекала и органическая сценичность „Кроликов и удавов“, по сути, театральной феерии: выразительнейшие монологи и диалоги, пластичные, четкие мизансцены.

Но лейтмотивом литературной аналитики становилось восприятие „Кроликов и удавов“ в качестве „печального документа советской эпохи“».[95]

Говорили о связи сказки со «Скотским хутором» Джорджа Оруэлла. Искандер оказывался если не продолжателем, то чуть ли не подражателем знаменитого английского антисоветчика. Однако если у Оруэлла действительно сатира в традиционном духе, когда под масками животных действуют вполне понятные политические силы и персоны (в случае Оруэлла — деятели Советского Союза Сталин, Троцкий), то у Искандера всё иначе. Даже тон у него другой. Тут не «абличение», как презрительно называл критические статейки «на случай» еще Достоевский, нарочно коверкая слово.

Наталья Иванова, например, привязывает сказку Фазиля к конкретным событиям советского прошлого:

«…вернемся к кампании по поводу „Доктора Живаго“. Перечитывая сегодня и воспоминания о собрании в Союзе писателей, и стенографический отчет о нем, воочию убеждаешься в том, сколь глубоко проник в сознание интеллигенции рефлекс подчинения, о котором в дальнейшем Искандер будет грустно размышлять в философской сказке „Кролики и удавы“».[96]

Казалось бы, при чем тут Пастернак?

После выхода «Кроликов…» в «Юности» (что совпало с журнально-газетной войной между «либералами» и «почвенниками») Александр Казинцев в «Нашем современнике» обвинил[97] Искандера в том, что он глумится над русскими, изображая их в виде кроликов. Гм… Но кто же в этом случае удавы? А кто тогда туземцы? А прочие обитатели сказки? Абсурдное обвинение! Собственно, в этом же духе тогда ответил Казинцеву и сам Искандер.

Не обошло это поветрие — поиск реальных прототипов и локализация смыслов сказки — и западных исследователей Искандера. Карен Ли Райан-Хейс в своей книге «Современная русская сатира. Исследование жанра»[98] посвятила «Кроликам и удавам» целый раздел. Называется он «Прозрачная аллегория Искандера». Райан-Хейс указывает на однозначность интерпретации аллегории: известные исторические персонажи без труда угадываются под масками животных. Тот же Большой Питон — явная аллюзия на Сталина, а вся повесть понимается как насмешка над советской идеологией и властью.

А вот екатеринбургский исследователь Валерия Денисенко находит перекличку «Кроликов и удавов» с «Архипелагом ГУЛАГ»:

«Кроликами Солженицын называет людей, которые, попав под следствие, покорно позволяли „органам“ приписывать себе необоснованные, зачастую абсурдные обвинения. Этих же людей, только уже „этапированных“ на острова Архипелага ГУЛАГа, Солженицын именует туземцами. <…> „Заглот“ кроликов удавами может быть истолкован как метафора следствия во „внутренних органах“. Хотя прямого сравнения сотрудников НКВД с удавами в „Архипелаге“ нет».[99]

Может быть, и так. Но нам больше хочется согласиться с Ириной Николаевой, которая замечает:

«…„кролики и удавы“ становятся не прямой и ядовитой критикой отношений политических противников, а именно метафорой — смешной и грустной, назидательной и точной, метафорой сложнейших взаимосвязей биологического и исторического, социального и культурного, метафорой всех собранных в клубок противоречий практического рассудка и одухотворенного разума, а в конечном итоге — литературной метафорой концепта непротивления злу.

Рождается основной вопрос притчи о „кроликах и удавах“, ее актуальная идея: почему этическое начало, этическое призвание человека не вмещается в тот порядок отношений власти и культуры, который устроен и освоен разумом? Где их взаимодействия дают сбой и превращают нас в кроликов и удавов?»[100]

Сегодня это особенно очевидно. Молодежь видит универсальность одного порядка — вечные политические разборки; мы вправе говорить об универсальности иной — именно философской, об отношениях добра и зла, предстающих в разных формах, но остающихся острыми.

Персонажей, чтобы заселить пространство этой универсальной истории, легко найти в любой точке политической истории. Например, в сегодняшней. Или во вчерашней. Полагаем, и через сто лет найдутся исполнители ролей Задумавшегося, Возжаждавшего и всех прочих героев сказки.

По нашей просьбе специально для этой книги Борис Мессерер написал чудесный мемуар, относящийся как раз к восьмидесятым годам — и связанный именно с «Кроликами и удавами». Приведем его здесь.

«Однажды меня и Беллу Ахмадулину пригласил знакомый режиссер цирковых программ посетить цирк на проспекте Вернадского, и первым движением души было взять на представление двух дочек Беллы, а затем сразу же пришла мысль взять третьего „ребенка“ — Фазиля Искандера, который в силу своей наивности как нельзя лучше подходил для этого.

Красота циркового спектакля слабо поддается словесному описанию! Когда во время антракта нас повели за кулисы, восторгам детей не было предела. Там, за кулисами, рычание тигров смешивалось с пиликаньем скрипки, трубные звуки, издаваемые слонами, перекликались со звуками разыгрывающегося саксофона, жонглеры демонстрировали свое мастерство, капельдинеры в форме подметали пол с опилками, а взволнованные приходом дорогих гостей артисты цирка наперебой советовали, что посмотреть. И вдруг наша причудливая процессия замерла в немом восторге. Мы остановились перед вольером с удавами. Кроме всего прочего, мы знали, что Фазиль Искандер только что предложил нашему вниманию свою книжку „Кролики и удавы“, так что эта тема была ему особенно близка. Удавы лениво делали кольцеобразные движения и поминутно как бы впадали в сонное состояние. Но тем не менее я видел удивление и неподдельную радость, охватившие детей. Они наперебой расспрашивали нас о том, как удавы ведут себя и чем можно их порадовать, как вдруг Фазиль, который тоже был взволнован этой встречей, со всей своей наивностью громко спросил (особенно громко, поскольку плохо слышал): „А что они едят?“

Этот вопрос, исходивший от „специалиста“ по жизни удавов, написавшего о них книгу, потряс воображение детей, и они, предчувствуя недоброе, помрачнели и насупились. Дети угадали, в отличие от Фазиля, предполагаемую развязку этой истории и больше не хотели ничего знать о судьбе бедных кроликов. А многоопытный Фазиль действительно толком не знал ответа на заданный им вопрос. И в этом был он весь, со всем своим очаровательным прекраснодушием и непредсказуемым характером».

Но вот прошло более сорока лет со дня первой публикации притчи. Как же современные читатели оценивают «Кроликов и удавов»? Приводим отзывы с интернет-ресурсов, посвященных книгам.[101]

«Если вы ищете книгу, которая бы легко, смешно, остроумно и в то же время точно рассказала о том, как устроены отношения между властью и обществом, то найти более подходящую книгу сложно. При этом ее можно прочитать как смешную, а местами грустную сказку о том, как жили кролики и удавы в далекой-далекой южной стране, что тоже вполне подойдет».

«Огромное достоинство — полное отсутствие морализаторства. Кролики, удавы… не важно, кто кого ест. Здесь нет разделения на хороших и плохих, Искандер смеется над всеми. В этом что-то вроде авторской позиции: „жизнь — смешна“. Но есть в этой позиции и немалая доля фатализма. Основной минус, на мой вкус, — очень перенасыщенный текст. Персонажами, событиями, всем. Материала тут хватило бы на три таких сказки».

«И вот читаешь ты всё это и начинаешь задумываться, причем, как и советует сам Искандер в концовке своей повести, мрачно задумываться, потому как ты понимаешь, что вроде как сделать что-то можно и надо бы сделать, и ты уже сам с этими действиями смиряешься… либо же твоя мрачная задумчивость говорит о том, что ты всё же готов дать решительный отпор таким вот своим же мыслям».

Люди, как всегда, всё понимают правильно.

«Кролики и удавы» с первого появления в печати привлекали внимание театральных режиссеров. Спектакли по сказке Искандера поставлены были в разных театрах — от любительских до «звездных» — десятки раз. Ставились и за рубежом. Запись некоторых спектаклей или их фрагментов есть в Сети. В Абхазии первый спектакль по «Кроликам…» был работой в ту пору дипломницы, а теперь известного режиссера Мадины Аргун. В 2000 году Искандер приезжал на родину и был на показе первого варианта спектакля. Он сказал тогда молодому режиссеру, что спектакль показался ему оригинальным и в принципе имеет полное право на существование.

В зависимости от собственного метода и видения — и в зависимости от запросов публики — режиссеры трактовали «Кроликов…» то как актуальную политическую сатиру, то как философскую, вневременную притчу. Так, в спектакле Театра на Таганке (2020 год) Егор Матвеев соотносит текст Искандера с протестным движением:

«Хроника двойной морали, постепенно стирающая разницу между удавами и кроликами, палачами и жертвами, злом и добром, записана автором настолько просто и афористично, что в виде спектакля может стать тем самым зеркалом, в котором зритель двадцать первого века узна́ет и осмыслит себя».[102]

И зритель увидел на сцене «удавов», одетых в черные робы и балаклавы спецназовцев, а «кроликов» — в светлые модные костюмчики хипстеров.

В общем, и смех и грех. Креативненько! Но тут уж Искандер не виноват.

Вспомним — ну, на всякий случай — его слова из программного эссе 1990 года «Письмо друзьям»:

«Разумеется, и нормальное государство, подавляя насилие, вынуждено проявлять насилие. Но это ответное или предупреждающее насилие. Насилие нормального государства — это всегда меньшее насилие, предупреждающее большее насилие.

Так, милиционер на перекрестке останавливает и штрафует водителя, нарушающего правила езды, то есть применяет меньшее насилие, чтобы предупредить большее насилие автомобильной катастрофы».

Диалог авторов

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Да, славное это было для нас ВРЕМЯ БЕЗВРЕМЕНЬЯ. После «МетрОполя» и до «перестройки», извините, что взял это слово в кавычки. Виноват, застарелое ерничество. Это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО была перестройка, следствием чего является и эта книга. Вряд ли она появилась бы в печати ТОГДА.

МИХАИЛ ГУНДАРИН: Про Фазиля мы более-менее рассказали. А как вообще в начале восьмидесятых, до перестройки, жил «ваш круг»?

Е. П.: Мы с Виктором Ерофеевым обретались в нетях. То есть, вылетев из Союза писателей, приземлились в андеграунде, не последними оказались людьми и в этой «второй культуре», где были свои литгенералы, середняки, стукачи, комиссары и графоманы. Как и у больших дяденек-официозников с улицы Герцена-Воровского. Я получил тогда еще один урок ВОЛЬНОМЫСЛИЯ, побывав И ТАМ И ТАМ. Отчего, мне кажется, заслужил право свободно говорить всё, что хочу и думаю. Не угодничая ни перед ТЕМИ, ни перед ЭТИМИ. Не посягая ни на что, кроме писательства. Вот, наверное, главный урок, полученный мной от Искандера: тебе Бог выделил хотя бы микроскопический кусочек таланта, так занимайся Божьим делом, а не сиюминутной хреновиной. Несправедливость была, есть и всегда будет. И не в человеческих силах преобразовать глупость в нечто толковое. Дело в проценте глупости. Впрочем, я повторяюсь. Но, если призову в свидетели Фазиля, меня же и обзовут как-нибудь. Это нынче модно: ты — «ватник», а ты «пиндосам» продался…

Всей этой грязи пытался избежать Фазиль, но даже и ему это не всегда удавалось. И его пытались сделать участником политических «петушиных боев», когда наступила так называемая «свобода». Уже тогда чувствовалось, что времена начинают меняться, когда все мы с мазохистским наслаждением повторяли вслед за патентованным американским антисоветчиком Збигневом Бжезинским, что «после Брежнева будет только Брежнев». Да, Аксенова, Войновича, Копелева, Владимова и других лишили советского гражданства. Но Максимов издает в Париже «Континент», и в нем некоторые советские писатели трусят, но всё же печатаются. Печатается ведь Искандер! Причем боится гораздо меньше, чем когда отдавал в «Ардис» своего «Сандро».

Вот, кстати, об «Ардисе», самиздате, перешедшем в «тамиздат»: в начале восьмидесятых в Москве уже не сажали за Набокова, а только за «Архипелаг» и Оруэлла (но в провинции могли и привлечь, это надо признать). Фазиля любили ВСЕ, как Высоцкого и Окуджаву, которых иной раз даже приглашали попеть на закрытые дачи приближенных к «красному престолу». Ворованные западные фильмы по «клубам творческой интеллигенции» крутили. Видео появилось. «Голоса» можно было разобрать через глушилки, в Питере и Прибалтике смотрели финское телевидение. Может, технический прогресс большевиков сгубил? Или все-таки их непроходимая глупость, доставшаяся кой-кому из ныне правящих «тузов», «королей» и «валетов» по наследству?

М. Г.: Одно другому не помешало. Говорят, что массового распространения компьютеров, недорогих «персоналок» советская власть точно не пережила бы. Но до этого она просто не дожила…

Е. П.: Вот смотрите: 1979 год, вовсю громят «МетрОполь», а тамада на праздновании пятидесятилетия Искандера в кавказском ресторанчике — диссидент Лев Копелев. И тут же в качестве «официоза» присутствует консультант по грузинской литературе при Союзе писателей СССР, молодой человек с военной выправкой, который стоически выносит сомнительные шуточки подвыпившей интеллигенции про эндурцев и «кумхоз», чтобы тот «опрокинулся, как этот стакан».

М. Г.: Но тогда же, в это же время провалилась косыгинская реформа в экономике, в провинциальных продовольственных магазинах продуктов было — шаром покати. Исключениями оставались Москва, Ленинград, столицы союзных республик и «секретные» города, работавшие на оборону, — Арзамас-16, Челябинск-40, Красноярск-26 и т. д. Именно тогда началось торжество номенклатуры, дожившее, кстати, и до наших дней. «Мы не пашем, не сеем, не строим, лишь гордимся общественным строем…» Помните эту песню из кинофильма «Забытая мелодия для флейты»?

Е. П.: Ну, это фильм уже вполне перестроечный. Позволили бы такое снять в начале восьмидесятых! Вам, кстати, знакомо слово «маргусалин»?

М. Г.: Нет.

Е. П.: Это был апофеоз провинциальной пищевой мерзости. Зеленого цвета и мерзкого запаха полутвердое вещество — замена сливочного масла и даже маргарина. До сих пор не знаю, из чего его делали. Олимпиада-80 еще была, «До свиданья, наш ласковый Миша…». Я тогда поехал в город Михайлов Рязанской области, и там в магазинах был лишь березовый сок, «маргусалин» и штабеля финского «Мальборо» по безумной для советского человека цене два рубля пачка. «Беломор» тогда стоил 22 копейки. Кружка «Жигулевского» — тоже 22 копейки.

М. Г.: Я шутку помню тех лет: «В магазинах нету ничего, а холодильники у всех набитые».

Е. П.: Ладно, хватит о насущном, лучше о вечном. Фазиль настаивал на традиционных ценностях. Боюсь, ему чужд был дух нового искусства, где уже появился соц-арт и постмодернизм стоял на пороге. Я хорошо запомнил, когда провожали в эмиграцию Юру Кублановского и в нашу со Светланой крохотную квартирку — 28 кв. м, Теплый Стан, — набилось человек сорок. Фазиль, который не признавал никаких фуршетов, все-таки по праву аксакала был удобно устроен в кресле за столом и среди немыслимой этой тесноты подробно, обстоятельно обсуждал с Юрием Карабчиевским нравственный смысл поэзии Серебряного века. Это был 1982 год, уже взошла звезда Дмитрия Александровича Пригова, но мне кажется, что Фазиль воспринимал его творчество, о котором нынче сочиняют диссертации, как затянувшуюся шутку. И особо этого не скрывал. Карабчиевский в этом смысле был его единомышленником. А может, и Кублановский тоже. До смерти Брежнева оставалась пара месяцев, и Кублановский потом страшно сокрушался, что у него не хватило выдержки и хитрости этой смерти дождаться. После которой практически ВСЁ И НАЧАЛОСЬ… Чтобы никогда больше не закончиться. Хотя выбор у Юры был невелик — Восток или Запад, лесоповал или радио «Свобода». Характерно, что Фазиль никогда в такие РЕЗКИЕ ситуации не попадал. Возможно, хранило его и то, что любая эмиграция для него была бы унижением большим, чем жизнь под «фараонами». Или то, что он при всей своей внешней практичности (для тех, кто его нетвердо знал) явно был человеком не от мира сего. Масса, масса примеров его «несеотмирности», мы об этом много здесь в книге говорили.

Вот поразительную историю рассказала мне Ольга Ляуэр, жена писателя Сергея Каледина, которая долгие годы служила редактором в издательстве «Советский писатель» и готовила к печати знаменитое «Избранное» Искандера, вышедшее огромным тиражом в 1988 году. Когда она сказала любимому ею Фазилю, что представленная им рукопись превышает требуемую на два-три авторских листа и она из уважения к нему предпочитает, чтобы он САМ убрал те рассказы о Чике, которые, возможно, «не очень», Искандер безошибочно удалил ЛУЧШИЕ. А когда Сергей Каледин в восторге процитировал ему по телефону какой-то блестящий пассаж из этой книги, Фазиль сказал, что это НЕ ЕГО ТЕКСТ, он этого отродясь не писал, Каледин что-то путает…

Глава тринадцатая

Конец восьмидесятых: Фазиль на вершине

Новые/старые книги

Конец восьмидесятых — начало девяностых, пожалуй, пик публичной жизни Фазиля Искандера как писателя и общественного деятеля. Контраст с первой половиной десятилетия колоссальный!

Перемены были неожиданными. Сам Искандер вспоминал об этом в предисловии к книге «Человек и его окрестности» (1993):

«Через несколько дней я вдруг услышал, как дикторша телевидения, передавая прогноз погоды, назвала мое имя и процитировала шутливые строчки моего рассказа („Начало“. — Е. П., М. Г.) о том, как москвичи, затаив дыхание, слушают прогноз погоды, словно они собираются на охоту или полевые работы.

Слышать это было странно и очень приятно. Если я иногда и чувствовал взгляд государства на себе, это всегда был сумрачный или подозрительный взгляд. И вдруг государство устами женщины улыбнулось мне.

Это был знак, хотя я и не сразу поверил в него. Мы всё еще жили в знаковой системе. Вскоре редакции газет и журналов, ворчливо, по-домашнему удивляясь, что я к ним перестал обращаться (я перестал!!!), стали просить у меня дать им что-нибудь. Засим последовали приглашения на разные международные конференции. Скорее всего, такие приглашения бывали и раньше, но до меня они не доходили. Государство поверило: не сбежит, не оклевещет. Я стал ездить».

Уже во второй половине 1985 года начали появляться публикации и старых, иногда написанных еще в семидесятых, и новых вещей Искандера. Апофеозом стал выход трехтомного «Сандро из Чегема» в издательстве «Московский рабочий» в 1989 году. Именно эту публикацию, повторим, можно считать точкой окончания работы над главной книгой его жизни.

Писатель и издатель перестроечных времен Юрий Кувалдин вспоминал об этом издании:

«Мы долго сидели у Искандера, складывая рассказы в роман. И своего давнего приятеля художника Николая Недбайло я привел на этот трехтомник. Он сделал множество черно-белых рисунков пером и тушью. Сначала, конечно, Николай Недбайло по моим пересказам выдающейся главы Искандера „Пиры Валтасара“ написал большой холст маслом, и мы эту огромную картину принесли в подарок Фазилю Абдуловичу на день рождения. Потом, в 1990 году, я сам под маркой „Вся Москва“ издал фолиант — весь роман „Сандро из Чегема“ в одном томе 100-тысячным тиражом. <…>

Фазиль Искандер говорит глубоким басом, очень медленно, с большими паузами, от которых иногда собеседнику делается не по себе. <…> Взгляд его больших черных глаз почти гипнотизирует, отсылая как бы к его саркастической повести „Кролики и удавы“.

Положив локти на стол и обхватив голову, долго смотрит в одну точку, как будто взвешивает все „за“ и „против“ в высказываниях собеседника.

Он вообще нетороплив».[103]

Можно было не торопиться — в то пятилетие издатели, что называется, выстраивались к Искандеру в очередь.

Вот только некоторые из книжных изданий той поры.

1986 — «Большой день Большого Дома» (сборник, Сухуми, 200 тысяч экземпляров); «Праздник ожидания праздника» (сборник, «Молодая гвардия», 100 тысяч экземпляров).

1988 — «Кролики и удавы» (сборник, «Книжная палата», 100 тысяч экземпляров).

1989 — «Сандро из Чегема» (книжное издание романа, «Московский рабочий», 50 тысяч экземпляров).

1990 — «Стоянка человека» (книжное издание повести, «Молодая гвардия», 100 тысяч экземпляров).

1991 — «Стоянка человека» (сборник, серия «Библиотека журнала „Знамя“», тираж 800 (!) тысяч экземпляров).

Восемьсот тысяч тиража одной лишь книги, а всего — гораздо больше миллиона экземпляров. И это только за пять лет, не считая журнальных публикаций и участия в коллективных сборниках, вместе с которыми перевалит далеко за три миллиона экземпляров!

Кстати, под обложкой коллективного сборника с немудреным названием «Рассказы и повести последних лет» («Художественная литература», 1990 год, тираж 200 тысяч экземпляров) встретились Фазиль Искандер и Евгений Попов. В этом же сборнике — Виктор Астафьев, Евгений Богданов, Леонид Бородин, Борис Екимов, Олег Ермаков.

Во многом итоговой для Искандера стала и книга избранных стихов «Путь», вышедшая в 1987 году. Искандер напишет еще немало стихотворений, но именно в этом сборнике нагляднее всего прослеживается его становление как поэта: от свежей, яркой наивности ранних этнографически-описательных стихов — через энергичный, мощный, «киплинговский» стих шестидесятых — к спокойной афористичности поздней философской лирики. Собственно, такой она останется и до самой кончины автора. Да и название соответствующее — «Путь» как общеизвестная, но продуманная, индивидуализированная автором метафора жизни.

Тут можно напомнить стихотворение «Ежевика», которое сам Искандер на встречах с читателями читал неоднократно, считал его значимым для себя (записи авторского чтения есть в Сети. «Стихи Ф. Искандера. Читает автор»).

…А над рекою камень дикий,

Но даже камень не был пуст:

В него вцепился ежевики

Расплющенный зеленый куст.

Почти окованный камнями,

Он молча не признал оков,

Своими тонкими корнями

Прожилья камня пропоров.

<…>

…Ты человек. Но поживи-ка!

И выживи. И много дней

Живи, как эта ежевика,

Жизнь выжимая из камней!

Стойкость перед ударами судьбы, скудость ее даров — но и вера в победу над камнями как неживой, давящей, убивающей силой. Ну и при всём при этом «горный» — абхазский — колорит, всегда остававшийся для Искандера «фирменным» знаком. А некоторый дидактизм, назидательность будут присущи почти всем поздним стихам Искандера. Дидактичными становятся к зрелому возрасту что стихи, что проза многих больших писателей. Это и понятно. Надоело заботиться о «красивостях», нет времени, чтобы подыскивать образы поинтереснее. Хочется сказать о том, что действительно заботит и волнует, о чем размышлял всю долгую жизнь…

Помимо полного «Сандро», помимо публикации последних рассказов из цикла о Чике Искандер напечатал во второй половине восьмидесятых два очень важных для себя произведения. Это «Старый дом под кипарисом» (журнал «Знамя», 1987, № 7; уже через год в объемном сборнике выйдет под названием «Школьный вальс, или Энергия стыда») — условно «старая» повесть. И условно «новая» — «Стоянка человека».

У Искандера всегда была тяга к тому, что литературоведы называют «циклизация». Рассказы, которые писались и публиковались отдельно, он постоянно собирал под одной обложкой как единое произведение. Поэтому и спорят о жанрах его главных вещей: «Сандро из Чегема» или «Детство Чика» — это роман или всё же цикл рассказов? Аргументы за и против для каждого варианта ответа в изобилии. «Старый дом…» хотя и называется повестью, несомненно, всё же сборник рассказов, объединенных темой детства. Достаточно сказать, что в состав «повести» вошел один из первых рассказов Искандера «Петух» и рассказ «Тринадцатый подвиг Геракла». Они публиковались отдельно множество раз. «Старый дом…» был дополнен новыми рассказами, их немного, но они важны — например, рассказ «Отец».

Мир детства «Старого дома…» — это не мир Чика, притом что персонажи пересекаются (та же учительница Александра Ивановна или сумасшедший дядюшка). Это именно детство Фазиля. В «Чике» больше философии, больше абстрактного, универсального, как бы общего для ребенка в любой точке мирового пространства и времени. Цикл «Старый дом…» четко привязан к Абхазии тридцатых — сороковых годов, и здесь главное не философия, но мораль.

В который раз отдадим должное великолепному мастерству Искандера — давно известные рассказы, впустив в свои ряды рассказы новые, приобрели некое дополнительное звучание. Исследователь Ольга Козэль определяет его так:

«В повести „Школьный вальс, или Энергия стыда“ основной темой становится всё же не страх (которому тоже уделено большое значение), а стыд — стыд за предательство. Репрессированный человек (отец маленького героя повести) стыдится напоминать о себе письмами близким, чтоб лишний раз не травмировать их, мальчик стыдится своего бессилия, а вырастая, подсознательно считает себя предателем по отношению к отцу, умершему на чужбине. Впрочем, он прощает себе с возрастом это предательство, поскольку нельзя всю жизнь жить с комплексом вины. Ф. Искандер оставляет „за кадром“ вопрос: человека простить можно, а насколько реально простить власть, которая заставляет своих граждан умирать на чужбине, а ни в чем не повинных детей терзаться стыдом?

Вопрос это скорее риторический, и однозначного ответа не требует: в произведении Ф. Искандера „Школьный вальс, или Энергия стыда“ каждый решает его „сам для себя“. Вывод, который подсказывает художественная система повести, прост: Стыд, являясь, по существу, психическим явлением, свойственным порядочным людям, тоже обладает Энергией, помогающей человеку выжить, заставляющей двигаться вперед».[104]

В то время в «Школьном вальсе…» увидели прежде всего «абличительный» момент. Между тем это прекрасный образец «старой» прозы Искандера, с ее юмором, сочностью, оптимизмом, невзирая ни на что. Новая проза будет иной.

Иной стала уже «Стоянка человека», опубликованная в трех номерах (седьмой — девятый) того же «Знамени» в 1989 году. Искандер, как нам кажется, по-прежнему мыслил масштабами «Сандро…», пытался создать новый эпос с новым эпическим героем.

Виктор Максимович, о котором рассказывается в тринадцати новеллах или даже маленьких повестях («Стоянка» весьма обширна по объему), — это своего рода герой нашего времени. Он перенес много испытаний (даже слишком много для обычного человека — однако впору для героя эпоса), но не утратил смысл жизни. «…Я никогда не встречал ни в одном другом человеке такой размашистой широты мышления и снайперской точности попадания в истину», — говорит о нем Искандер. Виктор Максимович говорит авторским голосом, изрекая немало афористичных и точных суждений: «Ум — разит. Мудрость — утоляет. Мудрость — это ум, настоянный на совести. Такой коктейль многим не только не по плечу, но и не по нутру» и ставшее знаменитым «Бывают времена, когда люди принимают коллективную вонь за единство духа». А главная его цель в жизни — строительство махолета, способного поднять человека в воздух силой мускульных сокращений, — несомненная метафора полета души, преодоления земной косности, всех и всяческих рамок.

Однако, на наш взгляд, что-то у Искандера не получилось. Возможно, дело в том, что в «Сандро…» было много наивной, радостной веры в перемены к лучшему, много природной энергии, солнца, делающего и жизнь героев, и само повествование светлым и оптимистичным, несмотря на всё плохое, что происходит (плохого, конечно, тоже немало).

Так вот, «Стоянка человека» совсем другая. Она сумрачнее, меланхоличнее. Пессимистичнее, в конце концов. Мастерство Искандера-прозаика здесь достигает степеней, до которых в «Сандро…» ему было далеко. Если рассуждать формально, «Стоянка человека», возможно, самая совершенная проза Искандера. Но что-то главное, делающее Искандера Искандером в глазах миллионов читателей, было утрачено.

Виктор Максимович не добивается ничего, его дела не завершены, он гибнет, о нем забывают… Его творческие и интеллектуальные возможности растрачены впустую. Потому ли, что внешние обстоятельства были против? Или (закрадывается у читателя мысль) потому, что такого рода мечтатели и умельцы обречены изначально? При любых режимах и обстоятельствах?

Характерна рецензия на «Стоянку…», написанная Евгенией Щегловой и опубликованная в 1990 году журналом «Нева». Характерна — то есть обычна для перестроечного бурления и ажиотажа, когда приглядеться к авторскому замыслу, вчитаться в текст было некогда, да не очень-то и хотелось. Главное — уловить тенденцию, возможно, прямо противоположную авторскому видению.

«Честь Виктора Максимовича — русская высокая интеллигентность. А мы вроде отвыкаем презрительно гвоздить интеллигенцию — мозг и совесть нации — „прослойкой“. И взлетает ввысь искандеровский герой не потому, что изобрел он аппарат, движимый маховыми усилиями крыльев, а благодаря мощи своего интеллекта. Благодаря врожденной порядочности. Благодаря совести, неусыпной и требовательной.

Удвоенная острота зрения позволяет ему отбросить даже тень меркантильности. И уподобить дом нечистоплотного в выборе друзей знакомого… тому свету — ибо в нем встречаешь сразу и убийцу, и убиенного. И понять, что, если общество отнимает у человека его социальное достоинство, национальное начинает раздуваться, как раковая опухоль. И с горечью вспомнить трагически изломанные судьбы своих довоенных друзей-одноклассников. Угораздило же их родиться с умом и талантом в такое чудовищное время! И сказать, что „бывают времена, когда люди принимают коллективную вонь за единство духа“».[105]

Упаси нас бог от подобных рецензий! Искандера вот, увы, не упас. Но, положа руку на сердце, при всём очевидном спрямлении рецензентом идейной основы книги, во многом публицистичная «Стоянка…» для таких выводов поводы всё же давала.

Роман с кино

В это же пятилетие проза Искандера стремительно прорывается на киноэкраны. Другое дело, что иной раз получается недоразумение, а иной раз просто конфуз. Но Искандер тут, понятно, не виноват.

Однако прежде чем говорить о снятом кино, вспомним о кино неснятом. А могли бы быть интересные и необычные фильмы. Потому что за дело брался сам великий Георгий Данелия.

В мемуарах[106] Данелия так вспоминает о «невстречах» с Искандером-сценаристом.

Кратко о шестидесятых:

«Я подумал и решил снимать „Козлотура“ Фазиля Искандера.

В „Госкино“ мне сказали:

— Не надо.

Я спросил:

— Почему?

Мне ответили:

— Потому».

Развернутее — о семидесятых:

«У Роберта Шекли есть рассказ. На далекой Планете живет колония поселенцев, живут мирно и патриархально, занимаются сельским хозяйством. Прилетели давно, ракета сломалась, никакой связи с Землей нет. И вдруг заработал аппарат связи — с Земли летит инспектор. А правила для инопланетных поселенцев суровые: если их жизненный уклад не соответствует инструкции, и планету, и ее обитателей уничтожают. По инструкции обязательно должна быть тюрьма. Поселенцы в небольшом доме поставили решетки на окнах, а преступником назначили одного малого, обязав его что-нибудь своровать. Малый идет, а за ним следом — толпа: всем интересно, как воруют. Но мэр сказал, что воровать надо, когда никто не видит, иначе это не воровство. Все отвернулись — малый взял что-то чужое. <…>

Мне давно хотелось снять по этому рассказу фильм. Но как снимать — я и тогда не знал, и сейчас не знаю. Идея у Шекли отличная, но, кроме идеи, на экране должна быть какая-то жизнь, характеры, конфликты… Я позвонил Фазилю Искандеру — вот с ним у меня, наверное, получится сделать по этому рассказу сценарий. Встретились в Доме литераторов. Я пересказал ему рассказ — энтузиазма у Искандера мое предложение не вызвало.

— Оставь в покое Шекли, — сказал он. — Сними лучше „Сандро из Чегема“, у тебя получится».[107]

От «Сандро» уклонился уже сам режиссер — да и вряд ли бы ему разрешили тогда, в семидесятых. Зато в восьмидесятых началось паломничество кинематографистов в мир Искандера, никем не ограниченное. Хочется даже сказать, «увы, не ограниченное».

Позже Искандер говорил своему другу и помощнику Руслану Джопуа: «…ни один критик не может по-настоящему понять, о чем я говорю, так же как и ни один режиссер». По свидетельству Джопуа, ни один фильм, снятый по рассказам Искандера, его полностью не удовлетворял. Он очень хотел, чтобы кино снимал Данелия, но вот не получилось… Сам Данелия, по словам Джопуа, утверждал, что хорошего фильма по Искандеру никто не сможет снять.

Но пытались активно!

В 1986 году вышел фильм «Чегемский детектив» («Мосфильм», «Грузия-фильм», режиссер Александр Светлов). Светлов заметного следа в кино не оставил. Фильм по сценарию Искандера снят в жанре «непритязательная деревенская ретрокомедия» (дело происходит в послевоенные годы) и почти не запоминается. Впрочем, стоит отметить роскошные горные пейзажи и яркую игру абхазского актера Нурбея Камкиа в роли дяди Кязыма.

Закадровый текст читает сам автор, Фазиль Искандер. Собственно, именно возможность услышать голос Искандера сейчас делает этот фильм привлекательнее прочих. Он доступен в Сети, и, судя по отзывам, его регулярно просматривают.

Примерно равным по художественным достоинствам получился телефильм про Чика «Праздник ожидания праздника», снятый в 1989 году режиссером Лейлой Горделадзе по собственному сценарию на той же «Грузия-фильм». Обычные для советского детского кино штампы, ничем не примечательные актеры…

Если названные ленты, в общем, ничего особенного не обещали, то релиз «Созвездия Козлотура», который вышел на «Мосфильме» — главной киностудии страны! — в 1989-м мог заведомо претендовать на статус хита. Пусть режиссер был сравнительно молод и мало известен в Москве (Мартирос Фанасян), зато в ролях снимались Армен Джигарханян (редактор газеты Автандил Автандилович), Семен Фарада (энтузиаст Платон Самсонович), а в главной роли — молодой Андрей Ильин. Плюс песни на стихи Искандера… И всё же — не получилось. Может быть, дело в том, что уже в сценарии Анаит Погосян ставка была сделана на сатиру, опять-таки на «абличение»: советский бюрократизм, кампанейщина, всюду красные знамена, шествия… Всё это надоело уже и к 1989 году. От уникальной интонации повести в фильме не осталось и следа. Получился не очень умело скроенный фельетон — причем на давно прошедшие события. Вдобавок режиссер оказался не чужд модной в то время артхаусной манере — это окончательно погубило фильм.

Теперь перейдем к более заметным, а то и вовсе скандальным лентам. Тут уж, конечно, без «Воров в законе» не обойтись. Фильм имел оглушительный успех у публики и резкое отторжение у критики. «Конъюнктура. Коммерция. Китч» — так заклеймили картину. Между тем фильм далеко не был примитивным боевиком. Режиссеру (и одновременно сценаристу) Юрию Каре одному из первых в нашем кино удалось снять постмодернистский фильм, артефакт новой эпохи. Не случайно в том же 1988 году в широкий прокат вышел еще один образец отечественного кинопостмодернизма — «Асса» Сергея Соловьева. И кстати, «Воры в законе» собрали 39,4 миллиона зрителей за первый год демонстрации!

В фильме Кары всё — преувеличение, всё — игра. Режиссеру удалось создать свой мир, мало соотносящийся с реальным. Его упрекали в «непохожести на реальность» — а это было специально сконструированное художественное пространство. Кара одним из первых понял, что чистое зрелище вовсе не нуждается в подпитке со стороны идейной или реалистичной, тем более психологической. Секс и насилие — пока еще в сравнительно мягком варианте — здесь правили бал явно и несколько даже глумливо. Прекрасные артисты — Валентин Гафт, Анна Самохина, Владимир Стеклов, Борис Щербаков — откровенно переигрывали, подчеркивая нереальность, сугубую вымышленность всего происходящего.

Что характерно: Юрий Кара собирался снимать фильм в Абхазии, однако не нашел поддержки у властей Сухуми. Пришлось снимать в Крыму, в Ялте.

В интервью «Московскому комсомольцу» в декабре 2020 года режиссер вспоминал:

«Я ведь даже предположить не мог, что герои рассказов Фазиля Искандера „Чегемская Кармен“ и „Бармен Адгур“ не вымышленные. Уже на съемках узнал, что почти все их прототипы по-прежнему живы, а некоторые и вовсе жили в Сухуми. Бармен, которого сыграл Володя Стеклов, отсидел и работал в другом баре. Милиционер продолжал служить, а вор в законе сидел в тюрьме».[108]

Это мы к тому, что работал режиссер с самой что ни на есть реальностью, а превратилась она в нечто невероятное. Так же, как точно описанный Мухус-Сухуми — в условный приморский город. Важно, что это Юг. Что здесь есть курорт и суровые местные жители. А Абхазия это или, к примеру, Мексика — какая разница? Игра есть игра.

Конечно, ни о какой морали речи не шло — и поэтому ничего не могло быть более противоположным принципам и установкам Искандера.

Наталья Иванова, по праву специалиста по Искандеру, фильм разругала:

«Эта бесконечная карусель событий, происшествий, приключений, втиснутых в „каркас“, взятый из рассказов Искандера, подменила то, ради чего они и были написаны, — глубокую грусть по утерянной человечности. <…> Разоблачение коррупционности, мафиозности оборачивается любованием красивой жизнью мафии».[109]

Собственно, всё так: режиссер предложил нам очищенное от морали, а тем более от психологии и прочего зрелище.

Алексей Ерохин, защищая фильм (своеобразно, конечно, — в духе того времени) в статье под красноречивым названием «Завтра был шлягер», писал в «Советском экране» (1989, № 3):

«Юрий Кара действительно камикадзе: он решил поработать на ту вечно позорную область искусства, что именуется массовой культурой. Которая и есть конъюнктура, коммерция, китч. „ККК“. <…>

А как же, спросите, высокое искусство?! Подлинная культура?! А нормально. Наличие Шнитке не отрицает существования Пугачевой. <…> Есть проза — и есть беллетристика. Есть симфония — есть шлягер. Искусство „для бедных“? А почему бы и нет? Коли иное „не по карману“ — в силу ли политического режима в культуре, ввиду ли слабости культурного обеспечения общества…»[110]

Как бы то ни было, фильм запомнился многим. Со временем он приобрел дополнительную прелесть. Много лет спустя, в 2018 году, кинокритик Денис Горелов, как бы подводя итоги тридцатилетней жизни «Воров в законе», писал в книге «Родина слоников»:

«Мы любим „Воров“: за красное платье, удар шиной по спине, наперсточников и телохранителей в майках Boss, за весь этот неповторимый копеечный шик первых летних кафе под зонтиками, за унесенную ветром восьмидесятническую роскошь для бедных: Пицунда, рыжие пластмассовые стулья, шампанское по 8.50 и Макаревич из динамиков. За наивный пафос очищения и девичьи грезы о красивой гангстерской жизни, которые у многих, на их беду, сбылись.

Это уже никогда не вернется. Публичность убила воровскую легенду… а фильм „Воры в законе“ стал памятником буйной эпохе первоначального накопления капитала и господствовавшим тогда представлениям о честном воре, благородном хищнике, санитаре леса, который кучеряво живет и никогда котенка не обидит».[111]

Более приемлемым для культурной публики (но и по-прежнему интересным для публики широкой) стал еще один фильм Юрия Кары (он до сих пор мечтает снять третий фильм по Искандеру, завершить трилогию) «Пиры Валтасара, или Ночь со Сталиным» (1989). На этот раз сценарий написал сам Искандер.

Кара вновь экспериментирует: фильм сделан в стиле соцреализма с отдельными вкраплениями, словно взрывающими эту стилевую установку изнутри: такой соцреализм плюс соц-арт. Получилось как минимум интересно. Алексей Петренко в роли Сталина незабываем. Под стать ему и партнеры — Александр Феклистов, Евгений Евстигнеев, Валентин Гафт. Режиссеру удалось создать из этих советских суперзвезд хороший ансамбль, что всегда непросто.

В фильме снимался абхазский ансамбль танца «Шаратын», его участники до сих пор вспоминают, как поразил их — практически как описанных Искандером танцоров! — накрытый на «Мосфильме» стол. Один из визуальных якорей фильма и впрямь удался его создателям. По словам танцоров, все продукты были настоящими (кроме фруктов).

Вахтанг Возба, один из участников ансамбля, в интервью Бадри Есиава 2 октября 2021 года вспоминает, как ему пришлось выпить два рога вина — настоящего! Вместимостью в литр!

Вот как проходил второй дубль (первый не удался):

«А мои друзья, которые стояли позади меня, подначивали. Не опозорь нас, ведь перед тобой сам Сталин, шептали они за моей спиной. Я собрался и начал осушать тот винный рог с таким рвением, что капли напитка потекли по подбородку. В этот момент я краем глаза увидел одобрительный жест режиссера и его довольное лицо. „Стоп! Снято!“ — прокричал он».[112]

Вот она, сила искусства!

Станислав Рассадин, которому фильм понравился, причем, по его словам, понравился неожиданно, писал после выхода ленты:

«Петренко же играет и не Сталина, и не в Сталина. Он играет в нас с вами, в наше, так сказать, отношение к Сталину и вообще к власти, далеко еще не изжитое. <…> Своевременность фильма Юрия Кары в том, что нам, так много узнавшим страшного о Сталине и сталинизме, прошедшим если не все, то многие „ступени ненависти и отчаяния“, пришла пора и рассмеяться. Не столько над Ним и над „ними“, что тоже полезно, сколько над собою, и, желая фильму счастливой прокатной судьбы, хлопочу не о нем. О себе. О нас».[113]

«Пиры Валтасара» и сегодня смотрятся неплохо. Конечно, ангажированность налицо, Сталина создатели фильма явно не любят — но это эксцентрическую комедию с элементами абсурда отнюдь не портит.

Путешествия в америку и политику

Никогда Искандер так много не занимался общественной и политической деятельностью, как в пятилетие 1986–1991. Сначала пошли многочисленные встречи с читателями, на которые Искандер, намолчавшись в предыдущие годы, соглашался охотно (правда, вскоре предложений стало так много, что он начал уклоняться). Организатором многих встреч, чуть ли не «концертным директором» Искандера, был его старый друг и сосед Станислав Рассадин. Рассадин (как и другой искандеровский товарищ Бенедикт Сарнов) в годы перестройки был чрезвычайно востребован: не было толстого журнала, в котором не появлялись бы его полемические статьи и заметки. Это была не то чтобы вторая молодость друзей и единомышленников, но, можно сказать, даже первая и единственная. Апофеозом стала творческая встреча Искандера в Концертной студии Останкино. В 1991 году (еще до ГКЧП, еще в СССР) встречу с Искандером посмотрели десятки миллионов человек! Запись доступна в Сети. Искандер моложав, подтянут, общается с публикой с интересом — и интерес взаимный. Отвечает на самые сложные вопросы (например, о ситуации в Грузии) — четко, искренно.

Фазиль Искандер включился в писательскую общественную жизнь сразу после начала перестройки. Ему как будто хотелось «зафиксировать» свой выход из опалы. Уже в 1986 году он входит в состав правления Союза писателей СССР. Охотно — опять же поначалу — принимает участие в писательских делах.

И опять его фигура удобна всем. В том числе руководству Союза писателей. Никак себя сотрудничеством с советской властью не замарал. При этом ярым антисоветчиком и диссидентом (в первые годы этих еще опасались) не был, а всё же пострадал за верность убеждениям. Идеальный кандидат на любую должность. И не только писательскую.

Сам Искандер никаких карьерных выгод никогда не искал и о своем депутатстве впоследствии вспоминал не очень охотно. Но в таком важном явлении не только литературной, но и общественной жизни конца восьмидесятых, как «журнальная война», некоторое участие принял.

Исследователи литературы Биргит Менцель и Борис Дубин в главе «Литературная критика и конец советской системы: 1985–1991» коллективной монографии «История русской литературной критики. Советская и постсоветская эпохи» пишут, что именно литературный журнал был в годы перестройки важнейшим субъектом литературного процесса:

«…снятие цензурных ограничений и нормативных границ „принятой“, „допущенной“ литературы, а соответственно, — небывалое расширение литературного поля; выдвижение ангажированных журналов и толстого журнала как социокультурной формы в центр литературных коммуникаций; бум публикаций из давнего и недавнего прошлого плюс актуальной публицистики; бурная активизация слоя образованных читателей и резкое увеличение журнальных тиражей — таковы наиболее значимые моменты структурных перемен второй половины 1980-х годов в советской литературе как социальном институте».[114]

В журнальных битвах искандеровские друзья Сарнов и Рассадин были виднейшими фигурами. Сам Искандер, еще сравнительно недавно публиковавшийся в «Нашем современнике», теперь печатается в журналах совсем другой ориентации: в «Знамени», в «Юности» и даже в главном коллективном «прорабе перестройки» — «Огоньке». Мы уже упоминали о резкой критике, которой подверг «Кроликов и удавов» Александр Казинцев в «Нашем современнике». Критик писал:

«Автор рассматривает персонажей как бы с другого берега, они чужие для него. Он без колебания, без сердечного содрогания признаёт железный детерминизм, обрекающий их на роль „туземцев“, „кроликов“. <…> Он соглашается рассматривать историю под таким углом зрения, который превращает мир в скотский хутор, а людей — в его обитателей. <…> В изображении Искандера жертвы лишены не только права на человеческое обличье, на имя человека, духовные ценности. Писатель отказывает им даже в элементарном сочувствии».[115]

Автор «Кроликов…» ответил Казинцеву сдержанно — но ответил в сугубо периферийной, в том числе и с точки зрения литературного процесса, «Советской Абхазии».

С 1987 года начались зарубежные поездки Искандера, причем такие, о каких в советское время и мечтать было нельзя: длительные, обстоятельные, без кураторов из КГБ и писательских начальников.

О первом посещении Штатов — где к этому времени вышло уже несколько его книг — вспоминал на международной конференции по творческому наследию писателя, организованной Культурным центром Фазиля Искандера в 2019 году, Александр Генис:

«Я познакомился с Искандером в 1987 году. Он приехал в Нью-Йорк, мы встретились в кафе. Искандер вел себя замечательно, раскованно. Только не забывайте, что в 87-м году встречаться с эмигрантами в Нью-Йорке было еще не принято. Мы говорили… О чем вообще могут говорить авторы? О литературе, естественно. Искандер рассказал, что он всегда считал себя в первую очередь поэтом, что он всегда шел от стихов, а не от прозы. Я его тогда попросил назвать любимого поэта. Искандер ответил очень необычно: „Люблю ржавую мощь Державина“.

Мы с Вайлем принесли с собой на встречу карту. Когда мы печатали первую статью об Искандере, то начертили карту Чегема. В старинных приключенческих романах прикладывались карты, и там была так называемая „легенда“. Вот здесь Сталин встретился с Сандро, вот здесь был деревянный броневик, вот здесь стоял кедр Баграта, ну и так далее. Мы вычертили красивую карту и принесли Искандеру. Тот хмыкнул и написал „С подлинным верно“».[116]

Одним из значительных событий общественной жизни того времени стала копенгагенская встреча деятелей культуры. В марте 1988 года на конференции в музее современного искусства «Луизиана» под Копенгагеном советские писатели впервые официально встретились с писателями эмигрантскими. Тут, конечно, было свое лукавство: эмигранты-то в основном были свои, СОВЕТСКИЕ, с которыми десять лет назад, а то и меньше, общались, болтали, выпивали… Но вот они уехали в эмиграцию, часто не по своей воле, — и как будто навсегда. Поэтому, по отзывам участников, поначалу всё было немного как во сне. Встретиться с теми, с кем и не чаяли, да еще в благоустроенной капиталистической стране…

Компанию Искандеру составили в той поездке писатели Григорий Бакланов, Владимир Дудинцев, Сергей Есин, Михаил Шатров, Олег Попцов и литературоведы — Галина Белая и Наталья Иванова. Со стороны русского зарубежья были приглашены Василий Аксенов, Андрей Синявский, Ефим Эткинд. Плюс подтянулись незаявленные в программе (а кто бы их выгнал из Копенгагена!) Анатолий Гладилин, Лев Копелев с Раисой Орловой, Мария Розанова.

Дискуссии длились три дня. Решали вопрос о единстве русской культуры ХХ века (как будто кто-то всерьез в этом сомневался; хотя за утверждение этой элементарной истины многие годы не пускали в СССР немецкого слависта Вольфганга Казака и француза Рене Герра). Однако толковали всё больше о реальности и необратимости перемен. Некоторые эмигранты в кулуарах звали «советских» остаться на Западе. Пока можно. Пока выпускают. Те от предложения уклонились.

Когда читаешь материалы этой встречи (а они были опубликованы через год в пятом номере «Вопросов литературы»), удивляешься и огорчаешься: столько радужных надежд! Столько высоких слов о едином духовном пространстве Европы от Гибралтара до Урала, о скором вхождении нашей страны в семью европейских народов на равных, братских основаниях! (Это уж мы не говорим о наших «внутренних», перестроечных страхах и надеждах, которые теперь, конечно, кажутся такими милыми и наивными.) И при этом — сколько наивности, незнания мира!

Искандер с трибуны говорил мягко и, на первый взгляд, общо, хоть и упоминал о Сталине и коллективизации. Его вывод был таким:

«Если в самом художественном образе нас радует объединение, то, видимо, есть в нас некие силы, которые могут этот безумный мир привести к какому-то человеческому единству».

Эта позиция, которая кажется сегодня и очевидной, и даже в чем-то банальной, вызвала неоднозначную реакцию. Ведь страсти уже кипели вовсю. Незадолго до копенгагенской встречи свое сомнение в успехе перестройки коллективно выразили эмигранты-писатели и эмигранты — деятели культуры в «Письме десяти» (среди них Василий Аксенов, Юрий Любимов, Владимир Максимов, Эрнст Неизвестный, Александр Зиновьев), что вызвало резкую отповедь из Москвы (Егор Яковлев, Олег Ефремов, Михаил Ульянов и другие). А крутые эмигранты-диссиденты и вовсе разразились так называемым «Кельнским обращением», призвавшим беспощадно биться с коммунизмом, невзирая на все «перестройки».

Мария Розанова, жена Андрея Синявского и фактически соредактор знаменитого эмигрантского «Синтаксиса», всегда отличавшаяся радикальностью суждений, в тот раз публично противопоставила слова Искандера непримиримости этих борцов: «Мне, например, позиция… Искандера ближе, чем позиция нашей Пассионарии — Натальи Горбаневской». Значит, выступление Искандера было не просто общими словами — это было вполне четкое послание писателя: не биться друг с другом, не воевать, но разговаривать.

Мы остановились на этом потому, что в разворачивающейся тогда сначала журнальной, а потом и общественной острейшей полемике (а после и в силовом конфликте Грузии с Абхазией) Фазиль Искандер неизменно сохранял независимость суждений от крайностей литературно-политических партий и совершенно однозначную устремленность к миру и единству.

И еще: едва ли не единственный из всех выступающих в Копенгагене, Фазиль Искандер говорил преимущественно не о политике, а о вечном — о писательском предназначении, да и просто о жизни и смерти. О поэтах Багрицком, Корнилове, Павле Васильеве. О своем сумасшедшем дядюшке. И вот такое удивительное место было в этой речи:

«Есть такая абхазская пословица „Рукой дурака ловят змею“. Я думаю, это может быть определением писателя вообще».

Назвал себя и присутствующих дураками!.. Пусть и с иронией, и весьма в положительном смысле — мол, такие смелые, что даже змей не боятся… Ирония, полагаем, дошла не до всех, уж не говоря о глубине других пассажей в его выступлении. Даже сегодня очевиден диссонанс со всеми прочими сугубо политизированными речами; тогда же это должно было прямо поразить коллег-писателей и славистов.

С другой стороны, такая реакция была вполне на руку самому Фазилю: мол, ну что с него взять, тут о насущном, о политике, а он всё о своем. Оставим-ка его в покое! Но, как увидим, так и не оставили…

В 1990 году Фазиль Искандер побывал в США уже со всей семьей. Он ехал по приглашению Норвичского университет (штат Вермонт) на научный симпозиум к столетию Пастернака, но не только. «Сыну Америку показать», — говорил он о главной цели своей поездки. Сыну, Сандро, было семь лет.

Кинодраматург Анна Родионова вспоминает о том лете в Штатах:

«Поэтом-резидентом в Норвиче был Наум Коржавин, он тоже читал лекцию, а также был приглашен Булат Окуджава, который до этого уже много лет отказывался петь свои песни, но тут не устоял и, хотя спотыкался, забывая слова, тут же зал подхватывал и продолжал строчку — подсказывали американские студенты, хорошо выученные своими наставниками. <…>

У всех нас, приехавших в то лето, было ощущение, что никакую Америку мы не увидим: вокруг никаких небоскребов, чисто сельский пейзаж — коровы и лошадки, растут ромашки и крапива… Нас поселили в общежитии, вокруг все говорили по-русски, двух писательских жен — Тоню Искандер и Олю Окуджаву — подрядили дежурить по вечерам для консультаций по языку: у меня где-то до сих пор хранится афиша русского кафе с этими двумя именами. Но студенты стеснялись и не шли, зато шли все наши, которые просто любовались на этих красавиц, — у поэтов хороший вкус».[117]

Но, конечно, к сельской идиллии и дружеским посиделкам с концертами всё не сводилось. Родионова вспоминает:

«…его и Булата приняли в почетные доктора Норвичского университета, и оба они стояли в мантиях и квадратных шапочках с кисточками, спадающими на носы.

Фазиль сдул кисточку — она мешала, и кисточка куда-то пропала.

Ее искали, но не нашли.

Тогда Тоня сказала в сердцах:

— Ты даже кисточку не смог сохранить. Посмотри на Булата!»[118]

А в лекции своей «Пастернак и тема ясности в искусстве» Искандер снова сказал о своем самом важном, заветном:

«Писатель, который прочел в глазах у читателя радость узнавания своего искусства, сам превращается в благодарного читателя души своего собеседника. В этом великий объединяющий смысл искусства, и если бы даже это объединение ограничивалось только взаимным утешением, этого было бы достаточно. Ничто живое так не нуждается в утешении, как человек».

История недолгого депутатства Искандера (1989–1991, Верховный Совет самораспустился после распада СССР) ничем особо выдающимся не ознаменована. Ну разве что анекдотом: Искандер был запечатлен телекамерой во время трансляции заседания Верховного Совета с закрытыми глазами. По этому поводу возмутилось некоторое количество телезрителей: неужели депутат Искандер спит и не занимается своими прямыми обязанностями?!

Своему старому другу, Станиславу Рассадину, Искандер говорил про это так:

«Да, это было ужасно! Внушало ужас само присутствие там. Я не пропускал заседаний. Вообще все говорили: как только меня покажут по телевидению, я сплю. Это было близко к истине…»[119]

Искандер был избран от Абхазии в числе реформаторов СССР, противостоящих старой советской элите. Однако радикалов, требующих немедленного отделения Абхазии от Грузии, он не поддержал. Дело было не в том, что он выступал против сепаратизма или радел о территориальной целостности Грузинской ССР. Искандер буквально до последнего надеялся, что Советский Союз как объединение народов всё же сохранится. В том или ином виде, пусть и с потерями. Усугублять ситуацию заявлениями о немедленной независимости вряд ли разумно, да и чревато большой кровью…

Возможно, в тот момент Искандер не учел необратимости процессов, которые уже шли в Абхазии, причем масла в огонь подливала во многом именно грузинская сторона. Наверное, договориться было уже невозможно. Но он надеялся.

Известен политический документ за авторством Искандера — «Письмо друзьям», написанное и опубликованное в «Советской Абхазии» 30 ноября — 1 декабря 1990 года. Это прямое опровержение мнения тех, кто считал, что Искандер на заседаниях парламента мог только спать, что ему не было дела до реальности.

Было, да еще какое.

«А что же центр? Наша растерянная, взвинченная, развороченная страна смотрит ли на него с надеждой? К сожалению, нет. Такое впечатление, что в верхних эшелонах власти всё еще идет глухая борьба за власть. Отсюда ее невразумительность и нарастание центробежных сил.

Если закрыть глаза и представить телеэкран за многие месяцы, тo такое ощущение, что правительство что-то мямлит и мямлит. Смысл не ясен, но впечатление такое, что оно всё время умоляет нас пожалеть его.

Как могло случиться, что правительство всё время опаздывает прийти на помощь людям, которых убивают и насилуют погромщики? И при этом обнаруживается, что все эти погромы достаточно тщательно и не слишком скрыто готовились».

А по самому больному вопросу Искандер заявляет вот что:

«Сейчас все бредят выходом из страны. И союзные республики, и многие автономные. Но вопрос этот — колоссальной сложности, и те, кто так смело предлагают отделяться, не представляют всех его оттенков.

К нашим больным несвободой народам свобода пришла, как в тюремную больницу. Главврач вошел и объявил:

— Вы теперь свободны.

Но состояние здоровья больных таково, что ни один врач не в силах сказать, можно ли больным встать и уйти, или еще нельзя. Пока не ясно, что лучше для больного — двигаться или лежать, лучше лежать и лечиться проверенным временем лекарством. Этим лекарством всё ныне цивилизованное человечество лечилось от феодализма. Если мы действительно оздоровим страну, хотя бы сделаем первые успешные шаги к нормальным демократическим порядкам, — кто же тогда может запретить тому или иному народу выйти из Союза? Если он этого захочет в новых условиях? А если перестройка окончится крахом и в стране произойдет переворот, тогда и отделившиеся народы будут снова, уже, может быть, с кровью, притянуты к центру. И никто в мире их не защитит».

Кажется, трудно с этим спорить. А никто и не спорил. Никто в это время просто не слушал другого. Дело катилось к распаду империи, катилось к гражданской войне. Слава богу, она не стала всеобщей, но родину Искандера она затронула, да еще как.

Диалог авторов

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Конец восьмидесятых — странное время, когда все мы, конечно же и Фазиль, надеялись на БЛАГОРАЗУМИЕ, на то, что «завтра будет лучше, чем вчера», как пелось в популярнейшей песне Александры Пахмутовой на слова Николая Добронравова. А в результате получили шиш, чуть ли не гражданскую войну. Время депутатства Фазиля было едва ли не единственной попыткой остановить распад империи, вразумить глупцов и негодяев. Впрочем, негодяи всегда имеют свои определенные цели, и этим целям Фазиль никогда не соответствовал. Ну а глупцы, как это известно с древнейших времен, невразумляемы. Посмотрите, что творится в головах многих ярких представителей нынешней «светлой интеллигенции», которая отвергает очевидные факты, предпочитая им множество наспех созданных симулякров «свободы», «либерализма». Фазиль уже тогда это лучше понимал, чем я вам сейчас объясняю…

МИХАИЛ ГУНДАРИН: Но тем не менее он и сам был плоть от плоти упомянутой вами «светлой интеллигенции», в том числе и «перестроечной». Потому что «темной» интеллигенции не бывает.

Е. П.: Согласен. Да, «темное» — это что-то другое. И другие. «Темные силы нас злобно гнетут…» Я вспомнил, что совсем недавно Рене Герра, легендарный французский профессор-

славист, оценивая Фазиля, с которым он много общался на международных книжных ярмарках, сказал мне, что тот, пожалуй, выглядел единственным подлинным ЕВРОПЕЙЦЕМ среди «товарищей», несмотря на то что они славно «переобулись в воздухе» после «перестройки» и теперь толковали всё про ту же свободу и демократию, начисто забыв, что́ еще вчера плели на писательских и партийных собраниях.

М. Г.: Да, господин Герра знает, что́ говорит. Не зря был секретарем Бориса Зайцева, дружил с Юрием Анненковым, Ириной Одоевцевой, Галиной Кузнецовой — музой Бунина…

Е. П.: Я эту фразу, при всём уважении к Рене, комментировать не могу, потому что не понимаю, что это такое — «подлинный европеец». Были ли, например, настоящими европейцами Достоевский, Толстой, Есенин? Не уверен. Вот Тургенев — тот действительно был. Ну и что?

М. Г.: Искандер и в этом был уникален. Абхазия, горная деревушка Чегем, СССР, тоталитаризм, чиновничьи рыла и — «подлинный европеец». Вопрос: откуда? Ответ: от Бога.

Е. П.: Всё это вдобавок удивительным образом сочетается с его «имперскостью», о которой мы не раз упоминали. И даже, извините, «грузинскостью», как бы ни обиделись на меня за это мое определение мои абхазские, а то и грузинские друзья. Но ведь формально СОВЕТСКИЙ писатель Искандер родился, вырос и состоялся в Грузии, которой принадлежала тогда Абхазия, как сейчас принадлежат Аджария, Имеретия, Кахетия и другие края и территории. Грузины, кстати, цену Фазилю тоже знали. Всегда. Я ведь вам рассказывал, что на пятидесятилетии Искандера присутствовал консультант по грузинской литературе Союза писателей СССР. Консультанта по абхазской литературе тогда не было. А сейчас и Союза писателей СССР нет. Господи, когда же наконец на планете наступит счастье и прекратятся грызня, вражда и желание одних властвовать над другими?

М. Г.: Мир смешной и одновременно страшный. Именно таким его изобразил великий писатель Фазиль Искандер.

Е. П.: И величие это — неоспоримо. Как и величие всех вышеупомянутых стран, территорий, краев. Люди на планете ОБЯЗАНЫ жить дружно, если вообще хотят жить, а не самоубиваться. Тот, кто в это не верит, пускай возьмет в руки любую книгу Фазиля Искандера.

Глава четырнадцатая

Девяностые: утраченные иллюзии

Награды и война

Когда грянул путч 1991 года, Искандер был одним из несомненных лидеров перестроечной литературной волны. По крайней мере, в глазах врагов этой самой перестройки.

Накануне Искандер закончил рукопись большой вещи, которая вскоре выйдет под названием «Человек и его окрестности». И главные тревоги писателя — об этой рукописи:

«Я был еще в постели, когда жена сообщила мне о случившемся. Я отнюдь не вскочил. Первой моей мыслью было — кончено, теперь ее никто не напечатает. Придется опять, как в случае с „Сандро“, публиковать ее за границей, если теперь это будет не слишком опасно.

Продолжая оставаться в постели, однако прислушиваясь к дверям, я подумал, что больших арестов не будет, но, вероятно, будет большой голод».

Ничего такого не произошло. Путч закончился через три дня. СССР продержался до 26 декабря. «Большая вещь» была напечатана, но не стало страны, для граждан которой Искандер все эти годы работал.

В начале девяностых жизнь в России шла как будто по инерции. Многие, кстати, и пересидели разруху на старых советских запасах. К Искандеру это вроде бы никак не относится: у него, с одной стороны, дела шли отлично, с другой — к середине этого десятилетия «вершина», на которую его вынесло в перестроечные годы, будто осы́палась, и у Искандера началась совсем другая жизнь, внешне вроде бы насыщенная, но какая-то… малопродуктивная, что ли, для писателя. Членство в комиссии по государственным премиям России, правам человека и помилованиям при президенте, в совете по культуре и искусству… Да, еще он возглавлял комиссию по творческому наследию своего любимого Исаака Бабеля…

Как писал когда-то Булат Окуджава в посвященном Искандеру стихотворении,

Жаль, что молодость мелькнула, жаль, что старость коротка.

Всё теперь как на ладони: лоб в поту, душа в ушибах…

Но зато уже не будет ни загадок, ни ошибок —

только ровная дорога до последнего звонка.

Если бы так! Окуджава (он старше Искандера на четыре года) умрет в 1996 году; пожалуй, первым из шестидесятников. Искандеру предстоит пережить большинство тех, с кем он был близок в своей молодости литературно и житейски…

А награды и премии шли между тем одна за другой. Началось всё в 1989-м, когда в год шестидесятилетия Искандер получил Государственную премию. Еще одна «государыня» (как, если верить Войновичу, советские писатели называли госпремию) досталась Искандеру в 1994-м. В промежутке были премия имени Сахарова «За гражданское мужество писателя» (1991) и Пушкинская премия фонда А. Тёпфера (1992).

Про эту международную награду стоит сказать немного подробнее. Она была учреждена германским фондом доктора Альфреда Тёпфера в 1989 году «для награждения авторов, внесших выдающийся вклад в русскую литературу и переведенных во многих странах мира». Вначале премия составляла 40 000 дойчемарок, потом перешли на евро. Вручалась ежегодно в Москве 26 мая в день рождения Пушкина (по старому стилю). Прекратилась в 2005 году.

До Искандера премию получили Андрей Битов и Людмила Петрушевская, сам Искандер разделил награду с Олегом Волковым. Двадцать тысяч дойчемарок в начале девяностых — очень даже неплохо! Ну и престиж, конечно.

«…вечером 27 апреля состоялась торжественная церемония, — вспоминает Антонина Искандер-Хлебникова. — Кстати, награда оказалась весомой: бронзовая, под старину, медаль с изображением Пушкина плюс денежная премия в 40 тысяч марок (на двоих), которую предстояло получить в Гамбурге, куда лауреаты приглашались с женами и с перспективой отдохнуть в замке на берегу моря.

Мы все сидели в зале театра „Эрмитаж“, полном друзей и поклонников, слушали выступления членов жюри и руководителей Фонда и ждали (еще один плюс) большого банкета.

Творчеству Фазиля был посвящен фундаментальный доклад профессора Helen von Ssachno. По ходу доклада его не очень уверенно, но вполне занудно озвучивала по-русски приглашенная переводчица. Много позже, когда мы получили текст доклада, обнаружилось, что он не только академически строг (об этом-то мы догадались сразу), но и обильно сдобрен юмором. Юмористическая составляющая лишь частично была представлена цитатами из Искандера, авторство остальных шуток принадлежало самой фрау Helen. Так, коснувшись всемирного значения козлотура, она заметила, что эта тема весьма актуальна и для Германии, и привела в качестве примера навязчивую кампанию по внедрению в сельскохозяйственное производство некоей новой свиньи, полученной в результате генных манипуляций:

„Она огромного роста, она чудовищного веса, она сплошное мясо, она безгранично плодовита, она — кормилица человечества!“

…Но это мы узнали потом. А тогда, в театре, мы сидели, и слушали, и смотрели, и радовались за лауреатов, и, что греха таить, — скучали. Выступления, представления, благодарности. Затем пришла очередь коллег, они тоже приветствовали лауреатов и тоже их поздравляли…

И тут вышли Сергей и Татьяна Никитины и Дмитрий Сухарев. После короткого, в двух словах, поздравления (а как же — орднунг!) они вдруг громко, лихо, озорно запели, просто-таки прокричали в уже задремавшую аудиторию: „А я хочу в Фазилию, к далеким берегам!“.

Татьяна голосисто, задорно, по-народному, почти по-частушечьи, выводила: „Только Тоня и Марина, только Тоня и Марина, только Тоня и Марина ходят по морю туда!“ (Марина — это наша с Фазилем дочь, и остается только удивляться наитию Маршака, который сделал русскую версию киплинговской „Амазонки“ такой удобной для наших трех имен.)

Зал (наконец-то!) взорвался аплодисментами, кое-кто уже подпевал, все стали стихийно подниматься с мест.

…А потом было большое застолье, организованное узким кругом немцев для широко гуляющих наших».[120]

В общем, в начале девяностых Искандеры не бедствовали. Продолжали выходить книги, снимались фильмы… Только потом стало ясно, что всё это уже шло несколько по инерции.

Стоит, пожалуй, чуть подробнее сказать о комиссии по помилованию. Она была создана президентом РФ в 1992 году. Ее председателем Ельцин назначил писателя Анатолия Приставкина. В разные годы в комиссию входили Булат Окуджава, Лев Разгон, Роберт Рождественский, Аркадий Вайнер, филолог Мариэтта Чудакова, журналисты Евгения Альбац, Александр Бовин и другие. С 1992 по 2000 год по представлениям комиссии было помиловано более 50 тысяч человек. В статьях Анатолия Приставкина можно найти немало примеров того, как невиновного человека вытаскивали чуть ли не с того света. В интервью Дмитрию Волчеку на радио «Свобода» в декабре 2001 года Искандер сказал о Приставкине так: «Бросающаяся в глаза его черта — это борцовские качества, умение вступать в полемику, умение доказать правильность своей мысли, гражданская смелость, совестливость». Впрочем, работу комиссии всегда критиковали — мол, стоите на стороне преступников. Как бы то ни было, в начале нулевых деятельность комиссии была прекращена.

Работа в комиссии по помилованию — Искандер был в ней несколько лет и, честно говоря, слишком активного участия не принимал — обогатила его множеством сюжетов из жизни, причем не только трагических, но и комических, которые он охотно пересказывал друзьям. Перепадало кое-что из этого и литературе. В мини-эссе «Веселый убийца» Искандер рассказывает историю совсем не веселую: женщина наняла молодого соседа, чтобы тот убил ее мужа. Сосед зарезал его кухонным ножом. А женщина «обвинила его в том, что, пользуясь суматохой с убийством, он спер ее кухонный нож, с тем чтобы, выкинув свой, обагренный убийством, в дальнейшей жизни пользоваться ее невинным ножом. И между ними возник конфликт». В итоге обоих повязали. А резюмирует Искандер так:

«В мировой литературе немало великих и страшных книг о том, что происходило в голове убийцы. Но самая страшная книга еще не написана. Это книга о том, что в голове убийцы ничего не происходило. Такую книгу трудно написать, но стоило бы».

Тут камешек в огород «ультрапсихологической» прозе, может быть, и любимому в юности Достоевскому. Однако и сам Искандер такого рода психологизму в зрелой прозе дань отдал — что в «Морском скорпионе», что в вещах девяностых.

В 1991 году Искандер согласился стать сопредседателем реформируемого Союза советских писателей — дела, в общем, уже безнадежного. Вместе с Искандером сопредседателями были Алесь Адамович, Чингиз Айтматов, Анатолий Ананьев, Григорий Бакланов, Василь Быков, Андрей Вознесенский, Андрей Дементьев, Евгений Евтушенко, Рустам Ибрагимбеков, Борис Можаев, Анатолий Приставкин, Евгений Сидоров, Владимир Соколов, Юрий Черниченко. Крайне пестрая, и уж если прямо говорить, совершенно неспособная на осуществление реальных масштабных замыслов компания. Первым секретарем правления назначили Тимура Пулатова. В конце его карьеры коллеги говорили о нем так: «Подлог, ложь, обман, самодурство». No comments! Вот почему все эти писательские объединения-разъединения запомнились общественности главным образом серией имущественных и прочих скандалов, в которых имя Искандера, слава богу, не фигурировало.

Больше для курьеза упомянем, что Искандер в девяностые стал академиком Российской академии естественных наук РАЕН, Академии российского искусства, Независимой академии эстетики и свободных искусств. Что это такое? Откуда взялись эти организации, столь щедро раздававшие ученые титулы? Искандер и сам в этом не слишком разбирался. Ну, выбрали значит выбрали.

А вот что правда, то правда: Фазиль Искандер — действительно почетный член Российской академии художеств. Член и лауреат Баварской академии изящных искусств. Почетный доктор Норвичского университета. Его именем астроном Крымской астрофизической обсерватории Людмила Карачкина назвала обнаруженный в 1983 году астероид.

В девяностых Искандер продолжал «числиться по либеральному лагерю». В 1996 году его подпись стоит под «письмом ста» — призывом ста представителей российской интеллигенции к президенту Ельцину остановить чеченскую войну, в 2003-м — под коллективным воззванием «Остановим чеченскую войну вместе» («Новая газета», 20 марта). Конечно, Искандер оставался самим собой — публичных истерик не закатывал, индивидуальных акций протеста не затевал. И еще: никогда не радовался развалу СССР, своей империи (в отличие от многих и многих). Однако иллюзий относительно советской власти не питал, всегда помня ее прегрешения и преступления. Но при этом говорил, например, в интервью «Аргументам и фактам»:

«В СССР оставаться порядочным было легче: в те годы зло имело четко очерченные границы. Если кто-то нарушал их вопреки своей совести, то он хотя бы осознавал, что́ творит. Нынешнее зло — расплывчато и туманно, и потому гораздо страшнее».[121]

А еще раньше, в 2011 году, в интервью Лидии Графовой Искандер прямо заявил:

«Распад Союза я считаю огромной трагедией — распалась по-живому реально существовавшая человеческая общность».[122]

«Иллюзии демократии развеялись без следа» — вот, пожалуй, его ключевая мысль, повторяющаяся в различных вариациях снова и снова со второй половины девяностых. Но куда больше политики Искандера волновало состояние культуры, которое для него всегда было тесно связано с уровнем нравственности в обществе. «Неграмотные прошлых времен опирались хотя бы на патриархальную мораль. Сегодняшние полуграмотные — на потребительскую», — резюмировал он. А в интервью американскому эмигрантскому интернет-порталу «Чайка», спустя почти двадцать лет после падения Союза, Искандер скажет, как будто подводя итоги:

«Новые идеалы еще не возникли, а многие старые нравственные устои утеряны. Общество устало от серьезных вопросов, ответы на которые оказывались профанацией. <…> Непонятно, к каким ценностям звать читателей.

Когда была отменена цензура, тиражи журналов поднялись невероятно, до миллионов, печаталось всё, что раньше запрещалось, свое и зарубежное. Но довольно быстро этот запас исчерпал себя, и стало ясно, что печатать больше нечего».[123]

Это как раз о ситуации в девяностых. Потом-то появится много новых писателей, но они Искандеру будут уже не очень интересны — да и влияние этих «новых» на общество окажется крайне незначительным.

Самым тяжелым испытанием девяностых для Искандера стала грузино-абхазская война. Не только потому, что гибли его соотечественники, среди которых были и его знакомые, что были разрушены города и сёла, которые он любил с детства, — была нарушена гармония мира, иллюзия того, что приход демократии примирит народы, пострадавшие от советской власти.

Искандера в Абхазии — в пылу борьбы, конечно — упрекали в том, что он не встал открыто на сторону своего народа. Не выступал в поддержку независимости Абхазии. Не помогал с закупкой оружия…

При этом никто не может упрекнуть его в том, что он поддерживал сторону грузинскую. Искандер был вместе с Абхазией. Много раз — и до войны, и после — он рассказывал о том, как в советское время пытались уничтожить абхазский язык и абхазскую культуру, о насильственной «грузинизации» в сфере образования: «…было чудовищно ненормально и, что я прекрасно видел и чувствовал, это закрытие абхазских школ и перевод их на грузинский язык — объясняли это тем, что это якобы один и тот же язык, хотя эти языки ничего общего не имеют» (из интервью интернет-порталу «Чайка» 1 сентября 2008 года).[124]

Но главным он считал безусловное прекращение грузино-абхазской войны.

Он написал об этом небольшой рассказ «Мальчик и война», опубликованный в 1996 году в одиннадцатом номере «Нового мира». Сюжет таков: сквозь сон двенадцатилетний мальчик, живущий в Москве, слышит разговор отца с гостями из Абхазии. Молодой абхазец без всякой героизации рассказывает о том, как в один день он сначала убил двух пленных грузинских гвардейцев, что пытались бежать, бросив в них гранату, а потом стрелял в абхазских мародеров, о том, как погиб от рук неизвестных всеми уважаемый доктор Георгий, который «громко ругал и грузинских, и абхазских националистов».

Эти истории потрясли мальчика. И отец, который выступает в тексте носителем высшей мудрости, отвечает на его вопросы о жестокости мира так:

«Все-таки люди постепенно добреют, — ответил отец, — но единственное доказательство этому — культура. Древняя культура имеет своих великих писателей, а новая — своих. Вот когда ты прочитаешь древних писателей и сравнишь их, скажем, со Львом Толстым, то поймешь, что он умел любить и жалеть людей больше древних писателей. И он далеко не один такой. И это означает, что люди все-таки, хотя и очень медленно, делаются добрей. Ты читал Льва Толстого?

— Да, — сказал мальчик, — я читал Хаджи-Мурата.

— Тебе понравилось? — спросил отец.

— Очень, — ответил мальчик, — мне его так жалко, так жалко. Он и Шамилю не мог служить, и русским. Потому его и убили… Как дядю Георгия. <…>

— Где-то мерзавцы убивают невинных людей, а тут нищая старушка кормит нищих собак. Добро неистребимо, и оно сильнее зла», — заключает отец.

Рассказ — не из лучших у Искандера. Слишком много назидательного, лобового. Но пацифистские взгляды Фазиля выражает отчетливо и ясно.

Однако позиция писателя, пытающегося остаться над схваткой, никогда не может быть приравнена к позиции человека, симпатии которого вполне определены. И они, повторим, целиком и полностью на стороне Абхазии.

Старый друг Искандера Станислав Рассадин вспоминал:

«Когда в Абхазии начала литься кровь, я, помнится, сказал Искандеру:

— Прости мне мой черный юмор, но теперь тебе есть чем закончить роман: дядя Сандро убит на улице Мухуса эндурской пулей. <…>

Но Фазиль моей невеселой шутки не принял:

— Нет. Сандро умереть не может».[125]

Вот оно, кредо настоящего писателя: литература, ее создания живут по совсем иным правилам, нежели смертные.

Искандер продолжал бывать на родине и после окончания военного конфликта. Общался с руководством республики, получил абхазскую государственную награду — орден «Честь и слава» I степени, а в 2009 году национальный банк Абхазии выпустил в серии «Выдающиеся личности Абхазии» памятную серебряную монету, посвященную Фазилю Искандеру.

Кстати, побывав в 2004 году вместе с Фазилем в послевоенной республике, Станислав Рассадин (симпатии его весьма неполиткорректно были отражены в очерке «По Абхазии — с Искандером. Неполитические заметки» для майского номера «Новой газеты») вдруг вспомнил такой эпизод из жизни многонациональной интеллигенции советского времени:

«…давным-давно в доме моего друга Натана Эйдельмана я встретил Мераба Мамардашвили, не нуждающегося в рекомендациях, который тем не менее явственно поморщился, услыхав, что сейчас придет Фазиль Искандер. (Хорошо — не пришел.) А теперь в „Дневниках Натана Эйдельмана“, героически расшифрованных его женой Юлей, нахожу удивленную запись, сделанную в тот самый день и касающуюся Мераба: „не понимает, почему абхазы не должны подчиняться грузинам“».

В 2008 году после конфликта в Южной Осетии (Искандер поддержал действия России) и признания Российской Федерацией Республики Абхазия автор «Сандро из Чегема» сказал, обращаясь по телевидению к землякам:

«Главное случилось — Россия признала Абхазию, а дальше Абхазия должна развиваться как нормальное, человечное, демократическое государство, и все, кто живет в Абхазии, — не только абхазы, но и все другие нации, в том числе и грузины, должны жить мирно. <…> Сейчас надо жить жизнью и меньше всего думать о том, кто и как за границей Абхазии думает о нас, и не пытаться выглядеть лучше или хуже, чем мы есть, — быть здоровыми, нормальными, дружественными и решать жизненные задачи».

В высшей степени достойная программа, слова настоящего патриота и Абхазии, и России. Да, пожалуй, и всего мира. Патриот мира — и такое бывает!

Кино и книги девяностых

В начале девяностых на экранах страны появились два фильма, продолживших историю взаимоотношений Искандера с кинематографом.

Эти фильмы были сняты на «советской инерции» и для советского еще зрителя. Пожалуй, считать их однозначно художественными удачами, увы, нельзя.

При этом они очень разные. И проблемы у них разные тоже.

«Расстанемся, пока хорошие» — экранизации новеллы «Дудка старого Хасана» из «Сандро». Снял ленту Владимир Мотыль (он же сценарист), один из лучших советских кинорежиссеров. Однако к 1991 году времена «Белого солнца пустыни» и «Звезды пленительного счастья» миновали. Мотыль же решил и из новеллы Искандера сделать что-то такое историко-романтическое, костюмированное. И как будто попал в вилку между жанрами — историческим фильмом, да еще с приключенческим уклоном, и мелодрамой. Получилось прямолинейно, а вдобавок ко всему и мрачно.

Предательство и подлость всего окружающего мира — собственно, фильм об этом. Герой гибнет, и гибель его неизбежна — настроение, вполне соответствующее эпохе. Но смотрится картина скучновато, порой словно зависает на паузе. Возможно, такой темпоритм — сознательная установка опытного режиссера для создания лирической атмосферы. Мотыль снял чисто режиссерское кино, нацеленное скорее на самовыражение автора, чем на контакт с публикой. Не случайно фильм длинный, двухсерийный. Но в начале девяностых зритель хотел чего-то иного, хотя актер Георгий Дарчиашвили, сыгравший абрека Баграта (в новелле Искандера абрек носит имя Хаджарат), вполне убедителен и харизматичен.

А вот «Маленький гигант большого секса» Николая Досталя по новелле «О, Марат!» — ровно наоборот, открыто заигрывал с публикой, не ставя перед собой, кажется, никаких художественных задач. Таких залихватских комедий появится в скором времени десятки, и эта еще лучшая из них. Если оценивать ее в отрыве от прозы Искандера, от традиций отечественного кинематографа — фильм как будто и неплохой, и Геннадий Хазанов играет фотографа Марата блистательно. Скажем больше: на фоне грядущих поделок «Маленький гигант» — прямо-таки последний советский шедевр (и смотрится сегодня интереснее перегруженной ленты Мотыля). К написанию сценария самого Искандера не привлекали. Снимали в Сухуми, успели до начала войны.

При всей разнице оба фильма словно пришли из СССР — и немало пострадали от развала системы кинопроката. Но в начале девяностых кризис охватил и систему книгоиздания и книгораспространения.

И первый звоночек: из запланированного к выходу (двухсоттысячным тиражом!) собрания сочинений Фазиля Искандера вышло только два тома. Потом издание прекратилось — как и публикация многого в то время, например, пятитомника Василия Аксенова, на который шустрые ребята открыли подписку, а потом исчезли в неизвестном направлении. Если до середины девяностых тиражи Искандера, что называется, держались, то потом поползли вниз.

Вот некоторые издания того времени.

В 1993-м «Человек и его окрестности» вышел в издательстве «Олимп» тиражом 50 тысяч экземпляров, он же через два года в издательстве «Текст» — уже 10 тысяч.

Сборник 1997 года «Софи́чка» в издательстве «Вагриус» тоже вышел десятитысячным тиражом.

Тираж сборника «Детство Чика» (издательство «Книжный сад», 1994 год) — 25 тысяч. Сборник с таким же почти составом, также посвященный Чику, вышедший в издательстве АСТ как первый том собрания сочинений в 1997 году, — уже 11 тысяч.

Таяли и тиражи периодических изданий, где в девяностых время от времени появлялись новые рассказы Искандера, становившиеся всё короче, стремившиеся к притче, а то и к развернутому афоризму. Впрочем, второе важное произведение Искандера начала — середины девяностых, повесть «Софичка» (ударение на «и»!), была опубликована в одиннадцатом номере журнала «Знамя» в 1995-м.

«Человек и его окрестности» — это, как мы уже говорили, по жанру все-таки авторский сборник рассказов, а не роман. Рассказы написаны на рубеже девяностых, и это на сто процентов новый Искандер. По изобразительному дару, психологическому анализу персонажей, по какой-то невероятной четкости деталей Искандеру, наверное, в это время вообще нет равных. Если что и исчезло — то оптимизм, вера автора в своих героев. Он от всей души сострадает им, но, словно усталый демиург, ничего не может для них сделать. Уходит неповторимый искандеровский юмор. Ирония, если и появляется, то иначе как грустной ее не назовешь.

Менее всего удались — как это видится теперь, почти три десятилетия спустя, — те рассказы (или эпизоды, если считать текст единым), в которых автор, скажем так, продолжает сводить счеты с вождями большевизма, Лениным и Сталиным. Хотя для него это в книге самое главное. Попытка, так сказать, смеясь, расстаться с прошлым. Но прошлое, как бы ни хотелось Искандеру, — да и кому не хотелось в то время? — вовсе не ушло. Сделать Сталина и Ленина комичными персонажами автору не удалось. Тем более что в целом это отнюдь не антиимперский текст.

И вот вопрос: как отделить Советский Союз от коммунистов и их вождей? Возможно ли это вообще сделать? Нам кажется, что автор здесь противоречит сам себе, написавшему в «Человеке…» от лица старого актера такие прекрасные строки:

«Вот мы, старики, по сорок, по пятьдесят лет друг друга знаем. Сколько нас тут: абхазец, русский, грузин, мингрел, армянин. Разве мы когда-нибудь, старые мухусчане, именно старые, между собой враждовали по национальным делам? Мы — никогда! Шутки, подначки — пожалуйста! Но этой чумы не было между нами. Наверху была, но между нами не было.

Нас всех соединил русский язык! Шекспир ко мне пришел через русский язык, и я его донес на своем языке до своего народа! Разве я это когда-нибудь забуду?

И я уверен — он победит эту чуму и снова соединит наши народы. Но если этого не будет, если эта зараза нас перекосит, умрем непобежденными, вот за таким дружеским столом. Пусть скажут будущие поколения: „Были во время чумы такие-то старики, они продержались!“ Вот за это мы выпьем!..» («Кутеж стариков над морем».)

Да, империя стоит тоста!

Отметим также мрачноватую повесть «Пшада». Дело происходит в начале девяностых. «Пшада» — абхазское слово, значение которого никак не может вспомнить старый боевой генерал, абхаз, забывший родной язык за долгие годы службы в России (так герою фильма Орсона Уэллса «Гражданин Кейн» не дают покоя слова «розовый бутон»). На склоне лет генерал мучается и этим, и, самое главное, тем, что в порыве гнева (погиб его молодой адъютант) убил двух пленных фашистских офицеров. Как это описано! Не удержимся, чтобы не процитировать:

«Решение убить их пришло именно тогда, когда он приказал им лечь и как бы формально приравнял их к горизонтальному положению своего адъютанта. Дальше он уже полностью должен был приравнять их в смерти. Не сумев обжечь их стыдом, он принял это страшное решение. Но тогда оно ему не казалось ни страшным, ни роковым. Ни один из участников этой сцены никуда не донес, и самоуправство полковника осталось без всяких служебных последствий.

И многие, многие годы после войны — и когда он окончил военную академию, и когда стал генералом, — только вскользь вспоминал о случившемся, и только недавно, в последние месяцы, оно его стало мучить. Как и почему он мог расстрелять двух безоружных пленных?»

И в воспоминании Алексея Ефремовича встает картина, которая потрясает сильнее пространного описания психологии и нравственных страданий героя:

«И еще, как бы отдельно от всего, вспоминалась нога этого высокого красивого офицера, когда он после выстрела наконец рухнул на спину. Эта нога минуты две с неимоверной, судорожной силой рыла землю каблуком ботинка и удивительно глубоко отрыла ее, так что вся она, от ступни до колена, уложилась в вырытую ею канавку — и там успокоилась».

Так и чувствуется Лев Толстой, «Хаджи-Мурат», который упоминается Искандером в других рассказах этого времени, в том же «Мальчике и войне».

Генерала ничто не может утешить — даже Новый Завет, который сунули ему на улице юные проповедники. Он читает его, но не понимает и не принимает. Так и умирает скоропостижно, унося свою боль и свое разочарование миром. Но не слишком ли назидательно всё это?

Литературный критик Борис Кузьминский некогда писал в рецензии, опубликованной в газете «Сегодня» и написанной в свойственной этой газете залихватской манере:

«Остаются точечные, не впрямую связанные фрагменты, оправдывающие и сам текст, и нечто гораздо большее, чем 30-страничная повесть. Глубокая борозда, вырытая каблуком пристреленного немца. Женщина и мужчина, проведшие ночь вдвоем, не касаясь друг друга. Медовая подлость раскулаченного пасечника. Капли крови на морде овчарки. Смуглые предсмертные косточки».[126]

По сути критик прав. Ну а тон… Что ж, такие, значит, настали времена.

Пожалуй, лучшим произведением Искандера девяностых можно считать повесть «Софичка» (уже в наше время ее экранизировала ученица Александра Сокурова Кира Коваленко). Дмитрий Быков и вовсе считает «Софичку» лучшей повестью Искандера. По его мнению, она написана «с той простотой и стремительностью рассказа, какие встречались разве у позднего Толстого да в Библии» («Календарь-2. Споры о бесспорном»). Умный Быков!

Несмотря на сравнительно небольшой объем, повесть, выдержанная в очень спокойном стиле, с обширными отступлениями, охватывает всю жизнь одной из жительниц высокогорья (ее именем повесть и названа), в которой были и счастье, и горе, и верность, и предательства. Софичку, внучку брата старого Хабуга, в Чегеме называли «блаженненькая». «Считалось, что Софичка слегка не в своем уме. Очень уж она была доброй. Чегемцы, как и прочее человечество, не привыкли к такой дозе необъяснимой доброты». Повседневная жизнь Чегема показана в повести более подробно и обстоятельно, чем в «Сандро»: сбор табака и винограда, сельские праздничные игры, умыкание невесты и свадьба героини с веселым и добрым Роуфом… Смерть мужа положила начало главной трагедии жизни Софички — невозможности общения с любимым братом, который нечаянно убил ее Роуфа. Она отвергла брата и простила его лишь через тридцать лет.

Нам, современникам, — непонятно, почему. Только люди, живущие не в романном, а в эпическом мире, могут понять и поддержать Софичку. Если, как пишут некоторые критики, в «Сандро из Чегема» Искандер вывел героев из мифа в роман, то в «Софичке» он возвращает их обратно.

Здесь нет блеска. Нет юмора и иронии — совсем. Есть спокойный, негромкий голос рассказчика и, повторим, подлинно эпические высоты.

Вот одна из последних сцен повести. Нури, брат героини, ловкий делец, «крупный табачный воротила» (история дотягивается до семидесятых), всё пытается выпросить у сестры прощения. Но это для Софички «великое прощение», а не для очерствелой души «солидного коммерсанта». «Понять, что только долгое непрощение Софички и тоска по этому прощению всю жизнь удерживали его хотя бы на уровне уголовной морали, он не мог».

Раскаяние приходит слишком поздно, уже после смерти сестры.

«И вдруг он с ошеломляющей ясностью понял, что загубил ее чистую жизнь, что нет и никогда не будет ему прощения за это, и с дикой, утробной тоской напрасного, запоздалого покаяния закричал всей мощью своего голоса:

— Софичка!

Он звал сестру. Это был вопль отчаяния, сливающийся с криком о помощи проснувшейся души. Но в ответ только молчание ветхой, заброшенной кухни. На голос его с тихим замирающим шорохом с потолка посыпалась какая-то труха, как последние песчинки в песочных часах жизни.

И проснувшаяся душа его захотела вырваться из вместилища его собственного тела. И он, не сводя глаз с этих кривотрубных кораблей, так счастливо плывших куда-то в детстве, выхватил нож из чехла, раздернул защитного цвета охотничью рубаху, легко нашел острием отточенного, как бритва, ножа то место у основания горла, где якобы помещается душа, и с медленным сладострастием вонзил туда нож.

Потом он порывисто вырвал из раны нож и отбросил его. Кровь хлынула фонтаном! Уже теряя сознание, он судорожными движениями пытался прикрыть рану, а потом вдруг, словно вспомнив что-то, кровавыми ладонями стал мазать по стене, и никто никогда не узнает, что означали эти его движения: то ли желание сохранить нежные рисунки детства под защитным слоем собственной крови, то ли стереть их навсегда так, как будто их никогда не было. Минут через пять он, растянувшись у стены, тихо умер».

Потрясающе!

Впрочем, в рассказах девяностых у Искандера немало и публицистичности, выхода на обсуждение самых актуальных проблем современности. Например, в рассказе «Мальчик и война» есть следующий пассаж.

Размышляет отец мальчика:

«Он был простой инженер, а среди школьников, с которыми учился его сын, появилось немало богатых мальчиков, и сын им завидовал.

Взять хотя бы эту дурацкую историю с мерседесом. На даче сын его растрепался своим друзьям, что у них есть мерседес. Но у них вообще не было никакой машины. А потом мальчишки, которым он хвастался мерседесом, оказывается, увидели его родителей, которые ехали в гости со своими друзьями на их жигулях. И они стали смеяться над ним. И он выдумал дурацкую историю, что папин шофер заболел, и родители вынуждены были воспользоваться жигулями друзей.

Объяснить сыну, что богатство — не самое главное в жизни, что в жизни есть гораздо более высокие ценности, раньше было куда легче, чем сейчас. Сейчас сын неожиданно коснулся, может быть, самого трагического вопроса судьбы человечества — существует нравственное развитие или нет?»

Во время написания этого текста сыну Искандера Сандро было примерно столько же лет, что и мальчику из рассказа. И наверняка в семейных разговорах возникали такие же проблемы — как вставали они в девяностые в большинстве семей россиян. Да и сейчас никуда не делись, но тогда это было особенно остро — внезапно нагрянувшие социальное неравенство, социальные справедливость и несправедливость. А тут еще и война…

Объектом серьезных нападок со стороны критики или «ниспровержения» Фазиль Искандер не стал и в девяностые годы. Другое дело, что о его новых вещах говорили немного. Конечно, Искандер уже почитался за классика, но ведь он писал, и писал по-новому! В 1998 году Наталья Иванова заметила, что современной критикой «Новые публикации современных „классиков“ (Искандера, Битова, даже Маканина) встречаются без энтузиазма, если не иронично».[127] Евгений Ермолин также пишет, отдавая должное Солженицыну и Искандеру, что «на фоне созданного ими прежде их проза девяностых выглядит более локально».[128] «Локально» — мы понимаем, что хотел сказать критик, и это отнюдь не комплимент.

В статье с характерным названием «После. Постсоветская литература в поисках идентичности» Наталья Иванова утверждает:

«У прозы Искандера — две родины: русский язык и абхазский склад ума (как говорим мы нынче — ментальность). <…>

Искандер в русской литературе и „дома“, и „гость“ среди гостеприимных хозяев — особенно это чувство обострилось в нем сегодня. И „вне“, и „снаружи“ этого дома находясь, он приходит к самопознанию на новом этапе своей творческой жизни: для созревания истинного таланта, по Искандеру, писателю необходимо пройти через „межнациональное перекрестное опыление“, через „прививку чужого“».[129]

Новый этап творческой жизни! И это действительно так.

Жилищный вопрос и ответ

В смутные девяностые Искандеру, как и миллионам его сограждан, не удалось избежать мошенников. Более того, он стал одной из первых их жертв. Не было издано собрание сочинений; пропали крупные деньги, и он практически лишился загородного дома. Вдобавок и домик их в Абхазии был разрушен во время войны.

В 1983 году Искандер стал членом писательского дачного кооператива «Красновидово». После многочисленных изданий конца восьмидесятых оплатил свой пай полностью — около 30 тысяч долларов, сумма в то время немалая. Но дома были заселены, а Искандер ни квартиры не получил, ни денег ему не вернули. Как пишет журналист Лидия Графова, помогавшая Искандеру в этой ситуации:

«Я спросила его: „Как можно было так долго терпеть, не обращаться в суд, когда выяснилось, что вас цинично обманули?“ Он невозмутимо ответил: „Но это же не я им должен, а они мне должны, и, значит, они должны были что-то предпринимать, ну хотя бы извиниться. А я ждал…“ Пятнадцать лет он ждал, что у жуликов заговорит совесть! Не заговорила. Дачу они потеряли, но до чего ж прекрасны эти пятнадцать лет его ожидания пробуждения совести!»[130]

Слава богу, помогли многочисленные друзья и хорошие знакомые, и в середине девяностых у Искандера появилась дача в Переделкино. Пусть и казенная, но любимая; на ней он провел очень много времени, там и скончался.

Но пока до этого далеко. Фазилю Абдуловичу шестьдесят с небольшим. И один его жилищный проект все-таки увенчивается успехом! Хотя многие считали это авантюрой и предрекали неминуемый крах.

С группой коллег-писателей (Белла Ахмадулина и ее муж Борис Мессерер, Андрей Битов, Сергей Каледин, Валерий Каунов, Андрей Мальгин, Евгений Попов, Анатолий Приставкин, Виктор Славкин) Фазилю Искандеру удалось превратить заброшенную руину, «выбитую» у городских властей, в писательский дом нового поколения (это были 1992–1994 годы). Доставали деньги, найдя инвесторов и заложив в том числе свое прежнее жилье, сами нанимали строителей, сами оплачивали их работу.

А между тем в стране вершился перманентный бардак и намечался путч номер два со стрельбой и пальбой.

Они удачно «проскочили» между жестким государственным управлением и криминализацией риелторского рынка. В компанию пытались попасть разные деятели искусств, уверенные в том, что здесь квартиры кому-то «дают», — и не верили, что тут квартиры строят сами для себя, за свои деньги.

Что, конечно, было для дружной компании друзей и предметом гордости за свои силы, и поводом для беспокойства — вдруг не получится? Получилось!

Так в глубине Ленинградского проспекта появился уникальный дом-кооператив, где у Фазиля Искандера образовалась просторная квартира на четвертом этаже.

Над ним жил Андрей Мальгин, писатель, журналист и главный редактор недавно созданного им первого в стране «несоветского» журнала «Столица» — дерзкого, веселого, задававшего тон всей другой «перестроечной» прессе.

Под ним — Андрей Битов.

Одна квартира на площадке, полный уют и комфорт!

Далее — Виктор Славкин и Валерий Каунов.

В другом подъезде не хуже: на втором этаже Евгений Попов, на третьем Анатолий Приставкин, на четвертом — Белла Ахмадулина и Борис Мессерер, на пятом этаже — Сергей Каледин.

Вот такая литературная коммуна получилась! Живо общались, любили друг друга, вместе отмечали праздники, ставили в холле елку, танцевали…

Вот что написал нам Андрей Мальгин:

«Наши квартиры в доме на Ленинградке имели соседние номера — Искандер с Тоней и Сандриком жили в 67-й, а я в 68-й, но моя была этажом выше, и я могу сказать, что был знаком не столько с Фазилем Абдуловичем, сколько с его голосом. Он мог часами и очень громко читать свои стихи и прозу; кажется, стоя перед зеркалом. Я понимал, что он гений, но над его кабинетом была моя спальня, к тому же классик при этом много курил, и дым проникал через все щели, которых строители, производившие капитальный ремонт нашего дома, оставили много. Однажды Тоня попросила мою жену не ходить по квартире на каблуках: это мешало Фазилю сосредоточиться. Мы всё застелили коврами. А когда пришло время нам делать ремонт, купили путевку для классика в санаторий, чтобы строительный шум не отвлекал его от творчества. Искандер был непрактичным человеком, это понимали все, кто с ним в той или иной степени сосуществовали. Он был постоянно обращен в себя, смотрел внутрь себя, прислушивался к себе. Его берегли от неприятностей и неудобств все. Может, поэтому он дожил почти до девяноста лет и оставил столь глубокий след. Я мог бы рассказать множество бытовых подробностей, но, думаю, это будет неправильно».

Добавим, что Борис Мессерер за свой счет и по собственному дизайну устроил в подвале дома крохотный изящный бар для «мужских посиделок», живейшее участие в которых принимал и Фазиль Искандер. Во время этих микрозастолий как-то даже исчезала привычная маска печали, омрачавшая последние годы его чело. Славное это было время, несмотря ни на что!

Диалог авторов

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Да, но это «славное время» многие сейчас именуют бандитскими, голодными, подлыми, воровскими, пьяными, в лучшем случае «лихими» годами. Фразу поэта Николая Некрасова из девятнадцатого века «Бывали хуже времена, но не было подлей» постоянно и, разумеется, открыто цитировали в тогдашних СМИ внезапно осмелевшие журналисты, быстро сообразившие, что цензуру, «антисоветские» статьи Уголовного кодекса РСФСР 70 и 190-прим. отменили и теперь за это «оценочное мнение» не посадят. Действительно, множество людей обнищало. Почтенные люди, как после революции семнадцатого года, торговали на многочисленных блошиных рынках всяческой мелкой дрянью, рылись в помойках… Но уже появились первые капиталисты из вчера еще подпольных «цеховиков», из шустрых, продвинутых коммунистов и комсомольцев, которые, изнывая от зависти к верховным старцам, были прекрасно информированы, что в нашей стране хорошо или плохо лежит и что необходимо немедленно «прихватизировать» в собственный карман.

Ельцин дирижировал духовым оркестром в Германии. Он всегда любил музыку — и сыграл на ложках, стуча по лысой голове тогдашнего президента суверенной Киргизской Республики Аскара Акаева.

Ходорковский «варил» джинсы.

Навального знали только в военном городке Бутынь Одинцовского района Московской области, где он родился.

Тем не менее — страна выстояла и, извините, встала с колен, нравится это кому или не нравится. Для настоящих писателей, практически для всех, то время действительно стало «славным», потому что цензуру УЖЕ отменили, а деньги, отпущенные большевиками на пропаганду, ЕЩЕ были. Отсюда и миллионные тиражи толстых журналов, и — не скажу баснословные — нормальные, приличные гонорары. Плюс переводы стихов и прозы на Западе и там же чтение лекций за невиданные тогда в СССР денежки.

Все упомянутые выше персоны являлись тогда знаменитостями, нищими не были, а скорее наоборот. Отчего и «вытянули» строительство дома.

МИХАИЛ ГУНДАРИН: Но этот дом — он в чьей был собственности?

Е. П.: В собственности тех, кто его построил. Это, пожалуй, был первый дом в Москве, построенный таким способом. Сейчас-то их полным-полно. ТОО, ТСЖ и т. д.

М. Г.: Интересно! А вроде, казалось, все эти люди — поэты, прозаики — не от мира сего.

Е. П.: Они и были не от мира сего! Лопнула бы эта авантюра — даже трудно представить, что бы с нами сделали кредиторы, власти, бандиты и т. д. Но мы об этом тогда не думали. К нашему счастью, Андрей Мальгин, инициатор и вдохновитель всей этой затеи, оказался политическим и финансовым гением. Именно он придумал СХЕМУ, которая и была блестяще осуществлена на горе врагам.

М. Г.: А кто были эти «враги»?

Е. П.: В первую очередь «исполкомычи» из местного райисполкома. Сохранилась стенограмма, когда они даже собрали специально по этому делу свой хурал, где постановили, что как только мы достроим дом, они его отберут, постановление мэрии отменят. Какая-то тетка даже ляпнула, что если Ахмадулиной худо живется в Москве, то она может ей посоветовать: «Ехай в заграницу». Но случился путч 1993 года, и отменили их, а не нас. Я, впрочем, в политику не лезу. Мне б чего-нибудь попроще, как Ваньке Морозову из песни Окуджавы. Что-нибудь вроде дома на Ленинградке.

М. Г.: А роль Фазиля в этом «домострое»?

Е. П.: Он был САМЫЙ ЗНАМЕНИТЫЙ из нас. Я помню, как мы с Фазилем, Мессерером и Мальгиным были в кабинете у Лужкова, когда тот в присутствии наших оппонентов «решал вопрос».

На секунду его авторучка зависла над проектом постановления московского правительства о разрешении продать нам эту многолетнюю руину, где уже поселились бомжи, шныряли крысы, прорастали деревца через замшелый мусор. Потом он глянул на строгого Фазиля и изрек спасительную фразу: «Нет, все-таки решим вопрос в пользу писателей».

Главный районный «исполкомыч» сначала был недоволен, но потом с нами сильно подружился, такое было время в НАШЕЙ стране. Сейчас в это трудно поверить, но за всё время строительства дома мы не дали ни одной взятки, если не считать походов в ресторан для угощения прораба-кавказца. А рабочими у него были исключительно русские женщины. Мессерер, я и Славкин приносили им тортики, угощали сладким вином и танцевали с ними прямо в бытовке под кассетный магнитофон. «Времена не выбирают, в них живут и умирают», — сказал ленинградский поэт Кушнер. Интересно, читатели этой книги еще помнят, кто такой был Лужков?

Глава пятнадцатая

Осень патриарха

Премии, награды и немного политики

Пожалуй, именно с конца девяностых годов, то есть со своего семидесятилетия, Фазиль Искандер приобрел статус абсолютного классика, причем в глазах, кажется, всех. И власти, и интеллигенции, и читателей. Ну а классику — соответствующие почести.

Слава богу, он многое успел получить при жизни, особенно в последние годы. Награды Искандер принимал с врожденной учтивостью и чувством собственного достоинства. Рядом с ним любой вручающий чувствовал, что удостоен великой чести — награждать Классика и Патриарха словесности.

Он получил орден «За заслуги перед отчеством» трех степеней — к 70-летию, 75-летию, 80-летию. Еще две Государственные премии — в 1994 году и в 2014-м (стало быть, к 65-летию и 85-летию). Премия правительства России вручена в 2011-м. Тогда же (в один год!) Искандер получил и «Большую книгу», и «Ясную Поляну». Так сказать, по совокупности заслуг — и, как вполне справедливо указывала номинация «Большой книги», «За честь и достоинство». Плюс премия «Триумф», самая престижная в то время из негосударственных (1999). Плюс Бунинская премия (2013).

Много говорилось — и тогда, и после смерти Искандера — о том, что он достоин и Нобелевской премии. Как ни относись к этому трофею, как ни вспоминай тех, кто остался без него, Нобелевка могла бы достаться Искандеру совершенно заслуженно. В конце концов, получил же ее латиноамериканский прозаик Габриэль Гарсиа Маркес, родившийся в тот же день, 6 марта, только на два года раньше, — напомним, с ним Искандера часто сравнивали — и по поводу, и без повода…

Более того, Искандера на Нобелевскую премию выдвигали. Об этом говорил Евгений Евтушенко — мол, выдвигал он лично. Инициативная группа петербургского библиографа Евгения Белодубровского выдвигала кандидатуру Искандера в 2012 году. В 2013 году кандидатуру Искандера выдвинул президент Русского ПЕН-центра Андрей Битов (в 1998 году он же, кстати, выдвигал и Беллу Ахмадулину, тоже этой премии вполне, по нашему мнению, достойную). В своем письме в Нобелевский комитет Битов писал:

«…я отваживаюсь поставить его роман „Сандро из Чегема“ в один ряд с величайшими произведениями европейской литературы, такими как „Дон Кихот“ и „Бравый солдат Швейк“. Я считаю его роман лучшим портретом рухнувшей империи.

В те времена, когда он писал особенно активно, считалось недостаточным быть просто хорошим писателем. Произведения должны были быть подкреплены честностью автора, и Искандер хорошо известен своей твердой приверженностью гуманистическим ценностям.

Будет огромным упущением, если этот писатель не получит того признания, которое он заслуживает».

Дошло ли дело до реального обсуждения кандидатуры автора «Сандро из Чегема», неизвестно — Нобелевский комитет тайны процедуры раскрывает только полвека спустя.

Заметим, что ни в каком так называемом ЛОЯЛИЗМЕ Искандера упрекнуть невозможно, он всегда держался либеральной повестки — пока любая политическая повестка не стала ему безразлична.

При этом он критиковал не только правительства, но и всю демократию в целом. В 2004 году в Мюнхене, комментируя свой рассказ «Мальчик и война», Искандер прямо сказал, что в бедах общества виновата система всеобщих выборов, и элиту государства надо определять каким-то совсем иным путем, более тонким. Во власти нужны люди умные и проницательные, а не популисты, стремящиеся во всём угодить толпе.

Может быть, полнее всего эта идея выражена в статье с очень важным, принципиальным для Искандера названием «Государство и совесть».

«Начинать надо с правительства. Нам нужно правительство алмазной чистоты и прозрачности, и чтобы народ поверил в эту чистоту, и тогда он воспрянет духом. Но что надо сделать, чтобы народ в это поверил? Надо быть такими, и никакими другими. Сто абсолютно чистых, толковых людей — и есть правительство. Но где их взять? Они есть кругом, и в самом правительстве. Достаточно найти десять таких людей, и эти десять приведут с собой остальных. На это понадобится не более двух-трех месяцев. Кристалл алмазной честности на вершине власти обязательно вызовет постепенную кристаллизацию всей пирамиды. На эту пирамиду снизу будет давить воспрянувший духом народ, а он воспрянет духом, видя, что вершина власти чиста, а сверху будет давить вершина в силу своего нового состояния»[131].

Такая вот утопия по Искандеру!

Евгений Водолазкин вспоминает о своем знакомстве с Искандером на девяностолетии академика Лихачева:

«1996 год. Торжественная часть проходила в здании Петербургской академии наук, а неформальная — в Юсупов-

ском дворце. Этот дворец словно создан для неформальных событий — разного свойства.

В Юсуповском дворце царила непринужденность. В огромном зале были расставлены круглые столы, за каждым из которых сидело по нескольку человек. Нам с женой тогда повезло: мы оказались за одним столом с Искандером. На мое предложение выпить Фазиль Абдулович неожиданно ответил по-немецки: Abgemacht! („Договорились!“). Под знаком этого слова прошел весь вечер. Я наполнял стопки, а Искандер неизменно кивал: Abgemacht.

Но самое главное — тост Искандера. „Когда я смотрю на этот зал, — трескуче произнес Фазиль Абдулович, — мне кажется, что произошла революция…“ Выдержав мхатовскую паузу, Искандер закончил: „И к власти пришла интеллигенция“. Интеллигенция к власти не пришла — ни тогда, ни потом. Она нигде не приходит к власти. Да и зачем ей власть?»[132]

Как видим, тема «Интеллигенция и власть» волновала Искандера постоянно. В отличие от автора мемуаров, в том, что ей необходима власть, он не сомневался — но и понимал, что это невероятный поворот…

Не раз в новом веке у Искандера спрашивали об отношениях Грузии и Абхазии, об отдаленных последствиях войны, которая закончилась в прошлом десятилетии. Может быть, закончилась, а может быть, еще длится, особенно в сердцах тем, кто потерял близких. 8 июля 2004 года Искандер писал в «Новой газете»:

«После страшной войны, навязанной этой администрацией (властями Грузии. — Е. П., М. Г.), жизнь вместе в одной республике невозможна. Невозможна, когда во всех школах Абхазии висят портреты старшеклассников, убитых на этой войне. Чья рука подымется снять эти портреты? Жертвы безумной войны для трехмиллионного народа выглядят всё же не так, как жертвы стотысячного народа.

Сейчас и в Абхазии, и в Грузии нужен долгий, прочный мир, пробуждающий созидательный пафос. В более отдаленном будущем, когда время затянет раны, нанесенные войной, наши народы сами решат, как им жить».

При этом, повторим, он публично поддержал позицию России по южноосетинским событиям 2008 года и особенно последовавшее за этим признание Абхазии. Политику тогдашнего президента Грузии Искандер назвал авантюристической и в интервью Ольге Кучкиной, корреспонденту «Комсомольской правды», 20 августа выразился о Саакашвили так:

«Мне кажется, что вот эти агрессивные действия политиков вызываются тем, может быть, что они с приходом к власти не умеют найти пути улучшения жизни народа, пути достижения более или менее гармонического его состояния. А война — такой грубый, но достаточно, к сожалению, сильный способ доказать, что, ну сейчас нам не до этого, вот кончится война, тогда… Поднять уровень жизни грузинского народа Саакашвили, видимо, не может — и применяет этот способ».[133]

Фазиль Искандер и в последние годы жизни бывал в Абхазии, поддерживал связи с абхазской диаспорой, был в ней старейшиной, и относились к нему соотечественники всегда с уважением и почтением.

Поздняя проза

В конце девяностых — начале десятых книг у Искандера вышло немало, но тиражи с прежними сравниться не могли. Собрание сочинений, вышедшее в издательстве «Время» в 2003–2008 годах, имело тираж всего три тысячи экземпляров. Что поделать — какие времена, такое и «Время»! Звучит банально, но иначе не скажешь.

В 1999–2004-м Искандер напечатал более двадцати новых рассказов. Как правило, это небольшие истории из современной жизни, не претендующие на глубокие обобщения, но полные социальной критики, иногда очень меткой.

Вот рассказ «День писателя» («Новый мир», № 4, 1999), написанный от первого лица. Писатель едет в поликлинику за рецептом на снотворное. Описывает трагикомические перипетии добывания рецепта. Встречи на улицах и в метро. Свободный полет ассоциаций. Подборка фирменных афоризмов. Уличные торговцы чуть ли не силой продают ему ненужные перчатки и кашне. Телепрограмма заполонена рекламой. Остается только принять снотворное и забыться.

Можно выделить из этого ряда рассказ с броским названием «Антип уехал в Казантип» («Знамя», № 1, 1999). Он написан раешным стихом! И сам по себе — остросатиричен. Процитируем бо́льшую часть этой миниатюры, безусловно, для Искандера экспериментальной. И обратите внимание, как свеж и задорен этот стих.

«— Где Антип?

— Уехал в Казантип!

— Ну и тип!

— Кто? Антип?

— Да и ты хорош. Скажи честно, где Антип?

— Честно говорю — уехал в Казантип.

— Ну и тип! Он деньги у меня брал в долг. Мы же договорились с ним о встрече.

— Еще не вечер! Про должника намекну слегка: вернет или вильнет! Ты бы и мне одолжил рублей сто.

— Еще чего!

— Чтобы равновесило, как коромысло… Вижу, морда скисла. Зато я уговорю Антипа вернуть твой долг. Ты мне — Антип тебе. Обоим выгода, да и другого нет выхода!

— Я вижу, ты шутник!

— Пока не повесили за язык! Такие, как я, для народа — глоток кислорода. Время выпало из времени и волочится в темени. Наша демократия — для воров Аркадия. Обычай волчий — воруют молча. Эх, времечко, времечко! Один я, как попугай на семечки, зарабатываю языком… Лучше разбойная власть, чем власть разбойников. Таково мнение живых и покойников. До меня как до сельского поэта доходят голоса с того света.

— А что нового у вас здесь?

— Один сельский идиот уже который год, живя в городе, выдавал себя за городского сумасшедшего. Наконец власти его разоблачили, маленько подлечили и водворили его в места первоначального идиотизма. Кстати, не чуждые и властям. Он у нас. Мы рады гостям.

— А что он делает?

— Скрещивает фейхоа и помидоры. Или водит туристов в горы. А когда делать нечего, опять выдает себя за городского сумасшедшего. При этом доказывает с толком, что село стало поселком. И потому он не сельский идиот, а совсем наоборот. У него такое мнение, что его изба — имение. Приватизированное. Но сам он горожанин, а иногда парижанин.

— Черт возьми! Кажется, в России сельский поэт мудрее всех. Тогда скажи мне, что такое коммунизм и что такое капитализм?

— Это просто, как морковь! Коммунизм — кровь. Капитализм — дерьмо. Кто при коммунизме нанюхался крови, тот с надеждой смотрит на капитализм и не слышит запаха дерьма. Нема! А кто при капитализме нанюхался дерьма, тот с надеждой смотрит на коммунизм и не слышит запаха крови. Нюхай на здоровье!

— Так что же, в конце концов, у нас?

— Запах — вырви глаз! Бастурма из крови и дерьма! Россия никак не научится сопрягать. А надо, ядрена мать, сопрягать свободу и закон. У нас закон: выйди вон! Свобода в башке — что кот в мешке! У нас как сопрягать, так и лягать!»

Такая вот публицистичность — и бодрость, которую, кажется, и не ожидаешь встретить у семидесятилетнего патриарха и классика.

Публиковались и «настоящие» стихи, отнюдь не экспериментальные, — по-прежнему в ведущих журналах.

Мир потускнел в два раза,

В два раза ослабло зренье.

Что было вредно для глаза?

Видимо, все-таки тренье

Между тем, что я видел,

И тем, что видеть велелось,

Я никогда не предвидел,

Что так расплачусь за смелость…

Как нечто среднее между стихами и прозой, там и тут печатались афоризмы. Вот некоторые из них:

«Слава греет и взбадривает, когда светит издалека. Вблизи она вульгарна, нагло вторгается в личную жизнь.

Истинный талант с детства, сталкиваясь со сложной мыслью, запоминает ее, как мелодию. И уже взрослым он расшифровывает эту мелодию.

Как часто умные люди не понимают совестливых. Аппарат совести тоньше устроен, чем аппарат ума.

Высшее достижение литературы — смеяться над своим героем и его же любить.

Пессимизм — лучше уныния. Пессимизм — тоска по полюсу добра, следовательно, признаёт его существование. Уныние вообще не видит никаких полюсов.

Боевитость — советская черта, даже если это антисоветская боевитость.

Стоит вырваться из несвободы в свободу, как мы убеждаемся в банальности свободы, и опускаются руки. Но надо вглядеться в эту свободу — чтобы увидеть в ней новую несвободу и бороться с ней. И так до бесконечности.

Коммунисты, овладев Россией, всё время обрушивали все традиционные формы жизни. Даже уходя с исторической сцены, они и свободу ухитрились обрушить на наши головы.

Либеральные реформы в России надо было проводить под консервативным контролем.

Разумный человек должен быть одновременно либералом и антилибералом, консерватором и антиконсерватором, почвенником и антипочвенником, и так далее. Огромная, меняющаяся действительность требует каждый раз конкретного решения, соответствующего повороту действительности.

Революция — народная истерика. Не надо доводить народ до истерики».

Золотые слова, не потерявшие своего значения вплоть до сегодняшнего дня.

Однако вершинами последнего этапа работы Искандера можно считать две повести — «Думающий о России и американец» («Знамя», № 9, 1997) и «Поэт» («Новый мир», № 4, 1998).

«Думающий о России…», названный автором эссе-диалогом, стал основой некогда популярной постановки Театра сатиры «Привет от Цюрупы!» (2004). Роли исполнил популярный дуэт Александр Ширвиндт — Михаил Державин, режиссером стал Сергей Коковкин.

В спектакле, а особенно в его телеверсии того же года, всё веселее, в повести (или всё же рассказе, жанр тут определить сложно) — мрачнее. Сентенции, изрекаемые героями (американским туристом и отечественным мусорщиком), хоть и смешны, точны, но весьма горьки. В общем, из того же ряда, что и Антип с его Казантипом.

«— …Что делают в России? Какими делами занимаются? Дело, дело какое-нибудь есть?

— В России думают о России. Это главное дело России.

— Ну хорошо! Если думать о России — главное дело россиян, то какое-нибудь второстепенное дело у них есть? Какие-нибудь люди в России есть, кроме тех, которые думают о России?

— Ах, вы про остальных? Так бы и сказали. В России многие думают о России, а остальные воруют».

И через несколько реплик:

«— Ладно. Это не главное. Но из ваших слов получается, что в России воруют и те, кто ворует, и те, кто думает о России. Я не вижу между ними разницы. А вы видите?

— Да, иностранец нас никогда не поймет! Огромная, принципиальная разница! И мы на этом настаиваем! Те, кто думает о России, подворовывают в свободное от российских дум время. А у них этого времени так мало! А те, кто ворует, думают о России в свободное от воровства время. И у них этого времени тоже мало. Получается колоссальная разница! Главное, как человек проводит свое рабочее время, а не свободное.

— Удивительное дело! У нас на Западе мы привыкли уставать от работы и отдыхать за разговорами. А здесь, в России, я постоянно устаю от разговоров! Скажу честно — я и от вас устал».

Вещь получилась для Искандера тоже экспериментальная, но вполне достойная его ранней юмористики. Эта хоть и горькая, но всё же насмешка над Россией в конце девяностых — начале нулевых особых вопросов не вызывала; сейчас смотрится, скажем так, неоднозначно.

«Поэт» — авантюрная, полная юмора история жизни некоего стихотворца. По объему — последняя из крупных вещей Искандера. Юмор мрачноватый, но вполне бесшабашный (даже эротические сцены есть). Этот самый поэт, вечно попадавший в разного рода передряги по своей принципиальности и опять-таки «безбашенности», в конце получает Государственную премию из рук самого Ельцина. Искандер и любуется своим героем, и посмеивается над ним. Это отнюдь не альтер эго автора, хотя некоторые подробности собственной жизни Искандер своему Юрию Сергеевичу подарил, — ту же работу в провинциальной газете. А внешне и по манерам, да и по некоторым фактам биографии, как нам показалось, герой чем-то напоминает и Евгения Рейна, и Евгения Евтушенко. Вполне почетно!

И автор-повествователь, и сам Юрий Сергеевич рассказывают читателю множество занятных историй, случившихся с этим «всем известным и никому не ведомым» поэтом и перемежающихся строками его стихов. Вот, например, отрывок из забавного стишка, с помощью которого легко запомнить русские степени родства. Кстати, помогает.

— Что такое, братцы, шурин?

— Брат жены, запомни, дурень!

— А золовка — это кто?

— Вот башка, что решето…

Мужнина сестра — золовка…

Где с водярой упаковка?

Мы ж сюда не с ночевой.

— Кто поближе там, открой!

— Деверь, деверь, как понять?

— Мужнин брат, ядрена мать!

И так далее.

А вот как вспоминает герой повести о своей газетной работе:

«…когда графоманы меня совершенно загнали в угол, нужда заставила найти выход.

„Ваши стихи или рассказы гениальны, но их поймут только в следующем веке“, — говорил я или писал в ответ на присланные рукописи. И каждый графоман, как бы воркуя, после этого замолкал. И только один, и то весьма вежливо, сделал еще одну попытку напечататься.

„А нельзя ли все-таки попробовать в этом веке?“ — деликатно спросил он у меня в ответном письме.

„К сожалению, нельзя, — отвечал я ему, — для этого века они слишком гениальны“.

И он навсегда замолк, по крайней мере в этом веке».

Универсальный, кстати, способ, можно брать на вооружение даже сегодня: графоманы, несмотря на все перемены в стране и мире, не перевелись. Друг Фазиля Абдуловича поэт Инна Лиснянская тоже изобрела нечто утилитарное, чтобы окорачивать графоманов. «Вы гениальны на своем уровне», — писала она им. Фазиль хохотал, узнав про уловку Лиснянской.

Но если бы содержание повести составляли только подобные смешные истории, это был бы не Искандер. Ироничный, а порой и серьезный голос его слышится в неожиданных замечаниях к очередному рассказу героя о приключениях на пути к Государственной премии.

«— Юра, — сказал я шутливо, — ты, оказывается, не великий поэт.

— Почему?! — взревел он.

— Вспомни судьбу великих русских поэтов, — сказал я, — разве у кого-нибудь из них она увенчалась таким блестящим успехом?»

Целую главу составили выданные за высказывания героя мысли и раздумья автора под принципиальным для Искандера названием: «Добро первично, и потому роза красива». Это размышления о жизни, о поэзии, о вечных истинах. Для Искандера это всё взаимосвязано.

«Если художник, стремясь к беспредельному совершенству своего произведения, подсознательно не надеется, что с достижением этого совершенства начнется кристаллизация гармонии в мире, начнется спасение мира, значит, это не художник! <…>

Бродский в своей Нобелевской речи наряду с замечательными мыслями высказывает крайне наивную вещь. Он говорит, что эстетическое восприятие мира человеком старше этического. Ребенок начинает воспринимать мир сначала эстетически.

Всё наоборот. Ребенок начинает улыбаться прежде всего матери и тянется к ней ручонками, как к источнику добра. Это совершенно очевидно. И уже позже источник добра воспринимается ребенком как источник красоты. <…>

Первичность добра отражена и в самом языке: добро, добротно, то есть хорошо, то есть красиво. <…>

Многие стихи Бродского покоряют обаянием ума, могучими образами, мрачным юмором. Но некоторые вызывают отчуждение и неприязнь. Кажется, так может думать только инопланетянин. Но это не вызывает никакого любопытства, хочется оттолкнуться, быть от них подальше. Нечеловеческое».

Увы, откликов и читателей, и критиков на новые вещи даже любимых писателей, собственно, и не было. Исследователи и до сего дня продолжают придерживаться этой сомнительной традиции: работают в основном с текстами «Сандро» и прозаических вещей раннего Искандера. Поздний Искандер ждет и ждет своей очереди. Хотя в 2019 году, в честь его 90-летия, благодаря стараниям Сергея Дмитренко, проректора по научной работе Литературного института, в alma mater Фазиля прошла международная научная конференция «Писатель на рубеже эпох: творческое наследие Фазиля Искандера», организованная Культурным центром Фазиля Искандера при поддержке и участии Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям, департамента культуры города Москвы и других не менее уважаемых организаций, включая Московскую абхазскую диаспору, сыгравшую огромную роль в жизни писателя.

Выступали отечественные и зарубежные литературоведы, филологи, философы, переводчики, священник о. Владимир Вигилянский. Говорили и о новой искандеровской прозе, появившейся уже в двухтысячные. «Хорошее начинание, между прочим».

Причину отношения критики к поздней прозе Искандера, как нам представляется, вполне выразил в 2012 году Владимир Бондаренко, главный редактор газеты «День литературы», заявивший на круглом столе в январском номере «Дружбы народов»: «Уже по старой традиции наградили в этом году премиями и Виктора Лихоносова, и Фазиля Искандера. Хорошие писатели, живые классики, но пора уже место дать молодым».

Вот интересно, кому? И отчего же за десять лет, прошедших с того времени, никакие «молодые», равные по силе Искандеру, не появились? Таланты есть, не спорим, а мощной созидательной силы, хоть в какой-то степени подобной искандеровской, нет.

А вот и Чик

Корпус рассказов и повестей о Чике, маленьком философе из Мухуса, собирался почти тридцать лет. Не зря когда-то сказал в своей эпиграмме злоязычный пародист Александр Иванов (и Искандер нередко повторял это с удовольствием):

Один рассказ, потом второй…

Считать — напрасно мыкаться!

Чик — замечательный герой:

С ним можно долго чикаться!

И вот в конце девяностых это случилось: шестьсот с лишним страниц похождений и размышлений Чика были собраны под одну обложку. Не один-второй текст, а больше двадцати! Если не считать всех вариантов и пересечений сюжетов и героев, выводящих нас далеко за пределы цикла, объединяющего и другие, более локальные циклы, то «канонический» корпус начинается с рассказа «День Чика», опубликованного еще в 1971 году в «Юности». А заканчивается рассказом «Чик и белая курица». Он опубликован — весьма символично! — в самом первом номере журнала «Знамя» за 2000 год. На пороге третьего тысячелетия!

Это, как мы уже писали, не роман, а цикл повестей и рассказов, объединенных «миром Чика». Но, естественно, очень разных — всё же между ними тридцать лет!

Про Чика писали, пишут и будут писать, полагаем, много. И писать разное. Несомненно одно — общий смысл, присутствующий в каждом эпизоде.

В чем же он?

Вот мнение нескольких исследователей о том, что самое главное в «Чике».

Марк Липовецкий:

«…естественный ход жизни с ее праздничностью и мудростью воплощен через восприятие центрального героя — мальчика Чика. Однако в этих произведениях гротеск обнаруживается в том, как ложные представления проникают в сознание „естественного“ героя („Мой дядя самых честных правил“, „Запретный плод“), как трудно усваивается отличие „внеисторических ценностей жизни“ от навязываемых эпохой фикций („Чаепитие и любовь к морю“, „Чик и Пушкин“), как интуитивно вырабатываются механизмы парадоксальной защиты от „хаоса глупости“ и абсурда („Защита Чика“), как постепенно, через непоправимые ошибки и муки стыда, приходит умение „понимать время“».[134]

По мнению Евгения Ермолина,

«…позиция внешнего наблюдения за взрослыми — отчасти совпадает с позицией писателя, обеспечивая дистанцию трезвого взгляда. Оттого детское и авторское подчас существуют в нераздельности, Чик выглядит маленьким мудрецом, он разгадывает загадки бытия и производит универсальные выводы, а автор иной раз лишь оговаривается по поводу Чика: „он это знал, но не знал, что знает…“»[135].

Ольга Козэль проводит интересное сравнение проблематики, волнующей Искандера и Виктора Астафьева:

«Главный герой „Рассказов о Чике“ попадает в сложную ситуацию, пожалев на базаре обиженного хулиганами старика и попросив о помощи уголовника. Герой В. Астафьева — подросток Толя Мазов — оказывается в не менее сложной ситуации, будучи фактически замешанным в кражу выручки у кассира и став свидетелем того, как осиротевшие дети попавшей под суд женщины оказываются в том же детдоме, где живет сам Толя. Любопытно, что оба мальчика поначалу не только не отдают себе отчета в содеянном, но даже чувствуют себя чуть ли не героями: Чик — оттого, что сумел-таки отомстить за старика, Толя — оттого, что вместе с друзьями совершил ловкий, отчаянный поступок и остался незамеченным. Прозрение в обоих случаях наступает быстро и оказывается горьким — совсем не потому, что вдребезги разбивает „миф“ о собственном „геройстве“, а потому что, в общем-то, совест-ливые, справедливые мальчишки видят страдания людей, случившиеся по их вине. <…>

Таким образом, это прозрение мальчиков-подростков и является главным сюжетным компонентом, которым пользуются оба автора, — оно является главным критерием проснувшейся совести и придает повествованию совершенно новый, неожиданный оттенок. Маленькие герои оказываются лицом к лицу с настоящим, большим злом — и смело вступают в борьбу с ним. Тут-то и начинаются расхождения: если Толе удается полностью исправить зло (он рискует жизнью, но дети кассира возвращаются домой), то у искандеровского Чика такой возможности просто нет — он не может в одно мгновенье (а также в два и в три) вылечить израненного, униженного парня — кульминацией рассказа является тот момент, где Чик пытается искупить вину, обмывая кровь с ног раненого (здесь присутствует явная перекличка с евангельским „омовением ног“). Таким образом, Ф. Искандер, как и В. Астафьев, подводит своих читателей к идее: добро не может существовать без зла. И для того, чтобы воспитать в подростке нравственные начала, зло необходимо как воздух».[136]

Ну а читатели — теперь уже больше сорока лет — просто считают Чика одним из лучших героев-подростков во всей мировой литературе. А цикл о нем — вневременным, универсальным словом, сказанным просто о самом главном.

Последние дни

После 75-летия художественной прозы у Искандера становится всё меньше. В интервью Ольге Масюкевич («Российская газета», 19 июля 2005 года) он признаётся, что проза уже не пишется, но — иногда появляются стихи: «Говорят, что они с годами уходят, а у меня — наоборот: рифмы стали приходить в голову, а вот проза не получается… Пишу о состоянии Родины, о человеке и его старости».

Он много читает и перечитывает — в основном классику: «Подростка» Достоевского, лирику Пушкина, а из современных — «я Бродским очень увлечен — совсем недавно перечитывал», — говорит Искандер интервьюеру.

Дочь Марина стала переводчицей. Сын Александр, Сандро, закончил институт, занимался бизнесом, выпустил неплохую книгу рассказов «Званый ужин». Жаль, что пока только одну. Не хочется гадать, но не в том ли причина, что Сандрик, столь же благородный, талантливый и гордый, как его отец, не хочет существовать как писатель в тени «самого Фазиля Искандера», ищет свой путь в искусстве. Русская, персидская и абхазская кровь — это серьезно.

Юбилеи Искандера по-прежнему праздновались пуб-

лично. Многим запомнилось его 80-летие, прошедшее в Центральном доме актера. На нем присутствовали Андрей Вознесенский, Белла Ахмадулина с Борисом Мессерером, Андрей Битов, пианист Николай Петров, мировые звёзды балета Екатерина Максимова и Владимир Васильев, Геннадий Хазанов, представший в образе Сирано де Бержерака, кинорежиссер Петр Тодоровский, журналист и светский конферансье Святослав Бэлза. Аркадий Арканов (в стихах!) вспоминал времена «Юности». Пел Юлий Ким. Актеры Авангард Леонтьев и Александр Филиппенко читали отрывки из прозы и стихи Искандера.

Были и мастера искусств, и бизнесмены, и политики, даже тогдашний президент Абхазии Сергей Багапш. Иерей Виссарион Аплиаа преподнес юбиляру роскошно изданное Евангелие на абхазском. Об Искандере говорили исключительно как о человеке-легенде и великом русском писателе.

Было почти всё «как раньше» — вплоть до банкета и последующего домашнего застолья «для своих».

Это было, по сути, последнее участие Искандера в столь многолюдном мероприятии. За следующие пять лет ушли из жизни почти все его друзья и знакомые, просто многолетние собеседники.

Казалось, теперь ему приходится отвечать за них за всех. В прямом смысле слова: интервью Искандера в последние годы его жизни многочисленны. Нередко он появлялся и на экранах телевидения. Это не говоря уже о нескольких больших документальных фильмах, снятых о нем.

Но не было уже прежнего веселья и легкости общения в доме на Ленинградке. Умер Анатолий Приставкин, уехал в Италию Андрей Мальгин. Коммуна литераторов понемногу стала распадаться. Фазиль и Антонина Михайловна вынуждены были отказаться от большой квартиры, чтобы выделить жилье подросшему сыну Александру, и вернулись «на „Аэропорт“», где прошла их юность.

В ноябре 2008 года в их скромную двухкомнатную квартиру пришла съемочная группа популярной программы «Пока все дома». В кабинете Фазиля — в святая святых, куда ранее посторонних, да и членов семьи, допускали только по особым случаям, — телевизионщиков встретили Фазиль, Антонина Михайловна, Марина и ее сын Женя. Говорили в основном о прошлом — Антонина Михайловна солировала, Фазиль вставлял веские, но очень краткие реплики. Потом рассказывал, медленно, не без труда подбирая слова, об отце и матери.

На одном из последних своих появлений на ТВ — в легендарной программе «Старая квартира», за которую сосед Фазиля Виктор Славкин получил премию ТЭФИ-1998, — Искандер отпил вина из огромного рога (весь допивать не стал) и произнес заранее заготовленный тост: пожелал всем пережить капиталистический козлотуризм так же, как пережили козлотуризм социалистический. Держался он бодро, хотя речь была замедленной. Это вполне могло сойти за мудрость аксакала — говорить, взвешивая каждое слово. А может быть, так оно и было.

В 2011 году вышло в высшей степени необычное издание — книга стихов «Снег и виноград. О любви и не только», сборник Фазиля и Антонины Искандеров. Когда они поженились, Фазиль и не подозревал, что его невеста пишет стихи с самого детства. Призналась она ему в этом только через несколько лет, уже после рождения дочери. Особого восторга глава семьи тогда не выказал, да и самостоятельной литературной карьеры Антонина Михайловна делать не собиралась. Издание 2011 года не просто литература — оно скорее о любви и жизни на протяжении полувека. Не случайно в оформлении использовались детские рисунки дочери Фазиля и Антонины Михайловны.

Искандер включил в сборник стихи, которые он слал Антонине в Москву. Стихи яркие, восторженные и, конечно, неординарные.

Ты говоришь: «Никто не виноват,

Но теплых струй не вымолить у рек.

Пускай в долинах давят виноград,

Уже в горах ложится первый снег».

Я говорю: «Благодарю твой смех».

Я говорю: «Тобой одной богат.

Пускай в горах ложится первый снег,

Еще в долинах давят виноград».

А вот что отвечает ему поэт Антонина Искандер:

Замереть под твоею рукою,

Защититься, простить, забыться…

Я покрепче глаза закрою,

Чтоб в спасительном сне очутиться.

Где минувшие наши лица

С настоящим играют в жмурки.

Но страшусь, что всё повторится

В этих звуках — откуда? — мазурки.

Где вся в белом мерцает невеста,

Мир предчувствием сладким окутан…

Сон споткнулся, с реальностью спутан.

В том исчезнувшем мире нет места

Неурядицам нашим и смутам.

Повторим и запомним:

Я говорю: «Благодарю твой смех».

Я говорю: «Тобой одной богат…»

Как писала в предисловии к сборнику поэт и давний друг семьи Тамара Жирмунская, «Каждый вы́читает в этом стихотворении свое сокровенное. Я слышу в нем здравицу во славу неувядаемости чувств».

Антонина Михайловна, выйдя на пенсию, не расставалась с мужем, кажется, ни на минуту. Последние интервью они давали неизменно вместе. Говорила в основном Антонина, Фазиль изредка вставлял несколько односложных слов.

Один из авторов этой книги, многие годы друживший с Фазилем (Искандер даже стал одним из персонажей его сборника бесед с именитыми шестидесятниками «Мой знакомый гений»), пытался выяснить у него, как он оценивает современную жизнь и литературу, как относится к новым прозаикам и поэтам, которых интеллигентная публика сочла новыми литературными звездами. Фазиль, благожелательно улыбаясь, попросил задать эти вопросы в письменной форме. Суперкраткие ответы были такие: «да», «нет», «ничего об этом не знаю».

За полгода до смерти Фазиля Абдуловича давний и верный друг их семьи журналистка Лидия Графова, не раз интервьюировавшая Искандера, писала в «Российской газете»:

«К сожалению, теперь Искандер ничего не пишет. Исчез теперь его звонкий, искристый смех, но осталась прежняя доброжелательная улыбка. Когда у него просят автограф, пишет, как и раньше, почти всем одинаково кратко: такому-то… „по-братски“. Даже совсем незнакомым людям всегда — „по-братски“. В свое время меня смешило это однообразие, теперь вижу в нем смысл: для Фазиля и в самом деле все люди — братья, и это у него совершенно искренне.

Но почему же писатель, для которого творчество и есть жизнь, давно молчит? Старость? Болезни? Конечно, здоровье у Фазиля не „кавказское“. Но я знаю его на протяжении сорока лет и смею утверждать, что у его молчания есть более серьезная, не физиологическая, а духовная причина. Он ведь так много важного сказал людям, а его, получается, не услышали.

Не так давно Фазиль сделал некоторые записи в дневнике, но потом всё вымарал: „Не хочу писать хуже, чем я писал“. А когда-то он обронил загадочную фразу: „Надо выпасть из жизни, чтобы впасть в мысль“. Он и раньше жил с головой в творчестве, вне быта, а теперь, когда творчества у него нет, чем же и как он живет? Только мыслями о вечном?»[137]

«Выпасть из жизни, чтобы впасть в мысль». А услышали — не услышали… Кто может быть твердо уверен, что был услышан современниками, не говоря о потомках? Причем услышан и понят правильно? Икона западной литературы Джеймс Джойс с его перекрученным от сложности «Улиссом» и окончательно безумными «Поминками по Финнегану» с заимствованиями из семидесяти языков? Конгениальный ему наш Андрей Платонов с его «Котлованом» и «Чевенгуром», которые, по его убеждению, исповедовали «правильный коммунизм», но были приняты недалекими правителями Советской страны, да и просто читателями, за ярую антисоветчину? Или, может, классик М. Ю. Лермонтов, которому Бог дал возможность написать «Выхожу один я на дорогу…», а черт подсказал строки поэмы «Гошпиталь»? Прав, прав был Фазиль Абдулович!

Это не было забвением. Искандер присутствовал в литературе и культуре как незыблемый авторитет. Подумаешь: а Фазиль ведь еще жив, слава богу! И как-то легче на душе становится… Завидная старость!

Последние годы он почти безвыездно жил на даче в Переделкино. В Абхазии бывал не часто. Уже знакомый читателю Руслан Джопуа говорит об этом так:

«Я с детства наблюдал за людьми, которые стареют, и всегда считал, что это красивый период в жизни. Сам Фазиль немного стеснялся своего возраста, и когда его супруга Антонина Михайловна просила его поехать в Абхазию, он говорил, что уже плохо видит, слышит, и его и так всегда упрекали в том, что он мало кого узнаёт. Конечно, было очень печально наблюдать, как такой гигант стареет».[138]

В Переделкино Искандер любил гулять, общался с друзьями: литературоведом и публицистом Юрием Карякиным, поэтом Олегом Чухонцевым, с выдающимся лингвистом, семиотиком и антропологом Вячеславом Всеволодовичем Ивановым, критиком Натальей Ивановой, соседом по даче Константином Скворцовым. Принимал участие в мероприятиях, которые устраивал переделкинский музей Окуджавы, открытый на общественных началах в 1998 году, а в 1999-м ставший государственным. В последние годы сам дойти уже не мог, его подвозили…

Переделкинская жизнь, говорила Антонина Михайловна, продлила дни Искандера.

В последние месяцы Искандер редко выходил из своей дачи. Читал, пил кофе, выкуривал пять-шесть сигарет в день. Антонина Михайловна была постоянно с ним.

Как вспоминала после смерти Фазиля Людмила Улицкая,

«Я думаю, что всему свой приходит час, и мне кажется, что он уже к этому был готов. Я в последний раз видела его около года тому назад, заходила к нему домой, улыбка прекрасная, взгляд прекрасный, он уже почти не разговаривал, как-то он уже ушел от этого мира. Так иногда случается. Это далеко не самый худший вариант, когда человек уходит, уходит, уже уйдя».[139]

31 июля 2016 года всё было кончено. Накануне грянула небывалая гроза, о которой в Переделкине вспоминают до сих пор, — у многих сгорели телевизоры, ноутбуки. Искандер умер тихо, во сне, и как будто с тем же достоинством, которое всегда было с ним. Накануне чувствовал себя как обычно, лег около часа ночи, но утром не проснулся. Диагноз был прост: острая сердечная недостаточность. Все-таки восемьдесят семь лет…

В тот же день к семье Искандера обратился президент РФ Владимир Путин:

«Уважаемые Антонина Михайловна, Марина Фазильевна, Александр Фазильевич, искренне разделяю огромное горе, постигшее вашу семью. Прошу принять слова глубокого соболезнования и поддержки.

Кончина Фазиля Абдуловича Искандера — большая, невосполнимая утрата для России, для всех нас. Фазиль Абдулович останется в нашей памяти выдающимся писателем и истинным гуманистом. А его книги, близкие и понятные людям разных национальностей и культур, всегда будут нести свет доброты, справедливости, веры в высокое предназначение человека», — говорилось в соболезновании президента.

Прощались с Искандером в Центральном доме литераторов. Были официальные лица: министр культуры РФ Владимир Мединский, президент Абхазии Рауль Хаджимба и даже посол Ирана в РФ Мехди Санаи (вспомнили о происхождении!)… Было много коллег-литераторов и один из последних той когорты — Евгений Евтушенко, ушедший через год. И были люди, знакомые с Фазилем только по его книгам. Под аплодисменты и проводили его в последний путь на Новодевичье кладбище.

Диалог авторов

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Да, на моих глазах это происходило. Фазиль не дряхлел, а как бы окутывался неким туманным саваном вечности.

Немногословен. Постоянно включен ноутбук, но картинка на рабочем столе одна и та же. Курит не переставая. Так вот и любимый им Бродский курил — одну за одной.

Говорили, что Искандер хотел быть похороненным на кладбище в знаменитом писательском Переделкино. Не совсем так. Он не думал о смерти, избегал этой темы, но, когда однажды во время очередного застолья вдруг возник популярный среди пожилых литераторов спор о том, какое московское кладбище лучше — Троекуровское, Ваганьковское или иное, Фазиль, по рассказу Антонины Михайловны, остановил спорщиков резонными словами: «А чем вам здесь, в Переделкине, плохо? Что может быть лучше, чем лежать в одной земле с Борисом Леонидовичем?» В виду, конечно же, имелся Борис Леонидович Пастернак, это в Переделкино никому не нужно было объяснять.

Однако похоронили его в самом престижном месте страны — на Новодевичьем, 2 августа 2016 года, после отпевания. Известно, с каким трудом нашлось там место Василию Шукшину, которого сначала хотели похоронить на неприметном Введенском, бывшем Немецком кладбище, и даже могилу приготовили. Но вмешался всесильный председатель Совета Министров СССР Алексей Косыгин и в одночасье решил посмертную судьбу великого режиссера, актера и писателя. А Антонина Михайловна рассказывала нам, что в день смерти Фазиля к ней пришли представители Московской абхазской диаспоры с предложением похоронить усопшего в Сухуми за счет абхазского правительства с соответствующими пышными церемониями. Антонина Михайловна твердо ответила: «Нет, никогда! Фазиль любил свою родину, но как писатель и личность состоялся в Москве». Диаспора вняла этим аргументам, и, скорей всего, именно ее посланцы, пользуясь своими связями в верхах, и «пробили» Новодевичье. Что ж, вполне благородно, гуманно, честно, за что им низко кланяются все, знающие, кто такой Фазиль Искандер, что сделал он для величия Абхазии и России.

В Абхазии в этот день был объявлен траур. В Москве плакали и грустили все любившие Мастера.

Через год после его смерти на могиле был установлен памятник. На памятнике Фазиль молодой, в таком неформальном «шестидесятническом» свитерке, взгляд устремлен вверх — то ли в сторону родных гор, то ли в неведомые для нас, оставшихся здесь, дали…

МИХАИЛ ГУНДАРИН: Я прочитал, что основой памятника стал скульптурный портрет Фазиля, выполненный абхазским скульптором, дочерью первой тифлисской красавицы и революционера Мариной Эшба с натуры, еще в 1966 году, когда Фазилю только-только исполнилось тридцать семь лет.

Е. П.: Да, здесь тоже всё случилось не без вмешательства ВЫСШИХ сил. Антонине Михайловне не нравились все предлагаемые варианты памятника. Они казались ей помпезными, неживыми, и однажды бессонной ночью она вспомнила, что много-

много лет назад, когда ей было всего двадцать пять — двадцать шесть, первая женщина-скульптор в Абхазии Марина Эшба уговорила Фазиля позировать ей. Искандер отчаянно сопротивлялся, утверждая, что ему будет скучно СИДЕТЬ И НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ. Он согласился только тогда, когда Тоня пообещала, что во время сеансов она будет читать ему вслух его любимого Бабеля. У Марины Эшба, заслуженного деятеля искусств Абхазии и Грузии, была бурная жизнь, она умерла в 2002 году. По просьбе Антонины Михайловны ее родственники отыскали бюст Фазиля, выполненный из гипса, но, к счастью, сохранившийся. Нашли его в каком-то подвале, полузатопленном во время грузино-абхазской войны.

Мастера из Москвы отреставрировали и отформовали бюст, а затем отлили его в бронзе.

М. Г.: Дивная история! Я вдруг подумал о том, что шестидесятники, вместе проживавшие свои жизни, и после смерти оказались недалеко друг от друга. Белла Ахмадулина на Новодевичьем рядом с Фазилем, метрах в ста от нее Андрей Вознесенский. Булат Окуджава и Василий Аксенов — на Ваганьковском. Евтушенко велел похоронить себя в Переделкино, «у Пастернака»…

Е. П.: Не хотелось бы заканчивать книгу на такой грустной ноте. Но вообще-то, как известно, жизнь вечна, пока мы ПОМНИМ. Это, наверное, главное, чему научил нас Фазиль? Ведь правда?

М. Г.: Правда.

Приложение

Глас народа

Бо́льшая часть приведенных далее текстов написана специально для этой книги. Что-то из них мы уже частично цитировали в основном повествовании и повторений не стесняемся. Другие важные слова умных людей мы помещаем, снабжая сносками, полагая, что эти фразы имеют непосредственное отношение к Фазилю, даже там, где не упоминается его имя, как, например, в знаменитом стихотворении Антокольского, которым мы открываем подборку. Далее высказывания расположены по алфавиту, не соотносясь с известностью и статусом автора. Глас народа — глас Божий!

Павел Антокольский, поэт

Дон Кихот

Встал однорукий Сервантес Сааведра,

В печку потухшую дует,

Свечку свою заслоняет от ветра

И завещанье диктует.

Кончилась молодость. Кончилась старость.

Да умирать еще рано!

Только одно напоследок осталось

Мужество у ветерана.

Будет герой бушевать, балаганить,

Странствовать, драться за правду.

Не разберутся три века в гиганте,

Кто он — герой или автор.

Вот он — последний в своем поколеньи,

Смелый, осмеянный, милый.

Падайте ниц перед ним на колени,

Вы, вековые кумиры!

Нравится вам эта честная проза?

Без отговорок ответьте!

Дюжая скотница, девка в Тобозо,

Лучше всех женщин на свете.

Валятся жалкие мельницы, канув

Крыльями в низкое небо.

Только и гибнет, что рать великанов.

Только и было, что небыль.

Только и есть, что бездомная старость,

Да умирать неохота!

Только одно напоследок осталось —

Мужество у Дон Кихота.

Только и есть! Заблуждайся, надейся,

Не дорога твоя шкура,

Цвет человечества, жертва злодейства,

Старая карикатура!

Сколько бы ни было драк и пощечин,

Сколько ты ни искалечен,

Рыцарь Печального Образа прочен,

Путь впереди бесконечен.

1927, 1958[140]

Василий Аксенов, писатель

«Сандро из Чегема» Фазиля Искандера интересно будет прочесть по двум причинам: во-первых, как явление неподцензурного романа, который пережил две судьбы — цензурную (он издан в Советском Союзе с определенными купюрами) и неподцензурную (он [вышел в] издательстве «Ардис» уже полным текстом), — то есть он живет двумя жизнями. И кроме того, интересное явление представляет [сам] Искандер, явление национальной литературы на русском языке, это довольно необычное явление, существующее только в Советском Союзе, когда авторы национальных республик, моего поколения примерно люди, воспитанные еще вне века растущего и цветущего национализма, не получили достаточно родного языка, чтобы писать книги на нем, и получили более-менее достаточно русского языка, чтобы иметь возможность писать на нем книги. Но не вполне точно получили — их язык отражает национальность, и они пишут о своем национальном характере, о национальной психологии. Получается любопытный сплав.[141]

Геннадий Аламиа, абхазский писатель

Для Абхазии Фазиль Искандер был не просто писателем, а намного большим. Он был ракетоносителем, выведшим на всемирную орбиту нашу страну — Абхазию, ее культуру и историю, чтобы она была видна всему миру. В этом его величайшая заслуга.[142]

Эльвира Арсалия, министр культуры Республики Абхазия

Он размыл все границы, его уникальный литературный язык стал понятен людям разных национальностей и стран.[143]

Белла Ахмадулина, поэт

Надпись на книге: 19 октября

Фазилю Искандеру (отрывок)

Для совершенства дня благого,

покуда свет не оскудел,

надземней моего балкона

внизу проходит Искандер.

Фазиля детский смех восславить

успеть бы! День, повремени.

И нечего к строке добавить:

«Бог помочь вам, друзья мои!»

1996[144]

Павел Басинский, литературный критик и писатель

Даже во времена самого крайнего разгула национализма, захлестнувшего сегодня весь мир, и Россию тоже, Фазиль Абдулович всегда говорил, что он — русский писатель, воспевший свою родную и любимую Абхазию. Русский писатель — не национальность. Это принадлежность к великой литературной традиции. Это великое счастье, но и колоссальная ответственность. <…>

И что бы ни написал Фазиль Искандер — повесть о Чике, «Созвездие Козлотура», «Кролики и удавы», «Человек и его окрестности», «Софичка» — он везде остается прежде всего мудрым и веселым человеком, как и его любимый герой, дядя Сандро. И его прямые высказывания на те или иные темы всегда мудры и афористичны. Давайте прислушаемся к ним. Может, мы что-то поймем?[145]

Владимир Березин, писатель

Он был мудр, вот в чем дело. Писатель сейчас редко бывает мудрым, потому что это предполагает не остроумие (которое есть у многих), а еще спокойствие и добродушие.

Это писатель, создавший страну, — его, кстати, ругали за то, что он молчал, насупившись, во время «той» войны. А по мне, всё правильно сделал.

Молодым я его, разумеется, не знал. А так он был похож на удава из известного мультфильма.

Ефим Бершин, поэт

Что сделал Фазиль Искандер? Он создал свой мир, что удалось совсем немногим писателям. Достоевский создал свой Петербург, которого не было. Бабель создал Одессу, которой не было. А Искандер — Чегем. И уже не важно, был или есть такой мир в реальности, можем ли мы туда поехать, чтобы пообщаться с его обитателями. Потому что это мир Искандера. И только с ним или через него мы можем в него попасть. Ничего выше для писателя нет.

Владимир Берязев, поэт

Будучи человеком сибирского родового корня, я как нельзя лучше понимаю пафос казачьего исхода «Встречь солнцу!» Это не была колонизация, это была страсть открытия, поиск землицы незнаемой, да еще и под светоносным лозунгом. Задумываясь о судьбе и даре Божьем Фазиля (в крещении Василия) Искандера, я по кержацко-имперской привычке не обращаю внимания на национальную принадлежность ставшего великим русским писателем уроженца Абхазии, но пребываю в восхищении от того, как ему удалось сделать сокровенный, веками освященный мир высокогорного кавказского села достоянием мировой литературы.

Андрей Битов, писатель

Фазиль Искандер — бесспорно, великий писатель. Он написал самый масштабный роман двадцатого века — «Сандро из Чегема». Раньше многих, еще не зная о движениях в мировой литературе, он создал магический реализм. Через маленькое зеркало Абхазии ему удалось выразить целую эпоху существования Советского Союза.

Я дважды писал в Нобелевский комитет. Я просто не видел другой кандидатуры из ныне живущих писателей. Но комитет занимается политикой, а не литературой.[146]

Алексей Варламов, писатель, ректор литературного института

Фазиль Искандер был одним из самых счастливых писателей конца двадцатого — начала двадцать первого веков. У него была долгая жизнь, он успел увидеть свои произведения напечатанными, он знал, что у него много любящих его читателей. Это и есть полнота писательского бытия.[147]

Анатолий Гаврилов, писатель

Считал и считаю, что Фазиль Искандер — замечательный писатель. Жаль, что так и не удалось нам повидаться.

Стефано Гардзонио, профессор-славист из Италии

Знакомство итальянского читателя с творчеством Фазиля Искандера относится к концу восьмидесятых годов. Знаменитый «Сандро из Чегема» был переведен в 1998 году. В том же году вышло издание «Человек и его окрестности». Из недавних переводов стоит упомянуть «Школьный вальс, или Энергия стыда» в 2014-м и «Кролики и удавы» в 2015-м. То, что очевидно привлекает итальянцев в произведениях Искандера, — это южный, солнечный колорит детства, что-то вроде «родного экзотизма», легкий иронический подход к противоречиям жизни, точность стиля и мышления, гуманность нравственной позиции. Почти наш! Средиземноморский!!!

Рене Герра, профессор, славист

В Париже, в 1990 году, мой друг, писатель-эмигрант третьей волны Владимир Максимов, познакомил меня с писателем Фазилем Искандером. Я уже тогда знал, что с 1970 года он печатался за рубежом.

Я уже был знаком с его творчеством, так как в 1980 году его повесть «Кролики и удавы» была напечатана Максимовым в литературном журнале «Континент» (кн. 22 и 23). Эта же повесть вышла в США в издательстве «Ардис» в 1982 году, а в переводе на французский «Les lapins et les boas» была издана в Париже (изд. Rivages, 1990).

Фазиль меня сразу очаровал своим добродушием, спокойствием, благожелательностью, своим обликом и речью. Мы два раза встречались, сидели в парижском кафе, и он рассказывал много интересного о литературной жизни Москвы и об альманахе «МетрОполь».

Руслан Джопуа, абхазский физик, бизнесмен, друг семейства Искандер

Так получилось, что Фазиль всю жизнь любил только Тоню. Вот оно, обыкновенное чудо любви.

Борис Евсеев, писатель, вице-президент русского Пен-центра

То ясная, то смутно-виноватая улыбка Искандера увлажняет и осветляет сухую мглу нашей жизни. В то же время улыбка Искандера — часть его стиля, его философии. Она далека от политического умысла, что было бы для мастера и дешево, и скучно. Однако, как ни парадоксально, искандеровская улыбка — не самая веселая нота в его творчестве — напоминает загадочную полуусмешку древних изваяний.

Об этом он и написал в своей «Балладе о свободе»:

Я улыбаться учил страну,

Но лишь разучился сам.[148]

Владимир Зуев, геолог, почти всю жизнь провел на Чукотке

«Сандро из Чегема» перечитываю часто, особо новеллу «Пиры…». Что в нем мне по душе — полное отсутствие агрессии к оппоненту. Трибун, философ. Что-то общее с Шукшиным, последний жестче (круче?). Люди у них — настоящие: в горе, в радости… По Станиславскому если — ВЕРЮ! Добротные, талантливые писатели. Устареть? Нет, это не про них.

Надежда Кондакова, поэт

В моей личной библиотеке бережно сохранен номер журнала «Новый мир» с повестью «Созвездие Козлотура», открывшей мне, совершенно еще юной, восхитительного писателя Фазиля Искандера. Читала его всегда, в разные годы, и в каждой новой книге находила ощущение той первой, разошедшейся на цитаты повести. Люблю его «Сандро из Чегема» и считаю, если кто из наших современников достоин Нобелевской премии, то это Фазиль, так ее и не получивший. Великий писатель великой нашей литературы.

Виталий Крейндель, инженер из Сибири

Смотрю на полки своей поредевшей за последние годы библиотеки. Многое стало ненужным. Фазиль Искандер — нужен навсегда. Семь книжек — от «Дерева детства» 1974 года до двухтомного «Сандро из Чегема» 1991 года. Учитывая журнальные («Созвездие Козлотура» в «Новом мире» 1966 года) публикации, двадцать пять лет. Как минимум двадцать пять лет книги Искандера были мной, как и всей читающей публикой моего поколения, искомы и читаемы. С нами герои Искандера — от симпатяги Чика, умницы дяди Кязыма и неумирающего, но всё же умершего Колчерукого до плута Сандро со всеми чегемцами вместе и вместе с нелепыми и страшными «сталинскими соколами». Благородный, мудрый, храбрый, безмерно талантливый Фазиль Искандер.

Юрий Кублановский, поэт

Теперь мне представляется Фазиль большим невротическим ребенком. Невротическим потому, что его дергали тогда в КГБ, не часто, один-два раза, но этого ему хватило. Тем более он должен был ради семейного спокойствия скрывать всё это от своей жены Тони… А ребенком — потому, что он не знал элементарных порой вещей: например, мы однажды выходили из церкви, и он спросил: «Ведь Богородица была же одна, почему же на всех иконах у нее разные лица?»

И в Вологду мы ездили в гости к моему другу психиатру Эдику (фамилию позабыл). Кстати, этот психиатр освидетельствовал убившую Николая Рубцова его невесту Людмилу Дербину и уверял, что поэт по пьянке пытался поджечь ей спичкой лобок. Славная была поездка в разгар золотой осени.

А еще я помню, как в квартире Фазиля сцепился с его другом Беном Сарновым. Из-за диссидентов. Сарнов убеждал, что из-за них гражданский климат становится только хуже. А стычка наша была в 80-м году.

Фазиля я до «МетрОполя» не знал. Горд тем, что он считал мои стихи лучшими в альманахе, поэтический слух у него был тонкий. Что не помешало ему однажды заглянуть в мою сумку, скорей всего, опасаясь, что там у меня диктофон, который записывает его крамольные речи. Видимо, у него неврастения переходила порою в паранойю. Он знал, что меня постоянно таскают на Лубянку, и подозревал, не завербован ли я.

Марина Кудимова, поэт

Фазиль Искандер — сочетание русского слова и абхазского воздуха. Это породило его уникальную, неповторимую интонацию. Из тысячи писателей Фазиля можно отличить по одной фразе.

Артемий Леонтьев, писатель

Чтение прозы Фазиля Искандера — это глубокий и очень личный разговор с самим собой, погружение в человеческое и первозданное, нутряное и настоящее, нетронутое политической и коммерческой ржавчиной, эгоцентризмом, скверным характером или тщеславием. Дар художника, данный Искандеру, — не единственное его сокровище, в русской и мировой литературе немало тех, про кого можно сказать «великий писатель», однако у Фазиля Искандера было нечто большее: он — один из немногих прозаиков, может быть даже единственный в двадцатом веке, который прожил жизнь вечным «ребенком», — взрослеющим, непосредственным и мудрым ребенком-художником, сохранившим способность всегда смотреть на мир и людей так, словно увидел впервые, что называется, свежим взглядом, лишенным субъективности. Всё это невольно наложило печать и на его прозу, поставив ее еще выше той высоты, на какую можно взобраться с одним только талантом и мастерством. «Если не обратитесь и не будете, как дети, не войдёте…» — так вот, читая прозу и биографию Фазиля Искандера, я понимаю, что он обратился и умалился, а значит, войдет.

Габриэль Гарсиа Маркес, писатель, лауреат Нобелевской премии

Надо прислушаться к голосу ребенка, которым ты был когда-то и который существует еще где-то внутри тебя. Если мы прислушаемся к ребенку внутри нас, глаза наши вновь обретут блеск. Если мы не утеряем связи с этим ребенком, не порвется и наша связь с жизнью.[149]

Александр Мелихов, писатель

Я узнал Искандера, будучи студентом-математиком ЛГУ. Я был настроен крайне снобистски по отношению к советской литературе и презирал всех, кто еще не умер, полагая, что каждый живущий литератор — шантрапа. Мне случайно попалось в «Новом мире» «Созвездие Козлотура». Прочитал один абзац — хорошо. Второй — снова хорошо. Надо же, кто-то что-то умеет и в наше время! И всё равно — меня позвали, и я повесть не дочитал. Тогда это было ниже моего достоинства. Читал потом с наслаждением, и всё же прошли десятки лет, прежде чем я решился сказать себе, что это такой же великий писатель, как все наши русские классики.

Борис Мессерер, художник

Фазиль Искандер был замечательным писателем и сохранял в себе лучшие человеческие качества — прекраснодушие, наивность и доброту.

Олеся Николаева, поэт

Фазиль Искандер создает такую новую реальность, образ такого мира, в котором можно жить и его читателям, получить ключ к пониманию смысла жизни и напитаться исходящими от авторской гармонии энергиями красоты, любви, умиления и сострадания к человеку.

Роберт Портер, славист, переводчик

Он — человек, живущий между реальным миром и фикцией… Кто не хочет быть дядей Сандро? Со своим долголетием, приключениями, стычками и столкновениями с историей (даже со Сталиным!). Сандро — истинный национальный герой, а все-таки скромный обитатель маленького села и член крошечного народа. Если хочешь узнать историю Советского Союза и, больше, если хочешь узнать Абхазию — надо познакомиться с дядей Сандро и с его творцом, Фазилем Искандером, и с другими вымыслами этого гениального писателя. Надо познакомиться со своими удавами, кроликами, козлотурами и… и… и… Есть некие писатели, с которыми я не хотел бы существовать на одном гектаре. С Фазилем Абдуловичем, хотя мне никогда не везло встретиться с ним, я бы рад был жить на одном квадратном метре, потому что из этого квадратного метра он мог бы творить бесконечные пространства, с юмором, остроумием и мудростью.

Евгений Рейн, поэт

Фазиль Искандер — один из самых замечательных прозаиков ХХ века. Ему удалось создать из своей биографии особый мир — одновременно локальный и всеобщий. Мудрость и юмор — вот главные координаты этого пространства, в котором реальная жизнь преображена в общечеловеческую мифологию. Его проза — это всегда не только захватывающее чтение, но еще и учебник жизни, повод для того, чтобы погоревать или порадоваться по собственному адресу. Образы Искандера, и прежде всего знаменитый дядя Сандро, — конечно, обобщение, но в том-то и фокус, что это обобщение гораздо реальнее, осязаемее натуры.

Я благодарен судьбе за многолетнее общение с Фазилем, его книги всегда стоят на моей книжной полке на расстоянии вытянутой руки. И я благодарен ему за свой «портрет в прозе», который, несмотря на всю его фантастичность, пожалуй, лучше любого зеркала отразил и меня, и наше с Фазилем общее время.

Марк Розовский, актер, режиссер

Фазиль отпугивал меня своей глыбистостью. Он был важен. Или казался важным. Важность — это неприступность. Я смотрел на него снизу вверх — и, понятное дело, кто я был перед ним? Юный сотрудник «Юности», а он — крупнейший писатель нашего времени, нашего «шестидесятничества». Поначалу он воспринимался мною как большой поэт. Он приносил в журнал свои замечательные стихи, и мы читали их вслух со Славкиным и Зерчаниновым в отделе сатиры и юмора. Помню наши восторги. Но когда Фазиль в полный голос заявил себя как прозаик и перешел, так сказать, в высшую лигу — из «Юности» в «Новый мир», он сразу стал классиком. Словечко «Нэнавидит» из «Козлотура» стало нарицательным и повторялось нами со смехом множество раз к месту и не к месту. Когда мы выступали вместе на литературных вечерах (это было в моде в те времена), Фазиль становился философом, размышляющим вслух о том, что не принято обсуждать вслух. У него была харизма оратора, который всегда размышляет честно и потому остро и обобщенно. Этому помогала его манера говорить — медленно, еще более медленно и уже совсем невыносимо медленно, с паузами для подыскивания слов, которым отводилась тяжелая роль выразителей его всегда неординарного мышления. В этих случаях он как бы бронзовел на ходу, отливая в своей удивительно членораздельной, но с легким кавказским оттенком речи свои драгоценные мысли — о времени, о свободе, о жизни вообще. Нет, нет, он не становился памятником. Он был живым, и только. Однажды мы выступали в городе Туапсе. Там нам кубанские казаки дали звания полковников казачьих войск с правом сечь плеткой тех, кто согрешил и провинился перед нами. Как мы хохотали в тот вечер, сидя за одним столом! Что за оперетта! Зато в истории с «МетрОполем», совсем не опереточной, мы все посерьезнели и стали близки друг другу. Стойкое поведение Фазиля Искандера в этой истории, наперекор столь частой писательской подлости в наше сегодняшнее безвременье, не забудется никогда.

Эдуард Русаков, писатель

Мне всегда были близки его ирония, юмор, лиризм и трезвый взгляд на мир, его мудрое отношение к жизни и смерти, его саркастичный оптимизм — без иллюзий, но и без отчаяния и безысходности. Особенно мне близки слова Искандера о том, что «сатира — это оскорбленная любовь к людям, к родине, может быть, к человечеству в целом». Хотелось бы верить, что эта «оскорбленная любовь» ощутима и в моей прозе, за которую меня в 2017 году одним из первых наградили премией имени Фазиля Искандера.

Георгий Семенов, писатель

…Я не собираюсь при жизни памятники ставить никому, но Фазиль Искандер для меня и русский писатель, и абхазский, и даже немножечко испанский. Почему испанский? А его «Сандро из Чегема» напоминает мне героя Сервантовского «Дон Кихота»: Санчо Панса — такой же мудрый и хитроватый, находчивый в трудную минуту человек. А как же сам рыцарь? А рыцарь — это автор, Фазиль Искандер. Вот потому и испанский.

Чтение книг Фазиля Искандера доставляет мне истинное наслаждение. А вот писать о его произведениях — дело чрезвычайно трудное. Я предпочел бы ограничиться одной-единственной фразой: всё, что пишет Фазиль Искандер, мне очень и очень нравится. Но «нравится» — это еще не оценка, хотя, по сути дела, мы не обходимся без этого пресловутого «нравится», когда думаем или говорим о талантливой книге, кинофильме, архитектурном сооружении…

Я считаю самым ярким проявлением талантливости автора, когда он своими произведениями влияет на собрата по письму, когда этот читающий собрат открывает вдруг в своей жизни, в своем опыте какие-то еще не использованные возможности. Когда эстетическая память его начинает вдруг разматывать клубочки забытых каких-то явлений, событий, лиц, жестов, слов — и все эти разрозненные звенья начинают образовывать еще не совсем крепкую, но уже явственно ощутимую цепочку.[150]

Евгений Сидоров, критик, литературовед, первый секретарь Союза писателей Москвы

Чтобы люди не впадали в грех глупого и тщеславного оптимизма (подозревая в себе гены бессмертия), Фазиль закаляет нашу душу смехом. Его книги лечат и говорят, что жизнь напрасна, если в ней нет здоровья и нормы. И даже трагедия придумана смертным человечеством под звуки пения и звон стаканов с молодой «Изабеллой».

Фазиль Искандер — гений здравого смысла.[151]

Саша Соколов, писатель

Середина шестидесятых.

Знакомые закавказцы зовут погостить у них на подворье: там, в укромной стране Апсны.

Приезжаю — и сразу влюбляюсь.

Слегка — в соседскую дочку.

Куда основательнее — в приморскую ту деревню, в ее рыбаков, пастухов, садоводов, в их вина и яства, в их философию и обиход.

А после, побродив по окрестностям и в местах отстоящих, неявных, запал я на эту вольницу в целом. И, что примечательно, всеми фибрами.

Осенью возвращаюсь в Москву, а та — та, которая, то есть, по части речи, письма, — интеллигентная типа, читающая, — та в восторге.

И всюду только и слышится: «Новый мир», Искандер, «Козлотур».

Раздобыв дефицитный номер, начинаю листать и вскоре ловлю себя на том же восторге.

И голос мой вплетается в хор, воспевающий притчу о легендарном гибриде.

О чем же я, в сущности, говорю, когда на тех многоумных кухнях и в прокуренных казематах редакций я говорю о «Созвездии Козлотура»?

Я говорю, что в этой чудесной повести с подлинным всё совершенно верно.

Что там, в Апсны, проживают люди именно такого разлива.

Что с этими горцами не соскучишься, с ними запросто можно попасть в незабываемый переплет, впасть в гусарство, в джигитство, пуститься в загул, испытать озарение и начать всё с начала.

Я смею уверить, что в данном тексте вибрирует энергетика той земли, и читатель не может не чувствовать, до чего она упоительна.

И, выдержав станиславскую паузу, говорю: «Созвездие…» — это вещь, это проза поэта.

И приблизительно то же, но с лучшей артикуляцией, я говорил потом, спустя сколько-то лет, про «Сандро из Чегема».

Когда же мне довелось познакомиться с Искандером лично, я сообщил ему следующее.

Я сообщил, что подчас мне кажется, что его поэзия лучше прозы, а иногда — что лучше все-таки проза.

И пояснил, в чем тут дело.

Мне мнится, я молвил, будто в моем подсознании постоянно качаются как бы чаши как бы неких весов, и поэтому равновесие мысли всё что-то не наступает.

Это в твоем подсознании, объяснил Фазиль, качаются чаши Весов нашего славного Зодиака; и посоветовал: не бери слишком в голову, делай что делаешь, и оно, равновесие мысли, мало-помалу наступит, мысль устаканится.

Мы сидели в писательском погребе на Поварской, но в те дни ее называли в честь террориста Воровского, и на столах стояла эпоха щей кислых, котлет по-киевски и стаканов граненых.

И еще я сказал Фазилю, что наконец-то сообразил, в чем секрет его мастерства, откуда в нем это редкостное уменье — отыскивать самые правильные слова и выстраивать их в самом кудрявом порядке.

Вся фишка в том, изложил я ему тогда, что ты родился и вырос в магической, сильной земле, которая одарила тебя специальным чутьем на речь и особым видением мирозданья.

И сразу же поделился с ним творческими задумками.

Я известил его, что планирую в очередном воплощеньи родиться и вырасти там, в дивной Абхазии, и научиться творить так же ярко и выпукло, как это делает он.

И тогда он ответил: мол, может быть, ты удивишься, но я планирую то же самое: снова там, ибо где же еще, мне в той местности как-то всё и привычней, и проще.

И я предрек: создается отчетливое впечатление, что мы оба возникнем в той местности в двадцать первом веке, который, наверно, окажется правильнее, чем нынешний.

Вероятно, молвил Фазиль, только надо возникнуть в более или менее близкие даты.

Да, более или менее, молвил я, чтобы мы стали друзьями детства и отрочества.

Какие проблемы, сказал Фазиль, возникнем и станем.

И даже, возможно, что-нибудь вместе придумаем, настрочим, я тогда моментально наметил, что-либо эдакое, а-ля Горпожакс.

Почему бы и нет, отвечал Фазиль, будем жить по соседству, желательно на одной и той же тенистой улице.

И на тихой, добавил я, на тенистой и тихой, чтобы фактически только цикады, локацию лишь остается выбрать, в смысле на море или в горах, и где именно, в каком населенном пункте.

Как, то есть, в каком, возражал Фазиль, козлотуру понятно: в Чегеме.

Татьяна Толстая, писатель, телеведущая

Сколько раз ни покупаю себе книги Фазиля Искандера, каждый раз у меня их крадут. Уже исчезло штук пять. Можно, конечно, коварно предположить, что тут дело не в авторе, а в особенностях круга моих знакомых, но такое предположение мы с негодованием отвергнем. Не говоря уже о том, что это продолжается тридцать лет, других-то авторов у меня почему-то не крали, даже наоборот. Так, труды одного ныне обильно пишущего и бурно публикующегося прозаика — впрочем, более популярного на Западе, нежели здесь, — у меня не только никогда не крадут, но приносят ко мне в дом и подбрасывают: пусть у тебя полежит. А потом еще и отрекаются, делают вид, что это не их книга.[152]

Уильям Фолкнер, писатель

Время — это текучее состояние, которое обнаруживает себя не иначе, как в сиюминутных проявлениях индивидуальных лиц. Не существует никакого «было» — только «есть». Если бы «было» существовало, страдание и горе исчезли бы.[153]

Рауль Хаджимба, президент Республики Абхазия (2014–2020)

Мудрые и тонкие произведения великого писателя наполнены подсказками и ответами на все возникающие у нас вопросы.[154]

Сергей Шаргунов, писатель

Всё меньше становится классиков. Он, безусловно, был достоин Нобелевской премии по литературе. В нем поражало всё — глубина личности и произведений, острота, сатира. Несмотря на возраст и немощь, от него исходила солнечная энергия.[155]

Василий Шукшин, писатель

Человек трезвый, разумный, конечно же, — везде, всегда — до конца понимает свое время, знает правду, и если обстоятельства таковы, что лучше о ней, правде, пока помолчать, он молчит. Человек умный и талантливый как-нибудь да найдет способ выявить правду. Хоть намеком, хоть полусловом — иначе она его замучает, иначе, как ему кажется, жизнь пройдет впустую. Гений обрушит всю правду с блеском и грохотом на головы и души людские. Обстоятельства, может быть, убьют его, но он сделает свое дело[156].

Владимир Янов, геолог, детский писатель

Писатель Искандер врезался в память навсегда. Это была такая взрывная хохма, так точно отразившая наш тогдашний чиновный социализм, на каждой странице заставлявшая гомерически смеяться и, в то же время, наивно грустить о человеческой глупости. Однако я думаю, что через несколько десятков лет новым поколениям будет трудно понять ту глубокую иронию, которой напитана проза Фазиля Искандера. Они просто не поймут, зачем и для чего надо было с таким упорством создавать такое чудо природы, как «КОЗЛОТУР».

Краткий указатель произведений Фазиля Искандера, упомянутых в книге

«Сандро из Чегема» 9, 12, 13, 15, 21, 23–25, 27, 28, 30, 38, 42, 45, 50–59, 61, 64–67, 77, 81, 82, 94, 99, 100, 102, 128, 136, 139, 140, 167, 176, 196, 199, 204, 209, 225, 231, 242, 247, 250–272, 274, 278, 279, 284, 298–304, 307, 312, 320, 325, 326, 328, 330, 331, 333, 338, 339, 343, 351, 353, 362–365, 370, 381, 382, 393, 410, 412–414, 416, 417, 420, 421, 423, 426, 427, 434, 435, 438

«Детство Чика» 36, 37, 52, 59, 61, 63–65, 71, 75, 76, 81, 83, 85, 130, 136, 180, 231, 236, 260, 274, 278, 284–286, 298, 299, 323, 328, 329, 334, 366, 394–397, 412, 417

Повести и рассказы

«Антип уехал в Казантип» 385–387, 389

«Бармен Агдур» 260, 336

«Большой день Большого Дома» 259, 326

«Бригадир Кязым» 256, 259

«Возмездие» 284–286

«День писателя» 385

«День Чика» 236, 278, 395

«Дерево детства» 259, 278, 417

«Детский сад» 180

«Джамхух — Сын Оленя, или Евангелие по-чегемски» 256, 257, 260, 302

«Должники» 180

«Дом в переулке» 183–185

«Дороги» 260

«Дудка старого Хасана» 260, 364, 365

«Дядя Сандро и раб Хазарат» 256, 260

«Заира» 303

«Запретный плод» 60, 61, 68, 180, 182, 186, 395

«Защита Чика» 395

«История молельного дерева» 259

«Колчерукий» 259, 262, 417

«Кролики и удавы» 14, 15, 78, 196, 274, 298, 299, 301, 309–318, 326, 342, 412, 414, 415, 421, 435

«Кутеж стариков над морем» 367

«Кутеж трех князей в зеленом дворике» 260

«Летним днем» 232–236, 434

«Лошадь дяди Кязыма» 136, 236

«Маленький гигант большого секса» см. «О, Марат!»

«Мальчик и война» 361, 362, 369, 372, 382

«Мой дядя самых честных правил» 63, 180, 395

«Молния-мужчина, или Чегемский пушкинист» 259, 262

«Морской скорпион» 274–278, 303, 358

«Моя милиция меня бережет» 156, 157

«Мученики сцены» 236

«Начало» 71–74, 77, 78, 93–96, 101, 231, 324

«Ночные тайны» 278

«Ночь и день Чика» 278

«О, Марат!» 262, 284, 365

«О, мой покровитель!» 299

«Оладьи тридцать седьмого года» 60, 68

«Отец» 38, 328

«Пастух Махаз» 259

«Первое дело» 125, 128–130

«Петух» 67, 68, 76, 176, 180, 181, 328

«Пиры Валтасара» 176, 253, 254, 257, 259, 268, 312, 325, 338, 339, 416

«Под небом Колхиды» 198

«Поэт» 389–393

«Пшада» 368, 369

«Рассказ мула старого Хубуга» 53, 100, 257, 259, 261

«Рассказ о море» 69, 176, 185, 186, 236

«Скорбь» 49, 50

«Созвездие Козлотура» 13, 15, 32, 54, 117–119, 123, 151–153, 162, 169, 182, 188, 196–218, 221, 223, 231, 236, 243, 261, 332, 335, 399, 412, 416, 417, 419, 421, 422, 425–427, 429, 433

«Софичка» 366, 369–371, 412

«Старый дом под кипарисом» см. «Школьный вальс, или Энергия стыда»

«Стоянка человека» 42, 298, 326, 328, 330–332, 436

«Тринадцатый подвиг Геракла» 71, 186, 187, 236, 328

«Убивающий» 62

«Умыкание, или Загадка эндурцев» 256, 259

«Урок игры в шахматы» 191

«Утраты» 260, 303

«Харлампо и Деспина» 256, 259

«Хранитель гор, или Народ знает своих героев» 260

«Чаепитие и любовь к морю» 395

«Чегемская Кармен» 260, 336

«Чик и белая курица» 395

«Чик и Пушкин» 71, 75, 76, 395

«Широколобый» 256, 260, 262

«Школьный вальс, или Энергия стыда» 36, 38, 42, 61, 71, 274, 328–330, 414

Поэзия

[стихотворения] 99, 106–109, 113, 125, 127, 130–140, 145–150, 155, 156, 159, 160, 162, 167–169, 173–175, 181, 182, 208, 209, 225–229, 245, 274, 301, 326–328, 387, 391, 397, 400

«Баллада о зависти» 169, 174

«Баллада о мальчике, который спас Спартака» 133

«Баллада об охоте и зимнем винограде» 208

«Баллада о рыбном промысле» 142, 148

«Баллада о свободе» 301, 416

«Буйволы» 131, 135, 145

«В горах Абхазии» 107

«Воспоминание о войне» 136

«Горец и шахта» 133

«Детство» 208

«Доброе слово» 133

«Дождь» 131

«Ежевика» 327

«Желтая пыль на моих башмаках…» 133

«Звездная сестра» 169

«Зеленые штаны» 146, 147

«Испытание самолета» 131, 133

«Кавказская осень» 131

«Кольцо» 159, 160

«Кукуруза» 145, 146, 200

«Лов рыбы у берегов Камчатки» 226, 227

«Медведь» 135

«Мне право дано» 133

«На лежбище котиков» 228, 229

«Незнакомый полустанок» 131

«Ночная ловля рыбы» 133

«Ночь перед Рождеством» 227, 228

«О матери» 228

«Ода апельсину» 208, 228

«Паром» 301

«Пастух» 131, 133

«Патрон» 134, 135

«Первый арбуз» 107, 108

«Пот» 135, 145

«Поэма света» 301

«Приезжайте на лето» 109

«Против равнодушия» 109

«Рассказ о Бочо» 133

«Патрон» 135, 136

«Сыр» 131, 133

«Туристы» 131

«Утро» 131–133

Эссе и публицистика

[статьи, фельетоны, репортажи, рецензии] 113, 115–117, 120–126, 128

«Веселый убийца» 357, 358

«Воспоминания о романе» 102–104

«Государство и совесть» 382

«Думающий о России и американец» 302, 389, 390

«За новым фасадом» 117

«Забытые спортсмены» 117

«На забытых станах» 120, 121

«Письмо друзьям» 241, 319, 348–350

«Размышления писателя» 308, 309

«Решения остались на бумаге» 116

«Эпопея» 121–123

Сборники

1957. «Горные тропы», 2000 экз. (поэтический) 125, 131, 137, 139, 145

1959. «Доброта земли» (поэтический) 125, 145

1960. «Зеленый дождь», 2000 экз. (поэтический) 145, 147, 156

1961. «Дети Черноморья» (поэтический) 169

1964. «Молодость моря» (поэтический) 169

1964. «Смеется тот, кто смеется» (коллективный) 177–180

1966. «Запретный плод» 65 000 экз. 182–187

1966. «Зори земли» (поэтический) 169, 182, 186

1966. «Тринадцатый подвиг Геракла» 187

1969. «Летний лес» (поэтический) 169, 225–229

1970. «Дерево детства», 30 000 экз. 231–236

1972. «Первое дело», 100 000 экз. 236

1983. «Защита Чика», 30 000 экз. 299

1986. «Большой день Большого Дома», 200 000 экз. 326

1986. «Праздник ожидания праздника», 100 000 экз. 326

1987. «Путь» (поэтический) 107, 169, 326, 327

1988. «Кролики и удавы», 100 000 экз. 326

1989. «Сандро из Чегема», 50 000 экз. 326

1990. «Стоянка человека», 100 000 экз. 326

1991. «Стоянка человека», 800 000 экз. 326

1993. «Человек и его окрестности», 50 000 экз. 299, 324, 353, 366, 367, 412, 414

1994. «Детство Чика», 25 000 экз. 366

1997. «Софичка», 10 000 экз. 366

2011. «Снег и виноград» (поэтический, совместно с А. М. Искандер) 162

Указатель имен

А

Аббас-оглы, Адиля Шахбасовна 36, 37, 430

Аббас-оглы, Гюль-Фидан 36

Аббас-оглы, Риза 37

Аббас-оглы, Шахбас 37

Абрамов, Федор Александрович 275

Агрба, Хамсада см. Искандер, Хамсада

Агумаа, Софа Хинтруговна 230

Адамович, Алесь (Александр Михайлович) 358

Аджубей, Алексей Иванович 177

Аджубей, Рада Никитична 177

Айтматов, Чингиз Торекулович 358

Акаев, Аскар Акаевич 377

Аксенов, Василий Павлович 12, 13, 15–18, 33, 57, 138, 139, 166, 170–172, 176, 178, 179, 181, 193, 197, 217, 219, 246, 254, 273, 280–283, 287–289, 291, 293, 294, 296, 297, 320, 343, 345, 366, 407, 410, 427, 432

Акутагава, Рюноскэ 138, 139

Аламиа, Геннадий Шаликович 410, 411

Александра Ивановна (учительница Ф. Искандера) 75, 76

Александров, Георгий Федорович 101, 431

Алексеев, Михаил Николаевич 290, 291

Алексиевич, Светлана Александровна 17

Алексин, Анатолий Георгиевич 291

Алешковский, Юз (Иосиф Ефимович) 18, 126, 127, 280, 288, 292, 294

Алленова, Ольга Владимировна 55, 57, 430

Альбац, Евгения Марковна 357

Амаду, Жоржи 16, 271

Ананьев, Анатолий Андреевич 358

Анненков, Юрий Павлович 351

Антокольский, Павел Григорьевич 408–410

Апдайк, Джон Хойер 281, 292, 294

Аплиаа, Виссарион Иванович 398

Аполлинер, Гийом 106

Аргун, Мадина 318

Арканов, Аркадий Михайлович 281, 294, 398

Аронов, Михаил 434

Арсалия, Эльвира Анатольевна 411

Астафьев, Виктор Петрович 16–18, 57, 101, 219, 275, 326, 396, 397

Ахмадулина, Белла Ахатовна 13, 17, 18, 33, 114, 166, 170, 172, 219, 231, 246, 280, 281, 283, 284, 287, 293, 294, 316, 374, 375, 378, 381, 398, 407, 411

Ахматова, Анна Андреевна 92, 181, 280, 293

Афанасьев, Юрий Николаевич 14

Б

Бабель, Исаак Эммануилович 15, 167, 168, 178, 354, 407, 412, 432

Багапш, Сергей Васильевич 398

Багрицкий, Эдуард Георгиевич 108, 134, 148, 345

Байрон, Джордж Гордон 71

Бакланов, Григорий Яковлевич 210, 343, 358

Балтер, Борис Исаакович 193

Баруздин, Сергей Алексеевич 249

Басинский, Павел Валерьевич 411, 412

Баткин, Леонид Михайлович 281, 294, 295

Бгажба, Олег Хухутович 24, 430

Бегунов Владимир Витальевич 200, 201

Белая, Галина Андреевна 343

Белов, Василий Иванович 275

Белодубровский, Евгений Борисович 381

Белоусова, Зинаида Сергеевна 431

Беляев, Александр Романович 82

Беляев, Альберт Андреевич 248

Беранже, Пьер-Жан де 163

Березин, Владимир Сергеевич 412

Берзер, Анна Самойловна 222, 223, 243

Берия, Лаврентий Павлович 70, 144, 259, 284, 288

Берия, Марта 70

Бершин, Ефим Львович 412, 413

Берязев, Владимир Алексеевич 413

Бестужев-Марлинский, Александр Александрович 23, 27, 37, 52

Бжезинский, Збигнев 320

Битов, Андрей Георгиевич 18, 101, 138, 172, 271, 280, 283, 287, 294, 355, 373–375, 381, 398, 413

Блок, Александр Александрович 288

Бобков, Филипп Денисович 296

Бовин, Александр Евгеньевич 357

Богданов, Евгений Николаевич 326

Бодлер, Шарль 106, 140

Боер, Владимир Александрович 283

Боер, Наталья 283

Большов, Дмитрий Григорьевич 248, 250

Бондарев, Юрий Васильевич 210

Бондаренко, Владимир Григорьевич 394

Борисов, Георгий 18

Борисова, Инна Петровна 222, 243

Боровский-Бродский, Давид Львович 280, 283, 295

Бородин, Леонид Иванович 326

Борхес, Хорхе Луис 16, 17

Брансбергер, Сюзен 255

Брагинский, Эмиль Вениаминович 214

Брежнев, Леонид Ильич 240, 287, 320, 322

Бродский, Иосиф Александрович 126, 166, 194, 248, 392, 393, 397, 405

Брусиловский, Анатолий Рафаилович 281, 294

Брюсов, Валерий Яковлевич 79

Бузукашвили, Михаил 437

Булатов, Эрик Владимирович 222

Булгаков, Михаил Афанасьевич 121, 253

Бунин, Иван Алексеевич 138, 211, 351

Буртин, Юрий Григорьевич 249

Буюк-оглы, Мухарем 36

Быков, Василь Владимирович 181, 358

Быков, Дмитрий Львович 216, 139, 312, 313, 369, 433, 435

Бэлза, Святослав Игоревич 398

Бюр, В. 431

В

Вайль, Петр Львович 300, 343

Вайнер, Аркадий Александрович 357

Ваншенкин, Константин Яковлевич 172

Варламов, Алексей Николаевич 414

Васильев, Василий 98

Васильев, Владимир Викторович 398

Васильев, Павел Николаевич 345

Вахтин, Борис Борисович 281, 295

Введенский, Александр Иванович 119

Величанский, Александр Леонидович 16, 254, 255

Верлен, Поль 106

Верн, Жюль 76

Верхарн, Эмиль 106

Вигилянский, Владимир Николаевич 393

Вийон, Франсуа 106

Викулов, Сергей Васильевич 275

Виноградов, Георгий Павлович 105

Виноградов, Игорь Иванович 248

Винокуров, Евгений Михайлович 149, 150, 172, 432

Владимов, Георгий Николаевич 178, 179, 197, 320

Водолазкин, Евгений Германович 383, 438

Возба, Вахтанг Иосифович 339

Вознесенский, Андрей Андреевич 13, 18, 143, 150, 172, 181, 210, 231, 248, 250, 280, 283, 294, 358, 398, 407

Войнович, Владимир Николаевич 13, 172, 177–179, 193, 197, 210, 219, 222, 243, 249, 320, 354, 433

Волков, Олег Васильевич 15, 355

Володин, Максим 437

Волчек, Дмитрий Борисович 357

Воннегут, Курт 292

Вострышев, Михаил Иванович 87, 431

Высоцкий, Владимир Семенович 18, 194, 280, 288, 293, 295, 321

Г

Габай, Анна Сергеевна см. Мартинсон, Анна Сергеевна

Габай, Генрих Саулович 229, 230

Гаврилов, Анатолий Николаевич 18, 414

Гайдар, Аркадий Петрович 82

Галансков, Юрий Тимофеевич 240

Галич, Александр Аркадьевич 239, 307, 434

Гамзатов, Расул Гамзатович 101, 279

Ганина, Майя Анатольевна 110

Гардзонио, Стефано 414

Гарин-Михайловский, Николай Георгиевич 82

Гаспарянц, Рафаэль Сетракович 303

Гафт, Валентин Иосифович 336, 338, 436

Гашек, Ярослав 262, 272, 381

Гегель, Георг Вильгельм Фридрих 77, 78, 82

Генис, Александр Александрович 33, 267, 270, 271, 300, 305, 342, 343, 430, 434, 435, 437

Герра, Рене 344, 351, 415

Герцен, Александр Иванович 101, 302

Гинзбург, Александр Ильич 240

Гинзбург, Евгения Соломоновна 291

Гитлер, Адольф 234

Гладилин, Анатолий Тихонович 172, 179, 181, 197, 217, 343

Глиэр, Рейнгольд Морицевич 105

Гоголь, Николай Васильевич 40, 121, 138, 214, 262

Гольдман, Адольф Исаакович 226

Гольштейн-Готторпы (династия) 27

Гончаров, Андрей Александрович 163

Горбаневская, Наталья Евгеньевна 345

Горбачев, Михаил Сергеевич 299

Горделадзе, Лейла Константиновна 334

Горелов, Денис Вадимович 337, 338, 436

Горенштейн, Фридрих Наумович 166, 246, 281, 292, 294

Горпожакс, Гривадий см. Горчаков Овидий, Поженян Григорий, Аксенов Василий

Горчаков, Овидий Александрович 178, 427

Горький, Максим 139, 294

Гранин, Даниил Александрович 248

Графова, Лидия Ивановна 359, 374, 401, 402, 437, 438

Грибачёв, Николай Матвеевич 290

Грин, Александр Степанович 178

Грин, Грэм 124

Гулиа, Георгий Дмитриевич 142–144

Гулиа, Дмитрий Иосифович 142, 143

Гусак, Густав 218

Гусинский, Владимир Александрович 296

Гройсман, Яков Иосифович 432

Д

Даллес, Аллен 218

Данелия, Георгий Николаевич 214, 332–334, 436

Даниэль, Юлий Маркович (Аржак, Николай) 240, 293

Данте, Алигьери 106

Дантон, Жорж Жак 302

Дарчиашвили, Георгий (Гия) 365

Дементьев, Андрей Дмитриевич 358

Деникин, Антон Иванович 28

Денисенко, Валерия Алексеевна 315, 435

Дербина-Грановская, Людмила Александровна 417

Державин, Гаврила Романович 343

Державин, Михаил Михайлович 389

Джигарханян, Армен Борисович 335

Джойс, Джеймс 17, 81, 82, 269, 402

Джопуа, Руслан Таиевич 14, 309, 334, 403, 415, 438

Дзержинский, Феликс Эдмундович 17

Дилан, Боб 17

Дмитренко, Сергей Федорович 393

Добренко, Е. 436

Добронравов, Николай Николаевич 350

Добычин, Леонид Иванович 15

Довлатов, Сергей Донатович 302

Долженко, Олег 61, 431, 434

Доманова, Анастасия 116

Домбровский, Юрий Осипович 18, 210, 244, 245, 432

Дорош, Ефим Яковлевич 2433

Досталь, Николай Николаевич 365

Достоевский, Федор Михайлович 102, 104, 118, 234, 256, 314, 351, 358, 397, 412

Дружинина, Е. 435

Дубин, Борис Владимирович 341, 436

Дубчек, Александр 218

Дудинцев, Владимир Дмитриевич 343

Дятлов, Александр Алексеевич 51, 430

Е

Евсеев, Борис Тимофеевич 415, 416

Евстигнеев, Евгений Александрович 338

Евтушенко, Евгений Александрович 12, 13, 109, 110, 126, 169–172, 181, 210, 218, 248, 249, 358, 381, 390, 405, 407, 432, 434

Евтушенко, Зинаида Ермолаевна 110

Ежов, Валентин Иванович 214

Екимов, Борис Петрович 326

Ельцин, Борис Николаевич 357, 377, 390

Ермаков, Олег Николаевич 326

Ермолин, Евгений Анатольевич 373, 395, 396, 437, 438

Ерофеев, Венедикт Васильевич 16, 254

Ерофеев, Виктор Владимирович 280, 282, 283, 287, 291, 292, 294, 320

Ерохин, Алексей Алексеевич 337, 436

Есиава, Бадри Мурадович 339

Есенин, Сергей Александрович 13, 351

Есин, Сергей Николаевич 343

Есипов Виктор Михайлович 432

Ефремов, Олег Николаевич 240, 345

Ж

Жданов, Андрей Александрович 92, 93, 431

Жирмунская, Тамара Александровна 401

Жолковский, Александр Константинович 185, 186, 233–236, 268, 432, 434

Жордания, Ной Николаевич 257

Жуховицкий, Леонид Аронович 110

З

Зайцев, Борис Константинович 351

Заламбани, Мария 430, 435

Замятин, Евгений Иванович 194

Збарский, Лев Борисович 231

Зверев, Илья Юрьевич 179, 180

Зерчанинов, Юрий Леонидович 422

Зимянин, Михаил Васильевич 287, 288

Зиновьев, Александр Александрович 345

Зорин, Леонид Генрихович 164

Зотов, Игорь Александрович 432

Зощенко, Михаил Михайлович 92, 194, 293

Зубков, Владимир 172

Зуев, Владимир 416

И

Ибрагимбеков, Рустам Мамед Ибрагим оглы 358

Иван IV Грозный 91, 92, 119

Иванов, Александр Александрович 394

Иванов, Всеволод Вячеславович 194

Иванов, Вячеслав Всеволодович 403

Иванова, М. 431

Иванова, Наталья Борисовна 131–133, 181, 182, 210, 261, 265, 266, 314, 336, 337, 343, 373, 403, 432–437

Ижаев, Асланбек 202–204

Изюмов, Юрий Петрович 143, 431

Икрамов, Акмаль Икрамович 237, 238

Икрамов, Камил Акмалевич 237, 238

Ильин, Андрей Епифанович 335

Ильф, Илья Арнольдович 262

Исаковский, Михаил Васильевич 248

Искандер, Абдул Ибрагимович 25, 35, 36, 38–43, 45, 46, 50, 111, 158, 237, 238, 399

Искандер (Агрба), Хамсада 36–39, 42–44

Искандер (Хлебникова), Антонина Михайловна 17, 33, 46, 47, 68, 90, 144, 150–165, 168, 188–191, 197, 199, 223–225, 300, 301, 305, 306, 346, 347, 353, 355, 356, 375, 376, 399–401, 403, 404, 406, 407, 415, 417, 433, 435, 437

Искандер, Александр Фазилевич (Сандро) 164, 189, 304, 305, 309, 346, 372, 375, 398, 399, 404

Искандер, Гюли 51, 52, 60, 159, 303

Искандер, Евгений 399

Искандер, Ибрагим 35, 36, 38, 45, 158

Искандер (Мишелия), Лели Хасановна 38, 39, 45–49, 51, 52, 55, 60, 63, 68, 74, 90, 141, 142, 157, 158, 303, 399

Искандер, Мамед Ибрагимович 36, 38, 43, 44, 46

Искандер, Марина Фазилевна 96, 162, 164, 188–190, 192, 193, 197, 223, 293, 304, 305, 356, 398–400, 404

Искандер, Навей 44

Искандер, Риза Ибрагимович 36, 38, 43, 44, 46

Искандер, Риза Фиридунович 37

Искандер, Самед Ибрагимович 36, 38, 43, 44, 46

Искандер, Султана Ибрагимовна 36, 44, 52

Искандер, Фиридун Абдулович 37, 50–52, 68, 69, 142, 159, 303

К

Кабаков, Илья Иосифович 222

Каверин, Вениамин Александрович 194

Казак, Вольфганг 344

Казаков, Юрий Павлович 139, 172, 179

Казакова, Римма Федоровна 169

Казинцев, Александр Иванович 314, 342, 435, 437

Каледин, Сергей Евгеньевич 323, 374, 375

Камкиа, Нурбей Теймуразович 334

Канарис, Вильгельм Франц 98

Капица, Петр Леонидович 240

Кара, Юрий Викторович 15, 335–339

Карабчиевский, Юрий Аркадьевич 281, 295, 322

Карачкина, Людмила Георгиевна 359

Карпов, Владимир Васильевич 110

Карякин, Юрий Федорович 403

Катаев, Валентин Петрович 175, 177–179, 240

Каунов, Валерий 374, 375

Кемпфе, Саша 258

Кёстлер, Артур 15

Ким, Юлий Черсанович 398

Киплинг, Редьярд 84, 106, 148, 149, 225, 356, 432

Кирсанов, Семен Исаакович 110

Клепикова, Елена Константиновна 224

Клиффорд, Джемс см. Лифшиц, Владимир Александрович

Ковалев, Сергей Адамович 242, 434

Коваленко, Кира Тахировна 369

Коваленков, Александр Александрович 104–106, 109

Ковальджи, Кирилл Владимирович 110

Козачинский, Александр Владимирович 229

Козин, Вадим Алексеевич 80

Козэль, Ольга Сергеевна 260, 261, 264, 265, 329, 396, 397, 434, 436, 438

Кожевников, Петр Валерьевич 280, 294

Коковкин, Сергей Борисович 42, 389

Конан Дойл, Артур 76, 77

Кондакова, Надежда Васильевна 416

Кондратович, Алексей Иванович 239, 248

Кончаловский, Андрей Сергеевич 292, 295

Копелев, Лев Зиновьевич 13, 15, 219, 243, 278, 320, 321, 343

Коржавин, Наум Моисеевич 172, 346

Корнеев, Юрий 439

Корнилов, Борис Петрович 106, 345

Косолапов, Валерий Алексеевич 248–250, 434

Костырко, Сергей Павлович 204–208

Косыгин, Алексей Николаевич 241, 242, 321, 406

Кортасар, Хулио 16

Красаускас, Стасис 176

Крахмальникова, Зоя Александровна 110

Крейндель, Виталий 417

Кривулин, Виктор Борисович 222

Крупская, Надежда Константиновна 97

Кублановский, Юрий Михайлович 191, 222, 280, 294, 295, 306, 322, 417, 418

Кувалдин, Юрий Александрович 325, 326, 436

Кудимова, Марина Владимировна 418

Кузнецов, Анатолий Васильевич 172, 217

Кузнецов, Феликс Феодосьевич 17, 139, 171, 172, 290, 291, 296

Кузнецова, Галина Николаевна 351

Кузьминский, Борис Николаевич 369

Кукатов, Андрей Владимирович 116, 118

Кулешов, Александр Петрович 288, 289

Куняев, Станислав Юрьевич 172, 288

Кучкина, Ольга Андреевна 384, 438

Кушнер, Александр Семенович 172, 379

Л

Лакоба, Нестор Аполлонович 30, 257, 259

Лакоба, Сария Ахмедовна 259

Лакоба, Станислав Зосимович 24, 430

Лакшин, Владимир Яковлевич 248

Ларина, Юлия 430

Лебедев, Александр Александрович 186

Левитанский, Юрий Давидович 114

Лейдерман, Наум Лазаревич 433, 434

Ленин, Владимир Ильич 12, 170, 247, 287, 367

Леонидов, Максим Леонидович 105

Леонов, Леонид Максимович 178

Леонтович, Михаил Александрович 240

Леонтьев, Авангард Николаевич 398

Леонтьев, Артемий Сергеевич 418, 419

Лермонтов, Михаил Юрьевич 116, 159, 403

Липатов, Виль Владимирович 210

Липкин, Семен Израилевич 219, 280, 294

Липовецкий, Марк Наумович 198, 395, 433, 434, 438

Лиснянская, Инна Львовна 219, 280, 294, 392

Лифшиц, Владимир Александрович 178

Лихачев, Дмитрий Сергеевич 383

Лихоносов, Виктор Иванович 394

Логуа, Тамаз 56, 57

Локшин, Валерий Вениаминович 226

Ломоносов, Михаил Васильевич 94

Лосев, Лев Владимирович 178

Луговской, Владимир Александрович 134

Лужков, Юрий Михайлович 378, 379

Луконин, Михаил Кузьмич 163, 182

Лунц, Лев Натанович 194

Львовски, Майкл 436

Льоса, Марио Варгас 16

Любимов, Юрий Петрович 14, 345

Ляуэр, Ольга Станиславовна 323

М

Маканин, Владимир Семенович 373

Макаров, Анатолий Сергеевич 178

Макаревич, Андрей Вадимович 338

Максимов, Владимир Емельянович 320, 345, 415

Максимова, Екатерина Сергеевна 398

Мамай 119

Малевич, Казимир Северинович 120

Малыщицкий, Владимир Афанасьевич 302, 303

Мальгин, Андрей Викторович 374, 375, 378, 399

Мамардашвили, Мераб Константинович 363

Мандельштам, Осип Эмильевич 13, 104

Маркес, Габриель Гарсиа 16, 271, 381, 419

Мартинсон, Анна Сергеевна 229

Мартинсон, Сергей Александрович 229

Маршак, Самуил Яковлевич 356

Масюкевич, Ольга 397

Матвеев, Егор Владимирович 318, 319

Маяковский, Владимир Владимирович 13, 106, 108, 110, 240, 295

Мединский, Владимир Ростиславович 405

Мелихов, Александр Мотелевич 419, 420

Менцель, Биргит 341, 436

Мень, Александр Владимирович 164, 306–309, 435

Мермерой 21

Мессерер, Борис Асафович 33, 231, 280, 283, 294, 295, 316, 317, 374–376, 378, 379, 398, 420

Мигдал, Аркадий Бейнусович 191

Миллер, Артур 292

Миллер, Генри 139

Мирошин, Леонид Андреевич 117

Михалков, Никита Сергеевич 295

Мичурин, Иван Владимирович 216

Мишелия, Лели Хасановна см. Искандер, Лели Хасановна

Мишелия, Кязым 56, 63, 64

Мишелия, Хасан 45

Можаев, Борис Андреевич 210, 211, 289, 358

Монтень, Мишель де 193

Мотыль, Владимир Яковлевич 364, 365

Н

Набоков, Владимир Владимирович 17, 138, 191, 320

Навальный, Алексей Анатольевич 377

Наджафов, Джахангир Гусейн-оглы 431

Нарбут, Владимир Иванович 106

Недбайло, Николай Михайлович 325

Незлобин, Николай Иванович 106

Неизвестный, Эрнст Иосифович 345

Некрасов, Всеволод Николаевич 222

Некрасов, Николай Алексеевич 86, 376

Никитин, Сергей Яковлевич 191, 192, 356

Никитина, Татьяна Хашимовна 191, 356

Николаева, Ирина Александровна 313, 315, 435

Николаева, Олеся Александровна 420

Николай II 27

Новиков, В. И. 433

Нонин, Эдуард Владимирович 293

Нузов, Владимир Ильич 226, 433, 437

Нурпеисов, Абдижамил Каримович 279

О

Овчаренко, Александр Иванович 248, 250

Овчинникова, Галина 283

Одоевцева, Ирина Владимировна 351

Окуджава, Булат Шалвович 13, 110, 114, 115, 144, 145, 171, 172, 178, 183, 237, 238, 321, 346, 347, 354, 357, 378, 404, 407

Окуджава (Арцимович), Ольга Владимировна 145, 346, 347

Окуджава, Шалва Степанович 237, 238

Олби, Эдвард 292

Олеша, Юрий Карлович 15

Ольденбургский, Александр Петрович 27, 28, 257

Омар Хайям 127, 431

Орлова, Раиса Давыдовна 343

Оруэлл, Джордж 15, 313, 320

Осборн, Джон 186

П

Панова, Лада Геннадьевна 305, 435

Пастернак, Борис Леонидович 13, 79, 163, 293, 314, 346, 347, 406, 407, 431, 437

Патарая, Пата 9

Паустовский, Константин Георгиевич 29, 30, 115, 183, 240, 430

Пахмутова, Александра Николаевна 350

Пелевин, Виктор Олегович 222

Петефи, Шандор 106

Петрарка, Франческо 106

Петренко, Алексей Васильевич 338, 339

Петров, Дмитрий Павлович 246

Петров, Евгений Петрович 262

Петров, Николай Арнольдович 398

Петров, Сергей Митрофанович 101

Петроний Арбитр 139

Петрушевская, Людмила Стефановна 355

Платон, митрополит Киевский и Галицкий (Николай Иванович Городецкий) 308

Платонов, Андрей Платонович 15, 138, 402

Плисецкий, Герман Борисович 127, 431

Плисецкий, Дмитрий Германович 431

Плисецкая, Анна 309–312

Плисецкая, Майя Михайловна 240

Погосян, Анаит 335

Поженян, Григорий Михайлович 178, 427

Полевой, Борис Николаевич 180

Полевой, Ксенофонт Алексеевич 23, 430

Полевой, Николай Алексеевич 23, 430

Попов, Владимир 172, 246

Попов, Гавриил Харитонович 14

Попова (Васильева), Светлана Анатольевна 33, 322

Попцов, Олег Максимович 245, 246, 343

Портер, Роберт 420, 421

Пригов, Дмитрий Александрович 18, 222, 322

Приставкин, Анатолий Игнатьевич 357, 358, 374, 375, 399

Проффер, Карл 254

Проффер, Эллендея 252, 253, 255, 272

Пруст, Марсель 17, 224

Пугачева, Алла Борисовна 337

Пулатов, Тимур Исхакович 358

Путин, Владимир Владимирович 294, 295, 297

Пушкин, Александр Сергеевич 75, 76, 86, 277, 355, 397

Р

Разгон, Лев Эммануилович 357

Разумовский, Олег Викторович 139

Райан-Хейс, Карен Ли 314, 435

Райкин, Аркадий Исаакович 46

Райкина, Лея Борисовна 46

Ракитин, Василий Иванович 292, 295

Распутин, Валентин Григорьевич 275

Рассадин, Станислав Борисович 144, 169, 171, 173–175, 193, 209, 232, 235, 339, 340, 341, 348, 362, 363, 432, 436, 437

Рейн, Евгений Борисович 222, 280, 294, 390, 421

Рекемчук, Александр Евсеевич 248

Рембрандт 150, 228

Рид, Джон 12, 76

Роб-Грийе, Ален 18

Родионова, Анна Сергеевна 346, 347, 437

Родыгин, Евгений Павлович 105

Рождественский, Роберт Иванович 13, 357

Розанова, Мария Васильевна 343, 345

Розовский, Марк Григорьевич 175, 176, 281, 294, 295, 422, 423, 432

Романовы (династия) 27

Рощин, Михаил Михайлович 222, 243

Рубцов, Николай Михайлович 101, 417

Руди, Татьяна 383

Рузвельт, Элеонора 98

Русаков, Эдуард Иванович 18, 423

Рушди, Салман 42

Рязанов, Эльдар Александрович 214

Ряшенцев, Юрий Евгеньевич 175

С

Саади 106

Саакашвили, Михаил Николаевич 384

Самохина, Анна Владленовна 336

Санаи, Мехди 405

Сапгир, Генрих Вениаминович 222, 280, 294

Сарнов, Бенедикт Михайлович 126, 137, 139, 175, 190, 193, 209, 340, 341, 418, 431, 432

Сатуновский, Ян (Яков Абрамович) 222

Сахаров, Андрей Дмитриевич 14

Сац, Игорь Александрович 248

Светлов, Александр Михайлович 334

Свинаренко, Игорь Николаевич 305, 306, 435

Свифт, Джонатан 272

Севрюков, Василий 121

Семёнов, Георгий Витальевич 423, 424

Сёмин, Виталий Николаевич 172, 210

Сервантес Сааведра, Мигель де 269, 272, 381, 408, 409, 423

Сечина, Евгения 198, 217, 433

Сидоров, Евгений Юрьевич 176, 358, 424

Силантьев Юрий Васильевич 105

Симонов, Константин Михайлович 134, 248

Синявский, Андрей Донатович (Терц, Абрам) 240, 293, 343, 345

Сирано де Бержерак, Савиньен 398

Скворцов, Константин 403

Славин, Лев Исаевич 179

Славкин, Виктор Иосифович 282, 374, 375, 379, 399, 422

Смеляков, Ярослав Васильевич 183

Смирнов, Олег Павлович 248

Смирнов, Сергей Сергеевич 248

Смоктуновский, Иннокентий Михайлович 240

Соболев, Леонид Сергеевич 109

Соколов, Владимир Николаевич 182, 358

Соколов, Саша (Александр Всеволодович) 18, 222, 272, 425–427

Сокуров, Александр Николаевич 369

Солженицын, Александр Исаевич 12, 209, 213, 243, 244, 247, 250, 293, 315, 320, 373, 435

Соловьев, Владимир Исаакович 223, 224, 226, 433

Соловьев, Сергей Александрович 335

Сологуб, Федор Кузьмич 15

Солоухин, Владимир Алексеевич 105, 106, 109, 172, 275, 431

Сомоса Дебайле, Анастасио 290

Сорокин, Владимир Георгиевич 222

Спачиль, Ольга Викторовна 148, 432

Стайрон, Уильям 292

Сталин, Иосиф Виссарионович 40, 80, 81, 89–92, 102, 104, 111, 126, 144, 170, 174, 233, 235, 240, 247–249, 251, 254, 257, 259, 263, 268, 280, 281, 300, 313, 314, 338, 339, 343, 344, 367, 417, 420, 431, 436

Станиславский, Константин Сергеевич 416, 426

Стеклов, Владимир Александрович 336

Стендаль 46, 52

Страбон 20

Стругацкий, Аркадий Натанович 197

Стругацкий, Борис Натанович 197

Сумарокова, Екатерина Викторовна 266, 434

Сухарев, Дмитрий Антонович 356

Сучков, Федот Федотович 15

Т

Табачников, Модест (Монус) Ефимович 105

Таиров, Александр Яковлевич 155

Тамм, Игорь Евгеньевич 240

Тараканов, И. Г. 120

Таркил, Георгий Зинонович (Жора) 230

Тарковский, Андрей Арсеньевич 292

Тарнава, Михаил Иванович 25

Твардовский, Александр Трифонович 209–213, 219, 239, 241, 247–250, 252, 433

Твен, Марк 269

Тендряков, Владимир Федорович 210

Терешкова, Валентина Владимировна 169

Тёпфер, Альфред 355

Тиханов, Г. 436

Тихонов, Николай Семенович 134

Тодоровский, Петр Ефимович 398

Толстая, Татьяна Никитична 427, 428

Толстой, Алексей Николаевич 178

Толстой, Лев Николаевич 60, 79, 80, 102, 211, 234, 256, 275, 351, 362, 369

Третьякова, Елена Юрьевна 148, 432

Трифонов, Юрий Валентинович 171, 172, 209–212, 433

Трифонова, Ольга Романовна 433

Тростников, Виктор Николаевич 191, 281, 295

Троцкий, Лев Давидович 313

Тургенев, Иван Сергеевич 138, 351

Турков, Андрей Михайлович 250, 434

Турьян, Мариэтта Андреевна 301, 302, 435

У

Уитмен, Пол 106

Улицкая, Людмила Евгеньевна 307, 404

Ульянов, Михаил Александрович 345

Уэллс, Орсон 368

Ф

Фадеев, Александр Александрович 81

Файнберг, Владимир Львович 156, 164, 165, 174, 175, 432

Фаносян, Мартирос Ретевосович 335

Фарада, Семен Львович 335

Федин, Константин Александрович 178

Федосюк, Юрий Александрович 89, 431

Феклистов, Александр Васильевич 338

Феллини, Федерико 84

Ферапонтов, Николай Стефанович 124, 125, 431

Фернандес, Хосе 98

Филатова, Наталья 116

Филиппенко, Александр Георгиевич 398

Фолкнер, Уильям 34, 269, 271, 428, 439

Фоменко, Петр Наумович 295

Х

Хаджимба, Рауль Джумкович 405, 428

Хазанов, Геннадий Викторович 365, 398

Хапаева, Мадина Азретовна 202–204, 433

Харитонов, Евгений Владимирович 222

Хармс, Даниил Иванович 15, 119

Хемингуэй, Эрнест 211

Хлебников, Велимир 106, 283

Хлебникова, Антонина Михайловна см. Искандер, Антонина Михайловна

Хлебников, Леонид Михайлович 154, 155, 158

Хлебников, Михаил Сергеевич 153–155, 158, 159, 161–163, 189, 197

Хлебникова, Антонина Владимировна 153–155, 158, 159, 161–163, 189, 197

Ходасевич, Владислав Фелицианович 106

Ходорковский, Михаил Борисович 296, 377

Холин, Игорь Сергеевич 222

Хрущев, Никита Сергеевич 54, 169, 170, 177, 197, 216, 247, 250, 296

Хрущева, Рада Никитична см. Аджубей, Рада Никитична

Ц

Цветаева, Марина Ивановна 106

Церетели, Зураб Константинович 163

Цыбин, Владимир Дмитриевич 150

Цымбал, Евгений Васильевич 180

Цюрупа, Александр Дмитриевич 389

Ч

Черниченко, Юрий Дмитриевич 358

Черный, Саша 106

Чертков, Леонид Натанович 186

Черчилль, Уинстон 218

Чехов, Антон Павлович 26, 27, 139

Чижиков, Виктор Александрович 178

Чудакова, Мариэтта Омаровна 172, 357

Чуковский, Корней Иванович 235, 240, 248

Чурсин, Григорий Филиппович 21, 430

Чухонцев, Григорий 237, 238

Чухонцев, Олег Григорьевич 172, 176, 187, 236–238, 289, 291, 403,

432

Ш

Шаламов, Варлам Тихонович 15, 138

Шамиль 37, 38, 362

Шаргунов, Сергей Александрович 428, 429

Шаталов (директор Суджанского птицекомбината Курской области) 122

Шатров, Михаил Филиппович 171, 343

Шауро, Василий Филимонович 287

Шварц, Елена Андреевна 222

Швыдкой, Михаил Ефимович 164

Шебалин, Виссарион Яковлевич 105

Шекли, Роберт 333

Шекспир, Уильям 52, 78, 82, 92, 367

Шинкуба, Баграт Васильевич 212

Ширвиндт, Александр Анатольевич 389

Шкловский, Виктор Борисович 194

Шнитке, Альфред Гарриевич 337

Шолохов, Михаил Александрович 240

Шостакович, Дмитрий Дмитриевич 240

Шукшин, Василий Макарович 12, 13, 15, 18, 34, 57, 81, 82, 165, 166, 174, 190, 194, 219, 223, 244, 275, 297, 406, 416, 429

Шукшина, Мария Сергеевна 81

Щ

Щеглова, Евгения Петровна 331, 332, 436

Щербаков, Борис Васильевич 336

Э

Эйдельман, Натан Яковлевич 363

Эйдельман, Юлия Моисеевна 363

Эйзенштейн, Сергей Михайлович 91, 92

Элюар, Поль 163

Эминеску, Михай 106

Эткинд, Ефим Григорьевич 343

Эшба, Ефрем Алексеевич 407

Эшба, Марина Ефремовна 407

Ю

Юсина, Анастасия Анатольевна 436

Я

Яковлев, Александр Николаевич 431

Яковлев, Егор Владимирович 345

Янов, Владимир Станиславович 429

Яхнин, Зорий Яковлевич 97–99, 109

Яхонтов, Андрей Николаевич 214, 433

Примечания

1

Дело «МетрОполя»: стенограмма расширенного заседания секретариата МО СП СССР от 22 января 1979 года / подгот. текста, публ., вступ. ст. и коммент. Марии Заламбани // НЛО. 2006. № 6 (82). Текст: электронный. URL: https://magazines.gorky.media/nlo/2006/6/delo-metropolya.html.

2

Чурсин Г. Ф. Материалы по этнографии Абхазии. Сухуми, 1957. С. 219–220.

3

Письмо братьям Полевым от 19 июня 1836 г. // Абхазия в русской литературе. Сухуми, 1982. С. 10–11.

4

Бгажба О. Х., Лакоба С. З. История Абхазии с древнейших времен до наших дней. Сухум, 2007.

5

Паустовский К. Г. Бросок на юг // Паустовский К. Г. Собрание сочинений: в 8 т. М.: Худож. лит., 1962. Т. 5. С. 226–227.

6

Там же. С. 228.

7

Генис А. Колумб Абхазии // Вестник Литературного института имени А. М. Горького. 2019. № 4. С. 21.

8

Аббас-оглы А. Ш. Не могу забыть. М.: АСТ, 2005. С. 35.

9

Ларина Ю. Любовь в рифму // Огонек. 2011. № 9. С. 45.

10

Ларина Ю. Любовь в рифму. С. 44.

11

Дятлов А. О москвичах и абхазцах. Текст: электронный. URL: http://apsnyteka.org.

12

Алленова О. В поисках Чегема // Огонек. 2010. 1 ноября. С. 25.

13

Там же. С. 26.

14

Долженко О. День жизни отличать от ночи: Беседа с писателем Фазилем Искандером // Хронограф-89: Ежегодник. М.: Московский рабочий, 1989. С. 41. См. также: URL: http://apsnyteka.org/1636-iskander_f_interviu.html.

15

Искандер Ф. Пастернак и этика ясности в искусстве // Литературная газета. 1991. № 1. С. 11.

16

Вострышев М. И. Москва сталинская: Большая иллюстрированная летопись. М., 2008. Запись от 2 марта 1946 года.

17

Федосюк Ю. А. Утро красит нежным светом… Воспоминания о Москве 1920–1930-х годов. М., 2011. С. 23.

18

Правленая стенограмма выступления И. В. Сталина на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б) по вопросу о кинофильме «Большая жизнь» 9 августа 1946 года // Сталин и космополитизм. 1945–1953: документы Агитпропа ЦК / под общ. ред. акад. А. Н. Яковлева; сост. Д. Г. Наджафов, З. С. Белоусова. М., 2005. С. 57.

19

Правда. 1946. 21 августа.

20

Жданов А. А. Выступление на дискуссии по книге Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии» 24 июня 1947 года. М.: Госполитиздат, 1952. С. 36, 41.

21

Солоухин В. Соловьи золотые… // День поэзии 1972. М.: Советский писатель, 1972. С. 263.

22

Ферапонтов Н. Он не забывал Курск // Курская правда. 2016. № 92.

23

О стихах Германа Плисецкого // Плисецкий Г. От Омара Хайяма до Экклезиаста: Стихотворения, переводы, дневники, письма/сост. Д. Г. Плисецкий. М.: Фортуна Лимитед, 2001. С.5.

24

URL: http://chitatelskij-dnevnik.ru.

25

Иванова Н. Смех против страха, или Фазиль Искандер. М.: Советский писатель, 1990. С. 33. https://imwerden.de/pdf/ivanova_smekh_protiv_strakha_ili_fazil_iskander_1990__ocr.pdf

26

Там же.

27

Сарнов Б. Полнота жизни // Новый мир. 1958. № 5. С. 250–252; Иванова М. Картина и мысль // Литературная газета. 1957, 20 августа; Бюр В. На пути к мастерству // Советская Абхазия. 1957, 24 августа.

28

Изюмов Ю. Душа «Литературной газеты» // Изюмов Ю. Воспоминания о «Литературной газете». Текст: электронный. URL: http://izyumov.ru/Vospominaniy_LG/Gulia.htm.

29

Искандер Ф. «Будут петь его лучшие песни…» // Гройсман Я. Встречи в зале ожидания: Воспоминания о Булате. М., 2003. С. 66.

30

Третьякова Е. Ю., Спачиль О. В. Русскоязычные переводы и переложения «Баллады о Востоке и Западе» Р. Киплинга // Британцы и народы Юга России: проблемы взаимовлияния: Сб. науч. статей. Краснодар, 2015. С. 222.

31

Там же. С. 221–222.

32

Там же. С. 224–225.

33

Винокуров Е. Характерность // Литературная газета. 1962. 24 июля. С. 3.

34

Искандер Ф. Могучее веселье Бабеля // Воспоминания о Бабеле. М.: Книжная палата, 1989. С. 5.

35

Евтушенко Е. Волчий паспорт. М.: КоЛибри, 2015. С. 21.

36

Непримиримый. Юрий Домбровский и агенты госбезопасности. URL: https://www.svoboda.org/a/30432361.html.

37

НЛО. 1998. № 2.

38

Рассадин С. Среди людей // Новый мир. 1994. № 12. С. 234, 236.

39

Там же. С. 235.

40

Там же. С. 237.

41

Файнберг В. Протянутая к солнцу нить // Октябрь. 1961. № 1. С. 209–210.

42

Признания в любви // Иерусалимский журнал. 2008. № 8. С. 194–195.

43

Розовский М. Дух юности и тайна гвинейского попугая // Есипов В. Василий Аксенов — одинокий бегун на длинные дистанции. М.: Астрель, 2012. С. 11.

44

Чухонцев О. Это мы! // Юность. 1962. № 10. С. 81.

45

См.: Неделя. 1964. № 18.

46

Иванова Н. Смех против страха… С. 89.

47

Жолковский А. Пантомимы Фазиля Искандера // Звезда. 2010. № 6. Текст: электронный. URL: https://magazines.gorky.media/zvezda/2010/6/pantomimy-fazilya-iskandera.html.

48

Зотов И. Искандер и его окрестности // Story. 2016. № 1–2. С. 96–108.

49

Сарнов Б. И тут Вася сказал… // Октябрь. 2012. № 8. Текст: электронный. URL: https://magazines.gorky.media/october/2012/8/ob-aksenove-vspominayut-mark-rozovskij-dzhek-metlok-vladimir-vojnovich-lyudmila-obolenskaya-flam-benedikt-sarnov.html.

50

Сечина Е. В. Повесть Фазиля Искандера «Созвездие Козлотура»: творческая история, поэтика, контекст. Текст: электронный. URL: https://www.hse.ru/edu/vkr/182863431.

51

Лейдерман Н. Л., Липовецкий М. Н. Современная русская литература: 1950–1990-е годы: Учеб. пособие для студ. высш. учеб. заведений: в 2 т. Т. 2: 1968–1990. М.: Изд. центр «Академия», 2003. С. 177.

52

Бегунов В. «Созвездие Козлотура» родилось в Абхазии. Текст: электронный. URL: https://sputnik-abkhazia.ru.

53

Хапаева М. Созвездие кавказских козлотуров. Текст: электронный. URL: https://etokavkaz.ru/selo/sozvezdie-kozlotura.

54

Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / ред. и сост. В. И. Новиков. М.: Олимп; ACT, 1997.

55

Юрий и Ольга Трифоновы вспоминают. М.: Коллекция «Совершенно секретно», 2003. С. 189.

56

Иванова Н. Смех против страха. С. 101.

57

Юрий и Ольга Трифоновы вспоминают. С. 196.

58

Искандер, Твардовский, Абхазия // Республика Абхазия. Текст: электронный. URL: http://gazeta-ra.info/index.php?ELEMENT_ID=11449.

59

Яхонтов А. Под счастливым созвездием Козлотура // МК. 2016. 2 августа.

60

URL: https://www.labirint.ru/reviews/goods/586520/.

61

Быков Д. Мы до него еще должны дорасти // МК. 2016. 3 июля.

62

Сечина Е. В. Повесть Фазиля Искандера «Созвездие Козлотура»: творческая история, поэтика, контекст.

63

Войнович В. Автопортрет: роман моей жизни. М.: Эксмо, 2010. С. 119.

64

Соловьев В. Нетитулованный нобилянт // In memoriam. 2016. 4 августа.

65

Хлебникова-Искандер А. «Я выходила замуж за поэта…» // Искандер Ф. Звездный камень. М.: Время, 2019. С. 9.

66

Нузов В. «Надежды единственный свет…»: интервью с Ф. Искандером. Текст: электронный. URL: http://www.vestnik.com/issues/2001/0130/koi/nuzov.htm.

67

Жолковский А. «Летним днем». Эзоповский шедевр Фазиля Искандера // Новый мир. 2015. № 4. С.166–181.

68

Цит. по: Аронов М. Александр Галич: полная биография. М.: НЛО. 2012. С. 614.

69

Долженко О. «День жизни отличать от ночи»: беседа с писателем Фазилем Искандером. Текст: электронный. URL: http://apsnyteka.org/1636-iskander_f_interviu.html.

70

Ковалев С. Гражданская ответственность интеллектуалов // Континент. 2009. № 141. С. 257.

71

Евтушенко Е. Товарищ редактор // Литературная газета. 2010. № 23 (6878).

72

Турков А. Валерий Косолапов. Столетие на ладони. Текст: электронный. URL: https://magazines.gorky.media/znamia/2011/2/valerij-kosolapov-stoletie-na-ladoni.html.

73

Творец Чегема: 75-летие Фазиля Искандера: программа Александра Гениса на радио «Свобода» из цикла «Поверх барьеров». 2004. 6 марта. https://www.svoboda.org/a/24200219.html

74

Там же.

75

Там же.

76

Лейдерман Н. Л., Липовецкий М. Н. Современная русская литература: 1950–1990-е годы. Т. 2: 1968–1990. С. 178.

77

Козэль О. С. Проза Фазиля Искандера. Мировидение писателя. Поэтика: дис. … канд. филол. наук. М., 2006. С. 135–136.

78

Иванова Н. Смех против страха. С. 230.

79

Козэль О. С. Проза Фазиля Искандера. С. 146.

80

Иванова Н. Смех против страха… С. 234–235.

81

Сумарокова Е. В. Концепт жизнь как организующее начало художественной картины мира Ф. Искандера (на примере романа «Сандро из Чегема») // Вестник ИрГТУ. 2013. № 8. С. 314.

82

Творец Чегема. 75-летие Фазиля Искандера: программа Александра Гениса на радио «Свобода».

83

Жолковский А. Фазиль-американец // НЛО. 2011. № 5. URL: https://magazines.gorky.media/nlo/2011/5/fazil-amerikanecz.html.

84

Творец Чегема. 75-летие Фазиля Искандера: программа Александра Гениса на радио «Свобода».

85

Здесь и далее выступления участников даны по источнику: Дело «МетрОполя»: Стенограмма расширенного заседания секретариата МО СП СССР от 22 января 1979 года / подгот. текста, публ., вступ. ст. и коммент. М. Заламбани // НЛО. 2006. № 6. С. 243–281. URL: https://magazines.gorky.media/nlo/2006/6/delo-metropolya.html.

86

Гундарин М. Солнце всходит и заходит. Жизнь и удивительные приключения Евгения Попова, сибиряка, пьяницы, скандалиста и знаменитого писателя. М.: RUGRAM_Пальмира, 2021. С. 176.

87

Ответы А. А. Гениса на вопросы участников конференции // Вестник Литературного института имени А. М. Горького. 2019. № 4. С. 22.

88

Хлебникова-Искандер А. «Я выходила замуж за поэта…». С. 9.

89

Турьян М. О Фазиле Искандере // Звезда. 2020. № 1. С. 227–232.

90

Дружинина Е. В поисках сюжета существования // Интеллектуальный капитал. 1998. № 2.

91

Панова Л. Как Чегем был нанесен на литературную карту мира: к интертекстам Саги о Сандро // Вестник Литературного института имени А. М. Горького. 2019. № 4. С. 56.

92

Фазиль Искандер: «Я думаю»: интервью с Игорем Свинаренко. Текст: электронный. URL: http://books.vremya.ru/main/5076-fazil-iskander-ya-dumayu.html.

93

Искандер Ф. Он был светом // «И было утро…»: Воспоминания об отце Александре Мене. М.: Вита-центр, 1992. С. 83.

94

Быков Д. Шестидесятники: литературные портреты. М.: Молодая гвардия, 2019. С. 304.

95

Николаева И. Фабульное воплощение Добра и Зла в притче Фазиля Искандера «Кролики и удавы» // Вестник Литературного института имени А. М. Горького. 2019. № 4. С. 64.

96

Иванова Н. Смех против страха… С. 10.

97

Казинцев А. Очищение или злословие? // Наш современник. 1988. № 2. С. 186–189.

98

Райан-Хейс Карен Л. Современная русская сатира: исследование жанра // Cambridge University Press, 2006.

99

Денисенко В. А. Александр Солженицын и Фазиль Искандер: об одном неучтенном источнике философской сказки «Кролики и удавы» // Политическая лингвистика. 2014. № 4. С. 233.

100

Николаева И. Фабульное воплощение Добра и Зла в притче Фазиля Искандера «Кролики и удавы». С. 65.

101

URL: https://www.livelib.ru/book/1001288571/reviews-kroliki-i-udavy-fazil-iskander; https://mybook.ru/author/fazil-abdulovich-iskander/reviews/; https://zen.yandex.ru/media/id/5f57ee1f9b38484d994975d9/recenziia-fazil-iskander-kroliki-i-udavy-6060bb5b14931c-44e8fa3a5d.

102

Юсина А. Театр на Таганке откроется показами проекта «Репетиция». Текст: электронный. URL: http://oteatre.info/teatr-na-taganke-repetitsii.

103

Кувалдин Ю. Фазиль Искандер: «Я вызван русским языком для встречи с Божьим духом» // Наша улица. 2016. 8 августа.

104

Козэль О. С. Проза Фазиля Искандера. С. 136.

105

Щеглова Е. «Кто хотя бы на минуту испытал свободное падение…»: Рецензия на повесть Ф. Искандера «Стоянка человека» // Нева. 1990. № 5. С. 189.

106

Данелия Г. Тостуемый пьет до дна: короткометражные истории из жизни кинорежиссера // Дружба народов. 2005. № 7–8. URL: https://magazines.gorky.media/druzhba/2005/8/tostuemyj-pet-do-dna.html.

107

Данелия Г. Безбилетный пассажир // Дружба народов. 2003. № 1. URL: https://magazines.gorky.media/druzhba/2003/1/bezbiletnyj-passazhir-3.html.

108

Львовски М. Гафт в авторитетной роли: как в Ялте снимали фильм «Воры в законе» // МК. 2020. 12 декабря.

109

Иванова Н. Охота на табу // Искусство кино. 1989. № 3. С. 84, 85.

110

Ерохин А. Завтра был шлягер // Советский экран. 1989. № 3. С. 10–11.

111

Горелов Д. Родина слоников. М.: Флюид ФриФлайд, 2018. С. 78.

112

Песни, танцы и вино: как «Шаратын» ночь со Сталиным провел. Текст: электронный. URL: https://sputnik-abkhazia.ru.

113

Рассадин С. Пахан на отдыхе, или Смех, да и только // Советский экран. 1990. № 7. С. 12, 13.

114

Менцель Б., Дубин Б. Литературная критика и конец советской системы: 1985–1991 // История русской литературной критики. Советская и постсоветская эпохи / под ред. Е. Добренко, Г. Тиханова. М.: НЛО, 2011. С. 537.

115

Казинцев А. Очищение или злословие? // Наш современник. 1988. № 2. С. 186.

116

Генис А. Колумб Абхазии. С. 18.

117

Родионова А. С. О докладе Фазиля Искандера в Норвичском университете (США) на научной конференции, посвященной 100-летию Б. Л. Пастернака // Вестник Литературного института имени А. М. Горького. 2019. № 4. С. 98, 99.

118

Там же. С. 103.

119

Рассадин С. Фазиль, или Оптимизм // Рассадин С. Книга прощаний: воспоминания о друзьях и не только о них. М.: Текст, 2004. С. 188.

120

Искандер А. Но в солнечной Фазилии… // Иерусалимский журнал. 2008. № 29. С. 201.

121

Фазиль Искандер: «Быть или не быть стыду и совести?»: интервью Максиму Володину // АиФ. 2012. № 7.

122

«Душно жить без совести» // Российская газета. 2011. 4 марта.

123

Бузукашвили М. Фазиль Искандер: интервью «Чайке». Текст: электронный. URL: https://www.chayka.org/node/1816.

124

Нузов В. Фазиль Искандер о войне в Грузии: интервью «Чайке». Текст: электронный. URL: https://www.chayka.org/node/2004.

125

Рассадин С. Фазиль, или Оптимист // Рассадин С. Книга прощаний. С. 189.

126

Ермолин Е. Примадонны постмодерна, или Эстетика огородного контекста. Литературная критика в газете «Сегодня» и в «Независимой газете» // Континент. 2011. № 150. С. 179.

127

Иванова Н. Передел литературного пространства: 1992 // Дружба народов. 1998. № 8. URL: https://magazines.gorky.media/druzhba/1998/8/hronika-ostanovlennogo-vremeni-6.html.

128

Ермолин Е. Горизонты свободы. 90-е годы в русской литературе — краткий обзор и отбор // Континент. 2000. № 103. С. 278.

129

Иванова Н. После. Постсоветская литература в поисках идентичности // Иванова Н. Скрытый сюжет. Русская литература на переходе через век. СПб.: Блиц, 2003. С. 109.

130

Графова Л. Фазиль Искандер. Поэзия дома // Российская газета. 2016. 3 марта.

131

Искандер Ф. Государство и совесть // Искандер Ф. Паром. Текст: электронный. URL: https://mir-knig.com/read_250971-44.

132

Последняя реальность оптимизма. Писатель Евгений Водолазкин — об огромном мире Фазиля Искандера // Известия. 2019. 5 марта. URL: https://iz.ru/852537/evgenii-vodolazkin/posledniaia-realnost-optimizma.

133

Кучкина О. Фазиль Искандер: «Война — грубый способ доказательства» // Комсомольская правда. 2008. 20 августа.

134

Липовецкий М. «Знаменитое чегемское лукавство»: странная идиллия Фазиля Искандера // Континент. 2011. № 150. С. 431.

135

Ермолин Е. Твердь. Мироздание по Искандеру // Континент. 2011. № 150. С. 424.

136

Козэль О. С. Проза Фазиля Искандера. С. 141–142.

137

Графова Л. Поэзия дома // Российская газета. 2016. 3 марта.

138

Джопуа Р. Гигант с львиными повадками. URL: https://sputnik-abkhazia.ru.

139

Фазиль Искандер: очень любя Абхазию, он всегда писал на русском. URL: http://bfm.ru.

140

URL: http://www.avtorskimgolosom.ru/opus.php?part=classics&author=antokolsky&type=poems&opus=don_kihot.

141

Из лекций о русской литературе. URL: https://www.litmir.me/br/?b=654655&p=2.

142

URL: http://abkhazinform.com/item/4277-vse-menshe-stanovitsya-klassikov?tmpl=component&print=1.

143

URL: https://dni.ru/culture/2016/7/31/343921.html.

144

URL: https://imwerden.de/pdf/akhmadulina_sozertsanie_steklyannogo_sharika_1997__ocr.pdf.

145

Российская газета. 2014. 6 марта.

146

URL: https://life.ru/p/884746.

147

URL: https://tass.ru/kultura/3499913.

148

Евсеев Б. Вселенский дом Искандера. URL: https://penrus.ru/2020/11/30/vselenskij-dom-iskandera/.

149

URL: https://www.kp.ru/daily/26221/3104652/.

150

Семенов Г. Фазиль Искандер // Континент. 2009. № 139. С. 13. URL: https://magazines.gorky.media/continent/2009/139/fazil-iskander.html.

151

Знамя. 2017. № 8. URL: https://magazines.gorky.media/znamia/2017/8/oskolki-dushi-i-pamyati.html.

152

URL: https://www.litmir.me/br/?b=27615&p=44.

153

У. Фолкнер. «Три десятилетия критики». Пер. Юрия Корнеева. URL: https://booksonline.com.ua/view.php?book=101596.

154

URL: http://gazeta-ra.info/index-1.php?ELEMENT_ID=13756.

155

URL: https://tass.ru/kultura/3499913.

156

«Нравственность есть правда». URL: https://www.perunica.ru/tvorchestvo/7043-shukshin-v-m-nravstvennost-est-pravda.html.

Content

Михаил Гундарин, Евгений Попов
Фазиль: опыт художественной биографии

Предуведомление

Глава первая Его Абхазия

Горы, море, греки, римляне, турки…

Под двуглавым орлом и красным знаменем

Диалог авторов

Глава вторая Семья и родня Искандера

Персидские мотивы

Гостья с гор

Вечный праздник

Диалог авторов

Глава третья Детство Фазиля

Книжный мальчик в горах и на море

Одиночка в школе

Шекспир в Чегеме

Диалог авторов

Глава четвертая Его университеты

Невеселая Москва

В библиотечном

Из библиотеки в литературу

Диалог авторов

Глава пятая Брянск — Курск — Сухуми

Во глубине России

Дебют в прозе

Первая книга

Диалог авторов

Глава шестая Абхазия — Москва

Новые книги, старый город

Фазиль женится

Диалог авторов

Глава седьмая Начало шестидесятых: вертикальный взлет

Проза начинается

Настоящий писатель и его семья

Диалог авторов

Глава восьмая Созвездие Козлотура

Звёзды зажигаются

Судьба «Козлотура»

Отзвуки и оценки

Диалог авторов

Глава девятая Конец шестидесятых — начало семидесятых: на пути к «Сандро»

Один из немногих

Проза растет

Против власти

Диалог авторов

Глава десятая Сандро великий

Извилистый путь к читателю

Из чего состоит «Сандро»?

«Сандро» глазами читателей и писателей

Диалог авторов

Глава одиннадцатая Искандер в «МетрОполе»

На советской вершине

Искандер-метро́полец

«Шел в комнату, попал в другую»

Диалог авторов

Глава двенадцатая Начало восьмидесятых: в опале

Церковь, ребенок и дача

«Кролики и удавы»

Диалог авторов

Глава тринадцатая Конец восьмидесятых: Фазиль на вершине

Новые/старые книги

Роман с кино

Путешествия в америку и политику

Диалог авторов

Глава четырнадцатая Девяностые: утраченные иллюзии

Награды и война

Кино и книги девяностых

Жилищный вопрос и ответ

Диалог авторов

Глава пятнадцатая Осень патриарха

Премии, награды и немного политики

Поздняя проза

А вот и Чик

Последние дни

Диалог авторов

Приложение Глас народа

Краткий указатель произведений Фазиля Искандера, упомянутых в книге

Указатель имен

Примечания