Акельев Е.В., Велижев М.Б. (сост.).

Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. Антология

О. Е. Кошелева

«Микроистория»: несколько слов к читателю новой книжной серии

Молодой историк Михаил Николаевич Покровский (1868–1932) в октябре 1895 г. впервые читал лекцию слушательницам Высших женских курсов. Темой он избрал «Киево-Печерский патерик» — сборник житийных рассказов о монахах киевского монастыря XI–XIII вв. Выбор был не случаен — это единственный русский памятник столь ранней эпохи, из которого можно было узнать о жизни людей того времени — с удивительным количеством бытовых подробностей в сочетании, однако, с «религиозной фантастикой» («чертями и ангелами»). Курсистки слушали с интересом, тем не менее Михаил Николаевич остался собою недоволен: он говорил «не то, что нужно». Политическая сознательность и уже начавшееся увлечение марксизмом подсказывали ему, что необходимо иное — рассказ о закономерностях исторического развития, о причинно-следственных связях, которые помогут понять его слушательницам происходящее сегодня в стране и обществе 1. С этих пор Покровский посвятил себя именно такой истории, став ведущим историком-марксистом в Стране Советов.

Этот случай иллюстрирует банальную истину о том, что история, преподносимая читателям историками-профессионалами, бывает разной, зачастую она не совпадает с ожиданиями ее «потребителей», не вписывается в их представления об устаревшем и новаторском. Поэтому, открывая новую серию книг под названием «Микроистория», читателя необходимо прежде всего ввести в курс дела: здесь будут публиковаться отечественные и зарубежные исторические труды, которые придутся по сердцу любителям прошлого как такового, с его вкусами и запахами, предрассудками и пристрастиями, радостями и страданиями, то есть со всем тем, чем в полной мере обладает художественная литература, но о чем, как правило, умалчивают исторические сочинения.

Свойство прошлого — всегда оставаться загадочным, ведь его уже нет, и потому его невозможно увидеть отчетливо, исследователям приходится до крайней степени напрягать зрение, прибегать к увеличительным стеклам, чтобы рассмотреть его детали, различные мелкие события и ничем не примечательных людей, случайно попавших в объектив. Они интересны не сами по себе, они — незначительные следы, по которым возможно увидеть ход событий, наподобие того, как это блестяще проделывал сыщик Шерлок Холмс, чтобы раскрыть очередное таинственное происшествие?. Именно о такой «уликовой парадигме», сходной с криминальным расследованием, к которой прибегают в своих штудиях историки, писал один из основателей микроисторического направления Карло ГинзбургЗ. Однако микроисторик соединяет в себе не только «Шерлока Холмса», но и «доктора Ватсона», умевшего интересно описать историю. Безусловная сильная сторона микроисторических исследований — это хороший рассказ. Читатель как бы приглашается следовать за авторами в проводимом ими «дознании»: исследователи открыто рассказывают ему о своих мыслительных процедурах, сомнениях, колебаниях, эвристических находках.

Что же дает нам сегодня такое расследование? Интересно ли оно без отношения к настоящему? Для кого-то — да, а для кого-то — нет. Но связь с нашим временем, хотя и не обязательно четко проявленная, есть всегда. К примеру, часто можно услышать мнение о том, что люди во все времена остаются одинаковыми в своих надеждах, мыслях, эмоциях, поведении: они не меняются. Так ли это? В микроисторических исследованиях близкая встреча с людьми прошлого дает богатую пищу для размышлений над этим вопросом. Так, жизнь, раздумья, поступки деревенского мельника Меноккио, жившего во Фриули на северо-востоке Италии в XVI в., оказались в центре внимания одного из самых известных произведений в области микроистории — книги «Сыр и черви» Карло Гинзбурга4. Ему удалось благодаря сохранившимся документам инквизиции произвести анализ каждого слова, так или иначе произнесенного Меноккио, многое узнать об этом человеке, в то время как от других «народных» религиозных мыслителях не сохранилось почти ничего. История Меноккио — феномен, получивший название «нормальное исключение» (или «исключительное нормальное», англ, ordinary exception, фр. exceptionnel normal, итал. eccezionale normale). Его определение как явления, сочетающего в себе как типичные, так и нетипичные черты, было впервые сформулировано итальянским историком Эдоардо Гренди5. Именно таким и был Меноккио: с одной стороны, совершенно обычным крестьянином-мельником, с другой — необычным для представителя своего социального слоя философом-примитивистом, пошедшим на казнь за свои убеждения, не уступив в мужестве Джордано Бруно.

Возможно, читатель, заглянув в Википедию, решит, что «микроистория» — это рассказ о маленьком человеке или о небольшом происшествии. Это не так. Микроистория может поставить в центр внимания любую сферу жизни прошлого: экономическую, политическую, социальную, культурную, военную, образовательную и многие другие. Но при этом оптика исследования окажется специфическим образом «смещенной»: выбранный сюжет будет взят «крупным планом» — чтобы рассмотреть все его «мелочи» и «детали» (такой процесс исследования называется «плотное описание», от англ, thick description), которые дадут о предмете новое, иногда совершенно неожиданное знание. Оно либо дополнит существующее «общее положение», либо войдет с ним в противоречие.

Возьмем, к примеру, монографию немецкого историка Ханса Медикаб. Она была написана в связи с проектом по изучению процесса индустриализации в Германии. Какие сельские и городские общины сумели выжить при наступлении на них капитализма? Сам X. Медик характеризовал свое исследование как «проблемно ориентированную „историю целого в подробностях"»?. Он начал изучать жизнь ткацкого сельского местечка Лайхинген в Швабии с XVII по XIX в. во всех ее деталях: состав населения, отношения между людьми, процедуры наследования, кулинарные пристрастия, мода, круг чтения, нравственные ориентиры и верования и т. д. Статистические данные сочетались с историями жизни конкретных жителей селения. В результате выяснилось, что для лайхингенцев главной ценностью и опорой для выживания были протестантская этика и культ трудолюбия, но при этом происходило постоянное наследственное дробление мелкой собственности, разрушавшей их благосостояние. «Пиетистская набожность, швабское трудолюбие и привязанность к мелкой собственности образовали характерный синтез, наложивший глубокий отпечаток на местный образ жизни», заключал немецкий исследователь8. Казалось бы, ярко выраженный протестантизм местных жителей должен был подтвердить общепринятое суждение Макса Вебера о том, что он порождал «дух капитализма», являлся его основой. Однако случай селения Лайхинген оказался также «нормальным исключением»: здесь «вариант протестантской этики во всяком случае не только не способствовал утверждению „духа капитализма", но и вплоть до конца XIX в. препятствовал укреплению капиталистических структур с их столь высоко развитым ремесленным производством»*). Это случилось из-за нацеленности местных жителей не на коммерческий успех в жизни, о котором писал Вебер, но только на выживание из последних сил. В результате автор приходил к следующим размышлениям: «В длительные и многослойные периоды перехода к современности не являлись ли исключения скорее правилами и не должна ли в связи с этим гипотеза о единообразном или даже едином историческом процессе модернизации быть последовательно демонтирована, а затем постепенно вновь реконструирована?» 10

Книга Ханса Медика — не единственная в изучении жизни различных поселений в рамках микроисторического подхода, его продолжили другие ученые 1 1.

К настоящему времени это направление исследований собрало немалый «золотой фонд» работ, ставших классическими и высоко оцененными читателями. В целом они получили два разных вектора развития: культурный и социальный 12. Здесь невозможно дать даже самый краткий их обзорІЗ, но позволительно ограничиться теми единичными их упоминаниями, без которых совсем обойтись нельзя. Ведь в разных странах микроистория развивалась своим особым путем и никогда не представляла собой единого направления. Более того — в большом споре о том, могут ли микроисторические штудии вносить свой вклад в «глобальную» историю или нет, одни исследователи считают, что, безусловно, да, другие — что, без сомнения, нет, поскольку это совершенно разные подходы к прошлому, которые не должны мешать друг другу 14; достаточно распространено и мнение о том, что макро- и микроподходы суть взаимодополнительны15. Так, Н. Е. Колосов в принципе отрицал саму возможность существования микроистории 16, хотя в дальнейшем назвал ее основой «новой парадигмы» (или, вслед за французскими историками, «прагматическим поворотом») исторических исследований 17. Отсутствие у микроистории какой-либо общей концептуальной базы и наличие разных аналитических подходов отличают ее от более монолитной макроистории и делают непродуктивной для тех читателей, кто мыслит исключительно глобальными категориями. Существует немало исследователей, равно как и читателей, философского склада ума, им важны рассуждения высокой абстракции — процессы, закономерности, структуры человеческого общества и т. д., житейские мелочи их совершенно не интересуют. Это серьезные оппоненты микроистории, обнаруживающие в ней многие «методологические изъяны»! 8.

Тем не менее нельзя не отметить, что историческое познание может быть разным. Оно совсем не обязано иметь концептуализированную форму, хотя мы не можем отказать микроистории в полном отсутствии концептуальности. Микроисторическое исследование в значительной степени концентрируется на качественном описании реалий и событий прошлого и на их авторском, профессиональном интерпретировании. Такое знание не столько объясняет прошлое, сколько рассказывает о нем, демонстрирует его в подробностях, расширяя и уточняя представления читателя. Историописание как раз и призвано через показ «прошлого» и его интерпретацию давать читателю понимание «иного», «чужого», научить критическому осмыслению собственного времени, которое так скоро тоже превратится в «прошлое».

Несмотря на ярко выраженный авторский почерк микроисторических книг и их тематическое разнообразие, они имеют легко узнаваемые общие черты: «плотно» 19 описанная неординарная ситуация, в которой действуют реально существовавшие в истории персонажи. Обычно (но не всегда!)20 это простые, ничем не примечательные люди. В микроистории их часто именуют «акторами» (от англ, глагола to act), поскольку они интересны не просто реконструированной биографией, а тем, как они действуют, какие жизненные стратегии используют для собственного успеха или, что чаще, для выживания, характеризуя тем самым общество своего времени21. «Простые люди» живут обыденной жизнью, в которую, однако, постоянно вторгается власть и указывает, что им следует делать и как думать. Не выступая против нее открыто, «маленький человек» ищет, как ему выгоднее поступать в диктуемых сильными мира сего обстоятельствах22. Микроисторические исследования раскрывают повседневную сторону исполнения этих условий, со всеми трудностями, трагедиями, уловками и успехами «маленького человека» перед лицом бюрократической машины, поэтому такие исследования часто называют «историей снизу» {history from the bottom).

Зачем она нужна и кому интересна, эта история обывателей? Под пером микроисторика такие люди превращаются из пассивного объекта истории (какими всегда оставались «народные массы») в ее субъекта, в «акторов», оказывающих влияние на ход событий своими совершенно обыденными действиями и принимающими собственные решения по поводу властных директив, проявляя таким образом «своенравное упрямство» (Eigensinn или Eigen-Sinn), по выражению Альфа Людтке23.

Поясню свою мысль на одном примере. Если бы люди, высланные из родных мест властью Петра Великого на строительство новой столицы, безропотно повиновались его малокомпетентным указам, а не приспосабливались самостоятельно к условиям, осложненным как природными тяготами, так и самим правительством, мы бы никогда не увидели блистательный Санкт-Петербург24. Эта сторона микроистории, безусловно, значима, поскольку она демонстрирует включенность каждого обычного человека в то, что происходит вокруг него, и его конкретную ответственность, а это мало кем осознается. По словам венгерского микроисторика Иштвана Сиарто, «когда вместо того, чтобы описывать карающие системы, которые калечат и убивают людей, микроисторики направляют свое внимание на то, как люди созидают, поддерживают, подтачивают и в конечном счете разрушают системы, они раскрывают особое значение людских действий и ответственности за них и, таким образом, призывают ответственно относиться к будущему»25 (перевод мой. — О. К.). И прекрасные достижения человечества, и его самые позорные страницы, такие, например, как инквизиция, фашизм или сталинизм, рассматриваются не только через вождей и лидеров, как это принято в традиционной «глобальной» истории, но и через деятельность и сознание «маленьких людей».

В последние годы подходы микроистории, которая прочно заняла свое место среди других методов познания прошлого, стали для многих исследователей «общим местом», они используют их без всяких отсылок к источнику. Множество подобных работ в настоящее время появилось не только в области изучения Средневековья и Нового времени, но и применительно к Новейшей истории26. Именно исследования «снизу» жизни в предвоенной Германии показали процессы зарождения нацизма не в верхах, а в низах общества27. «Под микроскопом» изучается и советское общество различных периодов28, особенно его малые социальные группы, например зарубежные специалисты, работавшие на московском Электрозаводе29, или одна, но особого уровня школа в МосквеЗО и — в порядке сравнения — одна обычная в КировеЗ 1. Микроистория придала определенный импульс плодотворному направлению «истории субъективности» советского периода, построенному в основном на письмах и дневниковых записях простых людей32. С. В. Журавлев обращает внимание на огромный потенциал источников советского времени, которые до недавнего времени относились к «третьесортным», но при микроисторическом подходе стали, напротив, первосортнымиЗЗ.

В России микроисторические исследования разных иностранных авторов издаются давно, имена Карло Гинзбурга, Натали Земон Дэвис, Роберта Дарнтона и других хорошо известны отечественному читателю. В Италии в 1981–1991 гг. в издательстве «Эйнауди» выходила книжная серия «Microstorie», которая послужила своеобразной «рабочей площадкой» для итальянских микроисториков. В России подобную роль сыграл альманах «Казус», основанный Ю. Л. Бессмертным. Этот опыт вряд ли сегодня возможно повторить, но от него невозможно и отказаться. Серия «Микроистория» издательства «Новое литературное обозрение» позволит сконцентрировать в едином русле работы данного направления и дать возможность его почитателям следить за новинками в этой области. Книги серии познакомят читателей со свежими микроисторическими исследованиями отечественных авторов, а также при помощи переводов дадут новую жизнь в русскоязычной среде иностранным классическим произведениям.

Е. В. Акельев, М. Б. Велижев

И снова «Казус»?

Новая книжная серия «Микроистория» не случайно открывается публикацией антологии, посвященной «Казусу». Основанный Юрием Львовичем Бессмертным в 1996 г., альманах об индивидуальном и уникальном в истории стал первой и долгое время оставался единственной «площадкой» для развития микроистории в России. Теперь, после выхода в 2020 г. последнего, пятнадцатого выпуска «Казуса»34, настало время обобщить и осмыслить полученный опыт. С этого и стоит начинать новый виток научной беседы о судьбах и перспективах микроистории в России, чему, мы надеемся, и послужит книжная серия издательства «Новое литературное обозрение». Однако наш интерес к «Казусу» имеет не историографический и уж тем более не «антикварный» характер. Мы убеждены, что исследовательская программа, предложенная основателем и авторами альманаха, далеко не исчерпала своего потенциала. Более того, может быть, именно сегодня она как раз особенно актуальна. Читатель сможет сам составить о ней полное представление, обратившись к включенным в первый раздел нашей антологии программным статьям Ю. Л. Бессмертного, а также предисловию к ним, написанному его дочерью, историком О. Ю. Бессмертной, тщательно воссоздавшей академический и интеллектуальный контекст их появления на свет. Для нас же как составителей важно обратить внимание на основополагающие принципы исследовательской программы создателя альманаха, которые имели важное значение при отборе «казусных» статей, составивших этот сборник.

Здесь, однако, стоит оговориться. Мы отдаем себе отчет в том, что концепция «Казуса» на протяжении 25-летнего существования не оставалась неизменной. Так, М. А. Бойцов и О. И. Тогоева в статье 2007 г., посвященной подведению итогов 10-летнего развития российского альманаха о микроистории, указывали на пятый выпуск как на рубежный: «Очевидно, что наша нынешняя трактовка „казуса" сильно изменилась по сравнению с первоначальной, как изменилось и многое другое в содержании альманаха, начиная с пятого его выпуска. Этот рубеж был задан кончиной Ю. Л. Бессмертного, которая привела к переменам в составе редакции». В другом месте редакторы «Казуса», характеризуя изменение «контента» альманаха, отмечали:

Тема индивида и его девиантного поведения, весьма отчетливая в первых выпусках, теперь, похоже, ушла в тень, в то время как немного больше внимания стало уделяться всевозможным ритуалам, судебным процедурам, знакам власти, пророчествам и вообще экзотическим «странностям». Посмотрим, окажутся ли такие предпочтения временным этапом или же устойчивой тенденцией в эволюции «Казуса», но страницы альманаха, естественно, не закрыты и для совершенно иных сюжетов — они и сейчас присутствуют в немалом числе35.

Альманах продолжал развиваться и в последующие годы, когда им руководили О. И. Тогоева и И. Н. Данилевский. В этой связи мы обязаны предупредить читателя, что в рамках настоящей антологии составители сосредоточились именно на первом этапе развития «Казуса». При этом мы надеемся, что в скором времени появится еще один ее выпуск, посвященный следующим этапам эволюции альманаха.

В первой программной статье Ю. Л. Бессмертный пояснял, что из всей богатой смысловой палитры понятия «казус» редакторы обратили внимание прежде всего на следующие значения: «случай», «происшествие», «событие». Иными словами, данный подход предполагал в первую очередь осознанное наведение исследовательского фокуса на какой-то конкретный случай, происшествие или событие прошлого с целью его детального всестороннего изучения и как возможно более подробного и «насыщенного» его описания. Но «казусы» бывают разные: «случай исключительный, неожиданный или же случай банальный, ординарный; случай как конфуз и случай как образец и т. п.» (с. 54 в этой книге). Из всех возможных «казусов» прошлого наибольшую ценность в рамках интересующей нас исследовательской программы представляют именно

случаи уникальные, исключительные и неожиданные — как для исследователей, так и для самих современниковЗ6. Почему?

Ю. Л. Бессмертный противопоставлял предложенный подход историографической традиции изучения сериальных данных с целью выявления «больших социальных структур, долговременных процессов, глобальных закономерностей», так же как и истории ментальности, игнорировавшей изучение индивидуального и конкретных социальных практик (с. 57 в этой книге). Анализ «типичных казусов» оставляет исследователя на той же самой почве сериальной истории, позволяя лишь получить отдельные примеры заранее известных всеобщих структур и «больших» процессов. Следует отметить, что отличить типичный казус от уникального может только большой знаток того или иного периода истории, ибо зачастую то, что нам сегодня кажется удивительным, для иных времен было типичным, и наоборот. Поэтому найти уникальный казус в прошлом — редкая удача для исследователя.

Намеренное фокусирование на «нестандартных казусах» открыло перед историками совершенно особую перспективу. «Сверхзадачей» (а вместе с этим и отличительной особенностью) предлагаемого подхода Ю. Л. Бессмертный считал «осмысление возможностей», доступных рядовым акторам в различных социокультурных пространствах. Отвечая на вопросы участников дискуссии (состоявшейся 23 сентября 1996 г.) вокруг нового альманаха и его исследовательской программы, Ю. Л. Бессмертный пояснял: Соглашусь, что индивидуальное поведение может изучаться и через анализ случаев, в которых человек выбирает между разными вариантами принятых норм. Но наиболее показательны все-таки казусы, в которых персонаж избирает вовсе не апробировавшийся до сих пор вариант поведения. Это может быть поведение, пренебрегающее нормами или, наоборот, абсолютизирующее их (и потому шокирующее окружающих попыткой воплотить недостижимые для большинства идеалы). В таких случаях виднее, что может человек данной группы в данное время и в данной конкретной ситуации; этот тип казусов показательнее для решения нашей сверхзадачи — осмысления возможностей отдельного человека на разных этапах исторического прошлого.

<.. > приобретает особую актуальность и проблема роли отдельного человека в разные периоды прошлого. В каких пределах обладал он свободой воли, насколько мог противостоять групповым стереотипам и общему «ходу вещей»? Исследование этих аспектов я уже называл нашей сверхзадачей. Стремление наметить подступы к ее анализу придает своеобразие всем нашим общим и частным этюдам. Оно же определяет их отличие от казуальных исследований других историков, как отечественных, так и зарубежных.

<.. > главное, что мы стремимся конкретно изучить, это как в разные времена индивидуальный опыт взаимодействовал с принятыми стереотипами. Эта особенность нашего подхода хотя и не «уникальна», но, на мой взгляд, достаточно существенна37.

Впрочем, Ю. Л. Бессмертный вовсе не ограничивал альманах лишь теми «казусами», которые позволяют приблизиться к разрешению обозначенных выше проблем. Не менее ценными ему представлялись и те «незапрограммированные ситуации», которые позволяют историку выявить черты «культурной уникальности» обществ далекого прошлого:

В подобных случаях открывается самое заветное в прошлом, а средостение, извечно отделяющее историка от изучаемых им героев, становится наименее непрозрачным. И даже если исследователю открываются при этом всего лишь один-два субъекта из отдаленного прошлого, осмысление их образов дает колоссально много для понимания всего их мира. Это как телескоп, позволивший рассмотреть пусть лишь одно живое существо на далекой планете. Конечно же, на той планете могут быть и совсем другие «гуманоиды». Но даже рассмотрев лишь одного из них, мы уже совершили бы гигантский прорыв в познании другой жизни (включая, между прочим, и познание ее производственной стороны).

Объясняется это тем, что стержнем любого сообщества одухотворенных существ выступает его культурная уникальность. Именно ее важно постичь каке мирах иных, так и в каждой из эпох прошлого. Поэтому одна из важнейших задач исторического познания — в том, чтобы осмыслить конституирующие элементы культурного универсума прошлого, включая, естественно, в первую очередь своеобразие восприятия и поведения людей и их психофизические, ментальные, когнитивные и иные особенности. Если казуальный анализ позволяет сделать это по отношению хотя бы к отдельным людям той или иной эпохи, он уже оправдывает себя и может считаться одним из перспективных инструментов историка38.

Теперь, когда почти четверть XXI в. позади и мы можем увидеть на книжной полке пятнадцать выпусков альманаха «Казус», как не задаться вопросами: в чем этот подход был продуктивным, а в чем он обнаружил свою ограниченность? К каким «хронотопам» применение данного подхода оказалось наиболее эффективным? Чему нас научил и как нас изменил (и изменил ли) «Казус»? Не рассчитывая получить однозначные ответы на эти вопросы, составители преследуют скромную задачу их актуализации.

В прошлом десятилетии некоторые наблюдатели отмечали постепенное угасание микроистории, охлаждение к ней интереса в академической среде на фоне возникновения «новых поворотов» («цифрового», «пространственного», «экологического» и др.) и возрождения интереса к «глобальной» истории. В наши дни, напротив, возникают оригинальные версии микроистории, обогащенные как теоретическим опытом прошлого, так и методологическими подходами последних лет. Кроме того, актуализируются вопросы о всеобщности «больших процессов», особенностях их локальных проявлений, способности отдельных людей или случайных событий воздействовать на «большие структуры»39. Мы полагаем, что опыт «Казуса» может и должен сыграть значимую роль в «новом микроисторическом повороте» в российском академическом пространстве и заинтересовать зарубежных исследователей.

На наш взгляд, исследовательская программа, предложенная основателем и авторами российского альманаха об индивидуальном и уникальном в истории, не может оставить равнодушными современных практикующих историков прежде всего благодаря своему стремлению максимально подробно, во всех деталях разглядеть конкретного человека далекого прошлого в его конкретных действиях40. По словам М. А. Бойцова и О. И. Тогоевой, программа альманаха изначально включала в себя «установку на соразмерность индивиду, то есть в некотором смысле на гуманизацию исторического знания»:

Для «Казуса», так же как и для микроистории, человеческий индивид оказывается не только главной темой исторического исследования, но и универсальным масштабом и подразумеваемым смысловым центром при создании образа прошлого, каким бы сюжетом историк ни занимался (другие направления усматривают такого рода универсальный масштаб и смысловой центр, к примеру, в «нации», «народе», «классе», «массе», «слое», «герое», «закономерности», «ментальности», «культуре», «цивилизации» и многих других)41. Кроме того, сохраняет свою методологическую значимость и стремление зафиксировать точку напряжения между «принятыми в обществе нормами и личными устремлениями» индивида (с. 137 в этой книге). Это напряжение, «схваченное» в конкретной исторической ситуации, позволяет получить новую и уникальную информацию о самом обществе. Насколько оно было структурировано? Каковы были пределы допустимого и возможного для отдельного человека? Как отличался этот «зазор свободы» в зависимости от того или иного общества прошлого и/или от принадлежности к той или иной социальной группе? Как была устроена система межличностных отношений и какие возможности для ее участников она допускала? Исследовательская программа «Казуса», позволившая поставить эти важные вопросы, открывает новые перспективы для решения важнейшей проблемы исторической науки: какова механика исторических изменений и какова роль в этих процессах отдельных индивидуумов в различных социумах прошлого.

Антология включает в себя два блока — теоретический и практический. Выбор статей, включенных в первый раздел, объясняется относительно просто. В значительной степени он оказался предопределен основателем альманаха: первые три выпуска «Казуса», увидевшие свет при жизни Ю. Л. Бессмертного, открывались острополемическими теоретическими работами (программная статья самого Юрия Львовича «Что за „Казус^66?..» в первом выпуске, очерк М. А. Бойцова «Вперед, к Геродоту!» во втором выпуске и статья П. Ю. Уварова «Апокатастасис, или Основной инстинкт историка» в третьем выпуске), каждая из которых вызвала бурное обсуждение (материалы дискуссий также публиковались на страницах альманаха). Эти тексты и составили теоретический блок, который мы посчитали необходимым дополнить статьей Ю. Л. Бессмертного «Многоликая история», напечатанной в третьем выпуске «Казуса», исключительно важной для понимания сути его исследовательской программы.

Во втором блоке представлены опубликованные в первых выпусках «Казуса» исследовательские статьи42. В этой части антологии нам хотелось, с одной стороны, собрать вместе тексты, наиболее репрезентативно представляющие ту версию микроистории, которую первоначально развивал альманах «Казус», а с другой стороны, обеспечить относительно «равномерное покрытие» различных стран и периодов (с тем, чтобы продемонстрировать, как работает предложенный Ю. Л. Бессмертным подход при изучении различных «хронотопов»). Разумеется, наш выбор в значительной степени субъективен и далеко не претендует на полноту охвата. Однако мы рассчитываем на то, что антология побудит заинтересованных читателей к самостоятельному чтению других статей в альманахе43.

При подготовке этого сборника неоценимую помощь нам оказали Юлия Александровна Сосорина, а также стажеры-исследователи Научно-учебной лаборатории медиевистических исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» Дарья Анатольевна Серегина и Ольга Алексеевна Макридина.

Некоторые статьи сопровождаются авторскими послесловиями. Квадратными скобками обозначены примечания, которые отсутствовали в статьях изначально, но были добавлены авторами или составителями при подготовке этого сборника.

О. Ю. Бессмертная

Лаборатория «Казуса»: о статьях Ю. Л. Бессмертного

— Ищу название для нашего альманаха… Понимаешь, мы будем писать о разных неожиданных случаях, необычных событиях, нестандартных поступках… Меня вот очень привлекает выражение «вот так казус!», «что за казус?!» — но теперь ведь так не говорят?

— Ну и что? Так и назови, «Казус»…

Так в разговоре Ю. Л. Бессмертного с женой, Ириной Михайловной, и родилось название альманаха, предложенное им коллегам и принятое всеми.

Хотя я начала эти заметки со своего рода семейной легенды, я не претендую здесь на какое-либо особое знание или особое свидетельство: мои представления о том, как рождался «Казус» в версии Ю. Л., — лишь одна из возможных трактовок, и основывается она не только на моем общении с отцом, но и, как у многих других, на чтении его работ; устные обсуждения в Центре «История частной жизни и повседневности» ИВИ РАН и сопутствовавшем семинаре, где отшлифовывались предлагавшиеся идеи, остаются за рамками моих наблюдений.

Статьи, которые здесь переиздаются, как и выработка самого подхода, обретшего в итоге название «казусного»44, создавались Ю. Л. в ситуации эмоционально двойственной. С одной стороны, это был период его творческого подъема и вдохновения, попросту счастья от найденного нового — в контексте тогдашней отечественной историографии — ракурса взгляда на прошлое. Этот радостный подъем был, конечно, важной частью общего ощущения свободы — свободы мысли, слова, общения, наступившей после падения советского строя, частью всего того, что теперь стало принято называть «надеждами 90-х». С другой стороны, предлагавшийся подход вызывал скепсис, а то и резкое неприятие большой части коллег-сверстников. На Ученом совете Института всеобщей истории, где утверждали к печати первый выпуск альманаха (к печати должны были утверждаться все издания, выходившие под институтским грифом), не только планировавшаяся книжка, но и само обращение к «уникальному и индивидуальному в истории» подверглись резкой критике. Особенно горьким было то, что критиками выступали не (только) те люди, от которых «три мушкетера» новой исторической науки в Советском Союзе — А. Я. Гуревич, Л. М. Баткин и Ю. Л. Бессмертный — привыкли ждать идеологических заграждений45, но и один из них самих, А. Я. Гуревич, причем он был особенно категоричен. Подходы, введенные Гуревичем за 20–25 лет до того в отечественное историографическое пространство в остром противостоянии официальному советскому марксизму, а именно историю ментальностей (со временем переосмысленную как историческая антропология, или антропологически ориентированная история), Ю. Л. и сам долгое время разделял и всячески пропагандировал; соратников связывала, как долгое время казалось, и тесная личная дружба. Л. М. Баткин на том Ученом совете промолчал, о чем впоследствии упоминал с сожалением в частных беседах, отмечая, что Гуревич был решительно не прав.

Я упоминаю об этом конфликте, начавшемся за несколько лет до рождения «Казуса» и для Ю. Л. крайне болезненном, вовсе не для того, чтобы предложить здесь нарратив героического противостояния автора «казусной идеи» новой ортодоксии. Речь идет о том, с какими именно позициями и в какой эмоциональной обстановке ему приходилось спорить, а тем самым и разрабатывать детали и расставлять акценты. Отвержение бывшего друга требовало ответа; поддержка второго радовала, но шла как-то «по касательной». Мнения обоих этих ученых, как и других историков, принадлежавших неофициальной культуре в СССР, вместе с которыми Ю. Л. прошел большую часть научной жизни, оставались для него весьма значимыми — рядом с новыми его собеседниками, тогдашним молодым поколением отечественных историков, медиевистов в частности, немалое число которых привлек предлагавшийся подход46. Отечественную русскоязычную аудиторию он видел основным своим адресатом, несмотря на «взрыв» в 1990-е гг. контактов с коллегами за рубежом, особенно во Франции, Германии, США47.

Чтобы шире представить себе контекст полемики, стоит вспомнить, что вопросы о роли индивидуального в истории возникли в творчестве Ю. Л. отнюдь не спонтанно, не на «голом месте». Особенную роль тут сыграло направление исследований, разрабатывавшееся им в 1980-е гг., которое он называл «новой исторической демографией» (или «антропологически ориентированной исторической демографией»), видя в ней важное направление внутри «новой исторической науки» и именуя ее по аналогии с этой последней48. Речь шла о том, чтобы, «разговорив» совершенно не характерные для традиционной демографии источники «достатистической эпохи» (которая обычные демографические источники предоставить попросту не могла), анализируя преимущественно «историко-культурный дискурс», исследовать «ментальные и поведенческие стереотипы, позволяющие выявить принятые нормы и реальную практику демографического поведения». За этим стояла еще более широкая и концептуальная задача превратить демографическую историю в «один из интегрирующих ракурсов исторического анализа в целом»49. Это достигалось изучением взаимодействия в демографической сфере (то есть во всем, что касалось рождения, детства, брака, семьи — жизни и смерти), с одной стороны, массовых представлений, с другой — социального поведения, с третьей — «объективных процессов», «макроусловий», «социальных структур»50. Здесь отчетливо отражалось стремление Ю. Л. сочетать «культурологический» и «социологический» ракурсы исторического исследования, ярко и влиятельно противопоставленные в знаменитой статье Л. М. Баткина (однако, как увидим, совсем иначе, чем это противопоставление осмыслялось в итальянской микроистории, о чем мы читали позже у Симоны Черутти)51, иными словами, изучать соотношение сферы духовной жизни (представлений, «картины мира») и социальных практик. Речь шла тем самым о поисках «исторического синтеза» — «вечной проблемы исторической науки», устремление к которому как конечной цели исторического исследования было характерно для историков этой волны в то время52.

Настолько важны были эти поиски, что первой реакцией Ю. Л. на знаменитый манифест четвертого поколения французских «Анналов» «Tentons 1’ experience» — манифест того самого «прагматического (или „критического", или „исторического") поворота», который в статье «Что за „Казус"?» Ю. Л. отнесет к отличавшемуся «наибольшей глубиной» осмыслению современной историографической ситуации (см. в этой книге с. 66) и который станет одним из основных историографических «реперов» для разработки казусного подхода, — была его резкая критика53. Как ему тогда казалось, предлагавшийся здесь подход предполагал фактический отказ от самих попыток «синтеза», от отвечавшей основополагающим принципам «Анналов» цели писать «тотальную историю», подменявшейся, как казалось, множественностью конструируемых историком объектов изучения54. Ю. Л. увидел эту тенденцию в акценте авторов манифеста на субъективности историка-исследователя, на ничем не ограниченной (кроме непротиворечивости по отношению к историческим данным и стройности аргументации) множественности возможных трактовок прошлого; он противопоставлял этому в качестве контраргументов позиции представителей третьего поколения «Анналов», разработчиков «старой» версии «новой исторической науки» — Ж. Ле Гоффа, Ж. Дюби, А. Бюргьера55. Спустя семь или восемь лет, на пике (и незадолго до непредвиденного обрывабб) его продумывания проблем, связанных с обращением к индивидуальному, уникальному и случайному в истории, он напишет:

А как же единственность «исторической правды»? — спросит здесь мой оппонент. Не ведет ли допущение предлагаемых альтернативных подходов к безответственности или даже беспринципности в деятельности историка? <…> [Но] ведь казусный анализ отдельных феноменов рассчитан как раз на их углубленную проработку и на осмысление реальной многозначности каждого из них. «Единственность» истолкования априорно оказывается в таком случае под вопросом, несмотря на то что множественность смыслов ничуть не угрожает здесь «единственности исторической правды». Ей угрожает, наоборот, утверждение безусловности одного-единственного истолкования57.

Сложность этой формулировки говорит о том, что Ю. Л. хорошо сознавал опасность и той и другой угрозы — презумпции однозначности vs. множественности «исторической правды», — о которых мы сегодня хорошо знаем по опыту; не забудем вместе с тем, сколь важно было в 1990-е преодолеть детерминизм и претензии на обладание единственной истиной.

Однако интерес Ю. Л. к «уникальному своеобразию каждого индивида» сложился еще до продумывания французского «прагматического поворота» и всего, что его окружало, — как раз в период его работы над «Жизнью и смертью в средние века» (если не раньше58), где он сталкивался со случаями нестандартного, «выламывающегося» из обычной практики индивидуального поведения. Собственно, именно разработка «новой демографической истории» приводит его к постановке проблемы изучения этого индивидуального «своеобразия» рядом с «массовым поведением (и массовым сознанием)», к вопросу о механизмах взаимодействия массового и индивидуального, поскольку как раз демографическая сфера предстает в его глазах средоточием дихотомии между ними, той областью человеческой жизни, где более, чем где-либо еще, «массовые стереотипы» подвергаются особенно «интенсивному испытанию на прочность» в «повседневной индивидуальной практике»59.

«Казус» — и альманах, и подход — рождается из развития этих поисков, воплотившегося в исследованиях по истории частной жизни: «Речь шла в первую очередь о повседневном поведении человека у себя дома, в кругу семьи и родных, среди друзей и единомышленников и — особо — „наедине с собой". Весь этот спектр человеческих поступков более или менее условно был назван сферой частной жизни»60. Это была в важной части коллективная работа — во главе проекта «История частной жизни и повседневности», организационное ядро которого составили сотрудники группы «Новая демографическая история»,

сформированной ранее в ИВИ под руководством Ю. Л. и позднее преобразованной в центр «История частной жизни и повседневности»61. Этот преимущественно молодой (по меньшей мере в сравнении с Ю. Л.) коллектив и стал опорой разработки казусного подхода и центром проходивших тут дискуссионных семинаров с немалым числом участников62. Так что и теоретическое обоснование самого обращения к индивидуальному в истории, и постановка вопроса о соотношении микро- и макроподходов в исследованиях прошлого, ставшего со временем ключевым, вырастали в пространстве конкретных, отнюдь не отвлеченных исследований.

Я не знаю, произошел ли какой-то особенный случай — конкретный разговор с кем-то из коллег в Москве или во Франции, Германии или Америке, впечатление от какой-то книги или статьи, что-то совсем бытовое, — что подтолкнуло Ю. Л. к переосмыслению самих способов видения прошлого и выявлению и обобщению соответствующих тенденций в современной историографии — переосмыслению, с которым он так отчетливо связал «казусный подход», — или же это переосмысление вырабатывалось постепенно. Ясно, что здесь сказалось сочетание различных факторов. С одной стороны, вопросы, остро поставленные современностью: размышления о взаимоотношениях индивида с «системой» (с политическим строем в особенности), о его возможностях воздействовать на ход истории, характерные для гуманитариев этого круга в период после распада СССР63, Ю. Л. целенаправленно переосмыслял в профессиональном русле. Он отмечал и взаимосвязанность нашего видения прошлого с политическими интерпретациями современности64. С другой стороны, чтение, причем не только в специальном профессиональном русле и не только тогдашней беллетристики, трактовавшей во многом те же вопросы. Отмечу, что интерес к естественно-научным концепциям, близким к синергетике и к работам И. Р. Пригожина в частности, то есть к концепциям, разрушавшим представления о жесткой внутренней взаимосвязанности и гомогенности систем, которые Ю. Л. не единожды цитировал как свидетельство общих изменений во взглядах на мироустройство65, также не был исключительным: к ним обращались и Ю. М. Лотманбб, и Г. С. Кнабе67. И, наконец, собственно профессиональная сфера.

История частной жизни как раз и позволяла воплотить интерес к возможностям индивида в истории: «Именно на этом пути (в стремлении понять, как «принятые поведенческие нормы <.. > интерпретировались в повседневной практике». — О. Б.) представлялось возможным прикоснуться к одной из самых животрепещущих проблем исторического знания, касающейся возможностей для индивида проявить себя, сделать свой выбор и, быть может, что-то изменить в повседневной рутине»68. Одновременно оказалось возможным — благодаря и свободе в выборе подхода, и институциональным, организационным обстоятельствам — вплотную обратиться к давней мечте — исследованию истории средневекового рыцарства, когда-то уже начатому Ю. Л., но прерванному. Книга «Рыцари, рыцарство, рыцарственность», обретавшая форму как раз благодаря обращению к индивидуальному и нестандартному в истории, так что отдельные ее части и создавались в рамках работы над историей частной жизни и «Казусом» (об этом подробнее ниже), должна была быть дописана в течение года (он не успел).

Все это вместе сопровождалось, естественно, интенсивным обращением к тем историографическим направлениям, что искали подходы к исследованию повседневных практик и индивидуальных стратегий и в ту пору широко обсуждались среди зарубежных историков, близких к — и отталкивавшихся от — исторической антропологии и школы «Анналов». Так и появляется в качестве ближайших соседей и ориентиров «Казуса» весь тот спектр историографических направлений, который обозревает статья «Что за „Казус"4?», ставшая обоснованием — да и манифестом — предлагавшегося подхода: немецкая история повседневности, итальянская микроистория и особенно французский «прагматический поворот». Стоит заметить, что, в отличие от обычной у нас практики отставания, «временного лага» в прочтении зарубежных публикаций, это был анализ работ, буквально только что вышедших, по свежим следам (коллеги отмечали, что Ю. Л. был склонен говорить о самых последних «веяниях» в историографии, обнаруживая тем самым нечто лишь намечающееся); на фоне долгой оторванности от контекстов западных историографий (даже при близком знакомстве людей этого круга с конкретными работами и направлениями, вроде школы «Анналов») такое прочтение требовало особой рефлексии69.

Статья «Что за „Казус"?» была написана после цитированных выше статей, осмыслявших результаты проведенных историкодемографических исследований и переломный этап в школе «Анналов», и в канун выхода первого из томов по истории частной жизни («Человек в кругу семьи»). Сохранилось две черновые версии этой работы, предшествовавшие ее опубликованному варианту. Их сравнение позволяет дополнительно акцентировать ключевые места статьи, потребовавшие особенно интенсивного продумывания, отразившегося в переделках, — впрочем, как кажется, достаточно явно акцентированные и в окончательном тексте.

На первом этапе работы потребовалось продумывание самого определения казуса — была подчеркнута неоднородность явлений, обнимаемых этим понятием, и, что особенно важно, поставлен акцент на значимости изучения «нетипичных», «неординарных» казусов для ответа на главный вопрос, который предлагалось рассматривать: о социальной роли индивида в разные периоды в разных обществах, его способности противостоять среде (поиски шли в пространстве между единичными казусами вообще и казусами, представлявшими неординарные поступки и ситуации). В дискуссии о предлагаемом подходе, опубликованной в том же 1-м выпуске альманаха, Ю. Л. назовет такой интерес к нестандартным поступкам и девиантному поведению особенностью казусного подхода в сравнении с другими микроисторическими направлениями? О; замечу, однако, что, как мне представляется, этот акцент будет в дальнейшем смягчен и внимание вновь направится на «всякий конкретный казус, всегда окрашенный индивидуальностью его участников»? 1. И в самом деле, не в любом ли отдельном случае мы в состоянии увидеть нечто особенное и неординарное, что и побуждает нас об этом писать?

Также была включена в пространство размышлений о казусах проблема достоверности и изменчивости наших знаний о прошлом — в частности, применительно к роли автора источника в формировании наших интерпретаций. Превращение деятельности самого составителя источника в казус специально разработано в статье о Гийоме Марешале, вышедшей в том же 1-м выпуске «Казуса», «Это странное ограбление» (с. 192–206 в этой книге). Парадоксальность совмещения у Ю. Л. микроистории, в конечном счете по своему духу позитивистской, с идеями о субъективности историка и непрозрачности прошлого отмечалась тогда по свежим следам 72; мы, однако, видели выше, что связь «прагматического поворота» с вопросом о пределах конструирования прошлого историком была констатирована Ю. Л. еще и в период критического к нему отношения. Вместе с тем, говоря о неизбежной множественности концепций в наших интерпретациях прошлого, Ю. Л. подчеркивает и необходимость их критики, добавляя яркую цитату из О. Г. Эксле, отрицающего «бесхребетный историзм», «который не способен ничего отвергнуть, потому что он ко всему стремится отнестись с пониманием» 73.

Разумеется, постоянно шло продумывание релевантной историографии. Осознание связи с «открытием индивида» (и, добавлю, с «возвращением субъекта») привело к констатации важнейшей особенности предлагаемого подхода — акцента на исследованиях «социальной практики», «действий», а не

«саморефлексии» индивида (внимание к которой столь характерно, например, для возникавшей тогда же и позднее ставшей хорошо известной у нас «истории советской субъективности»74). Это должно было отвечать все на тот же ведущий вопрос о месте и функциях индивида и возможностях индивидуального выбора решений в разных обществах в разные исторические периоды и, казалось бы, определенно помещало поиски в пространство социальной истории.

И конечно, важнейшим направлением поисков было соотношение микро- и макроисследований. Собственно, о проблеме противостояния — апории — этих исследовательских перспектив, отражавшей столь значимую для него дихотомию индивидуального и массового, Ю. Л. заговорил тогда же, когда и об этой последней, — еще по свежим следам книги «Жизнь и смерть в средние века», в цитированных выше статьях начала 90-х гг.75 Правка текста статьи «Что за „Казус"?» свидетельствует о тщательных поисках баланса в этом противопоставлении. Так, в связи с отмеченным им отказом «прагматического поворота» от преобладавшего до тех пор функционализма (как и, добавлю, структурализма), что Ю. Л. в принципе поддерживает, он вместе с тем подчеркивает важность учета «функциональных связей между поведением индивида и социальным контекстом», однако при отказе от презумпции «автоматизма» этих связей (с. 72 в этой книге).

Одновременно он ищет авторов, обсуждающих подобную проблематику, в ближайшем к нему кругу среди соотечественников. Их двое. С одной стороны, Г. С. Кнабе, известный историк античной культуры, остававшийся, кажется, при всей широте его культурологических размышлений, несколько на периферии упомянутого выше круга гуманитариев — носителей неофициальной советской культуры; с другой — близкий друг Ю. Л., Л. М. Баткин. Собственно, именно идеи Кнабе об апории «жизни» (а значит, и «индивидуализирующих подходов» к ее изучению) и науки, работающей посредством обобщений, Ю. Л. использовал в первой версии статьи «Что за „Казус"?» для поддержки предложенного им противо- и соположения микро- и макроподходов 76. Однако на втором этапе правки Ю. Л. предпочел отказаться от этой ссылки и обратился к идеям Баткина о дополнительности «социологического» и «культурологического» способов изучения истории культуры, но существенно изменил контекст приложения этих идей. Как известно, Баткин противопоставлял «социологический» подход (куда попадали и структурализм Ю. М. Лотмана, и история ментальностей в версии А. Я. Гуревича) как подход, изучающий человека в качестве «объекта» и «вещи», подходу «культурологическому», восходящему к М. Бахтину и В. Библеру и рассматривающему — в контексте идеи

«диалога культур» — не «текст» (то есть «вещь»), а «произведение» (то есть творение автора, взятое во всей его уникальности), увиденное не только в «малом», конкретном историческом времени (времени его создания), но и в бахтинском «большом» — «всеобщем» времени77. Ю. Л. «перевел» это противопоставление в терминах подходов макро-(то есть ориентированных на структуры) и микро- (то есть ориентированных на индивидуальное и уникальное), причем смещение исследовательского фокуса на стратегии индивидуального поведения превращало в «произведение» не текст, а поступок (вероятно, под тем же влиянием Ю. Л. чуть позднее сделает акцент на возможности рассматривать отдельного индивида «и как микрообъект, и как нек[ую] тотальность, способною] — в известных пределах — раскрыть свое время»78). Социальная история в такой перспективе обретала существенное культурологическое, а иной раз и «филологическое» измерение, обращаясь к «внутреннему миру» конкретного человека и во многом воспроизводя ракурсы истории ментальностей и исторической антропологии — но применительно к отдельному индивиду и в сопоставлении его опыта с общепринятыми нормами (внимание к «внутреннему миру» сохраняется во всех работах Ю. Л. этого периода, ср., например, статью «Многоликая история» в этой книге).

Это измерение характерно и для ряда задуманных как будущие главы «Рыцарства» статей, в частности для переиздаваемой здесь статьи «Это странное ограбление»79. Работа над этой книгой — да и, параллельно, над историей частной жизни — постепенно смыкалась, как кажется, с историей эмоций, «взятой» на скрещении индивидуального и стереотипного. При этом само название книги «Рыцари, рыцарство, рыцарственность» должно было указать, как рассказывал мне Ю. Л., на сочетание используемых исследовательских ракурсов: «рыцари» — на индивидность, отдельность каждого из рассматриваемых персонажей и/или создававших их авторов (как это сделано, в частности, в статье «Это странное ограбление»); «рыцарство» — на общие черты этого явления в ракурсе «макро»; «рыцарственность» — на этическую значимость сложившихся в рыцарстве идеалов не только в «малом» времени Средневековья, но и в большом, «всеобщем» времени человечества80.

Однако в целом, как мне представляется, идея бахтинско-баткинского «большого времени» в ее собственном смысле оставалась для Ю. Л. чуждой. При всей предполагаемой ею диалектичности соотношения всеобщего и особенного (Ю. Л. цитирует Баткина: «нет никакого всеобщего, кроме особенного»81), его более всего интересовала специфика, своеобразие, будь то своеобразие отдельного индивида или уникальность времени. Характерно, что в дальнейшем картина «разъемов» и «зазоров» в общественных системах (в которые и прорывается, в видении Ю. Л., индивидуальное своеобразие, которые и предстают нашему взору сквозь призму казусов) будет им продлена из социальной синхронии в область диахронии, и он заговорит, оспаривая эволюционистское и телеологическое видение истории, о разрывах в историческом времени и, в частности, об особой «странности» Средневековья82.

Поиски способов совмещения перспектив микро- и макроисследований, как и обоснование отчетливо увиденной Ю. Л. их «неслиянности» (каковая этих поисков и требовала), были продолжены в ряде его работ и, в частности, в докладе на знаменитой конференции, специально посвященной соотношению микро- и макроподходов, «Историк в поиске», организованной им и его группой в ИВИ РАН в конце 1998 г.83 Основную часть работы конференции составила обширная и бурная дискуссия, вызванная не только представленными там докладами84, но и казусным подходом как таковым (участники нередко ссылались и на вводную статью Ю. Л. «Что за „Казус"?», и на другие публикации в первом выпуске «Казуса»). Подведение итогов этой дискуссии и уточнение позиций Ю. Л. предложил в переиздаваемом здесь отдельном докладе «Многоликая история (К проблеме интеграции микро- и макроподходов в истории)», прочитанном на семинаре в ИВИ по свежим следам конференции и опубликованном сначала в том же сборнике конференции, а затем в 3-м выпуске «Казуса» (2000) — вместе с рядом докладов участников конференции (некоторые из них также переиздаются здесь) и специально написанной в связи с этой дискуссией обширной статьей Л. М. Баткина85. По сравнению со статьей «Что за „Казус"?» проблема соотношения и дополнительности микро- и макроподходов, как мне представляется, здесь была существенно заострена и предложена нашумевшая тогда метафора-девиз «Смотреть в оба!»: соотношение перспектив микро- и макро- во взгляде историка Ю. Л. уподобил наложению картин, поступающих от правого и левого глаза в физиологии зрения человека (см. с. 140 в этой книге)86.

В докладе «Коллизия микро- и макроподходов», предшествовавшем этому заключительному выступлению, Ю. Л. подробнее, чем прежде, рассмотрел связи «прагматического поворота» во французской историографии с социологическими дискуссиями (предпочтение И. Гофману87 в противопоставлении Э. Дюркгейму и П. Бурдье, труды Л. Болтански и Л. Тевено88 как опора теоретиков применения «прагматического поворота» в истории) и показал, как происходит сдвиг интереса от исследований массового и «сериального» к исследованиям конкретного индивида и конкретных «ситуаций» в конкретных трудах самых авторитетных для его среды и его времени историков: Ж. Дюби, Ж. Ле Гоффа, Н. Земон Дэвис, Р. Дарнтона (последний представлял, кажется, относительно новую фигуру в этом ряду). Концептуально было подчеркнуто два аспекта: а) уже упомянутое выше рассуждение об обращении к конкретному индивиду и отдельному казусу (ситуации) как некоей «самодостаточной тотальности», «позволяющей осмыслить сущностное», однако «не сводя его к усредненному»', и б) неслиянность микро- и макроперспектив исследования, поскольку они требуют разных (даже логически разных) исследовательских процедур. Иными словами, по мысли Ю. Л., рассмотрение индивида как такой тотальности «сочетает — хотя и не сливает\ — анализ индивидного и [анализ] массового»89.

Тем самым была отчетливо поставлена проблема исторического обобщения, не сводимого при таком взгляде к привычному восхождению от частного к общему90. Речь шла о том, чтобы найти способ поместить конкретный казус в исторический контекст (поскольку замкнуться в описании «изолированных казусов» означало бы «конец истории как способа осмысления прошлого»91), но при этом не утратить его специфики и уникальности, — иными словами, о поисках исследовательского пути между Сциллой «образца» (открывающего в казусе лишь типичное и серийное, «репрезентативное») и Харибдой «анекдота» (истории-^огу, ни о чем, кроме как о самой себе, не говорящей). Характерно, что в обоих этих докладах Ю. Л. возвращается к размышлениям о противоположности микро- и макроподходов как своего рода кальке апории «жизни» и «науки» (и возвращает ссылки на труды Г. С. Кнабе, развивая их обращением также к К. Гинзбургу, 3. Кракауэру и др.92) — хотя продолжает одновременно использовать и идеи Л. М. Баткина.

Именно эта проблематика, основанная фактически на поисках выхода за пределы традиционного соотношения индукции и дедукции как способов перехода от общего к частному и обобщения в историческом исследовании, и была заострена в переиздаваемом здесь заключительном докладе «Многоликая история». Ю. Л. вновь подчеркивал противостояние единичного и массового, отражающееся в неслиянности нацеленных на исследование каждой из этих сфер микро- и макроподходов, как и непременную востребованность обеих этих перспектив, разрешающуюся в исследовательской практике историка лишь по принципу дополнительности (понятие, восходящее к принципу интерпретации квантовой механики Н. Бора). Это сочетание различного и делало историю «многоликой».

В дальнейшем, как мы уже видели, Ю. Л. продолжит размышления о множественности понимания истории в серии статей о «странном прошлом»93. Тут акцентировалось «сосуществование разных вариантов исторического знания, того, которое исходит из функционального единства всех элементов общественного целого, и того, которое признает его „недостаточную системность", дискретность, прерывность и возможность существования внутри этого целого „разъемов", автономных фрагментов, „чужеродных элементов", незапрограммированных казусов и пр.»94. Такое видение и заставляло Ю. Л. говорить о переосмыслении самого предмета исторического знания, которое лежало в основе казусного подхода.

Важный аспект этого иного видения, как заметно хотя бы в приведенной цитате, составляла, конечно, фрагментация истории, проблема, чуть ли не набившая тогда, при всей ее важности, оскомину (отчасти, может быть, из-за ее неразрешимости95). Однако суть такого переосмысления не сводилась к фрагментации. Кажется парадоксальным, что историк, столь упорно во всех предыдущих трудах взыскующий исторического синтеза, мог теперь быть воодушевленным этой «фрагментацией». Но именно «разъемы» и «зазоры» в общественных системах и структурах оставляли при таком видении пространство индивидуальному выбору и проявлениям индивидуальной субъективности — как мы теперь бы сказали, агентности действующих лиц истории, индивидуальному вообще. Речь тем самым не сводилась к извечному вопросу о свободе воли (эта связь обсуждалась в дискуссиях о «Казусе»96). Вопрос об общественном резонансе индивидуальных поступков и, шире, о «переходе от единичного и индивидуального к массовому и общепринятому»97 теперь требовал иначе видеть устройство целого; структуры не оставляли места индивидуальному (а потому Ю. Л. считал недостаточным и изучение отдельного лишь как свидетельства типичного). Вероятно, поиски способов сочетать микро- и макроподходы и были новым ракурсом стремления приблизиться к историческому синтезу, хотя он виделся как все менее достижимый (в одной из лекций Ю. Л. скажет «пресловутый синтез», не отрицая его важности, но отмечая нередкую невозможность его выстроить98).

Трудно не увидеть связь предложенной проблематики в целом с дискуссиями, которые прежде велись в среде советских «неофициальных» гуманитариев, медиевистов в особенности. Здесь заметны следы не только известной «дискуссии о личности», состоявшейся в семинаре А. Я. Гуревича по исторической антропологии и затем опубликованной в «Одиссее», где столкнулись в особенности позиции Гуревича и Баткина (утверждавшего, что личность — сугубо нововременное явление)99, но и более ранней и, кажется, менее известной, внутренней и преимущественно устной полемики сторонников истории ментальностей (включая Ю. Л.) против обращения Баткина к отдельным, притом исключительно выдающимся, «высоким» фигурам прошлого, как и против его мало верифицируемых методов исследования 100. Переосмысление своих прежних позиций и характер теперешнего отношения к ним Ю. Л. отмечает в статье «Что за „Казус"?» вполне открыто. Однако кажется, что критика в адрес «Казуса», о которой я упоминала вначале, и раздавалась из пространства этих прежних дискуссий.

А. Я. Гуревич, как и многие, отрицал саму постановку проблемы противостояния микро- и макроподходов, ссылаясь на то, что исторический синтез достигается разными методами и основывается на переходах между конкретным и общим, и говорил о практической неосуществимости полноценного исследования отдельного индивида в Средние века в силу скудости источников, о которой Ю. Л. «превосходно знает» (не случайно, по мнению Гуревича, большинство микроисторических трудов было посвящено Новому времени). Это служило опровержению высказанной Ю. Л. критики в адрес истории ментальностей и исторической антропологии в целом, так что медиевисты оказывались обречены сосредотачиваться на исследовании коллективных представлений 101. Характерно, что и Ю. Л. в первой версии статьи «Что за „Казус"?» упоминал о сложности обращения к индивидуальному в отдаленные эпохи прошлого — не только в силу скудости необходимых для этого источников, но и из-за сомнений специалистов в самом существовании индивидуального в Средние века, — что потом было целиком из текста убрано, поскольку источники, неожиданным образом, во все большем числе теперь сообщали иное 102. Л. М. Баткин, доброжелательно и иронично критикуя и возмущенную позицию Гуревича, и воодушевление Ю. Л. (как и выступления почти всех других участников конференции), развивал аргументацию, высказывавшуюся им прежде как об историческом синтезе, всегда остающемся лишь горизонтом каждого отдельного исследования, так и о неустранимом прогрессе в ходе истории и о том, что именно следует понимать под предложенной им в статье 1986 г. дополнительностью социологического и культурологического (бахтинского) подходов, а значит, и под индивидуальной уникальностью 103. Ни тот ни другой критик не приняли (не услышали?) прочерченной Ю. Л. связи между отказом от гомогенного видения «общественного целого» и обращением к индивиду, чья субъективность и чей выбор существуют и за пределами социальных институтов, структур и систем, в их «разъемах».

Включение в это интеллектуальное пространство проблематики разных микроисторических направлений, в частности и социологически окрашенных, служило не только микроистории как таковой. Сами термины, привычные нам сегодня, такие как «дискурс», «конструирование», «актор» (тогда это слово еще не транслитерировалось и использовалось во французском написании acteur\04), приходилось осваивать, контекстуализировать, вводить и оправдывать (а термин agency и вовсе оставался, кажется, еще за пределами этого пространства), да и имя К. Гинзбурга еще транскрибировалось как «Гинцбург»105. Поиски новых подходов к изучению прошлого не только у нас (а у нас, вероятно, вслед за «Анналами» — «новой историей» Ж. Ле Гоффа и «иной социальной историей» Б. Лепти) отражались в изобретении определений истории (как дисциплины и как предмета), вроде «многоликая» и «иная». Разумеется, поиски сопряжения этих подходов с обновлением проблематики советской «неофициальной медиевистики» были противоречивыми и остались незавершенными. Однако в целом, как мне представляется, казусный подход был в конечном счете нацелен на преодоление культурного (да и любого 106) детерминизма, тогда у нас в той или иной версии преобладавшего, будь то история ментальностей, а. к. а. историческая антропология или, пусть существенно усложненный, европоцентристский прогрессизм Л. М. Баткина. Сопряжение казусного подхода с отказом от презумпций целостности и гомогенности социального целого, а значит, и от прямолинейности исторического обобщения — от своего рода «ориентализма» в отношении к прошлому, особенно к давним эпохам 107, — вело и к отказу от идей о «неподвижной истории» и перемещению акцента на изменчивость внутри общества: вместо «общепринятого», свидетельствовавшего больше о «традиционном, усредненном, даже вневременном», исследование обращалось к «нестандартному поведению отдельных людей» 108. И конечно, существенному преодолению подвергся прежний сциентизм; характерно, что роль рассказа историка и интриги в нем как значимых элементов исследования казусов не только и не столько служила расширению читательской аудитории благодаря возраставшей увлекательности анализировавшихся историй, сколько релятивизировала саму позицию исследователя, более не имевшего возможностей (да обычно и желания) «пророчествовать о прошлом» 109.

Представляется, что многие аспекты этих споров остаются актуальными и сегодня. Но, может быть, главный «нестандартный» и важный сегодня аспект предложенного Ю. Л. подхода — это такая попытка взглянуть на способность индивида к выбору (agency) и к воздействию на окружающих — даже в Средние века! — которая предполагает не только включенность индивидуального в массовое и системное, но и их столкновение, конструируемое исследователем посредством различения и соположения микро- и макроперспектив в историческом исследовании. Может быть, способы перехода между этими перспективами — между индивидуальным, отдельным и общим, микро- и макро-, — всегда особенные и индивидуальные у каждого автора исторического исследования, включившегося в подобные поиски, и составляют в таком исследовании особенную эвристическую ценность.

ЧАСТЬ 1

Размышления о «Казусе», историческом знании и историках

Ю. Л. Бессмертный

Что за «Казус»?.. 110

Читатель, взявший в руки этот альманах, вероятно, задумается над его названием. Что вкладывают в него редакторы и авторы? В классической латыни, к которой восходит слово «казус», оно могло обозначать и крах, и конец, и падение, и несчастье… Мы имеем в виду совсем иной смысл этого слова: случай, происшествие, событие. Именно такое словоупотребление казуса чаще всего можно встретить в современных европейских языках, включая и русский. Каждое из приведенных значений может в свою очередь быть истолковано по-разному: например, случай исключительный, неожиданный или же случай банальный, ординарный; случай как конфуз и случай как образец и т. п. Эта многозначность «казуса» найдет свое отражение в статьях нашего альманаха. Однако она не должна заслонить и то общее, что сближает самые разные «случаи», объединяя их все под одним понятием.

Это понятие подразумевает при разговоре о прошлом прежде всего нечто конкретное, поддающееся более или менее подробному описанию. Выбирая название для нашего альманаха, мы имели в виду среди прочего этот простейший смысл слова «казус». Нам хотелось ответить на легко ощутимую в среде читающей публики потребность увидеть общество прошлого возможно более конкретно. Такое видение естественно предполагает рассказ о самых различных «случаях», наполняющих человеческую жизнь. Выявить их в источниках, говорящих о прошлом, рассмотреть их во всех подробностях, дать читателю возможность почувствовать с их помощью аромат времени — такова ближайшая (хотя и не главная) задача всех наших авторов. И здесь первое объяснение названия нашего альманаха.

Надо ли, однако, говорить, что, если бы мы ограничились простым рассказом о различных казусах, нам грозила бы опасность превратить альманах в собрание исторических анекдотов, быть может забавных, но вряд ли провоцирующих думающего читателя на серьезные размышления. Такого рода рассказывающая история уже существовала в прошлом веке. Историк выступал в ней в роли всезнающего рассказчика, повествующего о днях былых с уверенностью очевидца. Исследователю тогда явно недоставало рефлексии над своеобразием исторических текстов (всегда содержащих некую интерпретацию прошлого авторами этих текстов) и собственной деятельностью. Фиаско этой истории относится еще к началу XX столетия, когда выяснилась ее ограниченность и недостаточность.

Изучая отдельные казусы, мы стремились учесть не только этот урок. Сознавая сугубо относительную достоверность любого сообщения о прошлом, мы будем интересоваться не только самими казусами, но и обстоятельствами, побудившими составителя исторического памятника избрать ту или иную версию случившегося. Выбор этой версии — тоже «казус», и притом заслуживающий не меньшего внимания, чем самое случившееся: как и любой поступок индивида, избранная автором источника позиция может пролить свет на роль в прошлом действий отдельно взятого человека, уяснить которую нам особенно бы хотелось. (И в этом еще одно объяснение нашего интереса к казусам.)

Выбор человеком конкретной линии своего поведения мог порождать казусы разного типа. В одних «случаях» люди осознанно (или неосознанно) действовали в согласии с принятыми в данной общественной среде правилами, ориентируясь на массовые представления о должном и запретном. Поступки таких людей — это казусы, воплощающие господствующие в обществе стереотипы. Встречались, однако, люди, для которых подобное конформное поведение почему-либо оказывалось невозможным. Одни из них осмеливались пренебрегать обычаями, нарушать законы; другие, наоборот, стремились реализовать в обыденной жизни то, что считалось недостижимым идеалом. Почти всегда тот, кто решался на нестандартный поступок, вступал на трудную тропу. Нередко ему грозило прямое или скрытое осуждение окружающих или даже активное противодействие с их стороны. Казусы этого рода представляют, на мой взгляд, особенный интерес. Кто чаще всего на них решался? Какие обстоятельства могли этому способствовать? Анализ таких казусов смыкается с рассмотрением проблемы, привлекающей интерес многих наших современников, — проблемы возможностей, которые существовали у индивида в разных обществах 111. Что мог в те или иные периоды прошлого отдельно взятый человек? Могли ли его поступки изменять принятые в обществе поведенческие стереотипы? Доступно ли это для так называемых рядовых людей?..

Анализ подобных вопросов тесно смыкается также с изучением общественного резонанса уникальных и случайных событий. Неординарные поступки отдельных индивидов могли быть среди предпосылок их возникновения. Взрывая рутину, такие поступки именно из-за своей нестандартности привлекали к себе внимание современников и невольно побуждали их задумываться над укоренившейся традицией. Если неординарное поведение какого-либо индивида вызывало подражание других, сложившееся в данном обществе равновесие тенденций могло оказаться под угрозой: возникало «состояние неустойчивости», благоприятствовавшее возникновению тех или иных новых явлений, в том числе и в сфере поведенческих стереотипов 112. Очевидно, что современный исследователь не может не интересоваться тем, какие условия в разные периоды прошлого способствовали такому резонансу уникальных казусов (включая в их число и нестандартные поступки отдельных индивидов). И в этом еще одно оправдание выбора проблематики нашего альманаха.

Эта проблематика в ряде аспектов отличается от традиционной для последних десятилетий. Едва ли не целое столетие в мировой исторической науке почти неуклонно нарастали тенденции ко все более углубленному анализу больших социальных структур, долговременных процессов, глобальных закономерностей. Историки искали способы формализации исторических данных, чтобы иметь возможность переходить от частных наблюдений ко все более общим. Агрегируя частные показания разных источников, они формировали «сериальные» данные, надеясь с их помощью уяснить пути развития целых классов, сословий, больших профессиональных (или производственных) групп. У многих исследователей сложилось убеждение, что подлинная история — это в первую очередь история больших масс, молчаливого большинства, история ведущих тенденций, пробивающих себе дорогу сквозь любые частные отклонения, история средних цифр, «среднего человека» 113.

Те же сериальные данные легли в основу и такого яркого цветка науки XX в., как история ментальностей. Раскрывая присущие разным обществам модели мира, история ментальностей освещала массовые представления, которыми люди могли руководствоваться в тот или иной период в своих действиях. Однако, выявляя эти общие возможности поведения (или, говоря иначе, поведенческий инвариант), ментальные исследования по необходимости ограничивались характеристикой того, что могло быть присуще всем вообще, индивидуальные же особенности кого бы то ни было в отдельности оставались нераскрытыми.

До поры до времени недостаточность этого подхода не слишком бросалась в глаза. Еще совсем недавно казалось более чем оправданным вопрошать: «Что вы ищете в истории — уникальное или типическое? Нацелено ваше внимание на выявление неповторимого или же на раскрытие тех понятийных форм, „матриц поведения", „моделей мира", которые таились даже и за этими уникальными цветами культуры?» Ответ на эти вопросы подразумевался сам собою, ибо матрицы поведения казались обладающими несравненно большей познавательной ценностью, чем уникальное 114.

Я далек от того, чтобы недооценивать подобные подходы к пониманию прошлого. И объясняется это не только тем, что я сам их долгое время разделял и защищал. Вряд ли нужно доказывать, что выявить и уяснить индивидуальное и уникальное можно, лишь зная массовое и стереотипное.

Еще десять лет тому назад Л. М. Баткин в ставшей классической статье «О двух способах изучать [историю] культур[ы]» 115 сформулировал принцип «дополнительности» двух методов: социологического анализа массовой деятельности и культурологического анализа индивидуального и субъективного. К сожалению, реализовать этот принцип удавалось до сих пор крайне редко. И одна из важнейших причин, на мой взгляд, — в недооценке познавательной ценности нестандартного поведения отдельных людей. Осознанно или неосознанно, в анализе такого поведения обычно видят нечто второстепенное, способное лишь подтвердить противостоящий стандарт. Между тем в исключительных и уникальных казусах может раскрываться нечто гораздо более важное. Речь идет об уяснении культурной уникальности времени.

Ее трудно уяснить, ограничиваясь анализом того, что чаще всего встречается. В общепринятом, стандартном поведении немало элементов традиционного, усредненного, даже вневременного. Сквозь них непросто рассмотреть то, что особенно как раз для данной эпохи. Иное дело казус, который позволяет увидеть пусть лишь одного-двух ее современников, но с полнотой, достаточной для осмысления их специфических чаяний и приоритетов. Конечно, это не подменяет анализ господствующих структур и процессов, но в то же время невиданно приближает к тому Другому, которого стремится рассмотреть в прошлом всякий историк. Более того, создаются

предпосылки для прорыва в познании культурного универсума исследуемой эпохи: ведь в том «особенном», что раскрывается в уникальных казусах данного времени, полнее всего проступает своеобразие исторического мира культуры, в каковом, по выражению Л. М. Баткина, «нет никакого всеобщего, кроме особенного» 116. С этой точки зрения изучение отдельных казусов, освещающих поступки и действия хотя бы немногих персонажей прошлого, представляется одним из перспективнейших на сегодня инструментов познания прошлого. Нужно ли еще дополнительно оправдывать появление издания, специально посвященного индивидуальному, уникальному и вообще казуальному в истории?

Изучение таких казусов вписывается в относительно новую научную тенденцию к пересмотру сложившихся в XX в. подходов к изучению прошлого. Эта тенденция характерна для нескольких вновь сложившихся или же переживающих глубокую внутреннюю перестройку историографических школ. Их работа, несомненно, стимулирует наше начинание. Без осмысления степени нашей близости к этим направлениям в науке и, наоборот, наших различий обойтись невозможно. Только уяснив эти сходства и различия, удастся раскрыть и своеобразие нашего собственного подхода.

Еще в 1985 г. известный французский историк Мишель Вовель, обозревая развитие исторических штудий в предыдущее десятилетие, писал о назревшей потребности в индивидуализации стереотипов. Отмечая нарастающую неудовлетворенность синтетическими построениями в истории, не только «огрубляющими» видение прошлого, но и «мистифицирующими» читателя кажущейся ясностью исторической ретроспективы, Вовель констатировал, что в глазах ряда исследователей переход к «использованию микроскопа» в истории выступает как «эпистемологическая необходимость». Вовель связывал такой переход с новым этапом в развитии исторического знания, с возвратом на новых основах к качественному анализу (в противовес количественному), с поиском более аутентичного облика прошлого 117.

Одну из форм реализации этой эпистемологической необходимости можно найти в исследованиях, предпринимавшихся с конца 70-х гг. некоторыми молодыми в ту пору итальянскими историками, называвшими свое направление «микроисторией» 118. Хотя их взгляды были далеко не едиными, этих исследователей роднило то, что они стремились противопоставить распространенной в Италии этого времени «риторической» концепции истории как науки о глобальных, вековых колебаниях в развитии человеческих обществ гораздо более скромную по своим задачам концепцию исторического познания. Все они отличались пристрастием к выбору очень небольших исторических объектов: судьба одного конкретного человека, события одного-единственного дня, взаимоотношения в одной отдельно взятой деревне на протяжении относительно небольшого периода. Каждый из таких объектов рассматривался в очень крупном масштабе. Исследование не привлекавших раньше внимания подробностей позволяло увидеть этот объект в принципиально новом свете, рассмотреть за ним иной, чем виделся предшествующим поколениям исследователей, круг явлений.

Правда, возможности генерализации собранных наблюдений оказывались здесь под вопросом. Еще менее ясным представлялся способ включения изученного микрообъекта в более широкий социальный контекст. Неразработанной оставалась и концепция индивидуальности, неповторимости предмета исследования. Но зато конкретность и полнота анализа создавали предпосылки для изучения причин и мотивов поступков всех «действующих лиц» 119.

К этой ранней итальянской микроистории близка по обстоятельствам возникновения и некоторым подходам немецкая Alltagsgeschichte 120. Ее складывание относится к середине 80-х гг., когда несколько разных по своим научным и политическим взглядам групп молодых историков выступили против господствовавших в послевоенной немецкой историографии методологических концепций. Их критика была направлена (как и в Италии) против преувеличения возможностей глобальных подходов в понимании прошлого, против безудержного научного оптимизма, а также против того варианта немецкого историзма, которому было свойственно преимущественное внимание к повторяющемуся и закономерному. Критикуя слепое следование англосаксонским традициям в понимании социальной и институциональной истории, демократически настроенные сторонники Alltagsgeschichte 121 сочувственно относились к историко-антропологическим подходам французской школы «Анналов». Особое внимание уделялось также изучению действий и сознания «маленьких людей» и их роли в «большой истории». Именно в этом направлении с особой силой проявилась тенденция разрабатывать историю «снизу» (Geschichte von unten\ с тем чтобы раскрыть своеобразие (Eigensinn) каждого отдельного субъекта, его способность быть творцом собственной истории, а не только игрушкой в руках надличностных сил и структур 122.

Важной особенностью Alltagsgeschichte можно считать подчеркиваемое всеми ее сторонниками стремление опираться при изучении прошлого на так называемый экспериментальный подход, провозглашавшийся также последователями итальянской микроистории. Суть его специально не разъясняется, но, как показывает знакомство с конкретными исследованиями, под ним подразумевается установка на отказ от любых априорных суждений и постулатов. Историки этого направления считают основой анализа конкретные исследовательские опыты, которые как бы сами по себе должны раскрыть и своеобразие изучаемых индивидов как таковых, и их связи и взаимосвязи, и наиболее эффективные исследовательские приемы.

На этом же зиждется и подход ряда историков данного направления к проблеме взаимодействия микро- и макрообъектов, которой они уделяют гораздо большее внимание, чем итальянские последователи микроистории в прошлом десятилетии. Эта проблема решается, однако, разными историками далеко не однозначно. Одни удовлетворяются констатацией взаимосвязи микрообъекта с его социальным «контекстом», возникающей уже в силу простой включенности каждого индивида в то или иное локальное сообщество (Ю. Шлюмбом, П. Критде). Другие делают упор на то, что всестороннее изучение индивида само собой предполагает выявление его социальных взаимосвязей и зависимостей, как и влияния на него тех или иных социальных факторов (X. Медик). Третьи ставят проблему шире и говорят о том, что всякий индивид, хочет он того или нет, вынужден так или иначе интерпретировать свои взаимоотношения с макросообществами, членом которых он оказывается; соответственно, всякий исследователь микроказуса, анализирующий действия индивида, в состоянии воспроизвести не только собственный мир этого индивида, но и трактовку последним его связей с более широким социальным универсумом; в результате «из изучения самой социальной практики отдельных людей выявляются невидимые извне социальные структуры», характеризующие взаимодействие индивида и его социальной среды (А. Людтке).

Показательно, что для всех этих вариантов характерно понимание отдельных казусов как более или менее типичных для рассматриваемого аспекта прошлого. Это, конечно, облегчает выход на проблему взаимодействия микро и макро, единичного казуса и целостности. В то же время подобный подход существенно затрудняет возможность анализа подлинно уникального, индивидуального, нестандартного. Ведь основное внимание уделяется повторяющимся, типичным феноменам, а не исключениям, в которых воплощалось неординарное поведение отдельных индивидов.

Однако в спорах вокруг Alltagsgeschichte. продолжающихся по сей день (и, может быть, даже усилившихся в самые последние годы), обсуждается не только мера исключительности и индивидуальности рассматриваемых казусов. Некоторые критики ставят под вопрос самую оправданность проводимого сторонниками этого направления противопоставления макро и микро. Отмечается, что существование этой дихотомии было известно со времен Аристотеля, что многим поколениям философов и историков уже не раз приходилось констатировать важность изучения малых и мельчайших объектов, так же как продуктивность познания любых тотальностей через переход от частного к целому, и что поэтому в современном повороте ряда исторических школ к специальному изучению микрообъектов нет ни чего-либо нового, ни даже чего-либо продуктивного 123.

Мне кажется, что эта критика не учитывает своеобразия сегодняшней постановки вопроса о макро- и микроанализе в изучении прошлого. Вечность данной дихотомии не смогла почему-то на протяжении многих десятилетий XX в. воспрепятствовать явному крену в истории в изучение массовых явлений. Этот крен оказался неразрывно связанным и с фактическим признанием детерминированности и телеологичности исторического процесса, его подчиненности надличностным силам и структурам. И это было характерно не для какой-нибудь одной, идеологически зашоренной научной школы, но для многих (если не большинства) историографических направлений124. Что-то глубинное в подходах историков мешало в эту пору осмыслить потребность в соразмерном исследовании и макро и микро. Что-то заставляло многих и многих историков истолковывать вечную истину о продуктивности принципа отправляться от частного при изучении исследуемых явлений лишь в том смысле, что прошлое следует восстанавливать по крупицам, разбросанным везде и повсюду, без обязательной их привязки к конкретным людям. Что-то побуждало считать, что целое в истории может быть как бы суммой равноценных частных слагаемых.

Это «что-то» заслуживает специального внимания. По-видимому, речь идет прежде всего о некоторых имманентных потребностях научного анализа, соответствовавших имевшимся в начале и середине XX в. исследовательским возможностям и отвечавших общим запросам гуманитарного знания того периода.

И то и другое испытало в последние годы глубокую перестройку. Новые интересы, новые обстоятельства, о которых я уже упоминал выше, побуждают к смене ряда подходов. Разумеется, разные научные школы воспринимают это веление времени не сразу и не одновременно. Для некоторых из них это вообще оказывается невозможным, так как расходится с их основополагающими установками. Но тут уж ничего не поделаешь. К тому же, не впадая в крайний релятивизм и не ставя под сомнение реальность исторического прошлого, нельзя не иметь в виду, что это прошлое не есть нечто сохранившееся раз и навсегда: всякий раз заново реконструируемое, оно поддается восприятию не в рамках какой бы то ни было одной-единственной концепции, но только на основе некоторой их совокупности 125. Такой плюрализм ничуть не исключает необходимости критического отношения к каждой из этих концепций. Прав О. Г. Эксле, выступающий против «бесхребетного историзма» (Эксле заимствует это выражение у Вернера Гофмана), «который не способен ничего отвергнуть, потому что он ко всему стремится отнестись с пониманием»]_26.

Применительно к рассматриваемой историографической ситуации это означает оправданность не только сочетания всюду, где это возможно, макро- и микроанализа, но и трезвого соизмерения плодотворности того или иного из этих подходов в разных исследованиях и на разных этапах развития историографии. Не приходится также забывать, что параллельное их применение выступает как труднодостижимый идеал 127. Ведь взгляд на какой бы то ни было феномен прошлого «с близкого расстояния» не способен воспроизвести одновременно и «общий план»: для этого нужен совсем иной «объектив», который, увы, будет скрадывать детали. В то же время трудно не заметить, что на разных этапах историографии интенсивность использования этих двух вариантов анализа не остается неизменной, подчиняясь как внутренним потребностям развития исторической науки, так и запросам общества. Именно они определяют необходимость сегодняшнего акцента на исследовании индивида и на анализе его субъективного мировидения.

В контексте всего сказанного легче уяснить возникновение и особенности наиболее выраженного в современной историографии поворота к изучению индивидуального и казуального, который происходит с конца 80-х гг. во Франции. Попытки осмыслить ситуацию, сложившуюся к этому времени в мировой исторической науке, отличались здесь, пожалуй, наибольшей глубиной. Не случайно развернувшиеся во Франции дискуссии втянули и историков других стран, в первую очередь итальянских сторонников микроистории и немецких последователей Alltagsgeschichte, и подтолкнули их к известному уточнению или изменению собственных позиций 128. Главную лепту в обсуждение данной проблематики внесли дискуссии в известной всем специалистам школе «Анналов».

О необходимости пересмотра использовавшихся парадигм редакторы «Анналов» открыто заговорили в 1988 г.129 Позднее весь период с конца 70-х гг. будут называть в этом журнале временем «эпистемологической анархии», «периодом сомнений и

растерянности» или — еще резче — эпохой «кризиса»130. Этому времени, именуемому ныне в «Анналах» первым периодом «критического пересмотра», противопоставляют его второй период — середину 90‐х гг., характеризуемую как этап утверждения новых подходов к изучению прошлого, как время рождения «другой социальной истории»131.

Главное отличие этой истории, говоря словами Бернара Лепти, одного из инициаторов ее разработки, — в изменении самого предмета исторического исследования. Раньше под таковым понималось общество как совокупность «структур большой длительности» (экономических, идеологических, культурных, ментальных и т. д.). В рамках новой социальной истории общество рассматривается как «продукт взаимодействия участников общественных процессов», как «социальная практика действующих в этих процессах лиц» (acteurs); иначе говоря, общество предлагается изучать не через посредство безликих и более или менее малоподвижных его составных элементов (таких, как экономика, культура, ментальность), но через прямое наблюдение над взаимодействием субъектов исторических процессов, как[им] оно складывается в каждой конкретной ситуации. Преимущество этого ракурса усматривается, во-первых, в том, что в центре внимания оказываются конкретные индивиды, во-вторых, в том, что берется установка на изучение постоянно меняющихся ситуаций конкретной практики, в-третьих, в том, что воздействие базовых общественных структур (экономики, идеологии и пр.) исследуется не абстрактно, но через их влияние на конкретных субъектов, способных испытывать и преобразовывать это воздействие сугубо индивидуально132.

По мысли сторонников этого подхода, на его основе можно с недоступной никогда в прошлом полнотой реконструировать индивидуальные стратегии отдельных участников исторического процесса и их биографии. Ведь исходным материалом оказывается «прагматическое положение» каждого человека, его индивидуальные особенности, а не, как прежде, его принадлежность к той или иной из больших социальных или производственных групп (класс, сословие, профессия и пр.). Не случайно второй этап «критического пересмотра» частенько именуется в «Анналах» «прагматическим поворотом» (или «праксиологическим» — от слова praksis = практика — поворотом)133.

В качестве характерного примера Лепти приводит исследование, выявившее решающее значение для судеб ткачей южнофранцузских городов в начале XIX в. не столько их принадлежности к классу рабочих и не столько необходимости для них подчиняться действовавшему в то время законодательству, сколько [значение] их конкретных договоренностей с отдельными хозяевами, достигнутых в обход всех общих юридических и экономических устано влений 134. Ситуации подобного рода встречаются, по мнению Лепти, на каждом шагу, свидетельствуя о том, что прагматические обстоятельства и индивидуальные стратегии могут для конкретных индивидов быть гораздо важнее их общего социального статуса.

Хотя это наблюдение не вызывает у меня принципиальных возражений по отношению к Новому времени с характерным для него юридическим равенством контрагентов, я сомневаюсь, что оно равно актуально и для предшествующих периодов. В традиционных обществах прагматические ситуации тоже, конечно, влияли на положение индивида внутри каждого из социальных разрядов, но могли ли они устранить глубокие различия в правах и обязанностях людей, предопределенные их разным происхождением? Достаточно сравнить, скажем, статус средневековых рыцарей и современных им крестьян: часто ли прагматическое положение самого удачливого из крестьян позволяло ему смыть пятно сословного неполноправия?.. Вообще, своеобразие средневековых и древних обществ не находит пока, на мой взгляд, должного рассмотрения в дискуссиях об использовании микроанализа. Тем не менее плодотворность внимательнейшего отношения к прагматическому положению индивида не вызывает сомнений и по отношению к обществам отдаленного прошлого.

То же следует сказать и об акценте на изучении конкретных форм «согласия» (accord), которых достигают между собой те или иные индивиды в самых разных житейских ситуациях. Заимствованный у известных французских социологов Люка Болтански и Лорана Тевено135 акцент на этом исследовательском подходе предполагает специальное изучение двусторонних соглашений, которые, с точки зрения их участников, были способны придать ореол «оправданности» (Justification) и справедливости сложившимся договоренностям и связям или же формам поведения и представления м!36.

Такие временные соглашения представляют, с точки зрения Лепти, Гренье и других французских авторов, тем больший интерес, что они позволяют выявлять постоянно меняющиеся формы межличностных отношений. Подчеркивая важность анализа таких изменений, эти исследователи противопоставляют свой подход тому, который был характерен в недавнем прошлом для историков ментальности. Хотя конкретные имена называются редко, ясно, что имеются в виду такие ученые, как Ж. Ле Гофф, Ж. Дюби, А. Бюргьер.

В центре внимания последних были устойчивые, очень медленно меняющиеся или же неизменные на протяжении целых эпох

социокультурные структуры и модели мира. Сторонники прагматического поворота отказываются признавать за этими структурами решающую роль в определении смысла социальных отношений; на их взгляд, этот смысл определяется всякий раз конкретной житейской ситуацией; абсолютизация же роли ментальных традиций и культурных штампов неизбежно ведет к недооценке изменчивости социальных отношений, к представлению о неподвижности или квазинеподвижности истории. На этой основе формулируются тезисы об оправданности «исторического поворота» (то есть акцента на изучении исторической изменчивости) во всех социальных науках и о необходимости пересмотреть те прежние суждения о прошлом, которые базировались на признании приоритета культурных традиций (и вытекающего отсюда акцента на изучении исторической статики) 13 7.

Как историку-практику мне не может не импонировать призыв к исследованию изменений в истории. Что может быть важнее этого сюжета! Однако оправданно ли при этом жертвовать ролью культурных традиций, игнорировать влияние преемственно сохранявшегося варианта той или иной культуры?..

Особое внимание к конкретным формам согласия в обществе (вполне оправдывающееся общей установкой на первоочередное изучение повседневного опыта acteurs\ естественно, побуждает сторонников данного направления отдавать решительное предпочтение микроисторическому подходу 138. Однако при этом его трактовка по сравнению с тем, что было характерно для итальянских и немецких ученых, существенно изменяется.

Суть микроистории, на взгляд Ревеля, Лепти и их последователей, отнюдь не в простом сужении географических (или событийных) рамок исследования (хотя таковое имеет место). С их точки зрения, широко распространенная локальная история, как

и событийная история, не имеет почти ничего общего с подлинным микроанализом. Ведь они ориентированы (как и сериальная макроистория) на изучение прежде всего социальной структуры и функциональной зависимости, которая связывает с этой структурой поведение тех или иных социальных групп и категорий: различие лишь в том, исследуются ли эти сюжеты в узколокальных или, наоборот, очень широких рамках. Новая микроистория отличается от макроистории (и любого ее локального или событийного варианта) самим предметом исследования. Это история автономно действующих субъектов, способных выбирать стратегию своего поведения, способных по-своему переформулировать имеющиеся установки; это антифункционалистская история, в которой, хотя и признается значение объективно существующих структур в жизни и поведении людей, [исследователи] исходят из возможности каждого из них всякий раз по-своему актуализировать воздействие этих структур139.

В этой трактовке предмета микроистории содержатся, как я думаю, очень важные моменты, которые можно было бы использовать и при решении задач, встающих перед авторами настоящего альманаха. Ведь рассматриваемые здесь казусы особенно интересуют нас, как отмечалось, в плане того, насколько задействованные в них индивиды способны выбирать нестандартные решения, насколько возможны для них индивидуальное восприятие импульсов, исходящих от социальных структур, и отклонение от принятых стереотипов поведения.

С моей точки зрения, это не значит, что можно было бы игнорировать функциональные связи между поведением индивида и социальным контекстом, в котором ему приходится действовать. Рассуждая об антифункционалистской истории, французские исследователи на практике тоже не отказываются от признания важности такого контекста, хотя и существенно сужают его пространственные рамки. Наиболее определенно возражают они лишь против упрощенного понимания взаимосвязи между поведением индивида и социальной структурой, внутри которой ему приходится действовать.

Эта взаимосвязь действительно не содержит какого бы то ни было автоматизма. Выявить ее своеобразие в каждом конкретном случае очень непросто. Для начала здесь следует признать принципиальную недостаточность при таком изучении одних только типичных казусов, анализ которых — при всей его важности — оставляет нас в рамках сериальной истории (выявляя лишь свойственные людям данного времени стереотипные представления и формы поведения) 140. Удовлетвориться этим нельзя не потому, что сериальная история «плоха» сама по себе, но из-за невозможности на ее основе дать ответ на некоторые вопросы, волнующие сегодняшнего человека.

В первую очередь речь идет об уже упоминавшемся стремлении понять место и функцию индивида в разных обществах. Из громадного числа аспектов, заслуживающих при этом рассмотрения (понимание индивида, индивидуальности, личности, социума, социального контекста и др.), я хотел бы выделить один, особенно, как мне кажется, актуальный. Я имею в виду взаимодействие единичного опыта и массовых стереотипов. В общем плане проблема «присвоения» отдельным человеком надындивидуальных явлений, поднятая уже во времена Анри Берра, не перестает волновать историков на протяжении всего XX в.141 В рамках предлагаемого в нашем альманахе подхода акцентируется лишь один из возможных способов ее исследования. Не поможет ли осмыслению того, как в различные эпохи совершался переход от единичного и индивидуального к массовому и общепринятому, анализ нестандартных, нетипичных казусов?

При изучении данного перехода прежде всего важно осмыслить, в зависимости от каких особенностей индивида и социального контекста этот переход оказывался возможным или, наоборот, невозможным, как в процессе такого перехода изменялся сам индивид, каковы были пределы таких изменений в разных обществах, как на смену старым рождались новые стереотипы и т. д. Для решения подобных вопросов изучение нетипичных казусов открывает особые возможности. Именно такие казусы нагляднее всего демонстрируют взаимодействие принятых сценариев поведения и индивидуального выбора. Индивидуальная интерпретация массовых стереотипов составляет здесь самую суть поведения человека. Читатель легко убедится в этом, когда познакомится с публикуемыми ниже конкретными очерками 142.

По своему содержанию рассматриваемые нами казусы достаточно многообразны. Одни из них относятся к сфере повседневной жизни, другие — к политическим событиям, третьи — к правовым конфликтам, четвертые — к научной практике самих историков. При всей неоднородности этих случаев во всех них речь идет о поступках конкретных людей. Сосредоточение внимания именно на поступках и действиях индивидов 143 составляет, пожалуй, еще одну из отличительных особенностей нашего общего подхода.

В современной историографии при характеристике так называемого «открытия» индивида и индивидуальности наибольшее внимание уделяется обычно аспектам самосознания и самоидентификации 144. В отличие от этого в данном альманахе на первом плане не саморефлексия индивида, но его социальная практика, его действия, в том числе и неотрефлектированные. Их анализ представляется многообещающим способом изучения места и функций индивида в разных обществах. Этот метод высвечивает различия в возможностях выбора решений, которые были характерны для разных исторических периодов, для разных регионов, для разных типов индивида. Нетрудно, таким образом, заметить, что избранный нами подход открывает возможность широких историкосравнительных сопоставлений и ориентирован на посильную реализацию принципа «дополнительности» микро- и макроанализа.

Мы пытались одновременно найти и наиболее подходящую форму повествования. Ее выбор, как всегда, взаимосвязан с разрабатываемой проблематикой, с применяемой методикой, с самим масштабом исследования. Отправляясь от изучения конкретных поступков индивидов, мы, естественно, использовали форму рассказа. Однако это не рассказ «всезнающего» автора, раскрывавшего все тайны минувшего. Непрозрачность прошлого (особенно когда речь идет о действиях индивида) побуждала нас сознавать сугубую гипотетичность предлагаемых интерпретаций. Стремясь раскрыть перед читателем всю неоднозначность имеющихся в нашем распоряжении свидетельств источников, мы не скрываем ни лакун, ни неясностей в анализировавшихся текстах. Не случайно почти все заголовки наших очерков не слишком определенны. Подчеркивая этим неокончательность, предварительность наших решений, мы хотели бы привлечь читателя к совместному размышлению над имеющимися данными, сделать его соучастником исследования. Одновременно нам было важно отметить, что речь идет лишь о некотором опыте истолкования (или перетолкования) текстов, о некоторой версии в понимании поступков индивида.

В этих поступках могут раскрываться принятые стереотипы или же, наоборот, нестандартное, девиантное поведение. В любом случае это конкретные действия конкретных людей разного происхождения, совершенные в столь же конкретных житейских ситуациях. Думается, для описания всего этого нет лучшей формы изложения, чем рассказ как вид связного изложения событий и поступков. Однако рассказ о конкретном казусе составляет по большей части лишь «зачин» в каждом из публикуемых в альманахе очерков. Вслед за этим читателю предлагается попытка осмыслить контекст рассмотренного случая. Здесь анализ действий индивида как бы пересекается с анализом социальной ситуации и более протяженных общественных процессов. Изучение конкретного фрагмента сменяется исследованием его социального резонанса и последствий. В этой части публикуемых очерков рассказ уступает место обзору накопленных по данному вопросу научных сведений, с тем чтобы на этой базе можно было осмыслить суть и последствия изученного казуса. Именно здесь эксплицитно или имплицитно освещается роль индивида в общественном развитии.

Структурно наш альманах состоит из нескольких разделов 145. В первом из них рассматриваются казусы, являющиеся элементами некоторой поведенческой коллизии, во втором пространством казуса оказывается политика, в третьем — правовая сфера. Условность этого членения отрицать трудно, поскольку в реальной жизни все эти сферы переплетались. Но и различия между ними заслуживают внимания. Более очевидно отличие очерков четвертого и пятого разделов, где в центре — деятельность самих историков, способных порождать «квазиказусы» в наших представлениях о прошлом.

Эта структура альманаха — проблемная, а не хронологическая — отнюдь не означает, что редакторы недооценивают своеобразия возможностей и функций индивида в разные исторические периоды. Придавая этому своеобразию особую важность, мы включили в поле зрения не только ситуации, относящиеся к Новому времени (или же к раннему Новому времени), как это делалось до сих пор во всех предшествовавших опытах микроисторического анализа, но и казусы средневековой эпохи. Нам хотелось бы иметь возможность уяснить соответствующие различия эпох. Тем не менее мы положили в основу структуры альманаха разграничение по сферам деятельности, надеясь таким образом учесть не только хронологические различия в истории индивида, но и нечто сходное в его функционировании в каждой из сфер.

В последнем, пятом разделе публикуются дискуссии вокруг микроистории и казуального подхода. Перевод недавней статьи итальянского историка Эдуардо Гренди, едва ли не первого зачинателя микроистории, знакомит с попыткой переосмысления опыта этого направления в Италии. Материалы обсуждения, состоявшегося в сентябре 1996 г. в Москве, знакомят с различными суждениями о казуальном подходе некоторых российских специалистов.

Хотелось бы надеяться, что этот альманах привлечет внимание к проблеме индивидуального и уникального в истории, как и к новой функции исторического рассказа. Если эти надежды оправдаются, данный выпуск «Казуса» окажется первым в ряду других, следующих за ним.

М. А. Бойцов

Вперед, к Геродоту! 146

Отец европейской истории Геродот из Галикарнаса написал свою Историю, чтобы «прошедшие события с течением времени не пришли в забвение», а «великие и достойные удивления деяния как эллинов, так и варваров» не остались в безвестности. Геродот из Галикарнаса не собирался на основании «собранных и записанных им сведений» строить догадки о том, как будут в грядущем складываться, скажем, отношения между эллинами и варварами. Отцу истории не могло, наверное, и в голову прийти, что едва ли не главным профессиональным заклинанием грядущих продолжателей его стараний будет формула о том, что история «в конечном счете» призвана… предсказывать будущее. Что в античной ойкумене, что на ее варварской периферии процветала настоящая «индустрия предвидения» — тот же самый Геродот (наряду с десятками других авторов) подробно о ней рассказывает. Заглядывание в будущее, сверка по нему своих поступков — дело у древних едва ли не повседневное. Лишь христианство смогло несколько приглушить эту практику, свести ее как бы до уровня полулегальной. Способов узнавать будущее и у современников Геродота, и у ряда поколений их потомков было предостаточно: лукавыми гекзаметрами оракулов начиная, бараньими лопатками или наспех обструганными буковыми палочками заканчивая. История в числе этих средств, однако, не значилась…

Красивое в своей парадоксальности mot насчет перетекания знаний о прошлом в знание о грядущем — блестящее, но поверхностное, как почти всякое настоящее mot, — неотступно преследует нынешнего историка со студенческой скамьи. Многократно и авторитетно повторяемый лозунг не может не оказаться действенным, и разбуженный посреди ночи студент без запинки и тени сомнения ответит на вопрос о том, зачем нужна наука история: она, дескать, «в конечном счете» помогает предвидеть… С примерами успешных предвидений будет уже сложнее — их он и посреди бела дня, пожалуй, не припомнит.

Чем дольше и глубже придется нашему гипотетическому студенту заниматься историей, тем реже в нем будет проявляться склонность к «предвидению будущего», но серьезные сомнения в своей профессиональной пригодности это обстоятельство почему-то у него вряд ли вызовет. Идея о «предвидящей истории» оттеснится в его сознании на какой-то трудноопределяемый метауровень абстрактной и безличной «науки вообще» — уровень, не связанный напрямую с конкретной судьбой конкретного историка. И когда в один прекрасный день наш бывший студент, теперь уже в украшении профессорских седин и регалий, взойдет на самую высокую кафедру, то он наверняка начнет лекцию вопреки собственному жизненному и профессиональному опыту с сакраментальных слов: «Друзья мои, вам уже, конечно, известно, что знание прошлого необходимо не только для понимания настоящего, но и для успешного предвидения будущего!»

На самом деле отношение между прошедшим и будущим складывается в сознании историка, похоже, по принципу совершенно противоположному. Первичным оказывается как раз образ желанного (или реже нежеланного) будущего, и историк, руководствуясь этим образом, объясняет прошлое как часть пути, уже пройденного к заранее известной (по крайней мере, в существенных чертах) цели. Со времен поздней Античности будущее предстает историку-европейцу как нечто в принципе лучшее, нежели настоящее. Христианская эсхатология обещает, конечно же, леденящую кровь вселенскую катастрофу, но ведь в ходе нее раз и навсегда восторжествует высшая справедливость. Христианский образ будущего весьма целостен, хоть и оставляет немало пищи для размышлений по интересным, но все же сравнительно частным поводам: как, например, воскреснут в день Страшного суда из мертвых недоноски, калеки и уроды — со всеми ли своими физическими недостатками или, возможно, в телах, полностью очищенных от недугов? Ясность грядущего — залог ясности прошедшего; не оттого ли христианская картина истории, созданная еще Евсевием, Иеронимом и Орозием, оказалась наиболее развитой, стройной и, что особенно интересно, самой долгоживущей изо всех возникавших до сих пор в кругу европейских культур?

В сильно отрезвленной религиозными войнами XVI–XVII вв., исполненной скепсиса, рационализма и тяги к просвещению умов Европе образ «практически значимого» будущего постепенно изменился: он стал куда менее пугающим, но зато более дряблым и размытым, утратил былую апокалиптическую определенность и былой драматизм. Изрядно секуляризированного европейца ждали теперь царства божии на земле — ему обещали создание человеческих сообществ, вполне земных, но чуть-чуть божественных, потому что они будут организованы по законам разума, способного осознать самые заветные истины бытия. А раз так, то есть все основания для надежды обрести кое-что от высшей справедливости и в этих посюсторонних царствах.

Для одних, вдохновлявшихся идеей грядущего всемирного братства, эти желанные сообщества обретали облик союза народов. Для других, уповавших на раскрытие мощи собственного «народного духа», мечта облекалась, напротив, в образ суверенного национального государства (с мудрым государем или же еще более мудрым парламентом во главе), вводящего общеполезные социальные новшества. И наконец, для третьих — особо разочарованных, решительных и нетерпеливых — будущее общество представлялось переделанным в соответствии с наиболее радикальными «требованиями разума» — например, на основе отмены частной собственности. Всеобщая тяга к социальной инженерии склоняла к тому, чтобы историю «превращать в науку», выводя из ее хода те самые закономерности, постижение которых и обеспечит кратчайшие пути к манящей впереди цели. Прошлое оказывалось частью ведущей вверх лестницы, по которой мы успели уже пройти, а будущее — ее следующей ступенькой.

Пик «превращения в науку» история пережила в XIX в., когда европейцы относились к своему будущему едва ли не с наибольшим за все время существования собственной цивилизации оптимизмом. Хотя проблемы национальные и социальные в то далеко не идиллическое столетие принимали порой угрожающие размеры, вера европейца во всепобеждающую силу человеческого разума отличалась тогда небывалой силой и еще незамутненной чистотой. Стремительный технический и научный прогресс казался лучшим доказательством того, что вскоре будут отысканы решения любых проблем — и отнюдь не только из области техники. Именно в том столетии авторитет истории и историков был в европейском обществе как никогда высок, а историческая наука, как науке и положено, успешно вскрывала одну фундаментальную закономерность развития человеческого рода за другой.

В XX в. общественная роль истории изменилась. Две мировые войны, создание полубожественным человеческим разумом все более эффективного оружия и невероятные социальные эксперименты, развернувшиеся с мощью, доступной только исключительному по своей силе государству «современного типа», повлияли на сознание европейцев и их представления о будущем самым серьезным образом.

Прежде всего оказалась скомпрометирована стержневая идея прогресса (в светски-рационалистическом понимании просветителей и их интеллектуальных последователей). Если за вполне очевидным прогрессом технологическим не просматривается параллельного прогресса духовного, то какой смысл в достижениях науки, занятой на три четверти разработкой все более и более изощренных способов изведения рода человеческого? Сомнения в наличии «подлинного» прогресса, помноженные на сомнения в безграничности познавательных возможностей людского разума, превращают в колеблющийся мираж те картины уютного будущего, что были уже в общих чертах столь убедительно набросаны в оптимистическом XIX в. Европейскому интеллектуалу XX в. пришлось признать за иррациональным и абсурдным качества самостоятельного бытия (а не теней, которым предстоит рано или поздно истаять под всепобеждающим солнцем разума). Это неожиданное «возвращение дьявола» в мироощущение европейца отравило его самосознание вроде бы уже преодоленным в «просвещенные времена», уже почти забытым страхом перед непостижимым. Но ведь стоит только допустить, что нечто весьма существенное в смысле пути, по которому идет человечество, останется принципиально сокрытым, как любая картина прошлого, сконструированная разумом, лишается надежного основания.

Едва ли не главное качество воображаемого («предвидимого») будущего — это преодоление в нем страхов, пугающих нас в настоящем. Когда характер угрожающих нашему существованию опасностей более или менее ясен (или хотя бы кажется таковым), то более или менее определен и облик нашего будущего (а значит, и прошлого). Историкам, жившим в XVIII–XIX вв., характер главных угроз их мироустроению был понятен — они исходили, во-первых, извне — от «чужих», то есть «враждебных», религий, конфессий, наций, государств, а во-вторых, изнутри — от неразрешенных социальных проблем в их собственных обществах. Раз так, то историки достаточно определенно представляли себе «желаемое будущее» и соответственно «под него» задавали параметры изображаемой картине прошлого. Общая картина будущего — это одно из средств сплочения обществ перед грозящей им опасностью, но если такая угроза отсутствует или ясно не выражена, то как может сложиться образ, призванный от нее психологически защитить?

«Религиозно-конфессиональный», «национальный» и «социальный» вопросы, главные двигатели исторической науки в прошлые века, утратили в послевоенной Западной Европе и тем более Северной Америке свою смертельную остроту. Серьезные межконфессиональные трения в чистом виде уже давно в прошлом, «социальный вопрос» полностью разрешен быть, конечно, не может, но предстает сейчас в очень смягченных по сравнению с XIX в. формах. Национальные (или «квазинациональные», как в Италии) проблемы, хотя время от времени и обостряются, вряд ли смогут принять в Западной Европе (в отличие от Европы Восточной) масштабы, грозящие основам существования. Даже если завтра распадется Бельгия, станут независимыми государствами Шотландия или Страна Басков, выставит пограничную стражу на своих южных рубежах республика Падания, вряд ли все это даже вместе взятое будет сопровождаться не только газетными, но и действительными катаклизмами, всерьез угрожающими сложившемуся порядку бытия европейцев.

Страхи современного западного интеллектуала лишены отчетливости — они как бы рассредоточены, идут с различных направлений и с разным напряжением. Вообще-то этих страхов не так уж мало — озоновыми дырами начиная, ядерным терроризмом и опасными экспериментами в области генной инженерии заканчивая, но они оказываются весьма разнохарактерными. Имея примерно одинаковые основания бояться и всемирного истощения ресурсов, и возможного взрыва соседней АЭС, и заражения СПИДом, современный европеец или американец не видит среди всех этих факторов опасности какого-то одного — главного, не только воздействующего на сознание, но и пронизывающего все беспокойное существо человеческое. Невозможно реагировать в одном и том же психологическом режиме на разнохарактерные раздражители. В мире разлито удивительно много зла, но его источник не поддается идентификации, не имеет имени, не может быть назван и даже не распространяет больше с некоторых пор запаха серы.

Изюминка истории в Европе (по крайней мере, в постримской Европе) состояла всегда в том, что она была знанием не просто описательным, но сотерическим. История показывала обществу дорогу к спасению. Не надо доказывать, что без обещания грядущего спасения вся священная история превращается в довольно унылое перечисление патриархов, царей и пророков. Но ведь без идеи выполнения в будущем, по возможности скором, некоей предуготованной и наверняка спасительной, причем, скорее всего, даже и для всего человечества, миссии своего народа и классическая «национальная» история в духе XIX в. также, утрачивая смысл, рассыпается на «фактологические» осколки. Без образа так или иначе понятого справедливого общества, избавляющего от нравственного несовершенства и всяких несправедливостей сегодняшнего дня и ждущего уже за следующим поворотом, утрачивают смысл отчасти и гегелевское самопознание духа, и уж, конечно, Марксовы социально-экономические формации. От чего же должна спасать европейца история сегодня?

Совсем недавно, казалось бы, достойную роль объединяющего западное общество страха должны были играть мы с вами — граждане «империи зла». Действительно, идея противостояния демократий тоталитарным обществам заняла ощутимое место в западном историческом сознании. В европейских школьных учебниках доблестное сопротивление маленьких, но сильных духом своих граждан греческих полисов тяжеловесной персидской деспотии превращалось из простого зачина в ключ к пониманию всей европейской истории. Она приобретала на редкость гармоничную форму рондо, плавно возвращаясь в конце к той же теме, с которой начиналась во времена Геродота. (Вообще-то повествование мудрого галикарнасца можно было бы прочитать и в терминах не извечного противостояния, а, напротив, постоянного творческого взаимодействия «Востока» и «Запада», но политический момент к такому прочтению не располагал.) И все же, как ни странно, идея защиты и утверждения демократических ценностей тоже не оказалась настолько сильной, чтобы интегрировать западное историческое сознание. Даже в простодушной Америке, с ее румяным «демократическим прозелитизмом» и маниакальным стремлением добиться проведения свободных выборов в каждом племени каннибалов, «демократический взгляд» на ход всемирной истории, породив немалый пласт научной, не совсем научной и совсем не научной литературы, не стал все же для историописания определяющим. Другие влиятельные идеи современности, например экологическая или феминистская, оказались вполне в состоянии создавать более или менее влиятельные направления в историческом знании, но также не предложили (и, похоже, уже не смогут этого) общезначимого взгляда на историю. Поневоле создается впечатление, что в современном мире вообще нет таких идей, которые могли бы сравниться с «религиозной», «национальной» и «социальной» идеями прошлого по своей интегрирующей силе. Иначе говоря, западное общество ощущает наличие каких-то опасностей, но не видит на своем горизонте никакой подлинной Опасности. Соответственно, оно не испытывает потребности в создании иллюзорного будущего, а потому не нуждается и в «объясняюще-спасающей» истории.

Если историческое знание не вдохновляется ясной картиной грядущего (то есть навязчивыми страхами в настоящем), оно уподобляется зданию, возводимому без связующего раствора, а значит, зданию, рассыпающемуся уже в ходе такого бесконечного строительства. Дробление и мельчание европейского исторического знания на протяжении всего XX в. очевидны, в убеждении читателя примерами нет необходимости. Время от времени та или иная группа относительно молодых и безусловно энергичных энтузиастов провозглашает, что пора распада закончена, пробил час нового синтеза. Они предлагают более или менее остроумную идею, призванную стать основой для кристаллизации «новой истории». Большая или чаще меньшая часть научного сообщества этой идеей увлекается и обсуждает ее лет 10–15 с немалой заинтересованностью, а потом — со все нарастающей усталостью. За это время эпигоны успевают заболтать находку до того, что она начинает вызывать тошноту, особенно у следующего, уже успевшего подрасти поколения, разумеется, также жаждущих самоутвердиться (а потому временно нонконформистски настроенных) и также небесталанных энтузиастов. Они смело поднимают голос против вчерашних авторитетов, говоря (и вполне справедливо, приходится признать), что предыдущая попытка синтеза окончилась неудачей. После чего все повторяется с самого начала. По морю исторических сочинений вновь пробегает методологическая рябь, открывается несколько относительно новых тем, надоевшие словечки заменяются новыми, посвежее, но обещанный синтез, уже вроде бы, по слухам, успешно состоявшийся в какой-то одной отдельно взятой историкоалхимической лаборатории, на самом деле снова оказывается по той или иной причине недостигнутым. Что же касается массового исторического сознания, то оно может вообще никак не отозваться на проблемы, занимающие умы узкого слоя профессиональных историков.

Чем дальше, тем больше складывается впечатление, что столь желанный многими синтез в истории на самом деле недостижим по причинам не случайного, а принципиального свойства, а тоска по нему, время от времени обуревающая европейского или американского историка, — не что иное, как проявление ностальгии по Девятнадцатому веку, то есть по той былой, увы, уже успевшей изрядно поблекнуть, оптимистической вере в разумность, осмысленность, а главное, осмысляемость человеческим разумом мира. Ностальгия и тоска — вполне естественная и здоровая реакция на неуютность собственного положения. Здоровое чувство самосохранения, похоже, оказалось у историков сильнее развито, чем у художников, философов или писателей: в завершающемся веке появились и концептуальное искусство, и философия иррационализма, и литература абсурда, но не родилось сколько-нибудь заметного концептуального (хотя бы в литературном плане), иррационального или же абсурдистского историописания. Разумеется, историки не могли остаться совсем не затронутыми общекультурными течениями, они просто откликались на них иначе. Литератор, переживающий в XX в. всеобщий распад бытийственных связей, должен для передачи своих ощущений прибегать к чрезвычайным языковым и художественным средствам. Историк же в своей работе поневоле привык иметь дело лишь с мелкими фрагментами давно исчезнувшей жизни. Недостаток или даже отсутствие всеобщих связей в знакомом ему кусочке бытия — дело не исключительное, а повседневное. Черный человек не является историку в отдельные минуты мрачного озарения, как поэту, — он все время стоит у него за плечом.

Ностальгия по синтезу, ностальгия по XIX в. — это выражение неудовлетворенности нынешним состоянием исторического знания, раздражающей слабостью его способностей к обобщениям. На то, что нынешняя история европейского образца — в осколках, жаловались и жалуются постоянно, призывая срочно приниматься за их склеивание. Но почему-то мало кому хватает смелости признать очевидное — это и есть сейчас, наверное, самое естественное и, более того, единственно возможное состояние истории.

Все привыкли говорить о «кризисе» в историографии XX в., сравнивая ее тем самым сознательно или подсознательно со взятой за образец «некризисной» историографией века XIX. В пугающем, на первый взгляд, слове «кризис» кроется на самом деле трепетная и наивная надежда на возвращение к истокам: тяжкие времена разброда и шатания пройдут, и историки вновь почувствуют под ногами твердую почву, история вернет себе общие основания и ту свою объясняющую роль, которые так украшали ее в прошлом веке. О, сладость несбывающихся надежд! Конечно, психологически легче признавать, что в исторической науке вот уже более ста лет подряд длится «кризис», конца-края которому и впереди, сколько хватает взора, не видать (дольше длился, наверное, только кризис Римской империи), чем допустить, что кризис этот давно уже миновал, но… с печальным для больного исходом. Тот конкретный, весьма специфический вид исторического знания, который принято называть исторической наукой и который преобладал в Европе в XIX в., уже не переживает кризис — он давно умер, и на чудесное его воскрешение рассчитывать всерьез, увы, вряд ли приходится.

Не стоит сейчас углубляться в запутанные дебри науковедческих дискуссий о том, что, собственно, есть наука «как таковая», чем она отличается, а чем не отличается от иных форм организации знания, в чем состоит всегда несколько неуверенно формулировавшаяся «особость» «особых» гуманитарных наук вообще и истории в частности и, наконец, как мутировали за последние десятилетия те «образцовые» науки, чья «научная репутация», в отличие от истории, никогда не ставилась под вопрос. Постольку, поскольку науке положено выявлять и использовать некие общие законы и чуть менее общие закономерности (а это допущение при всей своей грубости, кажется, более или менее признается), истории как науки на самом деле больше нет. Смертельный удар ей нанесли еще неокантианцы, а вся последующая критика, в том числе и со стороны постмодернистов, — лишь мало что добавляющее по существу вопроса приплясывание на ее костях.

Высказанный тезис еще не повод для траура и слез. Отец европейской истории Геродот намного старше отца европейской науки Галилея. Соответственно и история несопоставимо древнее науки. История — прежде всего рефлексия общества, а потому будет существовать, пока существует само общество, неважно, в форме космогонического мифа или же компьютерной игры «про фашистов» (что, кстати, не так уж далеко друг от друга). А вот вечно ли будет существовать европейская наука (или она, например, вновь растворится в религии либо же сама станет таковой), можно лишь гадать. В XVIII–XIX вв. история напоминала аристократку с бесчисленными поколениями титулованных предков за спиной, которую вдруг стали презирать за то, что ее вкусы и привычки совсем непохожи на стиль жизни одной безродной парвеню, едва-едва пробившейся в свет и тут же по случаю попавшей в высочайший фавор. Аристократка оказалась не высокомерной: она прилежно пыталась стать такой, как все от нее вокруг хотели, но сколько можно идти против собственной природы? Наверное, и в XIX в. история наукой не была, но тогда она еще честно изо всех сил старалась в нее превратиться.

Близкое знакомство с нравами парвеню оказалось, впрочем, существенным. История переняла некоторые требования науки к структурированию, оформлению и оглашению собственного знания, или же, говоря иначе, наука задала нормы общения внутри профессионального сообщества и способы отличить людей, в него официально допущенных, от сторонних «чужаков». Более того, наука дала истории довольно точные приемы проверки определенной категории старых и получения новых, притом более или менее определенных, знаний, так что теперь есть целые разделы истории (ярче всего представленные так называемыми специальными дисциплинами, сфера влияния которых постоянно расширяется), где присутствие науки ясно чувствуется. Историк, к примеру, нашедший в архиве важный документ, сумевший его в соответствии с некоторыми (вполне научными) правилами прочесть, истолковать и опубликовать, безусловно, завоевывает новую крупицу «положительного» знания. Но вот сплавлять такие крупицы в сколько-нибудь строгие, общезначимые и устойчивые системы, к тому же еще и способные выдержать эмпирическую проверку (как это и положено Науке), история при всем желании научиться так и не смогла. А за последний век она успела уже растерять и желание заниматься столь несвойственным ей делом.

Европейско-американское историописание тем более дробилось на осколки, чем более гомогенизировалось по уровню жизни западное общество. Главную причину затухания массовых страхов и рассеивания традиционных видов массовых иллюзий (Голливуд не в счет), о чем шла речь выше, наверное, следует видеть прежде всего в примерном выравнивании способов существования основных групп населения. В обществе, где, говоря языком социологов, все более увеличивается доля «постматериальных потребностей», рассеиваются, как туман, те самые классические «социальные интересы», которые способны объединять в стремлении, протесте и борьбе сотни тысяч людей. Вместе с уходом резких социальных градаций уходят массовые партии, могучие профсоюзы, а главное, великие идеи, способные одухотворять массы. Когда большинство получило сносные условия для существования, открывается простор интересам не «первичного» плана (а потому массовым), но «вторичного» — куда более разнонаправленным. Вот тут-то и начинается действительная социальная дифференциация — не столько на пять-шесть общественных слоев, сколько на бесчисленное множество мельчайших ячеек разнообразных половозрастных, профессиональных и прочих микроинтересов, на всевозможные товарищества отчисленных из Оксбриджа, кружки любительниц абортов, клубы фанов музыки сфер, содружества сторонников нетрадиционного использования еды, общества энтузиастов выпрямления Млечного Пути, банды угонщиков синих детских колясок, секты анонимных огнепоклонников и ассоциации спасения пуделей от стрижки. Если классы, как нас настойчиво учили, когда-то действительно и существовали, то скоро все, что от них останется, — это одни референтные группы. Похоже, что место традиционных «социальных» разграничителей в обществе заняли психосоматические, и социуму придется теперь волей-неволей делиться на группы людей с относительно сходными темпераментами, моторикой, «химией мозга» и прочими личностными характеристиками.

Масс больше нет, а есть индивид, все более освобождаемый от порой стеснявших, но порой и поддерживавших старых социальных связей, а потому и все более тоскующий от одиночества. Его жизненная драма, как показывает нам литература, не социального, а экзистенциального свойства: она не сближает его с другими такими же, а, напротив, отдаляет от них. Для ощущения собственной полноценности ему уже не нужны ни всеобщая социальная иллюзия, ни всеобщий социальный страх. И успокаивающую иллюзию, и порцию взбадривающего страха он получает в полезных для здоровья дозах индивидуально и приватно — нажав вечером кнопку телевизора. Так для чего же историку пытаться склеивать из осколков разбитое зеркало, когда в него все равно некому больше смотреться?

И в перспективе вряд ли стоит ожидать возвращения «традиционной социальности». Стремительное развитие информационных технологий приводит к замене многих межчеловеческих связей на чисто технические. Компьютер и интернет вскоре начнут растворять, как кислота, самые, казалось бы, привычные и прочные социальные институты и сферы человеческого общения — от магазинов, библиотек и университетов до бюрократии, политических партий, парламентов, наций и уже и без того становящихся архаичными национальных государств.

Зачем нужен будет, к примеру, академический институт истории? Историк рассылает свои электронные заявки на проведение исследования по безличным космополитическим фондам, в случае удачи получает от какого-то из них на банковский счет деньги на прожитье, выводит на свой дисплей и всячески обрабатывает там же любую нужную информацию из любого ее хранилища и путем нажатия клавиш общается, хоть круглосуточно, с горсткой специалистов по его узкой теме, разбросанных от Тасмановой Земли до Баффиновой.

В итоге такого развития техники и общества человек оказывается настолько могущественен и самодостаточен, что не испытывает жизненной потребности ни в одной форме групповой идентификации (а ведь история и является одной из таких форм) — он остается вдвоем со своим компьютером и в одиночестве, по сравнению с которым нынешнее, на которое в XX в. было так много жалоб, покажется верхом социальности. Дай бог, чтоб сохранилась хотя бы какая-нибудь форма семьи в доказательство справедливости слов простенькой, но мудрой песенки: «Все он может, мирный атом, но вот этого, вот этого — никак», а то ведь что только может не оказаться в конце концов виртуальным… Угадываемый впереди результат — одинокий индивид наедине со всем миром, ставшим, благодаря компьютерным сетям, обозримым столь же легко, как Аристотелев полис. Интересно, останется ли смысл тогда в сочинении истории, если это будет не история одной отдельной личности либо же человечества в целом — новой ойкумены со всеми обитающими в ней меотами, кавконами, карийцами, петами, амафунтцами, каласириями, неврами, писидийцами, сикелийцами, моссиниками, энетами, сапеями, пеонами, феспротами, тибаренами и прочими ихтиофагами?

Вот и вышел случайно прогноз или, если угодно, предвидение, но разве не характерно, что, справедливо это предсказание или нет, оно построено отнюдь не на специфическом владении именно историческим знанием, а всего лишь на отслеживании наиболее заметных в настоящем процессов да на капле социологии? Предвидение не относится к числу даров Клио.

Все многословно изложенное выше показывает, думается, что дела у генерализирующего, «объясняющего» историописания идут и будут идти худо, причем по причинам, совершенно не зависящим от личной одаренности и доброй воли историков. Это не означает, что писать «синтетические» работы с сегодняшнего дня категорически запрещается или что таковых больше, само собой, не появится. Возможно, наоборот, вполне убедительные «попытки синтеза» будут предлагаться еженедельно, но вот сила их воздействия за пределами круга близких друзей автора будет скорее всего весьма низкой. Может появиться великое множество индивидуальных объяснений хода истории, но не будет ни одного сколько-нибудь «общепринятого», хотя бы только среди части профессионалов. Само состояние научного сообщества совсем не способствует усилиям по историческому синтезу. Поток информации (отнюдь не всегда доброкачественной) усиливается не по дням, а по часам. Только по медиевистике выходит сейчас около 10 000 статей ежегодно, не говоря уже о монографиях. Вся эта продукция уже не поддается обработке с той степенью полноты и тщательности, которая по традиции требуется (хотя бы в идеале) правилами научного сообщества. Необозримость информации — труднопреодолимое препятствие на пути к ее корректному обобщению.

Если в XIX в. профессор истории мог позволить себе десятилетиями писать эпохальный труд, пока его идеи и форма их выражения не вызреют вполне, то в наше время прозаическая необходимость отчитаться в срок перед грантодателем или университетским советом заставляет выбрасывать на интеллектуальный рынок великое множество не вполне зрелых штудий. Если в прошлом веке действительно серьезное исследование имело шанс составить эпоху уже потому, что с ним обязательно знакомились все сколько-нибудь влиятельные в научном сообществе лица, то теперь оно без соответствующей работы по «маркетингу и рекламе» имеет все шансы утонуть в море второсортных сочинений. В XIX в. число и влиятельных профессоров истории, и окружавших их учеников было невелико, так что удачливая идея легко завоевывала себе весомую долю интеллектуального рынка. Теперь же при изобилии всевозможных университетов, институтов, научных школ и кафедр мобилизующая сила даже самой яркой идеи самого талантливого интеллектуала гасится от трения об идеи иных весьма многочисленных талантливых интеллектуалов, каждый из которых стоит в центре своего «сектора» или своей «ячейки» — одной из тысяч внутри едва обозримого научного сообщества. Композитор может заслуженно гордиться, если его мюзикл продержался на Бродвее месяца два, прежде чем его вытеснили другие постановки. Автор «синтезирующей» идеи в истории должен быть счастлив, если ее не забыли через десять лет — всё новые волны литературы захлестывают профессионально работающего историка, и возвращаться, например, к осмыслению заново классики десятилетней давности уже просто нет сил. (Конечно, если нет особых — личных — оснований верно любить ту или иную книгу, например воспринятую как откровение в романтическом студенческом возрасте.) По-настоящему бессмертны только издатели источников, но много ли в XX в. тех, кто посвятил свою жизнь этому тяжкому занятию? Всем же Муратори XXI в. вместе взятым хватит забот с перенесением бесчисленных текстов, некогда произведенных по устаревшей Гутенберговой технологии, на какие-нибудь новые цифровые лазерно-оптические да дигитально-стекловолоконные носители информации.

В нашем веке стало попросту слишком много историков (кстати, оплачиваемых в среднем существенно хуже, чем их коллеги в XIX в.), а история превратилась в массовое ремесло, вроде портняжничества, так что любая концепция исторического синтеза, исходящая от одного из них или даже от целой группы, не имеет шанса на продолжительное господство над умами. Сообщество может относительно легко достигать согласия в отношении конкретных методик исторического исследования, но оно не в состоянии сойтись на одном понимании какой бы то ни было общеметодологической проблемы или тем более на теории «общеисторического» уровня.

В нашей родной стране общие процессы отличались, как водится, немалым своеобразием. Официальный марксизм на десятилетия избавил отечественную историческую науку от той мучительной рефлексии по поводу смысла собственной деятельности и тех дискуссий о природе исторического знания, что сильно смущали покой историков на Западе. Требовательная и строгая идеология сыграла у нас роль рефрижератора, сохранившего в промороженном, но еще вполне годном к употреблению виде существенную часть европейского XIX в. — его историческое сознание. Здесь и набор основных социальных «страхов», и, соответственно, образ желаемого будущего, а как следствие — и «рациональный оптимизм» (как вера в неограниченные возможности постигающего разума), и «социальный оптимизм» (как вера в восходящее развитие общества), и понимание исторического процесса как целостного, и требование к истории выявлять и объяснять если и не всеобщие законы общественного развития (они уже открыты и пересмотру не подлежат), то хотя бы некоторые его существенные закономерности, и, наконец, организация работы историка. Можно сказать еще сильнее: мы стали в конце концов едва ли не единственной страной, в которой к концу XX в. все еще существует историческая наука.

Конечно, советская историография никогда не была методологическим монолитом. Под вуалью из дежурных цитат можно обнаружить наряду с той или иной трактовкой марксизма то вполне классический позитивизм, то не менее классический национальный романтизм, то структурализм, то школу «Анналов», то нечто настолько индивидуальное, чему и название не подберешь. Однако понимание роли истории в обществе оставалось, кажется, во всех этих случаях примерно одинаковым. Удивительно, но и весьма показательно, что катаклизм 90-х гг., глубочайший, с какой бы позиции на него ни смотреть: с марксистской (ретроградная смена общественно-экономических формаций!), с национальной (потеря одной из ведущих ролей в мире, национальное унижение!), с либеральной (внезапное приобщение к «мировым ценностям»!) или со свежеобретенной клерикальной (новая евангелизация Руси!), — как-то неадекватно слабо сказался на научном сообществе историков и том, как оно осознает и этот катаклизм, и свою роль в нем, да и вообще содержание собственных профессиональных занятий. Вместо дискуссионных бурь, начавших было пошумливать во второй половине 80-х, — несколько странная тишина и явная всеобщая неохота бередить умы и разжигать страсти обсуждением внутрицеховых проблем. Тишина эта — вообще-то благо, поскольку свидетельствует о присутствии в сообществе такта и здорового чувства самосохранения, не позволяющего поднимать неудобные вопросы, обсуждение которых чревато общими неприятностями.

Совсем не так давно начинающим историкам настойчиво внушали, что их дисциплина — не только предвидящая, но еще и идеологическая. Последнее произносилось обычно с подчеркнутой многозначительностью и как бы с нарочно не слишком глубоко упрятанным намеком на причастность историка к делам власти. Тогдашняя государственная идеология и тогдашняя власть вроде бы кончились и даже вроде бы осуждены, хотя, с другой стороны, вроде бы и не так чтобы до конца… Что случилось в братских странах после крушения социализма с теми историками, кто во время оно так же высоко ценил свою причастность к такой же идеологии и такой же власти? В Польше таковых к 1989 г. на заметных постах, собственно, почти уже и не осталось, зато в Чехословакии после «бархатной революции» провели люстрацию, а в бывшей ГДР разогнали «индоктринированные» кафедры, институты и факультеты с бескомпромиссностью, похожей на свирепость. У нас после минутной растерянности просто сменили таблички на дверях особо одиозных кафедр. Академические журналы, ранее описывавшие, какую хорошую политику осуществляла Коммунистическая партия, стали в той же тональности описывать, насколько эта политика была плохой. А по количеству на душу населения явившихся в мгновение ока непонятно откуда целых армий политологов и даже культурологов страна тотчас обогнала весь прочий мир (чего, впрочем, нельзя сказать ни о нашей политологии, ни о нашей культурологии последних лет).

Пожалуй, всем стоит порадоваться, что никаких чисток не состоялось. Во-первых, перетряска в среде скромных идеологических работников выглядела бы по меньшей мере странно и даже несправедливо, когда вся прочая прошлая социальная элита без особых потерь плавно перетекла в элиту нынешнюю. Во-вторых, при возможных кадровых просеиваниях было бы нервов истрепано много, но без особого толку, поскольку принципиальную чистку от «слуг скомпрометировавшего себя режима» наверняка проводили бы эти самые слуги, только что внезапно полностью прозревшие. Наконец, в-третьих, и при нынешнем щадящем варианте, когда каждый получил возможность найти себе место под новым солнцем, всего через каких-то 10–15 лет наиболее активная и продуктивно работающая часть исторического сообщества будет укомплектована сегодняшними студентами, уже весьма смутно представляющими себе реалии развитого социализма, так из-за чего же было бы теперь страсти раздувать? Только вот не унаследует ли и постсоциалистическая смена убеждение, что одна и та же предвидящая наука история может с равной доказательностью предвидеть торжество то коммунизма, то цивилизованного рынка — в зависимости от потребностей? Конечно, неприятный вопрос о персональной, а главное, цеховой ответственности (хотя бы моральной!) историков за некоторые не самые приятные стороны советской власти в конце концов неизбежно будет поставлен, но, вероятно, лишь когда приобретет несколько отвлеченную академичность.

Похоже, что и собственно теоретические дискуссии не вызывают теперь такого интереса, как еще совсем недавно — на самом закате прошлой эпохи. Почему-то при умирающей идеологии «спорить о методе» было увлекательно, а ныне, когда она тихо скончалась в бозе и мысли открыт вроде бы простор небывалый, это же самое занятие представляется довольно скучным и излишним. Наверное, сказывается тяжелая контузия, пережитая всем сообществом в результате перемен последних лет, а может быть, дело серьезнее. Если внимательно вслушаться в царящую у нас тишину, можно различить еле ощутимый, но постоянный звук, похожий то ли на звон, то ли на шорох. И это уже не слуховая галлюцинация, также вызванная контузией, а нечто объективное: потихоньку покрывается сеткой трещин, раскалывается и осыпается наше старое историческое зеркало. Историческое сознание и в нашем отечестве приходит в состояние, возможно, не слишком радующее, но нормальное для XX в. — состояние в осколках.

Когда способные аспиранты, ассистенты и младшие научные сотрудники возвращаются из очередной заграничной командировки, они привозят теперь оттуда обычно не общие концептуальные идеи, а конкретные исследовательские технологии. На нашем интеллектуальном рынке сильно изменился характер спроса: если 20 лет назад едва ли не любая методологическая новация, запорхнувшая случайно за железный занавес, оказывалась здесь в окружении сотен талантливых поклонников, лелеющих гостью с трепетной нежностью, неведомой ей даже на родине, то сейчас ценностью обладает прежде всего прозаическое ремесленное знание.

В советскую пору умение порассуждать об историческом процессе вообще, со всеми его основными закономерностями и противоречиями могло с успехом компенсировать отсутствие знаний новых и древних языков, библиографии, палеографии, архивного дела и прочих «вспомогательных» разделов исторического знания. Теперь же самой характерной (хотя и очень нешумной, а потому мало замеченной) тенденцией стал относительный рост «знаточеского», а не «концептуального» исторического знания. Едва ли не впервые в нашем веке появляется целое поколение, не пугающееся работы в архивах и, самое главное, умеющее там работать. Конкретное знание конкретного вопроса ценится куда больше умения вписать его в «широкий исторический контекст». Да и прирастают достижения отечественных историков последнего времени, если судить даже по официальным отчетам «ответственных лиц», за счет выдачи на-гора узкоспециализированных сведений, а не за счет разработки общих теорий. Если такова станет ведущая тенденция в развитии научного сообщества, то его направление особых сомнений не вызывает. Сообщество будет чем дальше, тем больше дробиться на мелкие группы узких, но свое дело хорошо знающих и вовлеченных в международные связи профессионалов, правда скучающих в обществе коллег, занимающихся иными темами и вызывающих, в свою очередь, смертельную скуку у тех. Собирать их под один методологический флаг (или даже под несколько флагов) — дело совершенно безнадежное. Ни выявлять закономерности, ни предлагать обществу пути спасения эти люди больше не будут, если, конечно, завтра не выйдет властный циркуляр, провозглашающий всех историков при государственных должностях, скажем, патриотами, призванными денно и нощно отстаивать в каждой публикуемой строке жизненные национальные интересы. Поскольку состояние общества не блестящее и какая-нибудь сотерическая идея ему бы сейчас не помешала, а родное государство может еще и не догадываться, что общественная роль истории и историка в XX в. иная, чем в XIX, то подобные эксцессы не исключаются.

Происходящий сейчас у нас тихий распад традиционного историзма, влекущий за собой, помимо прочего, дробление сообщества историков на совокупность весьма слабо связанных друг с другом индивидов, далеко не всеми осознается и уж тем более не принимается душой как закономерный, но создает, естественно, некоторое неудобство и чувство дискомфорта порой на сугубо подсознательном уровне. Жизнь вообще безо всякой объясняющей исторической теории представляется весьма многим не жизнью, а сплошным мучением.

Первый типичный и вполне естественный вариант выхода из психологических сложностей состоит в сохранении верности старым марксистским ценностям. Многие одаренные люди приходили когда-то в историю с благороднейшим намерением шажок за шажком, десятилетие за десятилетием осторожно, по чуть-чуть раздвигать косные рамки истмата, не вступая, правда, с ним при этом ни в малейшую конфронтацию. Они вкрадчиво, но настойчиво старались вживлять в сухое лоно официального историописания эмбриончики живого творчества при помощи и своих конкретных штудий, и неортодоксальных цитат из всевозможных «ранних сочинений», «экономических фрагментов» и прочих уже изрядно раскритикованных мышами рукописей. Медленная и требующая точности работа по каучукизации догмы, похожая на работу сапера, становилась подвигом и смыслом всей жизни. В один прекрасный августовский день у жизни был отнят ее смысл — догму отменили. Если былые ортодоксы-циники с легкостью чрезвычайной бросили старых идолов и побежали окуривать новых, то «осторожные реформаторы» — люди с принципами — обиделись на бесцеремонно обогнавшее их время и стали вопреки господствующему идеологическому течению славить марксизм — тот самый, «творческий», реально, кажется, никем не виданный, но созданию которого были отданы лучшие годы.

Второй вариант предполагает на словах решительный отказ от марксистской концепции истории при полном следовании ей по сути. Лучший пример такого пути решения проблем предоставляет средняя школа. Наш типичный учитель (и типичный управленец от образования) просто не в состоянии представить себе историю в осколках, неспособную объяснять по крайней мере судьбы человечества. Любой методист снисходительно скажет, что Геродот написал в лучшем случае «книгу для чтения» (как будто бывают книги для забивания гвоздей), поскольку «нарративный момент» у него преобладает над «аналитическим» и из бесконечных рассказов грека нельзя себе уяснить «ход исторического процесса». Упрощенно говоря, школа переименовала ставшие с недавних пор страшно неприличными «общественно-экономические формации» в более благозвучные, хотя и менее определенные «цивилизации» — и успокоилась. Исходное понимание места, роли и функций истории в обществе осталось прежним — из XIX в. «Теория цивилизаций» появилась когда-то на нашей почве как раз как один из результатов усилий по приданию большей гибкости официальному марксизму, наряду с другими изобретениями того же плана, вроде «деятельностного подхода» или теории исторических альтернатив. Цивилизационный подход должен был сыграть роль второго «азиатского способа производства», дискуссии о котором, как казалось (а может быть, и оказалось), раздвинули тесные рамки ортодоксии, но при этом, естественно, без попыток эти рамки сломать.

Чтобы бдительные ортодоксы не загрызли ее во младенчестве, «теория цивилизаций» на первых порах сама все время лепетала, как хорошо она «совмещается» с марксизмом вообще и с формациями в частности. Когда официальный марксизм вдруг зашатался, пришел черед уже бдительным ортодоксам настаивать на «совмещении» формаций с цивилизациями, чтобы не отдавать удачливому конкуренту всего и сразу. Но для их беспокойства не было на самом деле серьезных оснований: грозный, по слухам, пришелец оказался не настоящим конкурентом и тем более не ниспровергающим основы мстительным революционером, а по-девичьи нежной сестрой милосердия, ухаживавшей до последнего за умирающим стариком. После кончины официального марксизма «теория цивилизаций», оказавшись одна на продуваемом всеми ветрами юру, заскучала. Из нее никак не получается сколько-нибудь общезначимой формы генерализации исторических знаний, и наверное, не случайно, а потому что, как вытекает из сказанного выше, время всяких генерализаций подобного типа прошло. Категория «цивилизация», в отличие от категории «формация», гибка и изменчива, как Протей: она готова принять любой облик и любое содержание. В эпоху «каучукизации догм» это качество было весьма ценным, а в нынешнюю оно скорее бесполезно. Понятие «цивилизация» настолько ни к чему не обязывает историка, что в 95 % случаев его можно попросту не замечать — и притом безо всякого ущерба для понимания прошлого. А уж когда в тех же школьных «цивилизациях» под модной косметикой без особого труда угадываешь до боли знакомые черты базисов и надстроек, социальных революций и производительных сил, становится понятно, почему древние так настаивали на круговращательном характере движения времен.

Слова «базис» и «надстройка» в нынешних исторических трудах попадаются редко. Терминологическая революция, по мнению многих, грянула с высокопринципиальной или же отчаянной заменой сочетания слов «классовая борьба» на сочетание слов «социальная борьба». Но исходная установка нашего марксистского историописания на то, что «главным» в истории является не история, а социология, осталась без изменений. Социологизированность в духе XIX в. мышления отечественного историка заметна даже при его сознательном стремлении избегать собственно марксистской терминологии. Сама манера расставлять акценты на «важнейшем» и «вторичном» (производство не может быть вторичным!), поиск всеобщих причин и обязательных следствий, несложный эволюционизм и набор обязательных «общественных противоречий», даже выбор ключевых понятий — все это никак не желает превращаться из инструментария историка в объект его профессионального интереса.

Особая тема — это, конечно, язык историка. Пока историки не знали, что история — это наука, они думали, что она — вид словесного творчества, и старались писать не без изящества. Ни Геродота, ни Григория Турского, ни Гердера нельзя упрекнуть в невнимании к стилю. В XIX в. ценности меняются, история превращается в науку, и вот уже не конкретный автор, а она, великая и непогрешимая Наука, принимается со страниц исторических сочинений вещать обезличенные абсолютные истины. С этого времени «принятый» стиль высоконаучных исторических трудов начинает (за некоторыми счастливыми национальными исключениями) напоминать голоса дикторов советского радио. Поставленные на особый лад, они все звучали как-то очень похоже, без ярких индивидуальных отличий и с такими нездешними потусторонними интонациями, что сразу становилось ясно — к тебе обращается не какой-то живой человек, а само Государство. Присутствие сверхличностного начала — Науки — легко ощущается не только в отстраненном «мы», от чьего имени обычно ведется трудный рассказ, но и во всей суконной манере изложения, явно призванной скрыть то постыдное обстоятельство, что автор — живой человек, сотворенный вполне обычным, а не каким-нибудь чисто интеллигибельным способом. Широко распространенные недостатки порой начинают восприниматься в качестве нормы. Вот и у нас сложилось диковатое убеждение, что «серьезное» историческое произведение обязательно должно быть скучным, а нескучное произведение не может быть серьезным. Историк может накопать в архивах горы никем не виданных документов, учесть самые экзотические публикации, не читавшиеся до него никем, кроме их авторов, написать с полным знанием дела десяток новаторских книжек, но если он имеет несчастье обладать сколько-нибудь изящным стилем и облекать свой рассказ, заботясь об интересах читателя, в более или менее приятную для усвоения форму, то всегда отыщется какой-нибудь нудный ханжа — блюститель примитивно толкуемой цеховой нравственности, который, не вникнув в суть дела, обвинит его, например, в чем-нибудь вроде увлечения «беллетристическим галопом».

Такой критик не замечает между тем, что нормальный человеческий язык отнюдь не уступает по выразительности «научному» жаргону, до пределов загрязненному столько же «учеными», сколько неудобопроизносимыми и, главное, неточными, по сути, «терминами». Историей отдельных понятий в духе Отто Бруннера и его последователей у нас, кажется, толком никто еще не занимался, а потому нет и понимания того, насколько неопределенны и размыты смыслы множества самых что ни на есть распространенных «научных терминов». Так, вроде бы еще не обращалось внимания, что даже столь важное прилагательное, как «феодальный», в самую что ни на есть ортодоксальную пору под пером самых что ни на есть ортодоксальных авторов то и дело употреблялось в совершенно не марксистском смысле. Почему российское боярство воплощало в себе «феодальную реакцию» по отношению к Ивану Грозному? Основатель опричнины рвался к прогрессивной капиталистической формации, а бояре его туда не пускали? Нет, правильное объяснение надо искать в книгах старых французских историков, еще ничего не слыхавших о марксизме.

Как хорошо известно, одно из самых укорененных «французских» пониманий феодализма — это политическая раздробленность. Слово «феодальный» прилагается к тому, что мешает централизации. И именно в этом смысле оно «контрабандно» в составе более или менее устойчивых словосочетаний перекочевало на страницы сочинений советских историков, читавших много либо французских книг, либо же русских, но написанных под галльским влиянием. Сочетание слов «феодальные сеньоры» в «марксистском» понимании лишено смысла — сеньоров капиталистических или рабовладельческих марксистская социология не знает. Но вот сеньоры, препятствующие централизации страны под скипетром короля, хорошо известны, правда, к основным признакам феодальной общественноэкономической формации они при всей своей объективной реакционности отнесены быть не могут.

Если одно из ключевых понятий, употребляется неряшливо, с постоянными смысловыми шумами, то при склеивании его с другим, не менее неопределенным, степень невнятности резко увеличивается. Что такое государство, сказать непросто, но в марксистской социологии наибольшей популярностью пользовались определения, созданные классиками при рассмотрении современных им национальных государств. Отсюда и машина для подавления, и постоянные армии, тюрьмы, и определенная территория, и суверенитет. С другой стороны, на подсознание русского читателя действует и ассоциация, вызываемая самим звучанием слова «государство» — оно явно происходит от слова «государь». (В западных языках ассоциации совершенно иные, восходящие через посредство итальянского к латинскому status — состояние, статус, устройство, сословие.) А что же такое всем нам из учебников хорошо известное мистическое «государство эпохи феодальной раздробленности»? Страна разорвана на клочки «феодальными сеньорами», но тем не менее есть машина, постоянная армия, суверенитет и определенная территория? Вся раздробленная Русь или же вся раздробленная Франция — это одно государство, хоть его как такового и нет? Или же отдельное государство — это каждое суверенное (опять многозначное словечко из французского словаря) владение младшего отпрыска какого-нибудь мелкого княжеского рода, а его тиун и три холопа и воплощают собой знаменитую «машину для подавления»? Это загадочное «государство эпохи феодальной раздробленности» так мерцает и колеблется при всякой попытке постичь его сущность, что поневоле хочется в отчаянии воскликнуть вместе со Жванецким: «Нет, вы мне скажите, оно есть или его нет? Есть или нет?»

Путем дальнейшего нанизывания подобных «терминов» можно успешно строить теории и без конца писать вполне наукообразные монографии об «особенностях эксплуатации в государстве эпохи феодальной раздробленности» или о «государстве эпохи феодальной раздробленности как политико-правовом выражении социальных противоречий общества зрелого феодализма». Чем гуще смысловой туман, тем интенсивнее могут вестись научно-теоретические дискуссии. Впрочем, в любви к квазинаучным терминам с неопределенным содержанием мы не одиноки. Те же французы всего несколько лет назад чуть не до хрипоты спорили между собой, был ли рубеж X и XI вв. всего лишь mutation или все-таки revolution…

Упоминавшийся Иван Грозный любил временами «перебирать людишек», нам тоже стоило бы хоть изредка «перебирать словечки» из привычного с детства социологического лексикона, на котором, как и встарь, держится наше здание Исторической Науки. Интересно, сколько «научных понятий» выдержит научную проверку на профпригодность? Есть, конечно, «научные термины» и поновее, но использование многих из них носит чисто знаковый характер. Автор светит определенными словами, как ночной корабль опознавательными огнями, чтобы читателю стало ясно, к какому направлению или группе лиц сочинителю хотелось бы себя причислить.

Как бы то ни было, теоретические вопросы обсуждают и у нас все меньше, а конкретные методики — все больше, да и конференции, привлекающие внимание, посвящаются последнее время не столько осмыслению исторического процесса вообще, сколько чему-нибудь более конкретному, например, анализу одной-единственной ночи (которая, правда, была Варфоломеевской). Если история как набор полузасушенных социологических закономерностей (марксистского или немарксистского происхождения — не так важно) действительно исчезает, то на смену ей должен прийти иной доминирующий тип историописания. Как и на Западе, в нем будут превалировать «знаточеские» конкретные штудии, порой раздражающие своей фрагментарностью, вырванностью из сколько-нибудь широкого контекста. Писать, правда, будет принято намного веселее и интереснее, чем сейчас, хотя бы из соображений рекламы. Прошло то время, когда автора академической монографии совершенно не интересовало мнение публики: оно не сказывалось ни на принятии книжки к печати, ни на ее тираже, ни на ее оценке. Теперь за читателя вне пределов ничтожно узкого круга специалистов (а значит, в конечном счете и за спонсора для новых исследований) придется побороться: у того есть много приятных способов провести время, так стоит ли ему, например, выключать видео ради какого-то исторического сочинения? Тяжеловесные монографии классического типа, вероятно, несколько потеряют в значении, а статьи и исторические эссе, напротив, станут более уважаемыми жанрами исторической прозы. Во всяком случае, безусловное право быть толстым сохранится, наверное, только за справочниками: откуда у нынешнего человека время осиливать большую книгу?

Но все же главное, скорее всего, — это установка автора не на вписывание «своего» фрагмента прошлого во все расширяющийся круг заданных некими внешними теоретическими установками внешних связей, а на углубленное выявление собственных свойств именно этого фрагмента «на фоне» индивидуального личного опыта исследователя. При должном тщании и хорошей профессиональной подготовке внутри таких осколков, может быть, и удастся разыскать нечто намного большее, чем эти осколки сами по себе… Собственно, этим и стараются в меру своих сил заниматься авторы альманаха «Казус», в число почетных членов которого они с удовольствием приняли бы и, кажется, в чем-то несколько сходным образом понимавшего историю Геродота из Галикарнаса.

Послесловие автора

Эта статья, законченная в первые месяцы 1998 г., наделала в свое время немало шума и даже вызвала маленький международный скандал. Когда Ю. Л. Бессмертный предложил мне как соредактору написать «что-нибудь теоретическое» для второго выпуска «Казуса», я решил, что в новом альманахе и теоретизировать следует по-новому. Юрий Львович понял содержание сданной мной ему рукописи глубже едва ли не всех ее будущих оппонентов, но сам ее ни хвалить, ни критиковать сразу не стал. Вместо этого он выставил мое сочинение на два публичных обсуждения. В марте того же года статью рассматривали в постоянном семинаре, которым Ю. Л. руководил, а в октябре ее еще раз критиковали в ходе большой конференции по микро- и макроподходам, тоже созванной Ю. Л. Основное содержание первой дискуссии передано в «Казусе-1999», а второй — на страницах сборника «Историк в поиске» (кстати, и без того на удивление содержательного). Второе обсуждение мне запомнилось лучше — во многом благодаря ощущению глухой враждебности, исходившей если и не от всего зала, то от значительной его части. Впрочем, на классическую советскую проработку это мероприятие уже, конечно, никак не тянуло, — Ю. Л. такого просто не допустил бы. Тем не менее на меня слегка повеяло чем-то из того прошлого, о котором старшие изредка вспоминали, поеживаясь. Большинство выступлений оказались либо критическими, либо снисходительными. Было заметно, что дискуссия носит не совсем академический характер, что многие чувствуют себя лично задетыми, но по каким именно причинам, из того, что говорилось с трибуны, понять было сложно. По наивности я полагал, что речь пойдет о проблемах исторического сообщества, которые я пытаюсь если и не анализировать должным образом, то хотя бы называть, но разговор почему-то то и дело сворачивал на мои профессиональные и личные несовершенства. Особенно огорчил неприязненный тон А. Я. Гуревича. Для меня оказалось полной неожиданностью, что человек, вроде бы много натерпевшийся от собственной неортодоксальности, может так нетерпимо реагировать на вольность, допущенную кем-то другим. Впрочем, его раздражение адресовалось, конечно, в первую очередь Ю. Л., а мне досталось скорее заодно…

Прошел год, и вся эта история начала уже забываться, когда от немецких друзей пришла весть, что обо мне появилась публикация не где-нибудь, а во Frankfurter Allgemeine Zeitung. Правда, сообщали они мне об этом кислым тоном и почему-то без всяких поздравлений. Действительно, в одном из сентябрьских номеров за 1999 г. вышел двухколонник под заголовком «Вперед, к Геродоту. Российские историки в поисках истории». Автором была Ютта Шеррер, часто публиковавшая в немецких газетах заметки о российской перестроечной и постперестроечной Intelligenzija, симпатичной, но, увы, сильно отягощенной советским ментальным наследием. По поводу моей статьи Шеррер задавалась вопросом, выразил ли я в ней свой «культурный пессимизм, помноженный на антизападничество» или же убеждение, что «Россия призвана придать новый смысл и значение истории — в порядке компенсации за перенесенное национальное унижение». Ну и в целом моя аргументация воочию показала ей, «сколь долгий путь еще предстоит пройти (российской интеллигенции. — М. Б.) к освобождению от критериев, господствовавших в советском обществе на протяжении более семидесяти лет». Воистину, в чужой культуре и в чужом языке сложнее всего понять иронию. Скорее невзначай все можно вывернуть наизнанку…

Мне пришлось отправить протест редактору FAZ Хеннингу Риттеру из-за полного искажения в его газете моей позиции, что, дескать, нанесло ущерб моей репутации в глазах немецких коллег. К письму прилагалась и саркастическая реплика «Постмодернистский Геродот. Еще раз о новейших спорах историков в России». Риттер вежливо ответил, что не имел бы ничего против ее публикации, если бы не прошло уже более двух месяцев после выхода статьи Шеррер. Да и вообще вряд ли это ее собственная интерпретация: она, должно быть, всего лишь воспроизвела суждения моих же русских коллег. Тем не менее мою критику он ей перешлет. После этого мне не оставалось ничего иного, как рассылать мой неопубликованный памфлет по почтовым ящикам немецких коллег и друзей. Среди них был и Отто Герхард Эксле, директор Института истории Общества им. Макса Планка, ценивший российских историков и всячески их поддерживавший. Наши с Шеррер противоречия так его взволновали, что он попросил меня поскорее приехать и дать ему возможность составить собственное мнение о моих тезисах. Выходит, именно благодаря Ютте Шеррер мне и довелось в феврале 2000 г. прочитать большой доклад «про Геродота» в Гёттингене. После него беспокойство Эксле улеглось: видимо, особенно реакционных суждений он у меня все-таки не услышал… Еще через два года сокращенный и чуть переиначенный вариант все той же статьи в немецком переводе вышел в последнем выпуске Rechtshistorisches Journal. При всяком подходящем случае теперь говорю, что почтенный журнал закрыли сразу же после того, как в нем напечатали меня. На самом деле мою немецкую статью едва ли вообще кто-либо заметил — во всяком случае, никаких откликов на «Vorwarts zu Herodot!» мне не поступало. Уже не помню, отослал ли я оттиск Ютте Шеррер… Вообще-то мы были давно знакомы и при редких встречах вежливо приветствовали друг друга. Тем больше возмущения вызвала у меня ее заметка. Пускай предполагалось, что мне вообще не следовало о ней узнать, но разве госпоже Шеррер сложно было предварительно перепроверить впечатления (то ли собственные, то ли и впрямь ее туповатых русских конфидентов) в непринужденной беседе со мной — главным отрицательным героем задуманной статьи?

С Риттером мы несколько лет спустя однажды встретились во вполне неформальной обстановке. Мое напоминание о том случае удовольствия ему не доставило. Однако предоставить посильную компенсацию он все же посчитал нужным — и заказал мне лишний стакан не очень вкусного пива…

Еще в феврале 1999 г. большие отрывки из моей статьи — разумеется, с моего ведома и согласия — перепечатала «Культура — еженедельная газета интеллигенции». Название осталось тем же — «Вперед, к Геродоту!», но редакция добавила провокационный подзаголовок: «К концу XX века Россия осталась единственной страной мира, в которой еще существует историческая наука». Да и каждому отрывку были даны не менее лихие заглавия: «Возвращение дьявола», «Игры черного человека», «В рефрижераторе», «Период тихого полураспада»… Может, именно яркие редакционные находки «Культуры» привлекли внимание историка и радиожурналиста Владимира Тольца, посвятившего моему опусу в марте того же года целую передачу из его цикла «Разница во времени». Назвал он ее тоже хлестко: «Есть ли будущее у науки о прошлом?» Зачин у него звучал так: «Уже за год до публикации газетного варианта работы, о которой сегодня пойдет речь, она оказалась предметом самых острых дискуссий в узких кругах широко известных специалистов. Многие из них высказывались довольно гневно: рассуждения московского медиевиста могут-де повредить умы юношества, пестуемого в бесчисленных аудиториях российских истфаков, превратно представляют нам настоящее и вообще зовут в прошлое». Как на вопросы В. С. Тольца отвечали Ю. Н. Афанасьев, А. С. Ахиезер, А. Я. Гуревич и Б. М. Парамонов, легко найти в интернете. На мой вкус, дискуссия часто отклонялась то в одну сторону, то в другую от того, что мне представлялось бы ее сутью, но в целом «Геродота» оценили скорее положительно или же нейтрально. Диссонансом прозвучали реплики А. Я. Гуревича. В одной из них он удивительно совпал с Юттой Шеррер: оказывается, я из тех, кто полагает Россию «родиной слонов», поскольку утверждаю, будто «в нашей стране историческая наука добивается таких успехов, каких не добилась историческая наука в остальных странах мира». Тут очень кстати оказалась подмонтирована реплика Ю. Н. Афанасьева, расслышавшего у меня, в отличие от Арона Яковлевича, «издевку или сарказм» и солидаризировавшегося с моей оценкой «самоуверенной позы» отечественной исторической науки…

Тех читателей, у которых «Вперед, к Геродоту!» и сегодня вызывает внутреннее несогласие, а то и протест, я бы на всякий случай просил просмотреть мое заключение к дискуссии во втором выпуске «Казуса». Вдруг я уже успел дать там ответ на какие-нибудь вновь возникшие недоуменные вопросы… Тем же, кому стиль «Геродота» показался сколько-нибудь привлекательным, рекомендую «продолжение» — статью «Выживет ли Клио при глобализации?», вышедшую в «Казусе-2005».

П. Ю. Уваров

Апокатастасис, или Основной инстинкт историка 147

Я прошу вас покорнейше, как поедете в Петербург, скажите всем там вельможам разным: сенаторам и адмиралам, что вот, ваше сиятельство или превосходительство, живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский… Да если этак и государю придется, то скажите и государю, что… в таком-то городе живет Петр Иванович Бобчинский.

Н. В. Гоголь. Ревизор

Всех людей можно разделить на две группы. Одним от этих слов хочется плакать. Другие или посмеются (комедия все-таки), или пожмут недоуменно плечами (комедия, а не смешно). Но почему же для Гоголя так важно, чтобы мы узнали об этих интенциях Бобчинского и, главное, о нем самом, о пустом, в сущности, человеке?

Когда долго препарируешь исторический источник (дневниковые записи, актовый материал, полиптики) и стараешься сделать его пригодным для сериальной истории, загоняя сведения в графы таблиц, готовя их для банка данных, то сталкиваешься с нарастающим сопротивлением материала. И вдруг делаешь открытие, что перед тобой живые люди, со своими судьбами, своими неповторимыми особенностями — добродетелями, пороками и маленькими недостатками. И тогда внезапно возникает удивительное и незабываемое ощущение первого живого контакта — перед тобой реальный человек, и сейчас произойдет что-то очень важное. Затем продолжаешь работу, и возникает множество проблем, связанных чаще всего с оценкой репрезентативности материала («Нет, вы скажите, а сколько процентов от этой выборки думали и поступали именно таким образом?»), с механизмами генерализации (как, перейдя к общему, сохранить и передать ценность уникального/частного и, с другой стороны, как из этой уникальности можно вообще извлечь что-либо общее?). Но за всеми хлопотами остается незабываемым изумление от первого контакта. И по здравом размышлении непонятно, чему удивляешься больше: самому ли контакту или своей реакции на него. Ведь, в сущности, что здесь необычайного — разве историк не знал заранее, что за источником стоят конкретные люди?

Не осмелился бы делать предметом рефлексии свои эмоции, если бы опыт многолетнего общения с историками, составившими авторский контингент альманаха «Казус», не показал, что нечто подобное испытывают некоторые (однако далеко не все) из моих коллег. На заседаниях_[48 часто можно было услышать фразу: «Что может быть для человека интереснее, чем другой человек», или термин «Оживление бумажных человечков», или декларацию: «Моя задача — увидеть французов XVI века во плоти», а то и крик души одного из самых уважаемых наших участников: «Да вы что, не понимаете, что перед вами живые люди!» И в ответ на этот «оживительный пафос» — неизменный и резонный вопрос другой части участников: «А зачем?» Вытаскивать из небытия, материализовывать и сообщать Петербургу и миру о существовании в истории Петра Ивановича Бобчинского можно и даже должно (с этим теперь согласны почти все мои коллеги), но только если за этим стоит какая-то видимая исследовательская цель. Можно на его примере реконструировать тип мелкопоместного провинциального дворянина николаевской эпохи или можно порассуждать о норме и отклонении в поведении личности в ту же эпоху, на худой конец, включить полученные данные в обширное просопографическое исследование.

Но если же последующей генерализации не происходит, если усилия по реинкарнации Петра Ивановича являются самоцелью, если историк будет лишь набирать побольше информации о каждом встреченном им персонаже, то под угрозой оказывается сам метод микроисторического, да и всякого другого исторического исследования. Тогда лучшим образцом для историка может считаться телефонная книга.

И это разговор «среди своих»; а когда же приходится выходить на более широкую аудиторию, пусть даже состоящую из коллег-историков, не вкусивших еще плода от древа микроистории, то здесь недоумения будет куда больше, и даже в альманахе «Казус» увидят в лучшем случае коммерческое предприятие, популяризацию, потакание вкусам толпы.

Возражать на это можно долго и со вкусом. Сослаться на сенсационный успех у публики «Песни о Волге» Резо Габриадзе: Сталинградская битва на фоне трагедии муравья, потерявшего своего муравьенка в бомбежке! 149 Указать на возрождение биографического жанра — как нового, обогащенного методологическими находками последних лет, так и вполне традиционного, проверенного веками. Напомнить о таинственном «мормонском проекте», о котором вполголоса судачат архивные работники во всем мире (зачем это предприимчивым американцам из штата Юта понадобились «мертвые души» наших предков?) 150. И наконец, сослаться на пространную библиографию всевозможных «Geschichte von unten», «microstoria», «personal history». Последний ряд аргументов, как правило, оказывается решающим, ведь историографическая ситуация, историографическая мода — это то, что магически действовало на коллег еще в советские времена.

Итак, разочарование в глобалистских моделях, привлекательность «человеческого измерения», конец великих идей и идеологий, повлекший за собой неизбежное мелкотемье. Все это верно, но в данном случае недостаточно. Ведь «комплекс Бобчинского» (назовем так этот шок, вызванный осознанием, что перед тобой живой человек, и рождающий стремление к максимально полному восстановлению этого человека) возникал и у меня, и у моих коллег независимо от знакомства с трудами Карло Гинзбурга и, возможно, был свойствен нашим предшественникам задолго до микроисторических парадигм.

Весьма поучительно обратиться к поискам, которые вел в этом направлении столь чтимый ныне Л. П. Карсавин. В монографии «Основы средневековой религиозности в ХП-ХШ веках преимущественно в Италии» (1915) он декларирует свою задачу «выделить, а затем изучить объект религиозности в ХП-ХШ веках. Он останется в вере за вычетом ее окаменевших формул, с одной стороны, за вычетом результатов чисто богословской работы над нею, с другой… При этом изучению подлежит не религиозность того или иного представителя названной эпохи, великого или малого, а религиозность широких кругов, которая проявляется и в великих, и в малых» 151.

Это дало возможность говорить о его приоритете в изучении «ментальности» 152. Конечно, видеть в нем провозвестника школы «Анналов» и соратника Марка Блока не более обоснованно, чем в случае с творчеством Эрнста Канторовича_153, — слишком различными были методологические и мировоззренческие установки. Однако ориентация на изучение коллективных религиозных представлений вполне очевидна. Этому же способствует введенное Карсавиным понятие «средний человек», перекликающееся с «идеальными типами» Вебера. Любопытный парафраз модному ныне «исключительному нормальному» можно найти в карсавинском понятии «типический человек». Сюда относятся выдающиеся личности, которые оказываются особо полезными и удобными для познания среднего. «В них та или иная черта достигает высшего напряжения и развития, а следовательно — и наглядности». Подобное замечание повторялось и повторяется сторонниками микроисторических подходов — но трудно не заметить, что и в данном случае Лев Платонович отнюдь не склонен увлекаться уникальностью чьей бы то ни было личности. У гения «есть и некоторые только ему присущие черты. Но они нас не занимают и не входят в область нашего изучения» 154. И как бы ни оценивать взгляды и методы его в тот период, ему вполне можно переадресовать те упреки в обезличенности, которые бросают сейчас не только социальным историкам, но и историкам ментальностей.

Прошло всего пять лет (но каких лет!), и во «Введении в историю», являвшемся, по замыслу автора, руководством для начинающего историка, акценты уже расставлены иначе. Карсавин не отказывается от своих любимых детищ — от «среднего человека эпохи» и «типического человека», но они занимают в его новой системе положение явных аутсайдеров. О них упомянуто буквально на последних страницах этой брошюры и говорится вскользь, с глухой отсылкой к книге 1915 г.

Автора в первую очередь занимает мысль совсем иного рода: «История изучает единичный процесс развития во всей его конкретности и единичности не как экземпляр развития родового и не как родовой или общий процесс, проявляющийся в частных и являющийся для них „законом"… Объект исторического исследования всегда представляет собою некоторое органическое единство как таковое, отличное от окружающего и в своеобразии своем незаменимое — неповторимо ценный момент развития»!55.

Иными словами, г-н Бобчинский мог бы быть ценен для Льва Платоновича сам по себе, а вовсе не как частный случай действия глобальных законов и не как объект для генерализации. Более того, начинающему историку так прямо и рекомендуется заняться изучением тайн его души в первую очередь: «…предметом истории является изучение социально-психического процесса. Понимание его, как и понимание чужой души возможно только путем сопереживания или вживания в них»!56. Вчувствование (Einfuhlung\ сопереживание лежит в основе исторического мышления. Подкрепляя эту декларацию ссылками на мнение самоновейших по тем временам Зиммеля и Дильтея, Карсавин категорически не согласен с субъективизмом последнего. Субъективные переживания и самоощущение историка никоим образом не должны отвлекать от главного: «Речь идет не только и не столько о субъективном переживании исследователя, но о реальном проникновении в душевный процесс, подлинное слияние с ним, как бы ни называлось такое вживание в чужую индивидуальную или коллективную душу». «Несомненно, что, изучая данный конкретный процесс, мы постигаем строение единого исторического процесса как единства. И постигаем не путем отвлечения от данной конкретности, а путем вживания в само это единство» 157.

Как организовать это «вживание», можно только догадываться. Возможно, то была дань интуитивизму — ведь коллега Карсавина П. М. Бицилли записал его в заядлые сторонники Бергсона!58. И действительно, интуиции историка Карсавин отводит большую роль.

Но это не какое-то врожденное качество. Тем Лев Платонович и привлекателен для нас, что он не был чистым методологом или историософом. Проведя много времени в архивах, он понимал, что мастерство историка и его интуиция рождаются от того, что он уже «кончиками пальцев» знает материал, погружен в него. И подробные инструкции о том, как писать историю, ему, в сущности, не нужны. Отсюда его скептическое отношение к пуризму «французских методологов, пытающихся спасти научность истории предъявлением ригористических и зачастую невыполнимых требований» 159.

Но для «вживания» в социально-психическое единство одного упорного труда и протертых в архивах брюк недостаточно — нужно еще некое озарение: «При понимании чужой душевной жизни как целого, при постижении чужой индивидуальности в ее единстве накопление наблюдений само по себе дает еще очень мало — можно знать о другом весьма большое количество фактов и все-таки его не понимать. Напротив, часто одна какая-нибудь черта, даже незначительная частность: тон голоса, движение, поворот головы и т. п. позволяют сразу охватить и понять всю личность, всю индивидуальность этого человека, почти чудесным и неожиданным образом постичь необходимость его внутреннего развития, подлинно понять его. Такое понимание другой индивидуальности возможно и при малом с нею знакомстве, по „первому впечатлению", но, как правило, оно появляется в процессе наблюдения, освещая и объединяя познание дробно и отрывочно…»160

Уверен, что многие из моих коллег с энтузиазмом согласятся с подобными наблюдениями. Причем Лев Платонович вполне осознанно балансирует на той грани, что отделяет историка от литератора. В 1920 г. он опровергает Дильтея: «Конструирование иного душевного процесса по аналогии с моим и только из моего… сближает историю с поэзией, но не дает возможности серьезно отнестись к выводам истории и обосновать ее как науку» 161. Но три года спустя, в фундаментальной и уже куда более сложной «Философии истории», он охотно делает шаг навстречу литературе, поясняя вводимое понятие «момента всеединства»: «Хорошим и вдумчивым художникам-романистам, историкам и даже читателям написанных теми и другими произведений не трудно пояснить взаимоотношение моментов во всеединстве — мы познаем человека не путем простого собирания сведений и наблюдений о нем: подобное собирание, само по себе, совершенно бесполезно, или полезно лишь как средство сосредоточиться на человеке. Во время этого собирания, а часто и при первом знакомстве „с первого взгляда" мы вдруг, внезапно и неожиданно постигаем своеобразное существо человека, его личность. Мы заметили только эту его позу, эту его фразу, и в них, в позе или фразе, сразу схватили то, чего не могли уловить в многочисленных прежних наблюдениях, если таковые у нас были. И не случайно любовь, которая есть вместе с тем и высшая форма познания, возникает внезапно. Определить, передать словами схваченное нами „нечто" мы не в силах» 162.

Разрыв, который наметился между ним и сообществом коллег-историков уже в 1915 г., стал, таким образом, необратимым. Признаться в том, что историк должен полюбить объект своего исследования, чтобы понять его, — такие откровения не прощаются учеными 163.

Но, рассорившись со всеми (и с нахрапистыми марксистами, и с чопорной петербургской профессурой), автор, наделенный от природы едким критическим умом, по-прежнему снисходителен к бывшим коллегам. Декларируя необходимость методологии, системы четких исторических понятий, он признает, что у большинства историков (и блестящих историков) нет не только системы понятий, но и системы мировоззрения, но это им нисколько не мешает. Ведь историк довольствуется интуицией, называя ее чутьем, «девинацией»164.

Упорное нежелание историков определять исследуемую историческую индивидуальность, будь то «французский крестьянин», «немецкий народ» или «Япония», «может побудить теоретика истории к весьма решительному шагу. Он скажет, что история не должна считаться наукою, а если хочет быть ею — должна усовершенствовать свой метод. Он, может быть — теоретики вообще отличаются категоричностью и смелостью своих действий — выдумает новую науку… Историки же теоретика и слушать не станут, а будут продолжать свое дело» 165. И такую беззаботность Карсавин не осуждает, поступая с собратьями куда великодушнее, чем его современник (и во многом единомышленник) Коллингвуд, настаивавший на том, что всякий историк должен быть еще и хорошим философомфбб.

Пока все сказанное, как представляется, вполне понятно читателям, близким к «Казусу», где мы обсуждаем примерно те же проблемы. Но что же все-таки произошло между 1915 и 1920 гг.? Почему Лев Платонович вдруг уверовал в приоритеты изучения неповторимой индивидуальности, почему он отныне не боится того, что история рассыплется на мозаику не связанных фактов и фактиков, почему он, знаток средневековой философии, не опасается теперь номиналистического искуса? Дело в том, что в этот период ему открылось величие идеи Абсолюта как всеединства: «Чтобы могли существовать развитие и наука о нем, субъект развития должен быть всевременным и всепространственным единством… Единство субъекта должно совмещаться с многообразием его проявлений, быть многоединством… Мы познаем и всеобщую значимость данного процесса, не в смысле причинной его связанности с другими, а в смысле укорененности его в общеисторическом»_1_67. Поэтому индивидуальность — личная или коллективная — является лишь моментом всеединства. Но это не мало, это придает любому объекту огромную ценность. «В истории всякое, даже самое частное исследование взаимоотношений между несколькими рукописями одного источника само собою будет исследованием общеисторического характера и возможно только на почве его связи с познанием целокупности социального развития» 168.

Достаточно подняться до осознания этого всеединства, и историк освобождается от груза неразрешимых ранее проблем, снимая противоречия общего и частного, объективного и субъективного. «Через постижение самого частного и ограниченного процесса происходит приобщение наше к нему и в нем к единому общеисторическому процессу развития или, вернее, опознание нами нашего с ним и в нем единства. Этою живою связью нашей со всем прошлым и со всем социально-психическим развитием и объясняются обогащение нашего сознания в исторической работе и тот интерес, с каким мы относимся к фактам минувшего» 169.

Не знаю, как моих коллег, но меня, например, все это вполне устраивает. Да и путь к постижению этой истины вполне понятен и достоин уважения. Творческая работа в архивах вызывает у молодого исследователя неудовлетворенность господствующими позитивистскими и нарождающимися неопозитивистскими интерпретационными моделями. Предвосхитив интерес к ментальности и к «исключительному нормальному», русский историк на этом не останавливается, но в годы социальных катаклизмов и личных испытаний продолжает гносеологические искания и обосновывает собственную метафизическую систему, основываясь на традициях неоплатонизма и на средневековом философском наследии (в особенности на учении Николая Кузанского об «exglomeratio et conglomerate) centri», о свертывании и развертывании Абсолюта как Всеединства). Лежащее в основе системы Карсавина онтологическое отношение Бога и человека дает возможность обосновать исключительную ценность индивидуального для понимания органического единства исторического развития.

Какая величественная исследовательская перспектива! Историк может, отбросив всякие сомнения, заняться казусами, персоналиями и придать наконец фигуре Петра Ивановича Бобчинского подобающие ей космические масштабы в качестве момента стяженного всеединства; и теперь профессиональное мастерство заключается в том, чтобы показать укорененность его в эпохе и эпохи в нем, а не гоняться за призрачными «причинами» и «факторами». Да, лозунг, выдвинутый М. А. Бойцовым, вполне можно было бы дополнить слоганом: «Вперед, к Карсавину!»

Но историографический хеппи-энд получился не слишком убедительным. Ведь сам автор, создав стройную систему и применив ее в замечательной книге о Джордано Бруно 170, повел себя затем несколько странно. Всесторонне оснащенный, этот одаренный исследователь, историк милостью Божией, казалось, должен был горы свернуть. Да и биография его сложилась счастливее, чем у большинства современников. Советская власть добралась до него лишь четверть века спустя, ему удалось остаться профессором всеобщей истории в Университете Витаутаса Великого, сложностей с работой в архивах и библиотеках у него не было. Вот только как «практикующий историк» он кончился. Его философские и богословские труды, его «Поэма о смерти», его диалоги и уже лагерные записи глубоки и талантливы, но историку там поживиться нечем171.

Что же произошло, биографический перелом или органическая эволюция талантливого и ироничного историка в самобытного деятеля русского религиозно-философского Возрождения?

Проницательный М. А. Бойцов отмечает значение экспериментальных стилизаций Карсавина — «Saligia» и «Nodes petropolitanae» 172 — и вспоминает о страстном его увлечении театром. «Не оттуда ли и идея вживания в прошлое как главного средства его познания?» 173 Но, как истинный сын своего Серебряного века, Карсавин не мог видеть в игре лишь игру, а в театре лишь театр. Ведь «оргиастические барабаны», которые, по мысли Стефана Георге (учителя 174 Эрнста Канторовича), должны были преобразовать мир, вполне созвучны пророчеству Вячеслава Иванова — «страна покроется фимелами и орхестрами». Культурный контекст эпохи подсказывал, что игры Льва Платоновича свидетельствовали о его куда больших амбициях, чем чисто академические штудии. Хороший историк в России всегда, увы, больше чем историк.

Но вернемся к «Введению в историю». Критикуя там теорию прогресса (что ныне также весьма популярно), он пишет, что сей идеал, то есть полнота жизни человечества во всех ее проявлениях и счастье, несостоятелен: «Для того чтобы стать нравственно приемлемым, идеал должен сделаться достоянием всех людей, как еще не рожденных, так и нас и умерших. С другой стороны, из него нельзя устранить ни одного из достижений прошлого, которые в силу их неповторимой и конкретной индивидуальности не могут быть так же воспроизведены грядущими поколениями и должны быть реальностью, а не образами воспоминания. Все это достижимо лишь во всевременном и всепространственном реальном синтезе исторического развития» 175.

Незабвенная коллежская регистраторша Коробочка при этих словах непременно перекрестилась бы: не просто сохранить добрую память о Бобчинском, но его самого сделать реальностью'. Так и слышится ее вопрос: «Да как же, я, право, в толк-то не возьму? Нешто хочешь ты их откапывать из земли?» Петр Иванович, выходит, не зря просил замолвить за него словечко — не только его неповторимая индивидуальность важна для нас и для наших целей, но и наш скромный труд, оказывается, очень важен для него. А Карсавин продолжает: «Развертывающийся ныне перед нами и воспринимаемый нами во времени и в пространстве процесс, процесс, удручающий нас видимым погибанием и умиранием, должен стать для нас реальным во всей своей конкретности, во всех своих моментах. А это возможно, только если „мы изменимся", если преодолеем пространство, если „небеса совьются в свиток", а время преобразуется в вечность. И такое понимание идеала или „прогресса" не только согласуется с принципами истории, из них вытекая, но и устраняет все отмеченные нами противоречия. Оно вместе с тем оправдывает смысл и назначение всякого момента истории и всякого индивидуального труда… Оно, наконец, позволяет понимать историческое познание как приближение к истинному всевременному познанию и приобщение ко всевременному единому бытию» 176.

Не надо было быть медиевистом, чтобы в 1920 г. чувствовать, что небеса вот-вот совьются в свиток. И все же не эсхатологический ужас перед «Концом истории» (и не по Фукуяме, а по Асахаре) занимает мыслителя, равно как удручают его не ужасы большевизма, голод или тиф сами по себе, а смерть как явление, как философская проблема. Смысл деятельности историка, да и всего человечества, — в победе над смертью.

Через десять лет Карсавин написал прекрасное произведение — «Поэму о смерти». Там можно найти все старые идеи бывшего историка: и «вчувствование» — поэма открывается образом женщины на костре, и всеобщую связь людей, и важность индивидуального для всеобщего, и проклятие смерти. «Какие-то нежные тоненькие ниточки связывают всех нас, и живых и мертвых, весь мир, становятся все тоньше и не рвутся. Не ниточки — тоненькие жилки, по которым бежит наша общая кровь. Наши неслышимые вздохи сливаются в один тяжелый вздох. Наши слабенькие стоны — в невыносимый вопль всего живого, в бессильные проклятия страданиям и смерти. Разве необходимо, чтобы стон человечества был одноголосым? Он может быть и полифоничным. Так еще величественнее» 177. И конечно, в этом лабиринте любовь становится путеводной нитью, и он рассуждает о судьбе своей возлюбленной Элените после смерти:

«Нет, не существует души, которая вместе с тем не была бы и вечно умирающим телом. Тело же твое лишь один из центров и образов безграничного мира… В другом мире и в другой плоти не может быть этот момент души. Только из этого тела сознаю я свой мир. Только в этом моем теле он так сознает себя и страдает…»

«У Элените, как у Габсбургов, несколько выдается нижняя губа, и на верхней маленькая бородавка. Найдется ли этим „недостаткам" место в „совершенном" эфирном теле? — Если захочешь, будут тебе и Габсбургская губа, и бородавка.

Хочу, чтобы она во всем была лучше других. Но хочу, чтобы она осталась и такою, какой была. Придумай-ка подобное тело! При одной мысли о нем смутится даже св. Григорий Нисский» 178.

Этот «Великий каппадокиец» вспоминается Львом Платоновичем в наивысшии момент его творчества далеко не случайно. 1 ригории Нисский чрезвычайно важен для мировоззрения Карсавина. В 1926 г. в Париже он издает учебное пособие для русской семинарии «Святые отцы и учители церкви». Лучшие страницы посвящены были этому отцу церкви. Вот как излагаются его взгляды:

«Все мировое развитие завершится „восстановлением всяческого"(алокатаетат; тсоу лахтсоу). Однако земное бытие не теряет при этом… своего единократного и центрального значения… Когда все люди родятся, но не все еще умрут, оставшиеся в живых изменятся, а мертвые воскреснут: и те и другие для возвращения в нерасторжимое единство, ранее объединенное в одном целом и по разложении вновь соединившееся. Ведь, как пишет святой, если управляющая вселенною Сила даст разложившимся стихиям знак воссоединиться, душа восстановит цепь своего тела. Причем каждая часть будет установлена вновь согласно с первоначальным обычным для нее состоянием и примет знакомый ей вид…

Воскресшее тело будет телом индивидуальным. — „Что для меня воскресение, если вместо меня возвратится к жизни кто-то другой? Как узнаю себя самого в себе уже не себя?" И лишь по восстановлении и очищении всего наступит „день осьмой", „день великий". Истинно и всецело будет Бог „всяческим во всяческом"».

«Система Григория Нисского — одно из высших и самых глубоких индивидуальных осмыслений христианства, далеко еще не понятое и не оцененное», — делает вывод автор 179.

Святой отец напряженно думал над проблемами апокатастасиса, объясняя, например, каким образом возможно восстановить тело умершего, после того как оно разложилось: в посмертном рассеянии душа как бы охраняет своей метой каждую частичку бывшего человеческого единства. И подобных рассуждений у Григория Нисского немало. Но насколько важны будущим священникам эти сюжеты для «раскрытия православия»? Современник и оппонент Карсавина, оказавшийся более него удачливым в преподавании богословия парижским студентам, — В. Н. Лосский — говорит об апокатастасисе лишь в одном из своих трудов, причем очень кратко: «После воплощения и воскрешения смерть не спокойна: она уже не абсолютна. Все теперь устремляется к атюкатаотат^ tcov пахтам („восстановлению всяческих"), к полному восстановлению всего, что разрушается смертью, к осиянию всего космоса славой Божией, которая станет „все во всем". Из этой полноты не будет исключена и свобода каждой личности, которой будет даровано божественным светом совершенное сознание своей немощи» 180.

И не так уж и велики расхождения его с Карсавиным, но ясно, что Лосского интересуют вовсе не подробности воскрешения, а христологические проблемы, а Григорий Нисский упоминается им совсем по иному поводу. Такая позиция канонически более оправдана. Ведь и сам Карсавин не без сожаления вынужден был признать, что учение об апокатастасисе не было «признано точным выражением христианской истины. Оно даже косвенно оказалось опорочено в „оригенистских спорах" и в канонах… подписанных патриархами» 181.

Почему же слова апостола Павла: «Последний же враг истребится — смерть», «Иначе что делают крестящиеся для мертвых? Если мертвые совсем не воскресают…» (I Кор, 15–26, 29) и тексты Григория Нисского производят на двух авторов разное действие? Как мне представляется, в немалой степени потому, что Лосский — логик-богослов, а в Карсавине жив еще историк-профессионал. Но насколько по-новому могут зазвучать для нас теперь его слова о «вживании» и «восстановлении по частям»! Восстановление необходимо для полноты всеобщего, для конечной победы над смертью, для осуществления конца истории, и историку, похоже, отводилась в этом деянии особая роль.

Не берусь вторгаться в эту область, но смею предположить, что Лев Платонович, постоянно нарушавший правила игры, принятые у историков и философов, и в богословии оказался несколько удален от православной ортодоксии.

Другой мыслитель, отпавший от ортодоксии, но на сей раз — от католической, Пьер Тейяр де Шарден, начиная совершенно с иных исходных позиций, приходит к выводам, почти дословно совпадающим с карсавинскими. Можно спорить о том, насколько правомерно сближение его «пункта Омега» со Всеединством, но, столь же едко критикуя теорию прогресса, как и его ровесник Карсавин, французский мыслитель уверен, что отказ от восстановления индивидуальных сознаний будет означать фиаско эволюции: «Радикальный порок всех форм веры в прогресс, когда она выражается в позитивистских символах, в том, что они не устраняют окончательно смерти… 182

Если послушать учеников Маркса, то человечеству достаточно накапливать последовательные достижения, которые оставляет каждый из нас после смерти: наши идеи, открытия, творения искусств… Не является ли все это нетленное лучшей частью нашего существа?.. Но таким вкладом в общность мы передаем далеко не самое ценное. В самых благоприятных случаях нам удается передать другим лишь тень себя. Наши творения? Но какое из человеческих творений имеет самое большое значение для коренных интересов жизни вообще, если не создание каждым из нас в себе абсолютно оригинального центра, в котором универсум осознает себя уникальным, неподражаемым образом, а именно нашего „я", нашей личности? Более глубокий, чем все его лучи, сам фокус нашего сознания — вот то существенное, что должен вернуть себе Омега, чтобы действительно быть Омегой» 183.

Роль двигателя на пути к Омеге отец Пьер отводит любви — «ключевой космической энергии». И ссылается он на любимого Карсавиным Николая Кузанского. Кстати, оба исследователя начинали свой путь с общего увлечения Анри Бергсоном.

Представляется, однако, немаловажным, что Тейяр де Шарден — палеонтолог с солидным стажем полевых работ. Родство его с Карсавиным в том, что оба начинали генерировать свои метафизические теории только после того, как долго трудились над восстановлением исчезнувших особей и индивидуумов по фрагментам.

Но помимо некоей внутренней логики творчества Карсавина, продиктованной его изначальной профессией, в его взглядах с легкостью можно обнаружить мощное влияние того самого «культурного фонда», расхожих идей, к изучению которых он сам и призывал в своих ранних работах.

Для русской культуры, в том числе и для культуры Серебряного века, оказалась чрезвычайно значимой идея, наиболее полно сформулированная в «Философии общего дела» Николая Федорова.

Легко было Карсавину и Тейяру де Шардену критиковать моральное несовершенство теории прогресса — ведь они занимались этим тогда, когда XX в. уже явил свой оскал. Федоров же пришел к этому в самый разгар позитивистского оптимизма, еще в 60-70-х гг. прошлого века: «Прогресс состоит в сознании сынами своего превосходства над отцами и в сознании живущими своего превосходства над умершими. Но в то же время он является сознанием своего полного ничтожества пред смертью, пред слепою, бесчувственною историей. Цель прогресса — развитая личность служит лишь еще большему разъединению людей… Подлинный прогресс требует воскрешения»184.

Для воскресения мертвых не нужно ждать конца времен. Оно должно стать результатом сознательной деятельности человечества, сплотившегося в этом единственно великом «Общем деле», где «все живущие должны быть историками, а все умершие — предметом истории, неотделимой от естествознания и естествоуправления. То будет всецельность, воскрешение и преображение мира».

Естественная череда смертей нормальна, пока не пробудилось сознание. Но человеческое сознание начинает свое пробуждение с острого чувства своей индивидуальности и с глубокого страдания от утраты другого. Уничтожение человеческого «я», личности как неподмененного и нерасторжимого духовно-телесного единства, наделенного уникальным самосознанием, ощущается человеком как трагическая катастрофа, ставящая под сомнение разумность всего порядка вещей!85.

Казалось бы, в отличие от индивидуального человека бесконечное будущее человечеству как сущности, наделенной разумом и духом, гарантировано. Однако оказывается, что онтологическая судьба человечества в целом никак не может быть отделена от судьбы единичных людей. И, не решив проблемы их восстановления, человечество неизбежно погибнет в результате энтропии, всеобщего рассеивания.

Опираясь на Священное Писание и на патристику, на громадный пласт философского наследия и на естественно-научные данные, Федоров разрабатывал всесторонний план преобразования мира, рисуя вполне конкретные пути к реальному воскрешению, к размещению воскресших, к организации новой жизни в преображенном обществе. Самое удивительное, что большинство неразрешимых проблем материального плана, на которые указывали Федорову скептики, современной наукой вполне решаемы, если уже не разрешены.

Величие идей «Общего дела» зачаровывало Достоевского и Толстого, Владимира Соловьева; как к родному к нему отнеслись символисты, русские космисты, Вернадский, Чижевский, Циолковский, футуристы — и первый среди них Маяковский, и столь разные люди, как Андрей Платонов и Борис Пастернак. Этот список можно продолжать, подверстывая в него всё новые имена и деяния, вплоть до бальзамирования вождя мирового пролетариата.

В этой блестящей перспективе Петру Ивановичу Бобчинскому суждено было воскреснуть не под пером историка, не в конце времен, не в пункте Омега, а в самом скором будущем, в лаборатории генной инженерии под наблюдением доктора Збарского. Брр!

Но для нас важно другое. Федоров не просто всему роду человеческому сулил овладение профессией историка. Он и сам был «из наших», из практикующих историков. Начав с преподавания истории и географии в школе, он прославился как бессменный библиограф Румянцевского музея. Он был гениальным библиографом, лучшим не только в России, но, по всей видимости, и во всей Европе, намного опередив время в области науки о сохранении информации.

Продумывая целесообразную систему организации письменных памятников прошедшего и происходящего, расставляя тома, он задался целью увидеть живых людей, создавших эти книги, — гениев и бездарностей, талантов и посредственностей, умных и неумных, благородных и низких. Он планировал организовать работу библиотек календарным порядком по дням смерти авторов «по принципу ежедневного поминовения». Он пропагандировал сухую науку библиографию и архивоведение: «Ведь что такое на деле библиография: в случае смерти автора на книгу должно смотреть как на останки, от сохранения коих как бы зависит самое возвращение к жизни автора… Представьте себе, что встали из гробов творцы, и каждый из них, указывая на свое сочинение, как бы демонстрируя его обложку, призывает всех к его прочтению и исследованию… Если хранилище книг сравнить с могилою, то чтение, или, точнее, исследование, будет выходом из могилы, а выставка — как бы воскресением» j_86.

Таким образом, «профессиональная компонента» в его учении была достаточно сильной. Но, как учил все тот же ранний Карсавин, значение выдающейся личности («типического человека», по его терминологии) в том и состоит, что он сказал то, что от него хотели услышать, выразил те идеи, которые были разлиты в обществе. Каждый, кто сталкивался с идеями Федорова, поражался их созвучности неким сокровенным своим чувствам. И действительно, идея обретения всеединства человечеством, любовно занятым Общим делом — рукотворным апокатастасисом, казалась укорененной в массах в не меньшей степени, чем другая часть апокалиптической программы — борьба со злом и построение рукотворного Тысячелетнего царства.

Приведу лишь один пример. В цикле рассказов Горького «По Руси» есть один, носящий характерное заглавие — «Кладбище». Именно там чудаковатый провинциальный поручик Савва Хорват сбивчиво увещевает молодого Пешкова: «Представьте, что каждый город, село, каждое скопление людей ведет запись делам своим. Так сказать — „Книгу живота". И — пишется все. Все, что необходимо знать о человеке, который жил с нами и отошел от нас… Жизнь вся насквозь — великое дело незаметно — маленьких людей, не скрывайте их работу, покажите ее… Я хочу, молодой человек, чтобы ничто, достойное внимания, не исчезло из памяти людей. А в жизни — все достойно вашего внимания. И — моего! Жизнь недостаточно уплотнена, и каждый из нас чувствует себя без опоры в ней именно потому, сударь мой, что мы невнимательны к людям…»

Но что там пролетарский писатель, когда такие титаны, как Толстой и Достоевский, стремились завязать контакт с Федоровым — настолько высказанная им идея соответствовала тому, что они чувствовали и писали задолго до того, как прослышали о чудаковатом московском библиотекаре. В лице этих глыб сама классическая русская литература спешила засвидетельствовать свое почтение «Общему делу».

Вот и настала пора вернуться к Гоголю, огласившему сокровенное желание Петра Ивановича Бобчинского в самый, казалось бы, неподходящий для того момент. Все это не случайно. Ведь не пеньку, не ворвань, а именно мертвые души скупает Чичиков. Торжественно он извлекает их на свет Божий из заветной шкатулки: «Когда взглянул он потом на эти листики, на мужиков, которые, точно, были когда-то мужиками, работали, пахали, пьянствовали, извозничали, обманывали бар, а может быть, и просто были хорошими мужиками, то какое-то странное, непонятное ему самому чувство овладело им. Каждая из записочек как будто имела какой-то особый характер, и через то как будто бы самые мужики получали свой собственный характер. Мужики, принадлежавшие Коробочке, все почти были с придатками и прозвищами… Реестр Собакевича поражал необыкновенною полнотою и обстоятельностию, ни одно из качеств мужика не было пропущено; об одном было сказано: „хороший столяр", к другому приписано: „дело смыслит и хмельного не берет". Означено было также обстоятельно, кто отец и кто мать, и какого оба были поведения; у одного только какого-то Федотова было написано: „отец неизвестно кто, а родился от дворовой девки Капитолины, но хорошего нрава и не вор". Все сии подробности придавали какой-то особенный вид свежести: казалось, как будто мужики еще вчера были живы. Смотря долго на имена их, он умилился духом и, вздохнувши, произнес: „Батюшки мои, сколько вас здесь напичкано! что вы, сердечные мои, поделывали на веку своем? как перебивались?" И глаза его невольно остановились на одной фамилии: это был известный Петр Савельев Неуважай-Корыто, принадлежавший когда-то помещице Коробочке».

Далее следует незабываемая серия восстановлений жизненного пути Степана Пробки, Максима Телятникова, Елизаветъ Воробья и многих других.

Можно было бы вспомнить о начальных шагах Гоголя на историческом поприще и на этом основании счесть его еще одним «из наших», да совесть не позволяет. Дело в том, что воскресительный пафос неотделим от его писательского дара и той величественной задачи, которую он уже давно поставил перед собою. По мнению Абрама Терца, «его поэма — это купчая крепость, заключенная на освобождение человечества от смерти, на овладение миром с помощью слова. Жаль, сделка не состоялась…» И еще: «В Гоголе явлена забытая современной словесностью связь с изначальной магией, чем некогда промышляло искусство, чем долго оно оставалось и, быть может, еще остается где-то в глубине души по скрытой, внутренней сути, представленной так наглядно в творчестве Гоголя. В нем сильнее, чем в ком-либо, проступала темная память о волшебном значении ныне безвредных и никчемных процессов. Отчего и художник в нем без конца раздирался страхами и обязанностями потерявшего управление над своими чарами знахаря, действовавшего в условиях, когда его наваждения рассматривались всеми по классу эстетики и фантазии» 87. И по классу истории, добавим мы pro domo suo. Впрочем, нельзя же во всем верить Терцу! Это, может быть, XIX в. забыл о связи слова, литературы и истории с магией, а XX в. о ней очень даже вспомнил. Но не спорить же сейчас о постмодернизме…

Возьмем новейший пример. Андрей Макин! 88, «писатель земли французской», описывает переживания отрока из глухого заволжского города, созерцающего трех красавиц с пожелтевшей газетной вырезки: «Вот тут-то мне на ум, вновь обратившийся к трем красавицам, пришла эта мысль. Я сказал себе: но ведь было же все-таки в их жизни это ясное, свежее осеннее утро. Эта аллея, усеянная опавшими листьями, где они остановились на какое-то мгновение и замерли перед объективом, остановив это мгновение… Да, было в их жизни одно яркое осеннее утро… Эти немногие слова совершили чудо. Ибо внезапно я всеми пятью чувствами ощутил мгновение, остановленное улыбкой трех женщин. Я очутился прямо в его осенних запахах. Ноздри мои трепетали… Да, я жил полно, насыщенно жил в их времени!»

Герой и дальше использует этот механизм: «Преображение трех красавиц позволяло надеяться, что чудо можно повторить. Я хорошо помнил ту простую фразу, которая его вызвала…» И он с успехом применяет этот прием, задумавшись после и о роли языка в «оживлении картин»… «Шарлота говорила по-французски. А могла бы и по-русски. Это ничего не отняло бы у воссозданного мгновения. Значит, существует что-то вроде языка-посредника. Универсальный язык! Я снова вспомнил о том межъязычье, которое открыл благодаря оговорке, о „языке удивления“. Тогда-то впервые мой ум пронизала мысль: а что, если на этом языке можно писать? Я сел на пол и закрыл глаза. Я ощущал в себе вибрирующую вещественность всех этих жизней…»189

То ли доверчивые французы пленились экзотикой истин, для русских литераторов вполне банальных, то ли вспомнили, что о чем-то подобном писал некогда Марсель Пруст, но, во всяком случае, Макин собрал беспрецедентный урожай литературных премий, начиная с высшей Гонкуровской. Для нас же важно почти полное его совпадение с рассуждениями Карсавина о «вчувствовании» и «сопереживании» как о необходимых шагах на пути к постижению Всеединства.

Подведем итоги. Я не призываю историков гнаться ни за Гонкуровской премией, ни даже за Букеровской. Более того, ни в коем случае я не призываю их во всем следовать примеру Карсавина, Тейяра де Шардена и Федорова. Ведь стоило прекрасному историку Карсавину сформулировать свою метафизическую систему, как он покинул нашу науку. Талантливый палеонтолог, открывший синантропа, Тейяр де Шарден после публикации своего «Феномена человека» остаток времени потратил на споры с Римом. Румянцевская библиотека осиротела, как только гениальный библиограф Федоров сформулировал наконец свою «Философию общего дела», приступив к ее пропаганде. Нет, мы и так потеряли достаточно своих коллег, эмигрировавших в область чистой эпистемологии.

Но, быть может, приведенные примеры и рассуждения помогут нам лучше понять себя. Понять, что помимо историографической моды и внутренней логики науки существует еще и естественная тяга историка к оживлению прошлого 190, уходящая в седую древность нашей профессии, в те времена, когда мы действительно еще не отделились не только от литературы или от богословия, но и от магии. И помнить, что желание откликнуться на призыв Петра Ивановича Бобчинского чревато серьезными последствиями, манящими перспективами и возможными потерями. Но в любом случае — это «основной инстинкт» историка.

Послесловие автора

Впервые текст был опубликован в сборнике: Историк в поиске. Микро- и макроподходы к изучению прошлого. М., 1999. С. 184–206. А вскоре — в очередном выпуске альманаха «Казус», с некоторыми дополнениями: «Казус-2000. Индивидуальное и уникальное в истории». Вып. 3. М., 2000. С. 15–32.

Уже «Историк в поиске» вызвал неоднозначную реакцию, но там «Апокатастасис» как-то терялся на фоне более ярких статей — манифеста М. А. Бойцова «Вперед, к Геродоту!» и полемичной реплики И. Е. Копосова «О невозможности микроистории». Когда же мой текст был в несколько более развернутом виде опубликован в альманахе «Казус», он вызвал отклики: критичный Л. М. Баткина, совсем-совсем критичный А. Л. Ястребицкой и достаточно доброжелательный Б. Е. Степанова. На что я написал ответ: «О невозможном и плодотворном» (Казус-2000. С. 118–124). К сожалению, сейчас мне пришлось отказаться от публикации материалов полемики — получить согласие авторов критических замечаний показалось трудной задачей, а издавать один лишь мой ответ было бы уж совсем нелепо. Помимо того что с материалами этой дискуссии можно ознакомиться на страницах альманаха «Казус», она подверглась историографическому анализу: Свешников А. В., Степанов Б. Е. История одного классика: Лев Платонович Карсавин в постсоветской историографии // Классика и классики в социальном и гуманитарном знании. М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 225–227.

А. Л. Ястребицкая очень на меня тогда обиделась за Карсавина, я же отвечал довольно-таки задиристо, впервые примерив на себя личину воинствующего историка-эмпирика. Милая Алла Львовна! Мы, конечно же, вскоре помирились, и она со свойственной ей непосредственностью спрашивала: «Паша, у тебя остался тот номер „Казуса", где мы ругаемся?»

Ю. Л. Бессмертный

Многоликая история (проблема интеграции микро-и макроподходов) 191

Осознанное или неосознанное сопоставление индивидом господствующих в окружающем его мире норм поведения с собственными интенциями — неотъемлемое свойство любого человека в любом социуме. Та или иная мера конфликта между принятыми в обществе нормами и личными устремлениями неизбежна едва ли не всюду. В развертывании этого конфликта и его посильном преодолении содержится — в свернутом виде — вся история социализации человека!92.

Естественно, что историки с давних пор интересовались как тем единичным, что характеризовало отдельного человека и его намерения, так и массовым, выражавшим групповые стереотипы социальных агломераций. В этом смысле можно было бы сказать, что микро- и макроанализ прошлого стары как мир 193. Иное дело — эпистемологическое осмысление их коллизии. Сравнение исследовательских процедур, лежащих в основе каждого из этих подходов, выявление их сходства и различия, уяснение обстоятельств преобладания того или иного из них в историографической практике разного времени и особенно обсуждение проблемы соединимости этих подходов — вот что отличает современные дискуссии о микро- и макроистории.

Чтобы говорить об этой центральной проблеме со знанием дела, следует вначале уяснить, чем, на взгляд современных историков, различаются два сопоставляемых подхода. Суждения по этому вопросу разных исследователей далеко не во всем совпадают. Различаются не только вербализуемые ими намерения; еще очевиднее разброс в реальном осмыслении микроистории и способах ее применения. Опираясь на весьма разросшуюся за последние годы историографию этого направления_194, можно было бы констатировать следующее.

Чаще всего при определении сути микроистории вспоминают об относительно малой величине исследуемого объекта, позволяющей изучать его предельно интенсивно, со всеми возможными подробностями, во всех его возможных связях и взаимодействиях. Метафорически говорят также о «сужении» в микроистории «поля наблюдения», об использовании в ней микроскопа, об «уменьшении масштаба» анализа, обеспечивающего возможность разглядеть мельчайшие детали, о сокращении «фокусного расстояния» исследовательского объектива! 95 и т. п. При всей образности этих характеристик, они, однако, не идут дальше описания некоторых внешних и, я бы сказал, формальных особенностей объекта микроистории и используемых в ней исследовательских приемов.

Более содержательны те определения данного подхода, в которых о нем говорится как об «истории в малом» (а не «истории малого»), или же как об истории индивидуального опыта конкретных участников исторических процессов (а не истории «условий их деятельности»), или же как об истории «нормальных исключений», а не одной только истории наиболее типичного 196. Однако и в этих определениях нет эксплицитного обоснования эпистемологической потребности в микроанализе как в особом ракурсе исторического познания.

Может быть, правы те, кто вообще не видит в микроистории ничего, кроме набора более или менее тривиальных исследовательских приемов? В самом деле, открывает ли микроистория какие-либо новые возможности познания прошлого?

Обсуждая этот вопрос, я должен коснуться некоторых конститутивных особенностей предмета исторического исследования и истории как таковой, особенностей, все чаще привлекающих внимание специалистов в последнее время 197. Человеческое общество — не просто очень сложная система. Она принадлежит к особому классу так называемых открытых систем. Все входящие в общество индивиды в той или иной мере обладают возможностью действий, которые нельзя смоделировать ни исходя из их собственной оценки ситуации, ни вообще из какого бы то ни было набора рациональных мотивові98. Естественно, что даже в полностью идентичных социальных условиях не удается обнаружить идентичности поведения индивидов; и наоборот, идентичное поведение индивидов не обязательно предполагает тождественность его общих социальных предпосылок! 99. Наиболее непосредственно это связано с исключительной вариативностью внутренней организации каждого индивида, изменчивостью его психофизических черт, бесконечным многообразием его жизненных обстоятельств200. Исследователи констатируют, что поведение членов любого человеческого сообщества не подчиняется единообразной утилитарности по принципу: «стимул — реакция»201. Перед каждым человеком открыт больший или меньший «зазор свободы» действий. В более общем плане все это выражает одну из тех особенностей человеческих обществ, которая все чаще привлекает в последнее время внимание философов и социологов и которая предполагает, что ни одно из них нельзя мыслить как вполне интегрированную систему202.

Речь идет о том, что система межличностных отношений, особенно в доиндустриальное время, оказывается как бы недостаточно упорядоченной (условно говоря, «недостаточно системной»). Ее элементы и соединяющие их связи отличаются особой лабильностью. Мало того, они допускают существование в рамках системы не подчиняющихся ей феноменов: внутри системы обнаруживаются, так сказать, «разъемы», в которых могут существовать «чужеродные», выламывающиеся из нее элементы. Соответственно, процессы исторического развития выступают как отличающиеся дискретностью, прерывностью, облегчающими появление «незапрограммированных» ситуаций и казусов203.

Ставя под сомнение гомогенность структуры межличностных отношений, все это мешает рассматривать их как нечто внутренне цельное, доступное однолинейному видению. Приходится постоянно принимать во внимание, что, с одной стороны, эти отношения — функция больших структур, охватывающих всех участников этих отношений, а с другой — что ни одна из таких структур не «поглощает» действующих в них индивидов полностью, оставляя место для проявления ими субъективного, частного, личного. Иными словами, воздействие на каждого индивида со стороны социальной группы и со стороны его собственной субъективности имеет разную природу и реализуется как бы в разных «регистрах».

Своеобразная разорванность этих воздействий, их сущностные различия делают невозможным их осмысление с помощью одних и тех же приемов. Макроанализ, необходимый для понимания функций и влияния больших структур, неприменим для уяснения роли личностных особенностей отдельных персонажей. Наоборот, микроанализ непригоден при изучении роли больших структур и повторяющихся процессов. Недооценивать какой бы то ни было из этих двух аспектов познания прошлого не приходится. Без внимания к макроструктурам немыслимо рассмотрение прошлого. Ведь как бы мы ни пытались замкнуться в рамках любого индивидуального казуса, всякая попытка его осмысления потребует как-то «соизмерить» его с окружающим миром и с аналогичными или, наоборот, отличными от него социальными явлениями. Иными словами, необходим некоторый понятийный инструментарий, позволяющий «подняться» над данным индивидуальным казусом. Этого можно достичь только на основе осознанного (или неосознанного) обращения к массовому материалу, то есть с учетом некоторой исторической глобальности. Любая попытка замкнуться в изолированном, «микроисторическом» изучении отдельных казусов означала бы конец истории как способа осмысления прошлого.

Но для историка столь же (если не более) значима и обратная установка: посильно уразуметь (осмыслить) глобальное можно только с учетом того, что в истории оно реализуется лишь в индивидуальном. Ведь историк имеет дело с живыми людьми, и без уяснения их сознательного (или объективно складывающегося) вмешательства в ход событий — «вмешательства», которое реализуется в ходе действий индивидов. — осмыслить прошлое не представляется возможным. И дело не только в способности конкретных индивидов, участвующих в событиях и процессах, наложить на них свой отпечаток и придать, казалось бы, однородным историческим явлениям большую или меньшую непохожесть. Своеобразие истории и ее отличие, например, от социологии — как раз в сосредоточении на формах реальной социальной практики прошлого, а не в выявлении имевших место в прошлом теоретических возможностей общественного развития. Между тем эта социальная практика раскрывается отнюдь не только через массовое и повторяющееся. Нередко ее смысл выявляется ярче всего именно через уникальное и индивидуальное204. Нельзя забывать, что стержнем любого сообщества одухотворенных существ выступает его культурная уникальность205. Ее не понять, если интересоваться только массовым и повторяющимся206. К тому же, поскольку помыслы и поступки человека зависят не только от рационального начала, их осмысление историком нуждается в проникновении во всю сложность внутреннего мира каждого из исследуемых героев. Только при таком проникновении можно приблизиться к раскрытию сложных, не всегда осознаваемых самим человеком импульсов его действий. Необходимо, следовательно, специальное внимание к персональным отличиям каждого действующего лица истории 207.

Все это заставляет видеть в микроанализе незаменимый познавательный инструмент. Только с его помощью можно рассмотреть, как возможности общественного развития реализовывались в действиях конкретных персонажей, как и почему эти персонажи выбирали из всех возможных свою собственную «стратегию» поведения и почему отдавали предпочтение тем или иным решениям (в том числе и таким, которые порой выглядят безумными, на взгляд нашего современника)208. При охарактеризованном выше понимании сути исторического познания и его объекта микроистория выступает как непреоборимая потребность, как насущная эпистемологическая необходимость, как незаменимый ракурс исторического анализа для понимания не только девиантных (или уникальных) ситуаций, но и всякого конкретного казуса, всегда окрашенного индивидуальностью его участников. И именно микроистория способна выявить зреющие подспудно интенции индивидуального поведения, чреватые изменением сложившихся стереотипов.

С особой силой микроистория востребуется сегодня. Лишь отчасти это связано с острой критикой чрезмерного крена в макроисторию в недавнем прошлом. Не стоит, кроме того, забывать об особой озабоченности нашего современника драматическим противостоянием общества (и всей связанной с ним системы массовых стереотипов) и отдельно взятого индивида. Эта озабоченность неизбежно порождает жажду современного человека понять, как вообще могут согласовываться массовое и индивидуальное и в какой мере история зависит от решений, принимаемых каждым из нас209.

Возвращаясь таким образом к центральной для нас проблеме интеграции микро- и макроподходов в истории, следует иметь в виду уже не раз высказывавшееся суждение о логической трудности в ее разрешении. По мнению ряда исследователей, полному и последовательному совмещению этих двух подходов препятствует «принципиальное противоречие между жизнью как объектом познания и наукой как средством познания»210. Это противоречие обусловливает различия макроистории и микроистории в предмете и в типе анализа. Первая рассматривает «познаваемые объекты в их ряду» (и повторяемости) и потому «позволяет выделить объединяющую их закономерность». Вторая исследует «индивида в его неповторимости», «человека во всей бесконечности его связей с окружающими», «среду обитания и культуру в их непрестанной изменчивости», иными словами, «жизнь как она есть»; здесь нет места закономерностям?!!. Анализ этой сферы должен соответственно строиться на принципиально иных основаниях. Он не может быть растворен в макроанализе. Микро- и макроподходы противостоят поэтому друг другу как два противоположных полюса классической апории. С этой точки зрения исследователь прошлого, который пытается сочленить микро- и макроанализ, заведомо вынужден пожертвовать строгостью научного анализа как такового и может лишь «нащупывать» компромиссные пути сближения несоединимых по существу полюсов апории212.

Остроту противоречия между двумя рассматриваемыми подходами действительно нельзя преуменьшать. На мой взгляд, поиски выхода именно из этого противоречия лежат в подоснове методологических и эпистемологических исканий историков в течение ряда последних десятилетий. Один из вариантов такого выхода был предложен сторонниками постмодернизма; они нашли его в подчинении исторического познания дискурсивному анализу. В самом деле, если изучение конкретной практики в принципе не поддается объективному исследованию, то почему не признать оправданность ее рассмотрения хотя бы на базе субъективного осмысления? (Именно таковое и лежит, как известно, в основе постулируемого в постмодернизме приоритета за исследованием текстовых интерпретаций.)

Другой вариант преодоления отмеченного противоречия привел к тенденции, прямо противоположной по своей направленности постмодернизму. Имею в виду тенденцию к ограничению поля исторического исследования отдельными обособленными фрагментами, которые зато рассматриваются как поддающиеся объективному воспроизведению. В этом случае — в противоположность постмодернизму — приоритет отдается верифицируемому варианту научного поиска, но при отказе от распространения полученных выводов на какой бы то ни было макрообъект. Трудно не заметить некоторого сходства данной тенденции с позитивистскои установкой на выяснение того, «как это было на самом деле» (хотя и лишь в одном отдельно взятом случае)213. Предполагаемый этой тенденцией подход имеет известное сходство и с микроанализом, когда его рассматривают в качестве обособленного и самодостаточного метода, вне какого бы то ни было соотношения с макроанализом214.

Как видим, все упирается в то, как совместить микро- и макроанализ. Среди попыток решения этого вопроса некоторые, предложенные в самое последнее время, носят явно компромиссный характер. Многим исследователям такое совмещение мыслится достигнутым уже там, где анализ отдельных микрообъектов высвечивает (или иллюстрирует) некое типичное явление, то есть там, где он используется как способ увидеть «частные модуляции» общих процессов215. Исследования этого типа достаточно широко встречаются и в среде отечественных историков, и в Германии, и в англоязычных странах216. С. Г. Ким назвала исследовательские опыты такого рода «поисками золотой середины» между моделями макро- и микроистории, нацеленными на то, чтобы «увязать воедино развитие глобальных общественных структур и обыденной деятельности человека»217.

Полезность такого анализа трудно оспорить. Он делает макроисторические явления гораздо более зримыми, выявляет их бесконечную вариативность, свидетельствует о способности индивида наложить свой отпечаток на все, в чем он участвует.

Вряд ли, однако, можно не заметить, что во всех таких исследованиях речь идет об анализе не столько «малых единиц» как таковых, сколько отдельных вариантов лшк/юисторических процессов. Между тем, как отмечалось выше, потребность в микроанализе определяется не только (и не столько) его иллюстративными возможностями. Он — средство осмыслить то индивидуальное и уникальное, что не вмещается в массовое и повторяющееся. С этой точки зрения достичь подлинной (сущностной) интеграции микро- и макроподходов к прошлому — значит найти способ перехода от наблюдений над отдельными и уникальными казусами к суждениям, значимым для той или иной исторической глобальности. Найдена ли процедура такого перехода?..

Как констатируется в ряде современных исследований, неясна не только таковая процедура, но и способ (и логика) ее поиска218. Есть немало сомнений и в том, мыслима ли вообще для прошлого (или хотя бы какого-либо его этапа) единая логика взаимодействия общества и отдельного субъекта. Быть может, нет и единого рецепта интеграции микро- и макроподходов?..

Мне представляется, что — несмотря на все трудности — некоторые самые общие принципы решения этой задачи можно в предварительном порядке наметить. Надежды на успех сулит, на мой взгляд, подход, при котором были бы приняты во внимание отмеченные выше особенности как объекта, так и методов исторического познания. Вспомним о неполной интегрированности изучаемых в истории общественных систем; примем во внимание отмеченную выше необходимость для историка параллельно использовать разные по своей сути способы осмысления прошлого: одни — когда исследуются большие структуры, другие — когда речь идет об уникальном выборе отдельных персонажей. Нельзя ли предположить, что целокупное — и по-своему интегрированное — видение прошлого может быть только «двухслойным», двуединым, основывающимся на сосуществовании двух дополняющих друг друга вариантов?

Неслиянность этих двух форм видения не противоречит возможности их своеобразной интеграции. Конечно, это не физическая (и не механистическая) интеграция. Речь идет о мысленной конструкции. Формирование ее целостности может быть отчасти уподоблено тому, как формируется целостность нашего зрения, складывающегося, как известно, из двух самостоятельных картинок, одна из которых поступает в зрительный центр нашего мозга от правого глаза, а другая от левого. Вполне адекватного представления о целом не дает ни одна из этих двух картин. Другое дело — их наложение друг на друга. Только мир, увиденный обоими глазами сразу, воспринимается нами как целостный и единый.

Не в том ли состоит и задача историка, который хотел бы увидеть прошлое во всей его сложности, во всей напряженности столкновений стереотипного и индивидуального? Не должен ли и он «смотреть в оба», чтобы осмыслить, с одной стороны, макрофеномены (в том числе стереотипы), с другой — микромир, включающий не только индивидуализированное воплощение тех же стереотипов, но и не подчиняющиеся стереотипам уникальные поведенческие феномены? Осуществляя эту процедуру, исследователь реализует упомянутый только что принцип дополнительности, который предполагает особую форму соединения микро- и макропроекций прошлого (вне их механического слияния)? 19.

Взятая отдельно, каждая из этих проекций будет, очевидно, беднее их специфического соединения. Наоборот, возможность их интегрированного видения открывает исключительно важные познавательные перспективы. Не закрывая глаза на логическую обособленность познавательных процедур, востребуемых каждой из этих проекций, историк в то же время оказывается в состоянии и учесть черты глобальности, и «схватить» «жизнь как она есть» в тот или иной отдельный момент и в связи этого момента с предыдущими и последующими.

ЧАСТЬ 2

Казусы в поведении, праве и политике на западе и востоке Европы в IX–XX вв.

Н. Ф. Усков

Убить монаха...220

Некогда этот странный порыв — убить монаха — увлек именитого итальянского медиевиста на путь сочинительства. Позднее ему приходилось оправдываться и говорить, что «всякий роман рождается от подобных мыслей», а «остальная мякоть наращивается сама собой»221. Описываемые в этой статье события, случившиеся около 12 веков назад в обители св. Галла, расположенной в предгорьях ретийских Альп, наверное, напомнят читателю перипетии знаменитого романа Умберто Эко. Загадочная смерть. Самоубийство? Козни дьявола? Борьба честолюбий. Пожар, испепеливший Аббатство. Подобно герою романа, нам придется удивляться и недоумевать: «Монахи застыли на местах: шестьдесят фигур, одинаковых под одинаковыми рясами и куколями… шестьдесят голосов, истово восхваляющих Всевышнего. И изнывая в их дивном созвучии, как в преддверии райских услад, я спрашивал себя, возможно ли, чтобы в обители находилось место сомнительным тайнам, беззаконным попыткам раскрыть их и жуткому запугиванию. Ибо мне аббатство представилось в тот миг собранием святейших, убежищем добродетели, ковчегом мудрости, кладезью здравомыслия, поместилищем кротости, оплотом твердости, кадилом святости»222.

Недоумение и удивление у нас, как и у героя романа, вызывает очевидное несоответствие таинственных и мрачных событий образу благого монашеского братства, представлению о святости избранного им пути. То несоответствие, которое сообщает всей истории остроту и колоритность. Мог ли Умберто Эко избавиться от искушения «убить монаха», а вместе с ним отказаться от столь интригующей завязки сюжета? И мы, покорные тому же искушению, но отправляясь в другое Аббатство, по крайней мере уверены, что нас ожидает нечто необычное, а значит, отвечающее одной из предварительных характеристик «казуса» как события нестандартного, парадоксального. «Остальная мякоть» нарастет сама собой.

Итак, загадочная смерть. В 30-40-е гг. XI в. брат Эккехард, четвертый из знаменитых монахов Санкт-Галлена, носивших это имя, писал хронику своей обители. С надлежащим чувством ответственности перед «отцами нашими Галлом и Отмаром», прославленной братией и потомками Эккехард поведал о несчастной судьбе монаха Воло. Он возникает на страницах хроники в контексте обстоятельного повествования о знаменитом санктгалленце Ноткере Заике (ум. в 912)223.

Эккехард характеризует Воло как «юного, весьма образованного монаха, сына одного графа, [человека] беспокойного (inquietus) и мятущегося (vagus). с которым ни сам декан, ни господин Ноткер или прочие не могли, из-за его отступничества (aversio). совладать и которого часто обуздывали словами и бичеванием, но без всякого результата»224. Монахи, видя исключительные дарования Воло (vir tali ingenii). скорбели (dolebant) о нем, но были бессильны что-либо изменить, прибегая лишь к традиционным для монашеской общины средствам воспитания. Меж тем в монастырь приходили и родители (parentes) Воло, немало беспокоясь о своем чаде (pro ео solliciti). Вероятно, монахи жаловались им на поведение сына, надеясь, что «подлинно» отеческое внушение окажется более действенным. Однако всякий раз Воло, в присутствии родителей «несколько улучшившись», после возвращался к прежнему состоянию.

Эккехард пытается разобраться в глубинных причинах aversio, или девиантности, Воло, что само по себе необычно и заслуживает запоминания: «Хотя святой Галл всегда имел монахов только свободных, более знатные (nobiliores) все же чаще сбиваются с пути». Как видим, Эккехард не без некоторой гордости констатирует, что в монастыре св. Галла никогда не было монахов из числа сеньориальнозависимых людей225. В то же время следует учитывать, что понятие «свободный» в XI в., как правило, уже не применялось в отношении крестьянства, которое все более мыслилось как «низкое», «слабое» или «бедное» сословие, наконец, как сословие «трудящихся», независимо от того, каким юридическим статусом обладал тот или иной крестьянин226. Весьма вероятно, что под «свободными» Эккехард понимает уже только представителей привилегированного слоя общества. Но и на этом фоне Воло отличается особой знатностью, которая, по мнению Эккехарда, вполне могла воспитать в монахе дурные качества. Тем не менее в глазах хрониста ни юность, ни мятущийся и беспокойный дух Воло, ни его знатность не имели решающего значения для трагического финала. Словно Эккехарду все сказанное о Воло не показалось достаточным объяснением случившегося: наверное, слишком таинственным и неоднозначным представлялось это происшествие. Его подлинным зачинщиком, без сомнения, был дьявол, накануне явившийся Ноткеру и предрекавший: «Готовлю злую ночь тебе и твоим братьям».

Ноткер предупредил остальных монахов, и из них лишь Воло не придал предостережениям должного значения, сказав по поводу Ноткера: «Старики всегда грезят пустое». Наступивший день, последний день Воло, начался с того, что декан запретил ему «отлучаться куда бы то ни было из монастыря, как он имел обыкновение». Сидя в скриптории, Воло записал последнюю строчку в своей жизни: «И начал умирать» (ср. Ин. 4: 47), затем порывисто вскочил и убежал. Вослед ему кричали: «Куда теперь, Воло, куда теперь?» Воло стал взбираться на колокольню, «чтобы, поскольку запрещено было ногами, хотя бы взором обежать горы и поля и тем унять свой мятущийся дух (animus suus vagus)».

Следующая фраза Эккехарда — ключевая: «Когда же, взбираясь, он поравнялся с [местом] над алтарем девственниц, то, как верят, от удара сатаны (impulsu satanae) провалился сквозь крышу [церкви] и сломал себе шею». Ut crediting «как верят», — оговорка не случайная. В Annales Sangalenses maiores встречаем под 876 г. сухую строчку: Volo cecidit— «Воло свалился». Никаких комментариев. Но сам факт упоминания о падении Воло в этих официальных анналах, крайне лапидарных, где многое относится к событиям «большой политики», говорит о том, что этот случай в свое время произвел на братьев сильное впечатление227. Стоит отметить, что анналы, фиксировавшие события с 709 г., сохранились в манускрипте, над которым работал анонимный автор, доведший повествование до 956 г.228 Иными словами, монах около середины X в. счел важным сохранить память о происшествии 876 г. Детальный же рассказ Эккехарда и ссылка на существующую интерпретацию загадочного события (ut creditur) свидетельствуют, что этот казус волновал братию еще во второй четверти XI в., то есть примерно 150–160 лет спустя.

Было ли падение Воло несчастным случаем или все же самоубийством? Конечно, принять второй вариант можно лишь с известной долей сомнения, хотя в пользу этого и говорят некоторые обстоятельства. Кроме упомянутой выше неуверенности самого Эккехарда в сути происшествия, а также труднообъяснимого интереса к нему в санкт-галленской традиции, стоит, вероятно, задержаться на чертах характера Воло и на событиях, предшествовавших трагедии. Юноша, обладавший известным самомнением знатной персоны, одаренный в науках, непоседливый и непосредственный, даже, как мы бы сказали, романтичный, если, конечно, его страсть к любованию природой не вымысел Эккехарда, объясняющий, почему монах оказался на колокольне. Этот человек «мятущегося духа», принужденный жить в монастыре, претерпевая, по-видимому, нередкие и, может быть, унизительные для него наказания, уставший от нравоучений (показательна его реакция на предсказание Ноткера, если, конечно, это не топос видийного жанра), не нашедший сочувствия даже в своих родителях, вероятно, слыша от них те же слова, что и от своих собратьев, вполне мог впасть в отчаяние. А наказание, наложенное на него деканом в роковой день, стало последней каплей, переполнившей чашу терпения, и без того не слишком вместительную. Или, быть может, Эккехард намекает, что финал как-то определила фраза, записанная Воло в скриптории, о чудесном излечении Христом от смерти сына царедворца в Капернауме (Ин 4: 47–54).

Так или иначе, но Эккехард вынужден приписать происшествие «удару сатаны». Во всяком случае в это стараются верить. Интересно, что дьявол крайне редко появляется на страницах хроники: он фигурирует исключительно в рассказе о Ноткере, снискавшем славу своими разоблачениями козней сатаны, к которым хронист относит и падение Воло. Итак, фигура дьявола, безотносительно к вере в его коварство, помогает Эккехарду объяснить необъяснимое или по крайней мере не совсем очевидное.

В эпилоге к истории Эккехард отмечает, что Воло, некоторое время остававшийся живым, исповедовался Ноткеру, своему «господину, и святым девам», к которым он попросил перенести себя, объясняя это тем, что, «будучи нечестивейшим во всем другом, не познал ни одной девушки». Ноткер, приняв на себя грехи юноши, «сжав теснейшим образом» его руку, плакал навзрыд. И все братья присоединили к Ноткеру свои молитвы. А некоторые еще ранее, увидев или услышав падение Воло, принесли ему viaticum (последнее причастие), исповедовали и причастили. Уже после смерти монаха именно Ноткер омыл его тело, возложил на носилки и, отправляя погребальную службу, всячески заботился о захоронении, пообещав, что, «пока жив, будет лично выполнять обязанности монаха за двоих». В конце концов, на седьмой день Ноткера посетило видение, в котором открылось: «Прощены ему (то есть Воло. — Н. У.) многие грехи, ибо много любил» (ср. Лк 7: 47).

Как относиться к этому эпилогу: желает ли Эккехард продемонстрировать только святость Ноткера или, напротив, его запоздалое раскаяние в том, что он не был в достаточной степени терпим и чуток к Воло при жизни, или эти трепетные детали последних часов умирающего брата, его погребения рисуют не больше, чем «простые человеческие чувства» — теплоту сострадания и отчаяние скорби? Или все же хронист, скрупулезно описывая положенный церемониал прощания с умирающим, а затем усопшим братом, пытается дополнительно убедить нас в невиновности Воло? По крайней мере он оставляет ему возможность принести покаяние и освободиться от гипотетического греха: «Будучи нечестивейшим во всем другом…» Существенна в этой связи финальная фраза от лица Всевышнего, которая призвана успокоить монахов, колеблющихся в участи души их собрата. Кажется, именно здесь кроется разгадка неослабевающего интереса санкт-галленской традиции к происшествию 876 г.

Понимание жизни в монастыре как religio с Всевышним (отсюда частое название монахов — religiosi\ постулируемая прозрачность границы трансцендентного заставляли считать членами общины не только живых, но и всех усопших собратьев229. Так, на санкт-галленском монастырском плане, составленном ок. 820 г. в соседнем аббатстве Райхенау и предназначенном для реконструкции Санкт-Галлена, фруктовый сад, снабжавший монашескую трапезу, — это одновременно и кладбище монахов, что уже само по себе демонстрирует своеобразие отношения к смерти вообще и к бренным останкам собратьев в частности. В центре сада-кладбища находится «святейший крест» — «древо вечного спасения», драгоценные плоды которого и собирают усопшие братья, тогда как живым приходится до времени довольствоваться менее ценными дарами. Тела монахов в своем тлении прорастают яблонями и грушами, сливой и шербетом, мушмулой и лавром, каштаном и инжиром, айвой и персиком, лесным орехом и миндалем, шелковицей и грецким орехом230. Не символ ли это вечной жизни (быть может, слишком натуралистичный) и не напоминание ли (пусть грубо материальное) о единстве всех братьев, живых и мертвых, во Христе?

Имена усопших, заносившиеся уже с VIII в. в специальные книги, libri vitae или libri memoriales^ поминались в молитвах и за богослужением по соответствующим дням годового цикла, причем не только в осиротевшей обители, но и во всех монастырях, с которыми она состояла в отношениях духовного братства — confraternitas. В начале 70-х гг. IX в. договоры с Санкт-Галленом о взаимном поминовении живых и усопших имели примерно 20 монастырей и каноникатов231. Уже одно это делало посмертную репутацию какого-либо брата существенной для репутации монастыря в целом. Таким образом, в нашем случае «правильное» истолкование происшествия 876 г. воссоединяло общину живых с умершим необычной смертью монахом и защищало духовный авторитет обители на все времена от каких бы то ни было подозрений и обвинений. В «Книге видений» Отлоха Санкт-Эммерамского, современника Эккехарда IV, рассказывается о случайной смерти монаха, труп которого нашли в монастырском канале, что немедленно вызвало подозрения в самоубийстве. Согласно «Книге видений», призрак утопленника явился в обитель ночью и жестоко наказал келаря, смущавшего других братьев слухами о самоубийстве и отказавшегося на этом основании раздавать нищим ежедневное содержание усопшего на помин его души. Характерно, что эта история, имевшая место в аббатстве Фульда, так же как и казус Воло, была значительно удалена от времени своей письменной фиксации — самое меньшее на сто лет232.

Итак, очевидно, что Эккехард IV имел серьезные основания, чтобы поведать о несчастной кончине Воло. Но, сам того не желая, хронист предоставил нам редкую для раннего Средневековья возможность прочувствовать драматизм конфликта личности и монашеской общины, членом которой Воло силой обстоятельств являлся, — общины, для которой и через 150–160 лет существенна была добрая память о несчастном монахе. Тем самым казус Воло позволяет под необычным углом зрения взглянуть на проблему взаимоотношения индивида и общности, очертить пространство личного выбора в рамках предложенного группой сценария поведения.

В чем прежде всего необычность нашего ракурса? Естественная трудность, с которой историк сталкивается при изучении «социальной практики» конкретного индивида, — это сознательная или бессознательная «цензура стереотипов» в описании источниками тех или иных индивидуальных коллизий. Искусственность монашеской формы жизни, ее ритуализация, в рамках которой каждое действие монаха или его психологическое ощущение становится предметом регламентации!] 3, пожалуй, еще более осложняют поиски «индивидного» в наших текстах: слишком стереотипно, «правильно» или дидактично осмысляется поведение монаха внутри общины, не говоря уже о том, что авторы, принадлежащие к книжной культуре, вообще, как известно, предпочитали опираться на авторитетные образцы. Необычная смерть Воло потребовала от Эккехарда пространных объяснений, на которые исследователю раннесредневековой монашеской литературы, как правило, не приходится рассчитывать. Хрониста прежде всего заинтересовала индивидуальность, девиантность поведения Воло, обусловившая конфликт монаха с общиной и отчасти предопределившая трагический финал истории.

Индивидуальность Воло несовместима с требованиями, предъявляемыми монаху, которому надлежит отказаться от своего «я» в обмен на вечное блаженство234. Ведь идеал киновии восходит к общине апостолов: «У множества… было одно сердце и одна душа… все у них было общее» (Деян. 4: 32–35)235. Развитие киновии как регулируемой уставом и аббатом формы монашеской жизни уже в V–VI вв. определило сдвиги в психологии монашества. От монаха требовалось теперь не столько стремление оставить мир и вести аскетический образ жизни Христа ради, сколько готовность к смирению и послушанию, растворению своей воли в воле аббата и старших. Спонтанный аскетический порыв, характерный для раннего монашества, подменялся подражанием, воспроизведением в быту и помыслах тех норм, которые были апробированы более святыми мужами древности на пути к «вершинам совершенства»23 6.

Воло, как мы видели, не только не вписывается в соответствующую модель поведения, но и открыто тяготится навязанными ему социальными узами — не помогают ни наказания, ни увещевания. В IX — первой половине XI в. в западноевропейских монастырях преобладали так называемые nutriti, «воспитанники», как pueri oblati («дети, принесенные в дар»), отданные в обитель еще в детском возрасте. Вероятно, к их числу принадлежал и Воло, как, впрочем, и все остальные персонажи санкт-галленской истории, фигурирующие у Эккехарда237. Для pueri oblati монашеский образ жизни отнюдь не являлся результатом индивидуального и осознанного выбора. В раннесредневековых источниках специфическая ситуация нутритиев особо не осмыслялась. Лишь однажды Рабану Мавру пришлось, опираясь на богатый арсенал библейских цитат, обосновывать правомочность oblatio, когда небезызвестный Готтшальк, сын саксонского графа, отказался оставаться монахом, ссылаясь на то, что родители отдали его в Фульду прямо «из колыбели»238. Нутритий не столько представлял одного себя перед Всевышним; он прежде всего молитвенный заступник своей семьи, залог ее преуспеяния и загробного вознаграждения, свидетельство ее благочестия239.

Не удивляет, что Эккехард упоминает о родителях Воло, навещавших его в монастыре. Более того, хронист, как помним, подчеркивал, что отеческое внушение оказывалось действеннее монашеского. Очевидно, родственные узы вовсе не теряли в монастыре своей значимости, как то предполагалось монашеским уставом240. Напротив, Эккехард подчеркивает, что сам мирской статус Воло — «сын одного графа» — оказывал воздействие на формирование не лучших качеств характера монаха. Сознание собственной знатности у Воло отнюдь не уступает требованию смирения и скромности. В конечном итоге судьба, по-видимому, не оставила Воло иных способов самоопределения, кроме как уйти из жизни. В то же время если он действительно принял такое решение, то оно, в изложении Эккехарда, кажется скорее неконтролируемым внутренним порывом, нежели шагом, глубоко, тщательно и заранее обдуманным.

Поиски необычных историй, подобных казусу Воло, — занятие не просто увлекательное (что, конечно, само по себе немаловажно), но и обещающее усовершенствовать наш исследовательский окуляр настолько, что осязаемым станет «человеческий», индивидуальный пласт исторической реальности. Такой поиск привел нас далее к истории монаха Виктора, рассказанной все тем же Эккехардом IV.

Отметим сразу, что в отличие от других героев санкт-галленской истории, фигурирующих у Эккехарда, Виктор не прославился ни как поэт, ни как художник, ни как школьный наставник, не отмечен он и какими-либо аскетическими подвигами или доблестными победами над дьяволом. Все, чем, на первый взгляд, примечателен Виктор, — это длительная смута в монастыре, зачинщиком которой он выступил. Рассказ о Викторе начинается вслед за описанием страшного пожара 937 г., практически полностью уничтожившего аббатство241. Вместе с гибелью строений и запасов продовольствия «представился случай для искушений». В поисках жилища и пропитания монахам дозволялось скитаться «по горам и долинам, и соседним деревням», отчего поползли «как правдивые, так и ложные — что зачастую случается — дурные слухи». Аббат также покинул монастырь, рассчитывая найти на стороне помощь. На пепелище остались «старики с молодыми, даже не слушавшимися приказаний». «Всякий, кто хотел и когда хотел, — замечает Эккехард, — мог прийти в хижины, построенные на пепелище». В этой необычной и, как бы мы сказали, экстремальной ситуации обязанности (disciplinae) исполнялись лишь желающими, прочие же, «сбросив ярмо, противились» им.

Среди последних был и монах Виктор, «некий ретиец, образованный более, чем остальные, но юноша заносчивый (insolens) и непослушный». К этой первой суммарной характеристике, в которой каждая деталь существенна для последующего повествования, следует добавить, пожалуй, лишь знатность происхождения. Однако Эккехард упоминает о ней вскользь — так, будто бы в данном случае, в отличие от казуса Воло, не знатность являлась причиной конфликтного поведения монаха. Важнее для Эккехарда юношеский максимализм и импульсивность, а также этническая принадлежность Виктора — он происходит из романского населения Реции, области, расположенной южнее Санкт-Галлена242, в котором, собственно, большинство насельников составляли германцы-алеманны. Алеманном был и главный в будущем противник Виктора — Кралох, декан монастыря и брат аббата Тьето, «человек древней дисциплины и строгости, и, как говорили, порою чрезвычайной, а также неумолимый в наказаниях». Вроде бы в этом портрете симпатии Эккехарда на стороне Кралоха. Если единственное отмеченное достоинство Виктора — образованность, которая в представлениях Эккехарда тесно связана с монашеской professio и является существенным компонентом санкт-галленской идентичности243, то Кралох как приверженец аскетических строгостей — почти идеальный монах, но, может быть, более суровый к непослушанию, чем следует. Таким образом, на индивидуальное отклонение Кралоха от нормы указывает лишь сравнительная степень, выражаемая здесь грамматически или лексически (severius, pernimie).

Против его придирок и «восстал Виктор (rebellio factus). в припадке (convitia) готовый наброситься на него, грозя затрещиной (alapa)», Кралох, успев, однако, увернуться от «ожесточенного» монаха, сбежал из монастыря в поисках отсутствовавшего тогда аббата. Ему он и сообщил о «беспорядке» (turba). Кралох в соответствии со своим характером рассчитывал, таким образом, лишь на насильственное принуждение, не надеясь иначе разрешить конфликт. Любопытно, что в изложении Эккехарда бегство Кралоха как будто не вполне адекватно опасности, исходившей от Виктора. Угрозы какой-нибудь оплеухи оказалось достаточно, чтобы оставить монастырь. Должны ли мы прибавить к портрету Кралоха новую черту — трусость, или перед нами свидетельство достаточно развитого сознания неприкосновенности собственного тела, сказать, конечно, непросто.

Во время отсутствия Кралоха его брат, а соответственно и брат аббата, Анно, «человек мягчайший, бывший Виктору как в силу знатности рода, так и дарования всегда другом (amicus), напрасно пытался вернуть его к милости». Мягкость Анно противопоставлена суровости Кралоха, но она лишь помогает ему приступить к примирению увещеванием. Важнее его дружеские отношения с «ожесточенным», мотивированные социальной и интеллектуальной близостью. Неудача миссии Анно привела к тому, что по приближении аббата Виктор сбежал из монастыря и, как следует из дальнейшего, находился у своих «близких», то есть родственников (propinquii).

По-видимому, он отсутствовал в обители достаточно долго, поскольку за это время аббат не только сумел восстановить разрушенный монастырь, но и «убедил, насколько мог, братьев» избрать своим преемником Кралоха (942–958), что и случилось, как замечает Эккехард, «более легко (proclivius) в отсутствие Виктора». Эта оговорка указывает, что Виктор, по-видимому, пользовался определенным авторитетом среди братьев. Некоторые из них, возможно, сочувствовали ему в противостоянии Кралоху, натерпевшись прежде от строгости последнего. Потому, наверно, аббату и пришлось приложить известные усилия при выборах преемника.

Проблемы, однако, возникли на этапе утверждения избранного кандидата королем Оттоном Великим, которому о конфликте в Санкт-Галлене стало известно от «неких родственников» Виктора, пользовавшихся при дворе влиянием и делавших «посредством короля все, что хотели». Оттон назначил нового аббата с условием, что «если Виктор придет к нему (Кралоху. — Н. У.) смиренным, будет вновь принят». Очевидно, что Виктор не стремился покинуть монастырь навсегда, но отстаивал право на некоторую исключительность в рамках общины, видимо отвечавшую его самоощущению и самомнению, его «заносчивости» (insolentia). Об этом он, вероятно, и писал в «виршах и посланиях с жалобами», отосланных ко двору. Затем мы узнаем, что монаху, вернувшемуся «смиренным», было поручено управление монастырскими школами — важная должность в обители, прославившейся именно высоким уровнем образования и учености244.

Характерно, что, отстаивая свою исключительность, Виктор ищет поддержки прежде всего у влиятельных родственников. С ними, «людьми могущественными», он (наверно, для большей убедительности) и прибывает в монастырь. Сделался ли Виктор действительно «смиренным», принес ли он покаяние аббату, из рассказа Эккехарда не ясно. Видимо, более существенным оказалось давление родственников, пытавшихся даже заставить Кралоха передать Виктору ретийское аббатство Пфеферс, находившееся в подчинении у Санкт-Галлена. Как выяснится впоследствии, «родственники», вступившись за Виктора, имели и свой, семейный интерес в этом деле. Отказ Кралоха, которому богатые родичи Виктора предлагали немалые деньги и имущество, весьма разозлил их, и они уехали с намерением при случае отомстить аббату.

Между тем Кралох восстанавливал в монастыре дисциплину, ослабленную, как мы помним, вследствие разрушительного пожара. Но, видимо, в силу особенностей своей натуры {quoniam sic homo erat) он не всегда был последователен, разрешая послабления, шедшие нередко вразрез с правилом, и тем «ожесточеннее наказывал некоторых за им же самим разрешенное, отчего, наконец, как случается, стал предметом ненависти {odium)». Эккехард ясно развивает уже пунктирно намеченную им прежде характеристику Кралоха. Те его личные качества, которые обозначались лишь сравнительной степенью, теперь конкретизируются и вскоре суммируются в понятии insolentia — чрезмерность, заносчивость, высокомерие, надменность, самомнение. Очевидно, что ему в неменьшей степени, чем Виктору, свойственна импульсивность и порывистость. Но особенно его приступы суровости вызывали «ненависть», кажется, от того, что мотивировались не общими требованиями аскезы и послушания, а личной неприязнью к отдельным братьям (ш aliquibus).

«Искры ее [ненависти], насколько мог, раздувал Виктор, поскольку и в школах… он (то есть Кралох. — Н. У.) чинил ему многие неприятности, обращаясь, не посоветовавшись с ним, строже (severius!) с учениками». Эккехард, таким образом, указывает, что Кралох, хотя и не нападал лично на Виктора, пытался ограничить его самостоятельность в монастыре, задевая самолюбие монаха как учителя. Позволительно даже предположить, что аббат наказывал наиболее близких и любимых учеников Виктора, стремясь, таким образом, досадить ему особо. Эту догадку косвенно подтверждает случай с Энцелином, дядей Виктора по отцу (patruus\ пропетом Пфеферса, которого Кралох за некий проступок велел выпороть. Еще большую уверенность придает нам замечание Эккехарда: «У обоих (то есть Виктора и Кралоха. — Н. У.) в глубине души отложилась первая ссора».

«Наконец, из-за заносчивости аббата на него стали поступать многочисленные жалобы как со стороны семьи так и от братьев, отвергнувших его ярмо (jugum)». Прежде «ярмо» послушания ослабло вследствие пожара монастыря. И, хотя Эккехард тогда осуждал проступки некоторых монахов, в том числе и Виктора, они все же находили известное оправдание в объективных причинах. Теперь же бунт монахов, обоснованный всеобщим и праведным недовольством, приветствуется сочувствующим хронистом. Произвол аббата объединил монахов и зависимых от монастыря лиц — families а в качестве руководителей недовольства выступили Виктор и его родственник Энцелин. Последний, «будучи изобретательным на хитрости (astute acutus\ готовился при подстрекательстве племянника к отмщению». Иными словами, предусмотренное уставом наказание, а именно бичевание (кстати, отнюдь не самое суровое с точки зрения св. Бенедикта), Энцелин, по-видимому, воспринял как личное оскорбление, что вновь возвращает нас к проблематике отношения к телесному, затронутой выше в связи с угрозами Виктора в адрес Кралоха245.

Дальнейшая история разворачивалась на фоне противоборства в 953–954 гг. Оттона Великого с его сыном Людольфом, герцогом Швабии. Людольф, ища сочувствия у влиятельного в своих владениях монастыря, внял жалобам монахов и направился в Санкт-Галлен, пребывая «в негодовании на аббата». Тот же, опасаясь принца, сбежал, соответственно, к Оттону, прихватив самые драгоценные предметы из ризницы, которые по дороге были у него похищены. Хронист, всегда подчеркивавший «верность» санктгалленцев королю и гордившийся особыми, в его интерпретации, отношениями с империей246, явно оказался в сложном положении. С одной стороны, очевидно, что Эккехард симпатизирует бунтующим монахам, а с другой — ему приходится доказывать, что монахи не выступали против короля заодно с Людольфом. Да и сам король якобы сочувствует братьям и в общем-то относится к Кралоху плохо, даже говорит о нем как о человеке «весьма дикого нрава» (tam immitis апітІ). Но «из-за его верности (fides\ по причине которой он сбежал» и прибыл ко двору, а также благодаря заступничеству прежнего ученика аббата, св. Ульриха, епископа Аугсбургского, был «милостиво принят» «со своими» (suis\ то есть вассалами. Правда, «родственники Энцелина и Виктора, управители (economis) королевского стола и [распорядители] съестных припасов, насколько могли», обделяли Кралоха и его людей так, что те испытывали «великую нужду». Вновь, как и в самом начале, внутримонастырский конфликт выходит за пределы обители, а соперничающие партии складываются на основе личной привязанности и кровной близости. За королем же Эккехард оставляет роль античного deus ex machina, в которой государь обычно и выступает в хронике.

Монахи тем временем избрали с санкции Людольфа аббатом брата Кралоха Анно, «человека достойнейшего», который «разве что не был избран подобающим образом, но поступал как аббат благоразумный (frugi) и явил добродетели перед Богом и людьми». Анно любили. Умер он в 954 г., «оплакиваемый, как и положено, своими». Эккехард не посвящает нас во взаимоотношения братьев, Тьето, Кралоха и Анно, хотя сам факт, что с 933 г. монастырь последовательно возглавляли три близких родственника, заслуживает внимания. При этом короткий период правления Анно осторожно назван в другом месте только «перерывом» (interstitiuni) в правлении Кралоха. Мы уже знаем, что Тьето убедил монахов избрать своим преемником Кралоха, и родственные связи сыграли при этом, вероятно, не последнюю роль. И теперь, когда монахи отказались подчиняться Кралоху, они, неуверенные, вероятно, в том, как повернутся дела завтра, предчувствуя шаткость позиций мятежного Людольфа, рассчитывали, что кровная близость Анно и Кралоха смягчит развязку конфликта. Тем более Виктор, как мы видели, являлся личным amicus Анно и в силу дружеской привязанности должен был отнестись к его кандидатуре положительно.

Новую сторону санкт-галленской смуты, которая прежде оставалась в тени, высвечивает описание интриг Энцелина при дворе. Отправившись к Оттону, он усиленно очернял Кралоха в глазах короля, опираясь на поддержку своих родственников и «других друзей (alii amici), которым благодаря большому количеству золота дал возможность жить там в праздности». Кроме золота, Энцелин использовал свое остроумие и основательную ученость, «словно, — как замечает хронист, — был образован у святого Галла». «Слезные элегии» Энцелина вызвали сочувствие короля, который, однако, хотел помирить «ретийца» с «тевтоном» Кралохом, дабы тот в конце концов мог спокойно вернуться в Санкт-Галлен «с овцой… все же не потерянной, на плечах». По мысли устроителей примирения, появление аббата с дядей Виктора, пробудив родственные чувства зачинщика бунта, должно было содействовать прекращению конфликта. Использование же евангельской метафоры доброго пастыря было призвано напомнить монахам о бенедиктинском определении аббата как «викария Христа», а Кралоху — о его долге настоятеля «с великой чуткостью и всяческим усердием… заботиться о том, чтобы ни одна из овец, ему вверенных, не потерялась»247. Кралох, правда, остался равнодушен к этим словам, молчал в созванном для примирения собрании и «не хотел принимать овцу». Перекличка всего пассажа с уставом Бенедикта, по мысли Эккехарда, должна была продемонстрировать несоответствие Кралоха занимаемому им посту. Но неожиданно в устах епископа Кура (Реция) возникает и другой мотив: «Не его (то есть Кралоха. — Н. У.) эта овца, поскольку это аббатство (то есть Пфеферс) всегда подчинялось моей кафедре…»

В этот момент выясняется, что и сам Энцелин, пропет Пфеферса, стремится к тому, что не удалось его племяннику, Виктору, — а именно при поддержке «могущественных» родственников сделать Пфеферс независимым от Санкт-Галлена и возглавить его. Влиятельное ретийское семейство, таким образом, с самого начала ссоры, с 937 г., рассчитывало заполучить себе монастырь, а купленные за золото друзья стали в противоположность епископу Кура утверждать принадлежность аббатства фиску. В конце концов Энцелин добился своего и получил из рук короля как посох аббата, так и независимость от Санкт-Галлена.

Характерно, что этот заговор «изобретательного на хитрости» Энцелина, эта изощренная, как выяснится из последующего, «месть» Кралоху могли состояться только при условии отсутствия при дворе св. Ульриха Аугсбургского. Не случайно Кралох посреди ночи посылает навстречу ему людей, умоляя в записке поторопиться, «ибо я, раб твой (famulus tuus), пребываю в мучении». Заимствование слов из Псалтыря (Пс 9: 10) усиливает эмоциональность призыва к другу. Св. Ульрих, приехав поздно и видя, что не может предотвратить «ущерба святому Галлу», решил хотя бы попытаться вернуть своєму amicus расположение короля. Нехотя Оттон соглашается оставить Кралоха аббатом и просит, чтобы Ульрих помог ему «своим авторитетом» (auctoritabiliter) помириться с братией. В данном контексте Ульрих выступает уже не как личный друг и преданный наставнику ученик, но как человек, пользующийся авторитетом у санктгалленцев, как их «брат», избравший, будучи ребенком, «отцами наших святых Галла и Отмара». Некогда он задержался дольше других однокашников в монастырской школе «как из привязанности к месту, так и ради своей Виборады», знаменитой отшельницы при Санкт-Галлене, наставлявшей Ульриха в монашеских добродетелях248.

Однако при появлении Кралоха и Ульриха в монастыре поднялась «свирепая смута» (acerba confusio). «Все были единодушны, что для встречи епископа, хотя он и не был записанным братом (/rate г conscriptus}249, подобает поспешить с Евангелием, но [встречать так же] отвратительного своей заносчивостью Кралоха не годится». Виктор, лично вынеся епископу Евангелие, дождавшись, когда тот приложится к книге, сразу, не замечая Кралоха, направился вспять. Но Ульрих догнал его и, «схватив за волосы», вернул назад. «Взбешенный» таким обращением, Виктор запустил в епископа Евангелием и ретировался. Эмоциональность момента передана Эккехардом сжатыми, порывистыми фразами, необычными для его в целом тяжелого синтаксиса. В конечном итоге Ульриху пришлось самому вручить Евангелие аббату, который, облобызав книгу, собственноручно отнес ее на алтарь. Монахи, собравшиеся в церкви, продолжали выказывать Кралоху свою неприязнь: «Виктор, поскольку имел завывающий голос, ослабил респонсорий „Deus qui sedes“. Другие братья, так как он обладал среди них огромным влиянием (magni momenti erat\ горестно допели его (респонсорий. — Н У.) до конца» и затем заперлись в клауструме, то есть в примыкающем к церкви жилом здании. Очевидно, что монахи, последовательно нарушая церемониал приема настоятеля и собрата, хотели продемонстрировать свое нежелание признать в Кралохе отца, в конце концов закрыв перед ним, как перед чужаком, двери. Свои позиции братья объяснили на начавшихся вскоре переговорах с Ульрихом. Но прежде чем перейти к ним, следует задержать внимание еще на одной детали, характеризующей манеру поведения Кралоха в конфликтных ситуациях, уже отмеченную выше. Он и на этот раз заявил о своей приверженности насилию, полагая ворваться в монастырь с помощью своих milites («воинов»), а также слуг епископа. Угроза вооруженного противостояния и побудила монахов к переговорам, «ибо не наше [дело] кому-либо противостоять силой (жшф.

Для переговоров монахи избрали, как того желал Ульрих, его «соучеников» (condiscipuli), людей весьма образованных, добродетельных и «по-королевски знатных» (nobilitate regali), «несравненных столпов своего места». В монастырь, однако, монахи допустили только Ульриха и его приближенного Амалунга, который был братом декана Эккехарда, одного из парламентеров общины. Вообще присутствие близкого родственника декана в свите Ульриха, отправившегося мирить Санкт-Галлен с Кралохом, не кажется случайным. Хронист к тому же подчеркивает и исключительные личные качества Амалунга: «Весьма образованный мирянин, красноречивый оратор в собраниях, великий в советах, благочестием почти монах, в любой ситуации он оставался приятным (dulcis) и милым (iocundus), умея, как говорили, с легкостью придать делу любое направление». Но и основной оратор монахов — декан Вальто — был «человеком, обладавшим наряду с дарами происхождения и добродетелей силой убеждения», причем такой, что епископ в конечном итоге расплакался.

Поведение монахов, которое можно обозначить как «конструктивное», в наибольшей степени соответствует, по мысли Эккехарда, требованиям vita monastica и являет зримый контраст с образом действий склонного к насилию и нетерпимого Кралоха: «Достойно рассказа… насколько Дух Божий в этот день громко говорил (устами монахов. — Н У), какой разум (ratio) и смирение в исповедании (humilitas confessionis) явили братья: да, мы виновны в том, что не смогли выносить заносчивого господина (dominus), и в том, что не терпели с большим душевным спокойствием того, которого дети избрали отцом и который из детей сделал себе рабов (servi)».

Очевидно, что в этой риторической игре противопоставляются две системы отношений, а именно квазисемейная (смиренные дети — отец) и «сеньориальная» (господин — рабы), которую навязал братьям Кралох и которая выражает хорошо известные нам особенности его натуры в описании хрониста. «Соответственно евангелическому терпению (ewangelica patientia), — продолжают говорить монахи у Эккехарда, — надлежит быть послушным вплоть до смерти (Фил 2: 8), но и то [правда], если тиран (tyrannus) преследует гонениями, палач (carnifex) терзает». Если бы Кралох своих «детей любил», а они, «законно» избравшие его «отцом», не слушались, то были бы преступниками, нарушителями «церковного мира». Но Кралох — отец, который «ненавидел» детей, пастырь, который овец не «стриг», но «проглатывал», «сбежал ночью при появлении волка (то есть Людольфа. — Н. У), не сказав ни единого слова никому в овчарне» (ср. Ин 10: 12), да еще прихватив сокровища, которые к тому же потерял, «своей неосторожностью лишил св. Галла имущества аббатства» (то есть Пфеферса). И этот человек, «будто бы сделав благое дело, словно пастырь и отец приехал [править] нами — теми, кому он даже не друг (amicus), после того как словно пренебрегающий [нами] бежал, не утешив ни письмом, ни посланцем». Кралох — не отец, не брат и даже не друг, он — «преступник» (reus).

Поэтому-то монахи при появлении аббата словно не замечали его, тогда как Ульриху, «который так долго был их братом», они и оказали «надлежащую честь» как «епископу и брату». Впрочем, Ульрих тоже повел себя, с точки зрения монахов, не как брат, ибо «с заносчивостью» обошелся с Виктором, «нашим и твоим братом». Впоследствии епископу еще придется на коленях просить у Виктора и всей братии прощения за нанесенное оскорбление. Последнему он даже преподнес в знак восстановления мира (рах) пурпурный плащ. Любопытно, что, описывая стычку Виктора с Ульрихом, затем в драматических выражениях рассказывая об обиде на епископа не только самого Виктора, но и всей братии, наконец, подчеркивая раскаяние Ульриха, пытавшегося задобрить Виктора щедрым, но, как может показаться, не слишком подходящим для монаха подарком, Эккехард вовсе не обращает внимания на то обстоятельство, что Виктор запустил в Ульриха, схватившего его за волосы, не чем-нибудь, а святым Евангелием. Трудно отделаться от ощущения, что за этой коллизией не кроется специфическое отношение к собственному телу, неприкосновенность которого герой Эккехарда готов защищать любыми средствами. А весьма непочтительное обращение с Евангелием, возможно престольным, не кажется и Эккехарду в данной ситуации чем-то предосудительным.

Как было сказано выше, вариант вооруженного сопротивления супостату монахи из смирения, а может быть, из благоразумия (ratio) отвергли. Но бегство из монастыря, «дабы уступить место тирану», многие всерьез обсуждали, и парламентерам немалых усилий стоило осадить мятущихся. В конечном итоге братия решила впустить Кралоха в монастырь, ибо не желала покидать «жилище, которое, благодаря святому Галлу, стало нашим гнездом» и была готова за грехи терпеть наказание Господне в лице «преступника», «хотя бы он и раздавал затрещины». Окончательного решения вопроса монахи ожидали от короля, к которому обещали направить жалобу на Кралоха.

Лишь Виктор оставался противником восстанавливаемого «согласия» (concordia), предлагая предъявить аббату определенные условия. «Но мудрейшие не подчинились его требованиям». На деле епископ и Амалунг пытались неформальным образом увещевать аббата: «Воистину они предрекали будущее, [говоря,] что, если он хотя бы на самую малость не отступит от свойственной ему жесткости (rigor) в словах и поступках, чему тогда пришло время, новейшее зло будет хуже предыдущего (Мф 12: 45)». Кроме отказа от жесткости, Кралоха убеждали и чаще советоваться с братьями, среди которых «есть мужи… известные самому королю и обласканные им (noti et gratij», «важнее» которых в качестве советников у этого королевства вообще нет. В конечном итоге сказанное Ульрихом и Амалунгом восходило к идеалу аббата у св. Бенедикта250. К этому идеалу и должен был во избежание «новейшего зла» вернуться Кралох.

От словесных баталий стороны перешли к практическому примирению. При этом «первая близость (conjunctio) дается труднее», как с улыбкой, цитируя Теренция, промолвил Ульрих. Избранный способ воссоединения «всего тела с головой и головы с телом» — это следование церемониалу, по-видимому позволившее участникам дистанцироваться от еще не остывших личных переживании. Симптоматично повышенное внимание Эккехарда IV к каждой детали «первой близости», будь то благословение, поцелуй, коленопреклонение или совместное исполнение хвалы Господу, — в повседневной практике общины все это едва ли способно пробудить такой интерес. Нестандартность ситуации требует большей церемониальное™, а значит, обезличенности, чем можно предположить в обычное время.

Так, еще не успела депутация монахов приблизиться к аббату, как к ним подбежал Амалунг и «прошептал»: «Благословения у него еще не просите, но будьте долготерпеливы и укрепите сердца (Иак 5: 8), и стойте в молчании до тех пор, пока не услышите от него, что он думает». Амалунг рассчитывал, вероятно, что братья таким образом продемонстрируют свое смирение и раскаяние. Однако вопреки его стараниям слова эти достигли слуха аббата, и тот нанес упреждающий удар, благословив монахов. В установившемся молчании Амалунг попытался разъяснить смысл церемонии, как она описана у Бенедикта, а именно «младшие», в смирении демонстрируя свое почтение к «старшим», должны всякий раз сами просить благословения25Г Неловкость ситуации попытался исправить Ульрих: «Великие дары приносим мы тебе, брат». Ответ аббата ироничен и скрывает обиду на братьев: «Вот если бы Господь одарил меня, чтобы я им себя сумел подарить». И вновь последовало молчание, которое прервал Амалунг, опасаясь возобновления ссоры, предложивший «не говорить больше ни одного слова из притворства», а, попросив друг у друга прощения, «в мире Господнем» облобызаться. Это предложение было встречено с явным облегчением. Трудности «первой близости» были преодолены, и стороны, «единые душой» (unanimes), стали продумывать, как соединить остальную братию с аббатом. Символам при этом придавалось большое значение. Прежде всего решили посадить «отца» перед «дарованными ему сыновьями» «на престол св. Бенедикта» — престол аббата, на спинке которого был запечатлен лик святого. Процедура, призванная напомнить о монашеском долге почитать отца-настоятеля, возымела действие, и после взаимных ритуальных извинений, слез, поцелуев и молитв «единодушие (unanimitas) в доме» было восстановлено. Употребляя этот ключевой для монашеской традиции термин из Деяний апостолов — unanimitas. Эккехард демонстрирует возвращение монашеской семьи к ее праобразу: «Застарелые обиды (longos rancores) победила любовь (caritas)».

«Но это зрелище не успокоило взбешенное сердце Виктора». Едва увидев аббата на его престоле, он «в неистовстве вскочил и выбежал из дома капитула, как будто собирался покинуть монастырь». Но Ульрих вернул его назад и примирил с аббатом, «что после его отъезда мало кому помогло». Последнее замечание Эккехарда указывает на подлинный смысл всей описанной сцены: обе стороны согласились подавить в себе страсти, но не с тем, чтобы вполне примириться, а лишь с целью отложить окончательное решение конфликта до более благоприятных времен. Это подтверждается и обещаниями монахов послать королю жалобы на Кралоха.

После некоторого времени «Виктор испросил у декана позволения отправиться с друзьями снаружи [монастыря] (amici foras), а на самом деле намеревался посетить нового аббата Энцелина, чтобы глумиться над потерями Кралоха (имеется в виду Пфеферс. — Н. У.) или даже чтобы у него совсем остаться. Аббату же, находившемуся тогда за пределами монастыря, сообщили, что Виктор втайне от него с немалыми средствами готовит его (аббата. — Н У.) смещение». Эта завязка последнего, трагического акта долгой санкт-галленской драмы заставляет нас вернуться немного назад. Вполне возможно, что еще после смерти Анно Виктор стал претендовать на сан аббата в Санкт-Галлене. Эпизод встречи Ульриха и Кралоха свидетельствует о высоком положении Виктора в обители, его популярности среди братьев. Вероятно, этим объясняется и приступ бешенства, охвативший Виктора, когда он увидел Кралоха, восседающего на «престоле св. Бенедикта». Импульсивное желание тотчас бежать из монастыря немного остыло, но, как кажется, не от увещеваний Ульриха, а по здравом размышлении. И, видимо, подозрения Кралоха не были совсем беспочвенными, тем более что поездка к дяде Энцелину, недавно обретшему независимость, предполагаемые беседы о «потерях» Кралоха действительно выглядят как приготовление к перевороту в Санкт-Галлене в пользу все той же могущественной ретийской семьи, интересы которой угадываются за каждым поворотом нашей истории. Интерпретация, предлагаемая Эккехардом, напротив, ориентирует нас, возможно намеренно (с тем, чтобы обелить Виктора ввиду трагической развязки), на иное толкование отлучки монаха: пребывая в расстроенных чувствах, он ищет поддержки в общении с дядей, а утешения — в смехе над противником, к которому не думает более возвращаться.

В этом случае любопытно разобраться уже в логике тех, кто превратно истолковал отъезд Виктора из монастыря и настроил соответствующим образом аббата. Конечно, остается гадать, были ли это монахи, раздраженные обращением Виктора, человека далеко не спокойного нрава, или его завистники, или те, кто видел в нем источник постоянной нестабильности в общине, или просто люди мнительные, или чересчур рьяные угодники аббата.

Так или иначе, но перепуганный Кралох тайно попросил одного из своих «воинов» (miles) выследить Виктора и, пусть даже против воли, вернуть в монастырь. Любопытно, что в этой ситуации аббат мог рассчитывать лишь на своих личных вассалов, «ибо никто из семьи (familia) св. Галла, — отмечает Эккехард, — не осмелился бы силой принуждать человека такого знатного происхождения». Незадачливый вассал сначала уговаривал Виктора, но, видя, что слова бесполезны, распорядился подгонять его «древками копий». Оскорбленный Виктор, схватив подвернувшуюся под руку палку, ударил «воина» по голове и сшиб его на землю. Поступок, который как будто не слишком гармонирует с образом смиренного монаха и в известной мере напоминает нам о неадекватной реакции Кралоха на угрозы Виктора нанести ему «затрещину», о затаенной обиде оскорбленного бичеванием Энцелина, наконец, о стычке Виктора с Ульрихом Аугсбургским! В этом контексте мы едва ли сумеем объяснить происшедшее одной вспыльчивостью Виктора. Скорее этот внезапный прилив ярости вызван сознанием неприкосновенности собственного тела, очевидно далеким от известного евангельского мотива: «Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» (Мф 5: 39).

Пока поверженный Виктором вассал аббата лежал без чувств, его люди «в бешенстве» набросились на строптивого монаха, стащили с коня и, «о, горе!», ослепили. Вассал Кралоха, придя в себя, «погрузился в великую печаль, поскольку не сомневался, что отныне остается ему, лишившись собственного дома, жить в изгнании». И действительно, через некоторое время друзья (amici) Виктора, повинуясь закону кровной мести, зарезали обидчика, а его оруженосцев повесили.

Ослепленного Виктора отнесли в лачугу некоего монастырского скотника и сообщили братьям о несчастии. Впервые, в момент трагедии, мы узнаем о чувствах, которые испытывали близкие монахи по отношению к Виктору: «Ученики Виктора и многие из братьев поспешили к нему, и стенания (luctus) о лишенном зрения перемежались с горестными воплями к небу (in caelum eiulatus)». Весть об ослеплении Виктора вызвала в Санкт-Галлене «неописуемое возмущение», и все единодушно приписывали случившееся «заносчивости аббата». Кралох благоразумно отложил свое возвращение в монастырь и, «по совету верных, позаботился о том, чтобы не оставаться без охраны, поскольку они (верные. — Н. У.) слышали, как родственники ослепленного грозили ему жестоким отмщением». Очевидно, что аббат находился в замешательстве, отправив, например, декану Вальто странное послание с требованием получше заботиться о Викторе. Вальто, «такой же суровый», как Кралох, ответил: «Не часто кто-либо из аббатов вверяет заботам декана монаха, которого сам велел ослепить». Кралох был столь разгневан ответом, что «едва мог говорить», как рассказывал потом Эккехарду капеллан аббата. В то же время полностью исключить прямую причастность Кралоха к ослеплению Виктора, наверно, нельзя. Хронист, перенося непосредственную ответственность на вассала Кралоха, конечно, мог заботиться о репутации Санкт-Галлена.

Самому Кралоху пришлось предложить очиститься от подозрений монахов клятвой, но престиж его власти, по-видимому, уже чересчур ослаб, тем более что «друзья Виктора» нередко пытались свести с ним счеты. Все чаще, передоверяя управление обителью другим лицам, он, возможно из соображений безопасности, проводил время в поместье Хирсау, подальше от братии, где и умер. Виктор же в правление аббата Пурхарда I (958–971) был приглашен епископом Страсбурга, «своим родственником по крови» (sanguinis sui), в качестве учителя, но и «из сочувствия к его несчастьям». Характерно, что из Страсбурга Виктор уже не пожелал возвращаться в Санкт-Галлен, а удалился «в келью пустынника» и почитался местными жителями при жизни и после смерти как «святейший старец».

Ссора в санкт-галленской братии длилась около 20 лет, с 937 г. до 954 или скорее 958 г., когда умер один из ее участников, аббат Кралох. Обстоятельный рассказ Эккехарда предоставляет вполне убедительный и богатый материал для осмысления поведения человека в монашеской общине, позволяющий существенно развить выводы, сделанные прежде при рассмотрении истории Воло.

Конечно, как всякая конфликтная ситуация, как confusio, казус Виктора рисует социальную практику в состоянии перенапряжения, смятения и даже частичного разрушения. То, что в положении покоя скрыто и, возможно, более или менее осознанно подавлено, теперь актуализируется, заменяет собой распавшуюся ткань отношений целиком или по большей части. В нашем случае речь идет об актуализации прежде всего родственных или дружеских связей, которые гарантируют индивиду не только «материальную», но и психологическую поддержку, утешение, а также личную безопасность, обеспеченную зачастую родовой (или кровной) местью. Для Кралоха значимость обретают также вассальные связи. Почти постоянно подчеркивается важность отношений «верности» с королем и его двором как для аббата, так и для общины. Определенную роль играет среди прочего поддержка монастырской families однажды выступившей вместе с братией против Кралоха, а в другой раз фигурирующей как ненадежная опора для аббата в его кознях против Виктора.

Очевидно, что для хрониста объяснение природы конфликта заключено в индивидуальных особенностях характера и темперамента его героев. Именно эти неизменные, хотя и развивающиеся, но a priori уникальные качества всякий раз мотивируют девиантность поведения персонажей252. Лишь затем мотивировка нестандартности действий усложняется, как применительно к Виктору и Энцелину, семейным, родовым интересом. Актуализация сверх обычного родственно-дружеских связей неизбежно заставляет монаха разделить интересы, посторонние его монашеской семье, но присущие семье родственников или кругу близких-друзей, — словом, «своих».

Термин insolentia, который Эккехард использует и применительно к Виктору, и для характеристики индивидуальности Кралоха, указывает на некий идеал меры, solentia, обычного, умещающегося в рамки нормы. Человек, избравший, согласно уставу, genus caenobitaruml53, в отличие от героя-отшельника, «эгоиста» и индивидуалиста254, должен стремиться путем отказа от собственной воли, от себя как такового, путем послушания подняться по ступеням смирения, humilitas, но психологически не «чрезмерно», a se humilians, то есть становясь меньше, ближе к земле, из которой создан255.

Тем не менее при всей искусственной обезличенности монашеской формы жизни, выражающейся в стремлении нивелировать частное, деиндивидуализировать человеческие переживания и действия, как история Воло, так и казус Виктора позволяют оценить ту роль, которую играют в замкнутом мире монашеской общины индивидуальные качества ее членов. Эти качества могут служить как стабилизации и гармонизации отношений между братьями, так и их разрушению. Наши истории вполне убедительно иллюстрируют значимость предписаний св. Бенедикта о том, что аббату следует относиться к братьям «сообразно характеру каждого и способности понимания»256, а прежде чем принимать пришлого монаха в монастырь, выяснить, какими индивидуальными качествами он обладает, «дабы тот своей чрезмерностью (superfluitate sua) не взбунтовал монастырь»25 7.

Закономерен вопрос, а не провоцировала ли порой сама искусственность монашеской формы жизни, которая требовала близости, в том числе эмоциональной, даже определенной родственности во взаимоотношениях с совсем чужими людьми, актуализацию индивидуальных качеств, их интенсивного развития и перенапряжения в отличие от состояния приглушенности, лишь частичной востребованности в привычной, уютной атмосфере дома, подлинной семьи? В любом случае вне возможностей нашего зрения остается процесс привыкания монахов друг к другу, притирки, приспосабливания. И можно только гадать, каких эмоциональных жертв стоила каждодневно эта «имитация игры»258, а не только в ту минуту, когда принужден видеть своего недруга на «престоле Бенедикта», как в истории о Викторе и Кралохе, или выслушивать «пустые» страхи старика, как в рассказе о загадочной смерти Воло.

Под слоем идеализированной системы квазисемейных связей скрывались многообразные отношения близости-отталкивания. Дружбу, интеллектуальную или этническую близость, кровное родство, привязанность учеников к учителю, «верность» вассалов сюзерену — все эти формы межличностных взаимосвязей внутри монастыря или за его пределами отличает свобода и индивидуальность. Они добровольны и уже потому приватны, конечно, лишь в том смысле, что обособляют субъектов таких связей внутри монашеской общины, либо вообще выводят их за пределы монастыря. Так или иначе, но все эти привязанности идут вразрез с монашеским уставом и в качестве сознательного отступления от нормы259 еще более рельефно высвечивают варианты индивидуального выбора. Рассмотренные выше свидетельства самостоятельности, нестандартности проявлений отдельных индивидов особенно ценны в контексте господствующего в историографии убеждения в заданности, внешней обусловленности поведения так называемого средневекового человека в группе или за ее пределами, слабой выраженности у него собственного «я». В житии Одо Клюнийского монах, недовольный обетом молчания и отказывавшийся изъясняться жестами, восклицает: «Я не змея, чтобы шипеть, и не бык, чтобы мычать. Бог создал меня человеком и дал мне язык, чтобы я говорил»260. В качестве одного из существенных элементов развитого личностного самосознания, которое обнаруживают герои Эккехарда, следует рассматривать представление о неприкосновенности собственного тела, тем более примечательное в монастыре, где по отношению к монахам могли применяться телесные наказания и где братья не имели какого-либо индивидуального пространства, обособленного от других, но буквально жили бок о бок261.

В расхожие представления о «средневековой личности» по меньшей мере никак не умещаются случаи самоубийств, которые, безусловно, еще ждут самостоятельного исследования. Правда, нам, как мы могли убедиться в случае с Воло, скорее придется пробиваться сквозь туманные намеки и благочестивые размышления средневековых авторов. Однако необычная многословность историка, благодаря которой просто смерть превращается в казус, не должна ускользнуть от нашего внимания. Нельзя отделаться от ощущения, что трагическая смерть Воло — это вызов монастырской системе, протест против навязанных правил игры. Такой же протест, как попытка Виктора оставить монастырь, которым правит его противник. В первый раз эта попытка стоила Виктору зрения. Зато впоследствии он смог спокойно сначала удалиться к своему родственнику, а затем сделаться отшельником. Эккехард, как кажется, не случайно подчеркивает, что Виктор не захотел возвращаться в Санкт-Галлен. Ведь, по свидетельству хрониста, нормой считалось, когда санкт-галленский монах, оказавшийся на чужбине, предчувствуя скорую смерть, «весьма печалился, что находится вдали от своего монастыря и не может быть похоронен на кладбище св. Галла»262.

Распад монашеской общности, временная потеря ценностных ориентиров не исключают при попытках разрешения конфликта апелляции прежде всего к общезначимой и авторитетной модели отношений, которая, как мы видели, может служить, с одной стороны, аргументом contra, средством избавиться от неугодного по своим индивидуальным качествам собрата, а с другой — в той или иной степени безболезненному примирению, обезличиванию межличностных связей, приданию им статуса абсолютной публичности, формальности, бесстрастности, несмотря на официальную патриархальность, «семейственность» и религиозную эмоциональность (слезы, поцелуи, коленопреклонения и т. п.) монашеской общины. Восстановлению unanimitas in domo служат и «нелегальные», но в ситуации кризиса ставшие значимыми личные привязанности или специфические, индивидуальные качества примирителен, как, например, ораторское мастерство, «мягкость» или «любезность».

Вопрос, который не может не волновать нас при интерпретации казуса Виктора, девиантного, как и история Воло, в контексте средней литературной продукции монастырей, — это мотивы, побудившие Эккехарда увековечить не слишком приглядную историю в письменной памяти. Наконец, не менее существенна проблема аутентичности сообщаемых хронистом деталей, отдаленных от него, правда, максимум пятидесятилетием. Эккерхард, по-видимому, родился еще до 1000 г., возможно, в начале 80-х гг. X в., и, подобно подавляющему большинству санкт-галленских монахов, какpuer oblatus с детства находился в монастыре, по крайней мере был учеником монастырской школы. Свою хронику Эккехард писал в правление аббата Норперта (1034–1072), причем последняя фиксируемая точно граница его занятий с текстом — это 1047 г.263 Таким образом, Эккехард в момент создания хроники рассказывал о событиях почти столетней давности. Впрочем, в источниковедении принято обозначать столетие еще как период «живой памяти» (living memory), и постоянные отсылки Эккехарда к рассказам очевидцев тому подтверждение264. Ему даже удалось расспросить Ванинга, капеллана Кралоха, сопровождавшего его «во всех невзгодах». Более того, очевидно, что трагическая судьба Виктора занимала Эккехарда особо. Так, он упоминает, что в свое время посетил и ту гору, на которой Виктор уединился в старости, и еще раз «кратко» (breviter) выслушал от некоего отшельника, знавшего монаха лично, историю «его жизни и казуса, и без того хорошо известную» (vitam eius et casus utique plus notos).

Наверно, понять корни особого интереса Эккехарда к casus Виктора, обусловившего столь подробный и продолжительный рассказ о нем, все-таки легче, чем оценить правдивость (при всей абсурдности этого слова) повествования. Правда, для этого нам следует подробнее остановиться на специфике источника в целом. Хроника Эккехарда IV имела необычное название — Casus sancti Galli, заимствованное им у своего предшественника в деле описания истории Санкт-Галлена, монаха Ратперта (ум. ок. 884/895). Casus sancti Galli Эккехарда продолжает труд Ратперта и охватывает период истории монастыря с 883 по 972 г. В тех раннесредневековых памятниках, которые принято относить к жанру монастырских хроник, центральное место, как правило, отводится акту основания обители, тогда как ее дальнейшая история либо не описывается вовсе, либо освещается фрагментарно, по большей части в связи с крупными имущественными приобретениями или потерями, изменениями в правовом положении монастыря. Давно отмечено, что такие хроники служили юридической фиксации правового и имущественного статуса обители, функционально сближаясь с документальными памятниками. Исторический текст, иногда включавшийся в картулярий, был призван кратко и систематически изложить содержание важнейших грамот или заменить собой испорченные, утерянные и вымышленные265. К категории монастырей историографии относятся, кроме того, жития и чудеса монастырских патронов, крайне немногочисленные gesta abbatum и, наконец, не менее редкие каталоги аббатов, простые — часто без датировок — списки настоятелей монастыря. Ни один из названных выше памятников не рассказывает, собственно, о внутренней истории обители и поколениях братьев, что само по себе весьма отчетливо характеризует господствовавшее представление о целях и горизонтах письменной фиксации. В традиционные каноны жанра вполне вписывалась и хроника Ратперта. Тем разительней своеобразие труда Эккехарда IV, в котором история обители представлена в виде вполне замкнутых casus, систематизированных по правлениям аббатов, но всякий раз сопряженных с каким-либо прославленным санкт-галленским монахом266. Конечно, в тех или иных произведениях, вышедших из-под пера монахов, необязательно историографических или необязательно относящихся к типу локально-монастырской историографии, мы порою встречаем весьма живые сценки из жизни обители, емкие характеристики отдельных братьев и аббатов267, но нигде «казус» не стал универсальным окуляром, через который выявляются внутренние пружины монастырской истории, нигде, с другой стороны, эта история не предстает столь персонифицированной, как мы бы теперь сказали, «очеловеченной».

Вся хроника Эккехарда — это протест общины древнего и славного своими традициями монастыря против новшеств аббата-реформатора Норперта — «чужака» из Лотарингии. О современных ему нововведениях Эккехард упоминает как о «схизме монахов, которую мы терпим по вине галлов (то есть лотарингцев. — Н. У.)»268. Эккехард, подробно рассказывая о «несравненных столпах этого места», как будто доказывает, что Санкт-Галлен всегда находился на верном пути и располагает достаточным духовным потенциалом — именно в этой сокровищнице опыта обители, а не вовне следует искать ориентиры на будущее. Даже история странной смерти Воло служит очередным доказательством святости Ноткера, одного из самых известных монахов Санкт-Галлена269. Да и сама эта смерть не была такой уж странной! — во всяком случае, в этом хронист нас пытается убедить. В контексте попыток внешних реформ особое звучание приобретало и противостояние монахов своему аббату, теоретическое обоснование и оправдание которого так или иначе выделяется из казуса Виктора.

Предчувствие конца «славной эпохи» побудило Эккехарда взяться за перо. Но и сознавая это, далеко не просто найти другое сочинение, аналогичное по яркости Casus sancti Galli Эккехарда. Меж тем реформа коснулась многих известных аббатств империи, и редко где она протекала безболезненно. Трудно поэтому отделаться от ощущения, что рассмотренные выше случаи270, заимствованные из уникального источника, не случайны. В известной мере внимание Эккехарда к деталям, его интерес к индивидуальным особенностям тех или иных персонажей санкт-галленской истории характеризуют индивидуальность самого хрониста, его способность отступить от канонов монастырской историографии. Вряд ли без этого личностного импульса рассмотренные выше эпизоды когда-либо попали бы в поле зрения исследователей. Видимо, одно из важнейших условий исторического казуса — это наличие способности и желания увековечить необычное происшествие. Нам же захотелось «убить монаха» или по меньшей мере потребовалось рассказать о том, как один монах самым странным образом свалился с колокольни, а другого ослепили люди аббата, чтобы разобраться в самых что ни на есть тривиальных вещах — как складывалась жизнь человека в общине монахов IX–X вв.

Ю. Л. Бессмертный

Это странное ограбление… 271

Настоящий рыцарь спит чутко. И никогда не проспит он звук женского голоса…

.. Достаточно было даме, ехавшей по дороге, чуть слышно промолвить: «О Боже, как я устала», чтобы славный рыцарь Гийом Ле Марешаль (герой одноименной повести трувера Жана)272, прикорнувший рядом с проезжей дорогой под охраной оруженосца Эсташа, сразу же вскочил на ноги:

— Что это я слышу?

— Женщина и мужчина едут на двух могучих иноходцах, — отвечал Эсташ. — Дама говорит, что сильно устала. К седлам обоих коней приторочены богатые вьюки.

Реакция Гийома была мгновенной:

— Хочу знать, кто они, откуда, куда едут и зачем.

Сомнений в праве остановить незнакомцев посреди дороги у Гийома не возникает, но обращается он к ним в высшей степени галантно:

— Мне хотелось бы, досточтимый сир, узнать, кто Вы.

Путник не очень склонен отвечать на вопросы. С достоинством он произносит:

— Сир, я — человек.

— Хорошо вижу, что Вы не животное, — сразу же меняет тон Гийом и, заметив под плащом незнакомца меч, приказывает Эсташу подать оружие.

Путник смиряется:

— Сир, я в Вашей власти. Я монах… Эта женщина — моя подруга, я увожу ее из родной земли. Мы едем на чужбину.

Благородный рыцарь Гийом обеспокоен вдвойне:

— Скажите, красавица, кто Вы, какого рода-племени?..

Отвечая, женщина понурила голову, на ее глазах выступили слезы. Она стыдливо призналась, что приходится сестрой сеньору Радульфу Ленскому из Фландрии, но возвратиться в родные края — как это тут же предложил ей Гийом — ей теперь уже никак нельзя.

— На что же вы будете жить? — продолжал беспокоиться Гийом.

В ответ монах достал тугой кошель: 48 ливров!

— Но что сможете вы, милые друзья, на них сделать?!

— Охотно Вам объясню, — ответил монах. — В каком-нибудь чужом городе я буду давать их в долг, и мы сможем жить на проценты, которые получим…

Едва были произнесены эти слова, Гийом весь переменился. Вместо заботливого защитника сирых и слабых, в качестве которого он выступал до сих пор, перед путниками предстал суровый и беспощадный ненавистник обирал-ростовщиков.

— Ростовщичество?! Не потерплю!.. Эсташ, отберите у них деньги! А вы — раз не хотите вернуться домой и возвратиться к доброй жизни — убирайтесь к дьяволу!

Путники поспешили уехать, а Гийом направился к дому, повелев Эсташу никому не рассказывать о случившемся.

В замке Гийома встретили двое соседей-приятелей — благородные сеньоры, ожидавшие его с трапезой.

— Мы из-за Вас очень проголодались, Марешаль.

— Не печальтесь, сеньоры. Я добыл больше, чем всем нам может понадобиться, и охотно поделюсь с вами. Эсташ, вытряхните-ка кошель… Здесь хватит расплатиться со всеми вашими долгами.

— Откуда столько денег, Марешаль?

— Потерпите…

Когда все вдоволь поели и попили и сосчитали высыпанные из кошелька деньги (их оказалось ровно столько, сколько сказал монах, и притом в хорошей монете), Марешаль рассказал все как было.

Выслушав Марешаля, один из присутствовавших — Гуго де Хамелинкурт — вскричал:

— Клянусь Богом, Вы были слишком добры к этим проходимцам! Дать им уехать, оставив им лошадей и вещи! Эй, моего коня! Я сам с ними разберусь!

— Дорогой сир, — остановил Марешаль сеньора Хамелинкурта, — ради Бога не гневайтесь на меня; я не решился забрать у них остальное, ведь они бы остались без всего…

Когда на третий день Марешаль и его друзья прибыли ко двору молодого короля Генриха, сколько было разговоров об этом происшествии!..

Первое, о чем вправе был бы спросить читатель, познакомившись с пересказанным текстом, — заслуживает ли он какого бы то ни было исследовательского внимания? Разве это не заурядный «исторический анекдот», приведенный трувером, лишь чтобы восславить своего героя?..

Именно таким «забавным анекдотом», «не представляющим какой бы то ни было исторической ценности», называет весь этот пассаж издатель «Истории Гийома Ле Марешаля»273 Поль Мейер — известный эрудит конца XIX — начала XX в., крупный знаток средневековой французской литературы. П. Мейер по-своему прав: описанный случай «разбоя на большой дороге» решительно ничем не дополняет те «первичные факты» прошлого, в поиске которых видел главный смысл своей познавательной деятельности историк-позитивист.

Современный исследователь способен подойти иначе. Исключить, что описанный эпизод — выдумка автора поэмы, действительно трудно (хотя П. Мейер не сомневается в его реальности274). Однако не это определяет наше отношение к приведенному тексту. Нас ведь интересует не только то, что конкретно предпринимали рыцари, подобные Гийому, на «больших дорогах», но и что вообще считалось для них возможным, с точки зрения их современников, включая, естественно, и такого бывалого человека, как автор «Истории Гийома» трувер Жан275. Поэтому для нас существен уже самый факт включения данного эпизода в ткань повествования: видимо, он казался автору поэмы чем-то поучительным.

Познавательный интерес этого рассказа еще более возрастает, когда мы знакомимся с обстоятельствами создания всей поэмы. Она была написана не позднее чем через семь лет после смерти Гийома (скончавшегося в 1219 г.) по заказу сына покойного и на его средства. Иными словами, «История Гийома» сочинялась по горячим следам описываемых событий, среди ее читателей наверняка были их непосредственные участники, и это не могло не ограничивать до некоторой степени «полет фантазии» автора: трудно представить, чтобы он мог вовсе игнорировать их расхожие представления и не учитывать их знакомства со многими конкретными фактами того времени276.

Я вовсе не хочу сказать этим, что от трувера ждали строго достоверного (в современном понимании слова) изложения происходившего, хотя как раз на рубеже XII и XIII вв. антитеза поэтического «вымысла» и нерифмованной «правды» («menconge» — «veraie ystoire») впервые стала предметом специального обсуждения в среде французских хронистов и писателей277. Слушатели трувера были ориентированы на определенный повествовательный жанр, в рамках которого реалистическое и фантастическое могли более или менее переплетаться. Традиция предписывала труверу изображать деяния его героев в лаудативном ключе, но разрыв между литературным рассказом и обыденными представлениями слушателей и читателей278 о должном — да и о незаурядном! — не должен был шокировать.

Это особенно важно иметь в виду по отношению к рассматриваемому сочинению. Ведь его герой — вполне реальный человек, знакомый многим лично. За семь лет, прошедших после его смерти, его реальный облик вряд ли был забыт. Специальный анализ, проделанный в свое время П. Мейером и значительно углубленный несколько лет тому назад Дэвидом Краучем, показал, что многие конкретные факты, упомянутые в «Истории Гийома», как и почти все крепости, города, селения и сеньории, названные в ней, вполне достоверны и имеют прямое отношение к Гийому Марешалю. Его действия, описанные в поэме, в большинстве случаев поддаются проверке по современным хроникам, хартиям и королевским дипломам279. «История Гийома» оказывается, таким образом, ближе к биографической повести, чем к рыцарскому роману. Нас могут в ней, следовательно, ждать не только трафаретные, традиционные образы рыцарского мира, выстроенные по законам романного жанра; мы вправе искать в ней и отсвет живой повседневности, пусть переосмысленной автором, но тем не менее заставлявшей его изображать своих персонажей и их поступки с оглядкой на конкретику недавних лет. Во всяком случае, представления современников о том, как следовало бы вести себя рыцарю и что для него обычно, а что необычно, не могли не наложить в этой поэме сильнейший отпечаток на всю ткань повествования и на ее составные элементы.

Не дает ли это оснований считать по-своему поучительным и анализ отдельных поступков персонажей поэмы? Конечно, такой анализ непригоден для характеристики поэмы как некоей литературной целостности. Непригоден он и для воссоздания общего облика отдельных действующих в поэме персонажей. Но для воспроизведения авторского видения характерных черт этих персонажей и особенно того, как пристало им, на взгляд автора, поступать в различных ситуациях, подобный анализ представляется небесполезным. Авторский дискурс может отразить здесь и общепринятые нормы, и то, что считалось неординарным.

В применении к приведенному выше эпизоду поэмы это значит, что — независимо от меры его реальности — он может по-своему высветить не только взгляды автора поэмы, но и то, что было на слуху у рядового рыцаря, что выглядело в его глазах достойным внимания и подражания, а что казалось необычным. Все это и определяет мой интерес к данному казусу.

Начиная с наиболее простого, отмечу прежде всего характерные черты авторского восприятия рыцарского быта, проглядывающие сквозь текст пересказанного эпизода. Рыцарь рисуется автору всегда готовым к столкновению с неожиданным. Даже во сне он настороже. Если его сморила усталость, он не ищет комфорта: постелью ему может служить и придорожная пыль. Но и в этом случае он мгновенно переходит от сна к действию; именно действие — его призвание и долг.

Рыцарь чувствует себя частицей куртуазного универсума!^. Ему дела нет, что этот канон признается лишь в узком кругу его сподвижников. Не считается он и с игровой природой этого канона. Он живет в нем как в коконе, по возможности пренебрегая любыми иными поведенческими нормами. Все не принадлежащие к куртуазному миру — это те «другие», которым рыцарь противопоставляет себя, но от которых он в то же время требует признания, подчинения и которым он навязывает установленные куртуазней правила игры. В соответствии с каноном куртуазии рыцарь чувствует себя как бы ответственным за все происходящее. Именно поэтому он считает себя вправе допросить любого встречного, тем более что узкие рамки мира, составляющего его универсум, позволяют ему не без оснований полагать, что ничего и никого неизвестного ему в этом мире вообще быть не может.

Особое место в куртуазном универсуме рыцаря занимает благородная дама. Как почти во всяком мужском обществе, образ Женщины овеян волнующей дымкой и особой притягательностью. Не случайно слова, произнесенные женскими устами, услышаны спящим рыцарем даже тогда, когда они выговорены тихим шепотом. Сама дама, естественно, прекрасна собой. До поры до времени не ясно лишь, женщина она или девица: именно это особенно интересует автора поэмы (и, видимо, его героя)281. И первая забота доброго рыцаря — вернуть даму в лоно ее благородной семьи, конечно же, известной ему лично.

Постыдность и невозможность подобного возвращения женщины, ставшей сожительницей монаха, не вызывают у рыцаря сомнений. Но и какого-либо особого осуждения он по этому поводу прямо не высказывает. Хотя дело происходит уже после включения в XII в. брака в число главных христианских таинств282, Гийом Ле Марешаль знает, насколько обычными остаются в его кругу неофициальные половые союзы, непризнанные или даже — как в данном случае — категорически осуждаемые официальной церковью283. И потому ни одного слова не произносит он по поводу противозаконности этой связи. Это не его прерогатива осуждать греховность плотской близости, не освященной узами церковного брака, и он как бы вовсе ее не замечает. Быть может, дополнительным моментом, примиряющим автора поэмы (и Гийома вместе с ним) с этим противозаконным союзом, служит то обстоятельство, что сам монах могуч и красив, то есть таков, каким и должен быть, с точки зрения рыцаря, настоящий мужчина284.

Гийома в поведении монаха раздражает не то, что он осмелился умыкнуть знатную даму, не то, что он покинул свой монастырь и пренебрег исполнением духовного обета, не то, что он мечтает о сладкой жизни с любимой женщиной где-то в далеком краю. Все это укладывается в сознание рыцаря и во всяком случае не требует от него личного вмешательства. Осуждающая тональность возникает впервые тогда, когда обнаруживается, что монах — скопидом: ведь он накопил целых 48 ливров (и притом «в хорошей монете»!). Куртуазный стереотип не признает никакого скопидомства: все, что добыто, собрано или захвачено, — все должно быть тут же благородно растрачено285. Уже самое наличие тугого кошелька выглядит поэтому в глазах доброго рыцаря как презумпция виновности. Она превращается в повод для решительных действий, как только обнаруживается, что этот кошелек и в дальнейшем будет источником наживы.

Отнимая деньги, Гийом выглядит в собственных глазах — и, конечно же, в глазах автора поэмы — отнюдь не как банальный грабитель. Он творит справедливый суд. Это суд по нормам куртуазного универсума, в рамках которого всякое богатство, особенно денежное, имеет строго конкретное предназначение и должно использоваться по определенным канонам.

Само по себе богатство, безусловно, желанно и необходимо. Но обладание им может украсить прежде всего благородных. Все остальные не то чтобы лишены прав на него, но от природы неспособны распорядиться им куртуазно286. А это значит — не столько обеспечивать за его счет повседневные нужды, сколько использовать для вознаграждения «со-ратников», друзей, подчиненных. Распоряжаясь богатством таким образом — и делая это на глазах у всех равных и со всеобщего ведома! — рыцарь как бы демонстрировал миру свое представление о социальных ценностях. Не случайно первое, что предпринимает Гийом после возвращения в замок, — он опорожняет отобранный им у монаха кошелек в присутствии своих соседей-приятелей. Вместе с ними он пересчитывает деньги, вместе с ними же определяет качество монеты. И тут же предлагает разделить добытые деньги, чтобы все смогли расплатиться с долгами. Гийом как бы не ощущает себя собственником. Ему чуждо стремление к неограниченному, единоличному распоряжению богатством или тем более желание его сохранить и приумножить287.

Отсюда не следует, что деньги не играют в жизни Гийома важной роли. Публичное их растрачивание имеет свое оправдание. Вспомним, что весь описанный казус служил своеобразной «притчей во языцех» в разговорах при дворе принца, которому служил Гийом. Его поступок мог лишь укрепить за ним славу истинного рыцаря. А эта слава многого стоила, и не только в переносном смысле слова. Можно, например, не сомневаться, что, когда приятелям Гийома, одаренным им, удастся в очередной раз захватить богатую добычу, они не преминут поделиться с Гийомом так же, как он поделился с ними. Более того. Прославившись своим поступком, Гийом вполне мог рассчитывать, что многие рыцари — и из числа его соседей, и из числа других сподвижников принца Генриха — почтут за честь сопутствовать ему, если он отправится в поход или на турнир. Да и на «брачном рынке» его шансы после этого эпизода не могли не улучшиться. (Гийому было в то время 39 лет, но он все еще оставался холостым.) Реноме доброго рыцаря представляло, таким образом, вполне материальную ценность. Публичное расточение богатства было лишь предпосылкой для дальнейших приобретений и в этом смысле выступало как одна из форм циркулирования в обществе материальных ценностей.

Все это, однако, не дает оснований недооценивать чисто нравственный аспект в обычае рыцарской щедрости. Одаривание присных как нравственная норма не могло не порождать определенных моральных стереотипов, сколь бы избирательной ни была сфера их действия. Сходным образом мог воздействовать на власть имущего рыцаря обычай соразмерять свои распоряжения с моральным одобрением окружающих: деспотизм находил здесь определенные пределы, поскольку, заботясь о престиже, рыцарь должен был остерегаться выходить за обычные границы проявления самовластия.

Теперь нетрудно представить, насколько чуждым должно было казаться Гийому поведение монаха. Мало того что он тайно копил деньги. Он намеревался столь же приватно пускать их в рост, накапливать^ одалживая таким же благородным рыцарям, как и сам Гийом. Любопытно, что, возмущаясь намерением монаха заняться ростовщичеством, Гийом даже не вспоминает о церковном осуждении этого занятия. Ему нет необходимости подкреплять свое решение отобрать деньги ссылками на церковные запреты. Ему вполне хватает собственной убежденности в том, что такие действия — вопиющее нарушение куртуазного канона и не могут быть терпимы. Отбирая у монаха кошелек, он действует как своего рода «судебный исполнитель», осуществляющий неписаные нормы светского куртуазного сообщества. (Противостояние двух разных ценностных систем выступает здесь со всей очевидностью.)

Почему же Гийом не отобрал заодно и всего остального? Судя по реакции сеньора Хамелинкурта, такая возможность ничуть не исключалась. Во всяком случае, сам этот сеньор не преминул бы забрать и коней, и поклажу. Такое поведение не вызвало бы недоумения у рядовых рыцарей. Но Гийом не рядовой, он — «лучший рыцарь во всем мире»288. Ему приличествует действовать не так, как все, но как того требует достижимый лишь для немногих идеал. Согласно этому идеалу, рыцарь — защитник сирых и слабых. Он не оставит в беде того, кому грозят невзгоды. Отобрать у монаха — пусть нечестивого — все, что у него было, и оставить его — вместе с подругой — ни с чем посреди большой дороги — значит обречь этих людей на погибель. Такое не может себе позволить идеальный рыцарь. Ведь его действия не могут быть стандартными, они должны отличать его от рядовых, как бы «превышая» обычную норму.

Да и зачем ему все добро монаха? Гийом не ищет обогащения. С него довольно и того, что он уже забрал у монаха. Думать о богатстве назавтра не в его привычках. Он живет днем сегодняшним. К тому же и сам монах, и его красивая подружка для Гийома — не безликие спутники. Он не забыл, чья сестра эта женщина, откуда она родом, не забыл и того, что монах не обманул его ни насчет количества денег, ни насчет качества монеты. Среди тех, кто заслуживает внимания Гийома, то есть среди тех, кто равен ему (или хотя бы может на это претендовать), каждый человек — на особицу.

Нетрудно заметить, что в рассказе о Гийоме — особенно в тех его частях, о которых только что шла речь, — немало черточек редкостного, нестандартного, идеального поведения, представлявшегося автору поэмы более или менее явным исключением. Откуда это идет? Зачем трувер Жан, как и многие ему подобные, так часто касался дихотомии идеала и обыденного? Ведь «обратная связь» с рыцарской аудиторией, казалось бы, навязывала светскому автору акцент в первую очередь на обыденном.

Обдумывая этот аспект, стоило бы, видимо, принять во внимание не только те особенности данного литературного жанра, которые предполагали создание образа утопического рыцаря без страха и упрека. Напряженный поиск идеала мог выражать и подспудную критическую оценку обыденности, то есть был результатом известной неудовлетворенности ею и самого автора, и его читателей. Здесь, конечно, сказывалось противопоставление мира горнего и мира суетного, обычное для христианского Запада. Но пропущенное сквозь мировоззрение светского писателя, это противопоставление неизбежно обретало иной, более конкретный и приземленный смысл. Утверждалась возможность противостоять расхожим вариантам рыцарского поведения. Сами же они выступали как заслуживающие критики. Совершенствование обыденного поведения выступало не только как возможное, но и как нравственно оправданное. Соответственно, приходилось признавать допустимыми и отклоняющиеся, нестандартные действия персонажа, ищущего путь к преодолению рутины. Образ идеального рыцаря с этой точки зрения мог выражать и стимулировать неудовлетворенность сущим289.

Не свидетельствует ли предшествующее изложение о том, что единичный казус может быть эффективным познавательным средством не только при выяснении второстепенных деталей? Заведомая ограниченность масштабов уже сама по себе создает предпосылки для особенно пристального рассмотрения всего, что находится в поле зрения. Особые возможности открываются для исследования отдельного индивида. Интенсивный микроанализ позволяет увидеть (и осмыслить) интенции и поступки каждого героя по-новому — не как функцию внешних по отношению к нему социальных сил и не как «продукт» одного только интеллектуального осмысления со стороны современного исследователя; благодаря конкретности и детальности всего описания отдельные «действующие лица» могут быть восприняты в большей или меньшей степени как бы изнутри их собственного мира.

сохраняющими всю теплоту личного присутствия, всю свежесть сиюминутного действия. На первом плане исследовательского видения здесь оказываются acteurs как таковые.

Иными словами, микроанализ может высветить специфические для каждого из acteurs формы восприятия, конкретные мотивы поступков,

их видимые и скрытые последствия, то есть все то, что так трудно заметить при общем обзоре. Но это открывает дорогу более глубокому постижению и взаимосвязей отдельных индивидов с более обширным социальным целым. Таким образом, отправляясь от интенсивного описания «неповторимо индивидуального», мы оказываемся затем в состоянии интерпретировать индивидуальное в рамках некоторого контекста.

Как известно, во всяком обществе его структура накладывает свой отпечаток на любого индивида. Это не лишает его, однако, большего или меньшего «зазора свободы». Именно благодаря этому «зазору» индивид сохраняет возможность выбора в своих действиях (сколь бы ограниченной эта возможность ни являлась). Микроистория решает свои познавательные задачи в первую очередь через анализ этого индивидуального выбора.

В применении к исследуемому литературному тексту речь может идти, конечно, лишь об изучении мира воображения. В нем действуют герои, которые — при всей их близости (в рамках данной поэмы) к конкретным прототипам — выступают не более чем персонажи литературного произведения. Это, безусловно, придает микроанализу свою специфику. Но характера исследовательских процедур это качественно не изменяет.

Прочитав этот этюд, иной скептик, может быть, скажет, что предпринятый здесь анализ облика рыцаря дал результаты, мало отличающиеся по своему содержанию от уже известных науке. Соглашусь: характерные черты этого облика, выясненные на основе микроанализа, не расходятся с тем, что было установлено при использовании иных исследовательских подходов. Однако я вижу в этом факте свидетельство достоинств данного метода: он «выдержал экзамен», он не извращает картину прошлого, какой она рисуется на базе других методик.

В то же время он высвечивает в интересующем нас «мире воображения» и новые грани рыцарского облика. Становятся виднее такие разноплановые черточки образа рыцаря, как основополагающая роль куртуазного видения мира, всецелая поглощенность днем сегодняшним, сугубая конкретность всех суждений об окружающих, психологические формы оправдания самовластья, презрение к накопительству, право на присвоение богатств «другого» и т. п.

Но, может быть, еще важнее выявление тех особенностей идеального рыцаря, которыми он отличается от остальных своих собратьев. В нем как бы персонифицируется тенденция противостояния обыденности. Важность этой тенденции не в обширности ее проявлений (их пока что немного), но в самом факте ее существования. Как бы свидетельствуя о том, что мир не сводится к обыденному и стандартному, персонаж идеального рыцаря возвещал миру возможность не быть «как все». В противовес варьированию стереотипов он оправдывал поиск того, что могло бы им противостоять. Идеальный рыцарь оказывался в этом смысле антагонистом рутинной повседневности.

О. И. Тогоева

Брошенная любовница, старая сводня, секретарь суда и его уголовный регистр (интерпретация текста или интерпретация интерпретации) 290

Зло есть добро, добро есть зло.

Летим, вскочив на помело!

У. Шекспир. Макбет

Стоит ли делать предметом анализа один ведовской процесс? Можно ли изучать его как нечто самостоятельное, а не как еще одну иллюстрацию общей картины, не как часть целого? Иными словами, можно ли изучать единичное, если речь идет о столь обширной проблеме, как история ведовства в Средние века и раннее Новое время, если существует даже определение ведовства, с которого так часто начинаются современные исследования291?

Историку, впервые задумавшемуся над этими вопросами, нелегко найти свой собственный путь в поистине необъятном океане информации, накопленной за последние 50 лет специалистами в самых разных областях исторического знания (политической и социальной истории, истории права и ментальностей, женской истории)292. Ибо создан уже некий «контекст» — исторический и историографический, — без знания которого обойтись (вроде бы) невозможно.

Однако эта невозможность становится весьма проблематичной, когда речь заходит о периоде, предшествовавшем так называемой охоте на ведьм. Для Северной Франции это XIV — начало XV в., эпоха, весьма скудно освещенная в литературе. Работы по истории Нового времени, написанные на французском материале, как-то незаметно и даже, возможно, неосознанно переносят особенности гонений на ведьм в XVI–XVII вв. на самые ранние судебные процессы. Более поздний «контекст», таким образом, поглощает в буквальном смысле единичные казусы XIV в.293 Начало судебного преследования ведьм в зоне, подпадающей под юрисдикцию

Парижского парламента, его особенности и отличительные черты остаются малоизученными.

Кроме того, авторы немногочисленных работ, посвященных этому периоду, склонны скорее к выявлению элементов будущего стереотипа, нежели к анализу следов ранней традиции в восприятии ведьмы средневековым сообществом. Именно в этом ракурсе, как мне представляется, рассмотрены два ведовских процесса 1390–1391 гг. в статье Клод Говар294. Эта работа поднимает и другую проблему — проблему многомерности и неоднозначности исторического контекста. Действительно, в столь своеобразном историческом источнике, как судебный казус, судебный прецедент, уже заключена возможность многократного его рассмотрения, в самых разных исследованиях, со всех мыслимых точек зрения, с применением всех возможных методик. Все дело в том, какой контекст, какой фон для «своего» казуса выбрать. Сделать его частью некоего эфемерного целого или сохранить его индивидуальность295. Превратить единичное судебное дело конца XIV в. в одну из составляющих процесса укрепления королевской судебной власти или попытаться на его основании увидеть в постепенно складывающемся образе средневековой ведьмы такие черты, которые в дальнейшем, может быть, и не получили развития, оставшись своего рода казусом прошлого.

Дело, рассмотренное в 1390 г. в Парижском Шатле, интересно в первую очередь именно таким сугубо индивидуальным взглядом на ситуацию. Личности двух главных героинь, Марион ла Друатюрьер и Марго де ла Барр, их судьбы, переживания, чувства (а также отношение к ним автора «Регистра» Алома Кашмаре) в какой-то степени заслоняют от нас главную причину их пребывания в тюрьме, превращая грозный ведовской процесс в рассказ о неразделенной, но пламенной любви.

«Безумная» Марион

Судьба Марион ла Друатюрьер уже отчасти известна читателю. Напомню лишь некоторые наиболее существенные для нашего исследования детали296.

Марион родилась и жила в Париже. Там же, примерно за год до описываемых событий, она познакомилась с Анселином Планитом, к которому «испытывала и до сих пор испытывает такую большую любовь и симпатию, которую никогда не питала и уже не испытает ни к одному мужчине в мире»297. Обратим особое внимание на эти слова нашей героини. Это первое, о чем она сочла нужным рассказать в суде, и, собственно, самое главное и единственное из того, что она вообще скажет. Все ее последующие показания будут — с незначительными изменениями — развивать эту тему «grant amour».

Марион была уверена в крепости своих отношений с Анселином и даже хвасталась ими перед своей подругой Марго, «говоря об огромной любви между ними»298. Возможно, Анселин даже пообещал Марион жениться на ней, или, как это нередко бывает, она его так поняла. Во всяком случае, она рассказала об этом Марго, которая на допросе отметила, что «думала раньше, что он на ней женится»299. Да и помолвку Анселина с ее соперницей Аньес Марион называла «новой»300. Впрочем, сомнения и раньше закрадывались в ее душу. Иначе как объяснить то обстоятельство, что однажды она тайком срезала прядь волос с головы Анселина и хранила ее при себе? А также, по совету приятельницы, добавила в вино свою менструальную кровь? Марион сама ответила на эти вопросы: «…чтобы быть еще сильнее любимой ее другом Анселином», «…чтобы он не захотел покинуть ее слишком скоро»301.

Таким образом, отношения Марион и Анселина приобретают для нас более реальные очертания. На самом деле речь шла не о какой-то возвышенной любви Ромео и Джульетты; скорее это была неразделенная страсть женщины, пытающейся скрыть сей прискорбный факт. Однако постепенно (с каждым новым допросом) Марион становилась честнее, прежде всего сама с собой. Она, как и в первый раз, говорит только о своем собственном «любовном жаре» (ardeur d’ amour). Единственным смыслом ее жизни является пробуждение такого же чувства в возлюбленном. «Он любил ее так же прекрасно и с тем же пылом, что и раньше, но не больше», — признавалась она в зале суда302. И в этом «поп plus» — ключ ко всем ее последующим действиям.

Известие о предстоящей свадьбе Анселина с другой женщиной все-таки застало Марион врасплох, произведя на нее ужасное впечатление. Она сама признает это в зале суда: «И сказала, что, когда узнала, что ее друг Анселин обручился, она была очень разгневана и теперь все еще пребывает [в этом состоянии] и даже еще больше. И она… хорошо помнит, что тогда вполне могла произнести такие слова: Не пройдет и года, как ее дружок поплатится за все, и никогда он не найдет женщины, которая сделает ему столько добра, сколько делала она»303.

Более решительно высказалась Марго де ла Барр, оценивая душевное состояние Марион в тот драматичный для нее момент жизни. За несколько недель до свадьбы Анселина Марион пришла к ней домой «ужасно печальная, разгневанная и неспокойная, говоря, что ее дружок снова обручился и что она не сможет жить и выносить любовный жар, коим пылает к нему. И она не знает, что предпринять, что говорить и что ей с собой сделать. Она качалась из стороны в сторону, раздирала на себе платье и вырывала волосы…»304 Отметим особо последнюю фразу: Марго описывает Марион как помешанную. Через минуту она снова возвращается к этой теме и уже прямо называет свою подругу безумной: «В это воскресенье (то есть в день свадьбы. — О. Т.) Марион снова пришла к ней и выглядела как полная сумасшедшая»305.

Итак, тема сумасшествия — первое, что обращает на себя внимание в этой истории. Сюжет весьма заинтересовал судей, поскольку за время процесса они возвращались к нему несколько раз (в частности, при опросе свидетелей). Чем можно объяснить такое внимание к душевному состоянию обвиняемой?

Во французском праве конца XIV в. теория уголовной ответственности оставалась очень слабо разработаннойЗОб. И все же на практике некоторые обстоятельства совершения преступления могли смягчить (или усилить) вину подозреваемого. Таким образом, речь шла не только и не столько о тяжести состава преступления, сколько об индивидуальных особенностях преступника. Иными словами, в судебной практике конца XIV в. уже складывалось представление о норме и об отклонении от нормы в поведении человека. Так, например, учитывалось состояние гнева или опьянения при совершении преступления (будущая теория аффекта, известная, впрочем, еще римскому праву)307. Постепенно разрабатывалась идея о полной неправоспособности, в частности о физической немощности обвиняемого. Однако в рассматриваемый период только одна болезнь признавалась смягчающим вину обстоятельством — сумасшествие.

В средневековых судебных документах тема сумасшествия появляется очень редко (поэтому случай Марион представляет для нас дополнительный интерес). Насколько можно понять по отдельным упоминаниям, родственники обвиняемых не торопились усомниться в их душевном здоровье, ибо подобное предположение ложилось позором на всю семью. Только в самом крайнем случае адвокаты прибегали к такой мотивировке действий своих подзащитных: в двух известных мне делах второй половины XIV в. умственное помешательство названо как возможная (но не точная) причина самоубийства308. Безумие извиняло это ужасное преступление и грех, так как снимало с самоубийцы всякую ответственность за содеянное. Сумасшедший человек считался неправоспособным, невиновным и неподсудным, ибо был уже наказан Богом309. Такое правовое определение сумасшествия облегчало, в частности, получение писем о помиловании (хотя в конце XIV — начале XV в. только 1 % родственников и друзей обвиняемых ссылается на этот побудительный мотив)310.

Анализируя особенности мужского и женского дискурса в письмах о помиловании, Клод Товар замечает, что женщины эпохи позднего Средневековья были более склонны к драматизации ситуации. Именно они скорее указывали на свое незавидное семейное положение, бедность и болезни. Особенно часто это происходило в экстремальных случаях — при обвинении в воровстве или убийстве. Используемый женщинами прием «уничижения» (devalorisation) позволял им притвориться незначительными созданиями, не представляющими никакого интереса для судей, и таким образом сохранить свое место в обществеЗ11.

Прием «уничижения» являлся обратной стороной процедуры установления личности обвиняемого в суде. В данном случае нет необходимости останавливаться на всех ее подробностях. Скажем только, что на протяжении одного уголовного процесса к ней могли возвращаться по крайней мере трижды: во время сбора предварительной информации по делу, в момент «представления» обвиняемого судьям в начале слушаний и в ходе заседания. Для нас интересен именно третий вариант — своеобразная самоидентификация преступника, который оценивал себя с моральной точки зрения, стремясь исключить саму возможность обвинения. Типичными для такой оценки являлись эпитеты «bon», «loyal», «vrai franqais», «franqais du coeur» — особенно если речь шла о так называемых политических преступлениях (lese-majeste). Не менее популярными были выражения «prudhomme», «honette homme», «de honette conversation». Таким образом, обвиняемые скорее были склонны превозносить свои моральные качества. Прием «уничижения» в ходе процесса использовался менее охотно. Однако можно со всей определенностью утверждать: к этому методу прибегали всегда, когда обвинение считалось доказанным. Лексика судебных регистров и писем о помиловании в этом случае становится весьма похожей312. Речи заключенных полны сочувствия к себе, жалоб на свою старость, немощность и бедность.

Эту ситуацию мы наблюдаем, в частности, и в нашем казусе. Как только, после нескольких сеансов пыток, Марион дает первые показания, Марго пытается выставить ее сумасшедшей. И в этом ее поступке — особенность данного казуса: прием «уничижения» применен по отношению к другому человеку, а не к себе лично. Иными словами, Марго не ищет спасения для себя, она выгораживает Марион — не просто свою подельницу, но прежде всего подругу.

Для судебной практики конца XIV в. и, в частности, для «Регистра Шатле» такие отношения между подозреваемыми — соучастниками преступления представляли известную редкость. Скорее стоит говорить о полном забвении прежних отношений между «компаньонами», оказавшимися за решеткой. В суде их главным жизненным принципом становилось спасение собственной шкурыЗ 13. Поэтому для нас особенно интересно, что тема дружбы занимает в показаниях двух наших героинь одно из центральных мест. Даже длительное тюремное заключение и реальная опасность смерти практически до конца процесса не омрачают этих отношений. Только после двух пыток и очной ставки Марго заявляет, что Марион оклеветала ее, и вызывает подругу на судебный поединок314. Но и потом обе продолжают подчеркивать свои близкие, доверительные отношения, привычку постоянно заходить друг к другу в гости, рассказывать обо всех событиях315. Особенно этим отличается Марион. Хотя у нее есть и другие подруги (например, Марион ла Денн, местная проститутка), однако свои проблемы она обсуждает только с Марго. Та же, как старшая по возрасту (на момент процесса ей было около 60 лет) и более опытная, охотно делится с ней советами, по-матерински опекает. Именно эта забота о молодой женщине, видимо, толкает Марго на столь оригинальный шаг: спасти Марион от правосудия, объявив ее сумасшедшей.

Можно, конечно, усомниться в такой интерпретации отношений наших героинь и предположить, что «безумие» подруги было выдумано Марго для собственного спасения. На это, в частности, могут указывать ее слова о том, что она «из желания сделать добро» пыталась спасти Марион от помешательства и только поэтому согласилась помочь ей вернуть возлюбленногоЗфб. Но в таком случае она могла и не упоминать о сумасшествии вовсе, поскольку именно эта особенность поведения Марион, поверь в нее судьи, делала ее неправоспособной и ненаказуемой. Что на участи самой Марго никак бы не отразилось.

В этой связи любопытно описание «безумия» Марион. Оно очень типично для конца XIV — начала XV в. и встречается не только в судебных документах. Особенно интересно, что люди той эпохи различали физические и, условно говоря, психологические причины сумасшествия. В письмах о помиловании причинами возникновения безумия называют продолжительные посты и падение с дерева, удар по голове и «перегрев мозга» у печи, от чего тот стал «слабым, изношенным и невежественным» ЗГ7. Кроме того, авторы прошений отмечают в некоторых случаях отсутствие всяких видимых причин недуга. В письме о помиловании некоего Колина Жакара сказано, что лишь спустя три года с момента предполагаемого помешательства окружающие обратили внимание на странное поведение юноши. Выражалось оно в том, что «он ни с кем не говорил и ничего не ел по несколько дней, делал и рисовал вещи фантастические». Все время Колин проводил в доме своих родителей, где в конце концов его нашли повесившимсяЗД8.

Важно также отметить, что, по мнению средневековых обывателей, экстремальная ситуация в большей степени способствовала проявлению безумия человека. Так, в одном из писем о помиловании за 1380 г. говорится о некоем Жане дю Мутье, чье душевное состояние стало совершенно очевидным во время похорон его отца. До этого момента мало кто обращал внимание на его прогулки по лесу в полном одиночестве, во время которых он «насвистывал птицам и по два-три дня оставался голодным, пока добрые люди не приводили его обратно в город». Однако во время похорон вместо того, чтобы проливать слезы и печалиться, Жан весело пел319. Точно так же в 1413 г., во время казни Пьера дез Эссара, прево Парижа, его вид поразил всех присутствующих: «И это правда, что с момента, когда его поместили на волокушу (на которой должны были протащить по улицам. — О. Т.). и до самой смерти он только и делал, что смеялся. как во времена своего величия, и потому большинство людей сочли его сумасшедшим, поскольку все, кто его видел, оплакивали его столь жалостливо, как никогда не оплакивали смерть ни одного другого человека»320.

Двумя веками позже неспособность или нежелание заплакать на похоронах (или в похожей экстремальной ситуации) будет расцениваться как один из верных отличительных признаков ведьмы. В 1580 г. Жан Боден в своем главном труде «Demonomanie des sorciers» скажет прямо: ведьма не может плакать, и это такое же доказательство ее вины, как показания очевидца, добровольное признание или вещественные доказательства32_1. Данная идея получит подтверждение на практике. Так, в январе 1621 г. будет задержана Мари Ланшен из Камбрези, и ее обвинят в колдовстве на том, в частности, основании, что она не заплакала в день смерти своего мужа322.

Таким образом, ненормальное, не подобающее случаю поведение из признака сумасшествия в конце XIV в. постепенно превращается в отличительную черту ведьмы конца XVI в. И дело Марион ла Друатюрьер уже в какой-то степени отражает эту переходную ситуацию в истолковании того или иного ненормального, с точки зрения окружающих, поступка. Если кого-то хоронят — все должны печалиться. Если кто-то женится и устраивает пирушку — все должны веселиться. А если этот кто-то (Анселин Планит) и его молодая жена внезапно умирают спустя всего несколько недель, бывшие на их свадьбе гости спохватываются и спрашивают друг друга: а кто же был грустен в этот радостный день? Конечно, брошенная любовница, Марион. Это она вела себя странно. Она дружит с Марго, а та ведь знахарка… Наверное, это они отравили молодых. Значит, они ведьмы, и их следует сжечь на костре.

Примерно так могли рассуждать судьи, приступая к рассмотрению дела о смерти Анселина и его жены. Но этот вывод пока еще не являлся для них очевидным. Слова Марго о помешательстве ее подруги заронили в их души зерно сомнения. Почти месяц (с 9 по 23 августа 1390 г.) провела Марион в тюрьме после окончания следствия и казни Марго (11 августа), прежде чем судьям удалось прийти к единому мнению о ее дальнейшей судьбе. Трое из них до последнего возражали против обычной в случае колдовства казни — сожжения заживо323. Возможно, впрочем, что причина задержки была в другом (и мы к ней еще вернемся)324. Возможно также, эти трое видели в Марион не страшную ведьму, но обезумевшую от неразделенной любви женщину, способную в порыве отчаяния на любой поступок.

Действительно, душевное состояние Марион легче всего описать в категориях любовного дискурса. Вспомним первые слова, произнесенные ею в суде. Это слова любви к Анселину, которые затем она повторяет бессчетное количество раз. Присмотримся повнимательнее к ее показаниям. Марион дает их всего 2 раза. За это время она около 10 раз упоминает о своей «grand amour». В ее первых показаниях содержатся, собственно, только две мысли: 1. Ее любовь к Анселину так велика, что и описать невозможно. 2. Аньес никогда не сможет ее заменить. Она полностью отрицает свою вину в смерти молодых супругов325. В тот же день, 1 августа, ее в первый раз пытают, но она «не желает признавать ничего из того, что нанесло бы ей урон»326. Второй раз пытку назначают на 3 августа, но и тогда Марион «отказывается признаваться в чем-либо, кроме того, что уже сказала» ЗТ1. Через несколько часов пытку повторяют — и снова безрезультатно. Только на следующий день, 4 августа, после четвертой по счету пытки, Марион начинает давать показания.

Сначала она вспоминает свою давнюю приятельницу Марион ла Денн, проститутку, с которой они как-то обсуждали своих приятелей. Именно эта Марион посоветовала нашей героине добавить в вино менструальную кровь, «чтобы быть еще сильнее любимой ее другом Анселином». Далее она рассказывает о помолвке Анселина и своем визите к Марго, которой до этого похвалялась «прекрасной и великой любовью, которую питает к Анселину»328. Она жалуется подруге на неверность возлюбленного, и та обещает ей помочь. Следует рецепт приворотного зелья, которое Марион подливает Анселину в еду329. И он снова «любит ее прекрасно и с великим жаром». Но при этом не отказывается от женитьбы на другой. Следовательно, необходимо было новое, более верное средство. И снова его находит Марго — «такую вещь, что этот Анселин, даже если и женится, все равно вернется к ней (то есть к Марион. — О. Т.) и будет любить ее как и прежде»330. Наконец два венка из ядовитых трав готовы. Марион забирает их накануне свадьбы и на следующий день, во время праздничной пирушки, подбрасывает под ноги танцующим молодоженам. Уже через два дня она узнает, что они больны и не могут иметь сексуальных отношений!?) \. Еще через какое-то время они умирают.

Итак, из показаний Марион мы узнаем о сути дела. Однако создается впечатление, что не детали преступления волнуют обвиняемую. Скорее она полностью погружена в воспоминания о своей такой прекрасной, но разрушенной любви. Эти воспоминания могут быть сведены к единственной фигуре любовного дискурса — «Я люблю тебя». «После первого признания слова „Я люблю тебя" ничего больше не значат; в них лишь повторяется… прежнее сообщение (которое, быть может, обошлось без этих слов)»332. По мнению Р. Барта, «Я люблю тебя» даже не является собственно фразой, поэтому субъект никогда не может найти свое место на уровне этого выражения^ 3 5. Возможно, именно с этим было связано его бесконечное повторение Марион.

«Слова никогда не бывают безумны, безумен синтаксис… В глубине фигуры кроется что-то от „вербальной галлюцинации": усеченная фраза, которая чаще всего ограничивается своей синтаксической частью („Хотя ты и..„Если ты еще не. Так рождается волнение, свойственное любой фигуре: даже самая короткая несет в себе испуг напряженного ожидания». Однако „Я люблю тебя" находится „вне синтаксиса"»3 3 4. Следовательно, «волнение», заложенное в этой фигуре, нужно искать на каком-то ином уровне. Думается, что оно связано с действенным характером «Я люблю тебя»: субъект произносит фразу и ждет на нее ответа. Не дождавшись, произносит ее вновь и вновь. Таким образом возникает свойственная данной фигуре «предельная ситуация» — ситуация неудовлетворенного ожидания. Марион говорит: «Я люблю тебя» — но Анселин не отвечает ей. Бесконечное повторение одного и того же (в надежде все-таки получить точно такой же ответ) заменяет синтаксис — и само по себе выглядит «безумным», дающим возможность заподозрить Марион в отсутствии душевного равновесия. Она и сама отчасти понимает это, замечая в разговоре с Марго, что «рискует потерять рассудок, и ей кажется лучше быть сумасшедшей в поступках и поведении, нежели иной (то есть продолжать страдать. — О. Т.)»335.

Для окружающих любовный дискурс Марион выглядит безумным не только по причине своей формы. Важную роль играет и его содержание. Марион говорит о любви, о желании возродить былые отношения с Анселином — но и только.

Конечно, женщины конца XIV–XV в., как, наверное, и любой другой эпохи, были вовсе не прочь поговорить о своей любви. Они обсуждали свои чувства даже охотнее и откровеннее, чем мужчины. Чего стоит, например, заявление, сделанное некоей молодой особой 12 лет во время слушания дела о ее замужестве в 1405 г. Через своих представителей она сообщила судьям, что никто другой, кроме ее дружка по имени Гоше, ей не нужен, поскольку он — «мужчина, которого она любит, и в голом виде он ей нравится больше, чем тот, кого выбрал ей дядя»336. В другом деле за тот же 1405 г. упоминается некая Жанна, которая рассказывала всем, что ее возлюбленный Рено — «самый милый, самый красивый и самый обходительный из всех, кого она знает» и что «она отдала ему свое сердце и охотно получила бы в мужья его и никого другого»337. Любовные признания этих женщин и Марион ла Друатюрьер очень похожи. Но есть одно существенное различие: они говорят о браке с любимым мужчиной — она же согласна на продолжение незаконных отношений с человеком, женатым на другой. Слова «замужество», «семья», «муж», «жена» отсутствуют в ее показаниях (во всяком случае, применительно к себе самой). И это идет вразрез с общепринятой моралью.

В приведенных примерах также обращают на себя внимание достаточно откровенные разговоры женщин с посторонними об их сексуальных отношениях с партнерами. Марион тоже о них упоминает338. Однако трудно понять, насколько адекватно воспринимались столь интимные подробности мужчинами. Размышляя над этой проблемой, Клод Говар склонна предположить, что такие разговоры не слишком им нравились. Между собой они могли посплетничать о каких-то скандальных ситуациях, но обсуждать их с женщинами считалось, видимо, неприличным339. Даже намек на возможную близость, сделанный женой собственному мужу публично, не вызывал у последнего никакого восторга. Так, например, случилось с женой Жана Ламбера, которая, будучи в гостях, «начала похлопывать его по щекам, говоря, чтобы он ночью пришел к ней три раза». На что разгневанный супруг ответствовал, что «не подобает достойной женщине так говорить в чужом доме», и дело кончилось потасовкой340.

С точки зрения Жана Ламбера и, видимо, многих его современников, любовные утехи представляли собой дело интимное, семейное, не предназначенное для обсуждения за пределами дома. Они не входили в сферу публичных интересов. Марион ла Друатюрьер своим поведением и словами нарушала этот запрет. Ведь у нее не было семьи, не было собственного дома. Да она, похоже, и не нуждалась в официальном подтверждении своих чувств брачными узами. Такое отношение к замужеству, возможно, породило в отношении нее обвинение в проституции.

Тема проституции в данном деле рассматривается судьями достаточно подробно. Но насколько их точка зрения соответствует истине? Была ли Марион на самом деле проституткой? Клод Говар считает этот факт очевидным. Однако некоторые материалы дела позволяют в нем усомниться.

Марион ни разу за время процесса не называет себя прямо «fille de pechie», хотя использует это определение по отношению к своей приятельнице, Марион ла Денн341. Напротив, себя она характеризует как «femme de bonne famine et гепоттёе» и на этом основании подает апелляцию в Парламент, протестуя против применения пыток342. Заслуживает внимания и отношение к Марион судей: вынося то или иное решение по ее делу, они никогда не мотивируют его «распущенностью» (la vie dissolue) обвиняемой, в отличие от Марго343. Репутация Марион вообще только выигрывает при сопоставлении с моральным обликом ее подельницы. Та, не раздумывая, сообщает на первом же судебном заседании, что всю свою жизнь занималась проституцией, имела сутенера и переезжала из города в город в компании «других проституток» (les autres filles de pechieY344. Теперь же, постарев, Марго превратилась в содержательницу публичного дома345. В отличие от Марион, она не называет себя в суде «женщиной с достойной репутацией», справедливо полагая, что в глазах окружающих положение сводни не имеет ничего общего с добропорядочностью. Возможно, по этой причине Марго пытается выгородить в суде не себя, а Марион: ведь за той никаких неподобающих связей, кроме относительно долгого сожительства с Анселином, не было замечено. Даже в порыве гнева, вызывая Марион на судебный поединок за «клевету», Марго не называет ее проституткой. Однако для судей Шатле сожительство с мужчиной, не освященное узами брака, видимо, представляло собой то же самое, что и проституция. По крайней мере трое из них именно так оценивают поведение Марион. Когда приходит время выносить приговор, они предлагают свой вариант решения: поставить обвиняемую к позорному столбу, а затем изгнать ее из Парижа навечно под угрозой смертной казни346. В конце XIV в. такое наказание полагалось проституткам и сводням, но никак не ведьмам347.

Случай Марион и Марго представляет собой весьма редкий пример соединения в одном судебном процессе двух, по сути дела, различных обвинений: в колдовстве и в проституцииЗ48. Если подходить к этому вопросу с формальной точки зрения, то среди единичных ведовских процессов XIV–XV вв. найдется очень мало обвиняемых молодых и/или незамужних женщин, к которым теоретически применимо определение «проститутка». Так, из 97 писем о помиловании за 1319–1556 гг., проанализированных Пьером Брауном и содержащих упоминание о колдовстве, только чуть больше половины относится вообще к женщинам. Из них два случая более или менее (ибо прямое указание на обвинение или общественное мнение, связанное с проституцией, отсутствует) схожи с нашим казусом. В письме от 1371 г. упоминается некая Жанна Эритьер, 26 лет, соблазнившая женатого мужчину с помощью колдовства. В письме от 1347 г. говорится о Жанне де Крето, местной «певичке» (menestrele\ которая также соблазнила женатого мужчину и добилась того, что он оставил ради нее собственную жену349. Остальные дела, рассмотренные П. Брауном, не имеют ничего общего с нашим случаем ни по общественному положению «ведьм», ни по их возрасту, ни по характеру обвинений.

Регистры Парижского парламента за более поздний период (1565–1640), изученные А. Зоманом, рисуют примерно ту же картину. Только 9 % всех женщин, обвиненных в колдовстве, были незамужними. Зато на долю замужних приходится 53 %, а еще 38 % — на вдов350.

Известен, однако, еще один процесс над женщиной, которая одновременно обвинялась в колдовстве и проституции. Сам образ жизни героини, повлекший, по мнению судебных чиновников, такое обвинение, странным образом повторяет историю Марион ла Друатюрьер. Это дело — процесс над Жанной д ’ Арк. Предварительный перечень статей обвинения, составленный прокурором трибунала Жаном д’ Эстиве, содержал две статьи (VIII и IX), впоследствии удаленные, но представляющие для нас сугубый интерес. В них Жанна обвинялась в том, что «в возрасте 20 лет она отправилась без разрешения родителей в город Нефшато, где нанялась на службу к содержательнице постоялого двора. Подружившись там с женщинами дурного поведения и солдатами, она научилась верховой езде и владению оружием… Находясь на службе, названная Жанна привлекла к церковному суду города Туля некоего юношу, обещавшего на ней жениться… Этот юноша, проведав, с какими женщинами зналась Жанна, отказался от брака с ней. и Жанна в досаде оставила упомянутую службу»351.

Судя по данному описанию, моральный облик и поведение Жанны д’ Арк и Марион ла Друатюрьер вполне совпадают. И это совпадение, на мой взгляд, не может быть простой случайностью. Однако образ ведьмы-проститутки не получает в дальнейшем особого развития. Если в позднейших ведовских процессах женщин и обвиняют в каких-то иных преступлениях, то чаще всего (если рассматривать сексуальную сферу) это адюльтер, инцест и детоубийство, спровоцированные колдовством. Что касается проституции, то в XVI–XVII вв. слова типа «Ах ты, проститутка, ведьма, развратница!» становятся расхожим ругательством и могут быть адресованы любой женщинеЗ‘52.

Следует предположить, что корни этого объединения двух обвинений, двух составов преступления в одном деле нужно искать не в особенностях развития ведовских процессов, а в особенностях восприятия проституции в средневековом обществе.

Жак Россио, занимавшийся этой проблемой, отмечает в своей обобщающей монографии, что конец XIV в. ознаменовался во Франции одним примечательным событием — повсеместным созданием публичных домов. До того времени проститутки (деревенские и городские, «банные» и «секретные», местные и бродячие) находились под властью многочисленных rois des ribauds. имевшихся в любом крупном городе, или своих собственных сутенеров. Такое «вольное» их положение не устраивало представителей власти, и с конца XIII в. почти каждый год очередной ордонанс настаивал на выдворении «femmes de mauvaise vie» из королевства353. Однако исчезновение rois des ribauds к концу XIV — началу XV в. (позднее всего это произошло именно в Париже — в 1449 г.) привело к тому, что проститутки постепенно из изгоев общества превратились в его прослойку. Их общественное положение становилось раз и навсегда определенным в социальной иерархии, и создание публичных домов этому немало способствовало. Периодом наибольшего благоприятствования для французских проституток Ж. Россио называет 1440–1470 гг.354

Та же тенденция — от полного неприятия к снисходительному отношению — прослеживается и в трудах отцов церкви. В пенитенциалиях, а затем в «Manuels de confession» проституция поначалу рассматривается как одно из проявлений греховности человека. Однако в XII–XIII вв. при оценке любой трудовой деятельности начинает учитываться такой мотив, как польза для общества (а также мотив затраченных на эту деятельность сил). В связи с чем извиняется и ремесло проститутки, а Томас Чобэмский в конце XIII в. даже создает некий идеальный моральный облик женщины легкого поведения355.

Одновременно с процессом «облагораживания» проституции начался и другой процесс — постепенного складывания образа «злой» ведьмы, несущей людям одни лишь неприятности (о чем речь пойдет ниже). Однако его развитие шло как бы в обратном направлении: из члена местного сообщества ведьма превращалась в презираемое и ненавистное существо. Конец XIV — начало XV в., таким образом, представляется неким пограничным моментом. На очень небольшое время два преступления — колдовство и проституция — могут почти на равных присутствовать в обвинении. Дело Марион ла Друатюрьер (как и процесс Жанны д’ Арк) отражает именно эту особенность восприятия проституции и колдовства, хотя уже в нем мы можем почувствовать мимолетность их судебноправового равенства. Марион после долгих раздумий и консультаций судьи признают ведьмой и приговаривают к смерти, и ее, возможно, распутный образ жизни отходит на второй план (RCh. I, 363).

Добрая Марго

Образ Марион ла Друатюрьер выстроен у Алома Кашмаре скорее согласно уже христианской традиции. Темы безумия, любви и брака, проституции в том виде, в котором они представлены в данном казусе, — позднейшие наслоения, возникшие под сильным влиянием христианских догм. Однако судьи (и сам автор «Регистра Шатле») до последнего момента не могут назвать Марион ведьмой. Иное дело — Марго де ла Барр. В образе верной подруги и помощницы Марион, на мой взгляд, преобладают все еще живущие дохристианские представления, имеющие фольклорные, мифологические корни. Она, с точки зрения судей, и есть настоящая колдунья.

Тема фольклорных основ ведовских процессов и самого образа ведьмы, безусловно, заслуживает отдельного разговора. Мы затронем ее только в той степени, в какой это необходимо сделать в данном конкретном случае. Насколько можно судить по современным исследованиям, тема происхождения ведовства не пользуется особым вниманием европейских и американских ученых. Историографические обзоры, кем бы они ни составлялись, называют всего несколько имен историков, посвятивших этому вопросу специальные работы.

Первая из них появилась в 1921 г. и была написана английской исследовательницей Маргарет Мюррей, видевшей в средневековом ведовстве несколько изменившийся, но вполне живой языческий культ Дианы356. Работа Мюррей оказала огромное влияние на последующие поколения историков. До 1966 г. в Британской энциклопедии воспроизводилась ее статья о ведьмах, а английская историография и по сей день развивает ее идеи. Они сводятся к тому, что существовал на самом деле некий аграрный культ, со временем трансформировавшийся в шабаш ведьм, участники которого описывали его в привычных им дохристианских категориях357.

Безусловной заслугой М. Мюррей и ее последователей нужно признать попытку увидеть языческие истоки ведовства. Однако проблема сосуществования воображаемого и действительного в этих исследованиях не ставилась, что вызывает резкую критику у современных исследователей. Важно отметить, что теория Мюррей отрицается целиком, вследствие чего всякое упоминание о фольклорных корнях ведовства также воспринимается как несерьезное и не заслуживающее внимания.

Даже если этот вопрос и ставится тем или иным ученым, решение его каждый раз упирается в проблему соотношения воображаемого и действительного. Так, Норман Кон (один из признанных критиков теории Мюррей) указывает на существование некоего древнего агрессивного стереотипа, одним из вариантов которого явился шабаш ведьм. Однако сам образ ведьмы, присутствовавшей на этом шабаше, был, по его мнению, выдумкой инквизиторов и демонологов, которые навязали его остальному населению. Таким образом, категория воображаемого в интерпретации Н. Кона имеет отношение только к представлениям верхушки общества, к «ученой» культуре. И, следовательно, практически сливается с категорией действительного358.

Еще дальше идет американский исследователь Брайан Левак. Его книга, вышедшая в 1987 г. (французский перевод— 1991 г.), считается на сегодняшний день самым свежим обобщающим трудом по истории средневекового ведовства и охоты на ведьм, отражающим последние достижения науки в этой области. Для Б. Левака фольклорных корней средневекового ведовства вообще не существует. Он отрицает наличие представлений о шабаше на том основании, что не сохранилось ни одного свидетельства очевидца о подобных сборищах359. Ведьму, с его точки зрения, выдумали судьи. Сначала они рассказывали друг другу о своих первых процессах такого рода (и так возникла некая судебная традиция). Затем за дело взялись демонологи, написав достаточное количество трудов по разоблачению ведовства, чтобы с ними могла ознакомиться прочая публика, в том числе, надо полагать, и неграмотные крестьянеЗбО.

Тему фольклорных истоков образа ведьмы из современных исследователей последовательно разрабатывал только Карло Гинзбург. Именно он первым поставил вопрос о соотношении воображаемого и действительного применительно к восприятию ведьмы в Средние века. Он также первым попытался решить его на основе судебных документов, реконструируя народные представления по признаниям обвиняемыхЗбф. К сожалению, ни постановка проблемы, ни метод не нашли отклика среди специалистов по истории ведовства: Гинзбург констатировал это «непонимание» в предисловии к американскому изданию «Benandanti»362. Теория Гинзбурга условно распадается на две составляющие. Первый тезис (ведовство берет начало в древнем культе плодородия) пользуется особой нелюбовью коллег, которые видят в нем прямое развитие идей М. Мюррей. Второй тезис логически связан с первым и представляет собой теорию о существовании неких вневременных мифологических корней ведовства, неподвластных никаким сиюминутным общественно-политическим изменениям и, следовательно, одинаковых для всех регионов Европы. Эта теория нашла свое отражение в «дешифровке» образа шабаша ведьмЗбЗ. Ее положения представляют для нас особый интерес, поскольку позволяют более полно оценить образ Марго де ла Барр в интерпретации Алома Кашмаре.

Впрочем, поскольку Карло Гинзбург исследует истоки шабаша, его внимание поневоле с самого начала приковано только к одному типу средневековой ведьмы. Он называет его «агрессивным» и интерпретирует в соответствии со вторым и третьим типами Бабы-яги, рассмотренными В. Я. Проппом в его классическом труде «Исторические корни волшебной сказки»: «В основном сказка знает три разные формы яги. Она знает, например, ягу-дарительницу, к которой приходит герой. Она его выспрашивает, от нее он (или героиня) получает коня, богатые дары и т. д. Иной тип — яга-похитительница. Она похищает детей и пытается их изжарить… Наконец, сказка знает еще ягу-воительницу. Она прилетает к героям в избушку, вырезает у них из спины ремень и пр. Каждый из этих типов имеет свои специфические черты, но кроме того есть черты, общие для всех типов»364.

Вполне естественно, что из поля зрения К. Гинзбурга выпадает первый тип — яги-дарительницы, помощницы. Его исследование нацелено на выявление корней будущего стереотипа ведьмы — сугубо отрицательного образа, преобладавшего в период расцвета репрессий. Этим обусловливается та «последовательность фактов», которую рассматривает Гинзбург в подтверждение своих идей. Он начинает анализ с процессов против прокаженных и евреев во Франции XIV в., видя в них начало складывания образа «злой», «агрессивной» ведьмы: «Из нашей реконструкции событий вырисовывается следующая последовательность: прокаженные/евреи — евреи/ведьмы — ведьмы. Возникновение образа колдовской секты, накладывающегося на образы отдельных чародеев и ведьм, но не вытесняющего их, следует рассматривать как главу в истории сегрегации и изгнания маргинальных групп… Это была идея, которую ожидала большая будущность»365. Не ставя под сомнение приведенную выше схему (по крайней мере, ее первую часть), задумаемся над вопросом: насколько соответствуют ей единичные ведовские процессы, имевшие место в Северной Франции в XIV (и даже в XV) в.?

Как представляется, не менее (а может быть, и более) характерным для этого периода и региона был иной образ ведьмы — образ доброй яги-дарительницы, описанный В. Я. Проппом наряду с двумя агрессивными типами: «Даритель — определенная категория сказочного канона. Классическая форма дарителя — яга… Типичная яга названа просто старушкой, бабушкой-задворенкой и т.д.»366 Основная функция яги-дарительницы всегда положительная: она заключается в помощи герою или героине, в предоставлении им некоего «волшебного средства» для выполнения задачи.

С этой точки зрения Марго де ла Барр может быть названа нами скорее «доброй» ведьмой. На протяжении всего процесса она не устает повторять, что главным побудительным мотивом ее действий всегда была помощь другим людям, в том числе и Марион. Еще на первом допросе Марго рассказывает о своем умении врачевать. В частности, к ней обращались за помощью друзья известной нам Аньес, жены Анселина. Эта молодая женщина страдала от «ужасной болезни головы», при которой «мозг давил на глаза, нос и рот»367. Марго, «вспомнив слова и добрые наставления своей умершей матушки, которые та давала ей в юности, сказала тем, кто пришел ее просить и умолять, что во имя Господа вылечит ее»368. По словам Марго, несчастная действительно поправилась. Успехом завершилось и лечение самого Анселина, страдавшего от лихорадки и просившего, «чтобы она помогла ему советом и лекарством»3 69. Описывая ужасное душевное состояние Марион, вызванное известием о помолвке ее бывшего любовника, Марго также настаивала на своем стремлении сделать подруге добро: «Желая откликнуться на просьбу и мольбы этой Марион и избавить ее от бед, переживаний, забот и гнева, от которых та страдала, сделала два венка из цветов пастушьей сумки и травы terreste»370. В том же ключе может быть рассмотрена и ее попытка спасти Марион от правосудия, выдав ее за сумасшедшую.

Окружающие также не воспринимали Марго как «злую» ведьму. В их глазах она была пожилой женщиной, вдовой, имеющей взрослую дочь, часто нуждающейся в деньгах и потому не способной заплатить за оказанные услуги371. Свидетели, вызванные в суд подтвердить алиби Марго на момент совершения преступления, ни словом не упомянули о колдовстве. Однако для судей репутация Марго как опытной знахарки имела решающее значение. Ее судьба была предопределена уже на первом заседании, «учитывая общественное положение и поведение этой [обвиняемой], которая ведет распутный образ жизни, ее признание, подозрительные травы и кусочки материи, найденные в ее доме, то, что такая особа не может уметь врачевать, если не знает, как околдовать человека…»У12.

Столь жесткая формулировка на самом деле легко объяснима. Следствие по делу Марго де ла Барр пришлось на тот период (между концом XIII в. и началом XV в.), когда во Франции и особенно в Париже развернулась борьба ученых-медиков с разнообразными знахарками. Способности этих последних к врачеванию отрицались по двум основным причинам. Прежде всего, их знания считались «ненаучными». Они передавались только устно, от матери к дочери, вне всякой письменной традиции, столь любезной с некоторых пор ученым мужам. Эти знания не являлись теоретическими, а опирались лишь на практику, на опыт той или иной «sage femme». В связи с этим, по мнению университетских медиков, действия знахарок носили случайный характер, поскольку истинные причины заболевания оставались им неизвестны. Впрочем, за ними все же признавались способности в лечении «женских» болезней, а также в сборе полезных трав и их применении.

Деревенская знахарка обладала в глазах представителей «ученой» культуры еще одной важной отрицательной чертой, сформулированной в теологических трудах. Из доверчивой верующей, верующей истово и свято, доходящей до экстаза и легко испытывающей видения, она постепенно превращалась в особу, более склонную к аффекту, нежели к «эрудиции» священников-мужчин. Пожилые женщины, обладавшие некими «умениями», стали считаться предрасположенными к прямому контакту с «чудесным» (diviri). Однако уже во времена Фомы Аквинского ученые круги признавали дар предвидения (divinatio) обманом, «собственным изобретением» (propria inventionem) той или иной предсказательницы. Такая вера, по их мнению, вела не к Господу, но к дьяволу373.

Дело Марго де ла Барр может служить наглядной иллюстрацией описанного выше процесса. От решительного заявления о неразделимости колдовства и врачевания судьи незамедлительно перешли к вопросу об участии нечистого в «кознях» обвиняемой. И, конечно же, такое участие было обнаруженоЗ 74. Чего еще было желать? Ни у кого из них не осталось ни малейшего сомнения в том, что Марго — настоящая ведьма, а потому «достойна смерти»375.

И все же единодушие судей ставится под вопрос позицией автора «Регистра Шатле». На первый взгляд, она ни в чем не противоречит точке зрения прочих судей. Она настолько неразличима и невычленима из содержания дела, что Клод Товар не рассматривает ее как самостоятельную. Однако мнение Ал ома Кашмаре не просто заслуживает внимания — оно, собственно, и является решающим. И оно, как представляется, отлично от мнения судей, на что указывает форма записи дела.

История любви Марион и помощи ей Марго в интерпретации Алома Кашмаре приобретает характер чисто сказочного сюжета. Она и записана в соответствии с функциями главных действующих лиц волшебной сказки, причем Марго играла в ней роль доброй Бабы-яги.

Рассмотрим последовательно действия наших персонажей, помня при этом о том, что не все сказки дают все функций 376.

Исходная ситуация (временно-пространственное определение, состав семьи, предзавязочное благополучие и т. д.): История Марион начинается «примерно год назад», когда она знакомится с Анселином и создает с ним некое подобие семьи. Об их благополучии в тот момент говорит их «великая любовь».

Эта счастливая атмосфера только усиливает последующую беду. Сигналом становится отлучка из дома одного из членов семьи (I функция): Анселин «покидает» Марион. Куда он отправляется и с какой целью — неизвестно. Она же предчувствует беду — первый случай колдовства (срезанные волосы и кровь в вине).

Появляется вредитель (III функция), который нарушит покой семьи: в результате «отлучки» Анселина появляется Аньес — его новая невеста.

Персонажи занимаются выспрашиванием, выведыванием (IV функция): собирают информацию друг о друге. В нашем случае это «выведывание через других лиц»: Марион вполне могла узнать кое-что об Аньес от Марго, которая лично была с ней знакома и лечила ее.

«Обратное выведывание» вызывает соответствующий ответ (V функция): Марго могла сообщить Марион о слабом здоровье Аньес. Следовательно, ее легко будет победить.

Завязка сказки открывается собственно вредительством (VIII функция): Аньес буквально «похищает» Анселина у Марион и собирается выйти за него замуж.

О действиях вредителя сообщается герою/героине (IX функция): Марион узнает об измене Анселина.

Герой соглашается на противодействие (X функция): Марион решает бороться за свою любовь. Поскольку она сама начинает действовать, она становится главным героем, ее функция — активная, сюжет идет за ней (= строится вокруг ее показаний в суде).

Герой покидает дом (XI функция), что далеко не всегда означает пространственное перемещение. Все события могут происходить на одном месте: Марион идет к Марго.

Так начинается основное действие сказки. В ней появляется даритель, который первым делом выспрашивает героя о цели визита (XII функция): Марго и Марион имеют долгую беседу о непостоянстве Анселина.

Герой реагирует на действия будущего дарителя (XIII функция): Марион в обмен на помощь обещает Марго и впредь приводить в ее публичный дом потенциальных клиентов.

Даритель вручает герою некое волшебное средство для ликвидации беды (XIV функция): Марго учит Марион, как поймать белого петуха и приготовить приворот.

Герой отправляется к месту нахождения предмета поисков (XV функция): Марион идет домой и подливает зелье Анселину. Однако в этот раз ее ждет неудача. И это не удивительно, поскольку белый петух — только второй случай колдовства (после отрезанных волос и менструальной крови). Для сказки же характерно утроение функции377.

Следует повтор функций XI–XV: Марион отправляется на свадьбу Анселина с двумя венками.

Герой и вредитель вступают в борьбу (XVI функция): Марион бросает венки под ноги танцующим новобрачным.

Вредитель побеждается (XVIII функция): Аньес заболевает. На этом история заканчивается, однако Марион так и не добивается своего. Вместе с Аньес заболевает и Анселин, и они оба умирают. Если бы они остались в живых, обещание Марго было бы выполнено: Анселин мог бы вернуться к Марион, не имея полноценных сексуальных отношений с женой378.

Впрочем, именно это «отступление от сюжета» (отсутствие счастливого конца) и делает историю любви Марион ла Друатюрьер уголовным делом, решение которого зависит уже от судей. На этом фоне личная позиция Алома Кашмаре проявляется наиболее отчетливо. Как представляется, он не склонен к очернению Марго. Скорее ее образ видится ему двойственным, она могла быть «злой» по отношению к какому-то одному человеку, но «доброй» ко всем остальным. «Яга — очень трудный для анализа персонаж. Ее образ слагается из ряда деталей. Эти детали, сложенные вместе, иногда не соответствуют друг другу, не совмещаются, не сливаются в единый образ»379.

Впрочем, присутствие в тексте Кашмаре легкопрочитываемого сказочного сюжета порождает проблему несколько иного толка. Такое «совпадение» удивляет. И если оно не случайно, не значит ли это, что автор «Регистра Шатле» несколько приукрасил действительность, превратив описание, возможно, на самом деле имевшего место судебного процесса в некое подобие художественного текста*! Такое предположение вполне возможно, тем более что сомнения в беспристрастности Алома Кашмаре возникали у нас и раньше380.

Однако эта проблема требует отдельного рассмотрения, и единственное, что мы можем сказать более или менее точно, — то, что дело Марион и Марго было записано в «Регистре Шатле» в той форме (форме сказки), которая по-прежнему наиболее близка человеку конца XIV в., даже Кашмаре — представителю «ученой» культуры. От этой последней в его рассказе присутствуют неоспоримые христианские элементы (связь с дьяволом, тема безумия, обвинение в проституции, сомнения в медицинских способностях знахарок). Но стержень повествования — сказочный, фольклорный. И Марго де ла Барр, полностью в соответствии со сказочным сюжетом, обладает все еще положительной характеристикой. Она «желает делать добро», она «лечит», «помогает советом», «откликается на просьбу»… Она «добрая» ведьма, помощница, что бы о ней ни думали прочие судьи Шатле.

Таким образом, преобладание образа «злой», «агрессивной» ведьмы в конце XIV — начале XV в. в Северной Франции выглядит несколько проблематичным. Любопытно, что и в более поздний период, в XVI–XVII вв., в Северной Франции этот образ не достиг тех высот, на которые он вознесся в других европейских странах. Как отмечает А. Зоман, в судебных регистрах Парижского парламента за 1565–1640 гг. самым распространенным видом колдовства по-прежнему оставалось изготовление зелья, провоцирующего смерть или болезнь конкретного человека. Природные катаклизмы не считались здесь (как, например, в Женеве или Германии) делом рук ведьм. Так же редки были обвинения в наведении порчи на взбиваемое масло или свежее пиво (что было обычным делом в Англии)381.

Эти данные в какой-то мере ставят под сомнение другое утверждение К. Гинзбурга — о повсеместном существовании (в воображении обывателей) «вражеской секты» ведьм, которые, как раньше евреи и прокаженные, несут зло всем окружающим. Такая трактовка образа ведьмы появляется в регистрах Парижского парламента, пожалуй, только в середине XV в. В деле от 16 января 1449 г. некая Гале обвиняется в том, что «имеет репутацию призывающей демонов», с помощью которых «она умертвила многих простых людей и других ведьм»382. В более поздний период тот же А. Зоман отмечает в Северной Франции существование представлений о шабаше, однако колдовство продолжает оставаться по преимуществу делом личным, касающимся самой ведьмы и ее жертвы383.

Полностью сосредоточившись на образе «злой» ведьмы, К. Гинзбург вынужден был рассматривать только один сказочный сюжет — так называемую тему А волшебной сказки (борьба с врагом и победа над ним). Именно с ней, по его мнению, связаны представления о шабаше — «сражении в состоянии экстаза с мертвецами и колдунами». «Обобщенно говоря, они (эти сражения. - О. Т.) показывают, что образ путешественника или путешественницы, отправляющихся в экстатическом состоянии в мир мертвых, имеет решающее значение для зарождения и передачи повествовательной структуры — вероятно, самой древней и самой жизненной структуры, созданной человечеством»384. Однако для Северной Франции конца XIV в., как представляется, не менее распространенным сюжетом является тема Б волшебной сказки — трудная задача и ее выполнение. Все случаи любовной магии (и в том числе история Марион) могут быть рассмотрены как попытки женщин вернуть или удержать любимого, вне зависимости от того, имелась ли у них соперница. С этой точки зрения тема А автоматически включается в тему Л, становится одним из ее вариантов, а вовсе не предшествует ей, как считает К. Гинзбург. Именно для темы Б в первую очередь характерно наличие доброго помощника, дарителя, который всячески способствует разрешению трудной задачи. И его игнорирование мешает Гинзбургу полнее представить себе особенности передачи «повествовательной структуры» в разных регионах Европы и на разных этапах развития.

История Марион ла Друатюрьер и Марго де ла Барр, а особенно трактовка образа последней Аломом Кашмаре свидетельствуют, что в конце XIV в. во Франции для передачи информации о ведовских процессах тема Б волшебной сказки являлась структурообразующей. Эта особенность, к сожалению, находит слабое отражение в современных работах по данной проблематике. Более позднее, негативное отношение к ведьме накладывает и на них свой отпечаток. Действительно, преобладание темы А в XVI–XVII вв. является непосредственным следствием влияния «ученой» культуры на все слои общества. В ней доминируют такие мотивы, как угроза врага всему сообществу, страх перед этим врагом, необходимость сразиться с ним и победить — чтобы миропорядок был восстановлен. Именно эти мотивы являлись основными «движущими силами» охоты на ведьм385. Именно они вели к насильственному исключению этих последних из общества.

Однако в конце XIV в., как представляется, для превращения той или иной женщины в изгоя требовалось не только обвинение в колдовстве — учитывались и иные обстоятельства. Особенно хорошо это заметно на примере Марион: она является перед судьями то сумасшедшей, то обезумевшей от (незаконной) любви, то проституткой. Любое из этих обвинений могло в равной степени сделать ее «нежелательным элементом» средневекового общества. Марго — в большей степени «ведьма» — была таковой еще далеко не для всех, даже в стенах суда. История двух закадычных подруг, окончивших свои дни на площади Свиного рынка, отразила, в интерпретации Алома Кашмаре, недолгую переходную ситуацию двойственного восприятия ведьм средневековым обществом.

«И я, которой никогда не суждено их увидеть, посылаю им свой прощальный привет!»

Послесловие автора

Эта статья была написана в 2000 г. и предназначалась для третьего номера альманаха «Казус. Индивидуальное и уникальное в истории» — последнего выпуска, который подготовил к печати Ю. Л. Бессмертный.

Как мне и сейчас кажется, история этой публикации была весьма любопытной. Сама идея написать статью об одном из первых ведовских процессов, имевших место в средневековой Франции, пришла мне в голову после прочтения совсем недавно на тот момент опубликованной работы Клод Товар, профессора университета Париж-1-Пантеон-Сорбонна, заведующей кафедрой истории Средних веков и по совместительству моей научной руководительницы во французской аспирантуреЗ 86. Ее исследование было посвящено тому же самому процессу над Марион ла Друатюрьер и Марго де ла Барр, оно показалось мне вполне отвечающим духу нашего альманаха, а потому я предложила Юрию Львовичу сделать «парную» публикацию: поместить две статьи, написанные на основе одного и того же источника, в один раздел и назвать его «Один казус — две интерпретацию^ 87. Юрий Львович полностью поддержал мое предложение; более того, уже после того, как номер вышел из печати, он говорил, что было бы замечательно вернуться к такого рода «двойным» исследованиям, поскольку они позволяют наглядно продемонстрировать все самые сильные стороны микроистории. К сожалению, в дальнейшем мы так и не смогли еще хоть раз реализовать подобный эксперимент.

Что же касается моего собственного текста, то он всегда значил для меня очень много, прежде всего потому, что это была последняя моя статья, которую редактировал Ю. Л. Бессмертный, замечания и соображения которого я ценила выше всех прочих. Кроме того, именно с этого текста началась долгая история моего увлечения проблемами колдовства и его восприятия средневековыми интеллектуалами и обывателями388. Именно здесь я также впервые обратилась к истории Жанны д’ Арк — чтобы через 15 лет написать о ней целую книгу389. И единственное, о чем я думаю и о чем сожалею все эти годы, так это о том, что осенью 2000 г. я не успела рассказать Юрию Львовичу о своих будущих научных планах.

М. А. Бойцов

Неутешный вдовец, или Тяжба со Смертью 390

Первого августа 1400 г. при родах скончалась некая Маргарета, супруга нотария городка Заац в Чешском королевстве. Это событие, само по себе безусловно прискорбное, тотчас же без следа кануло бы в Лету, не реши вдруг супруг покойной выразить свою тоску в весьма причудливой форме.

Ко времени смерти жены Йоханнес был уже далеко не юноша — судя по некоторым косвенным данным, его возраст то ли приближался к пятидесяти годам, то ли уже переступил этот рубеж. О жизни его нам мало что известно. Скорее всего, Йоханнес не был уроженцем Зааца. В одном письме он сам себя называет Йоханнесом из Тепля, правда, неясным остается, что именно связывало его с Теплем — городком на севере Чехии: родился ли в нем Йоханнес, учился ли он там в детстве или же, скажем, служил в годы молодости.

Образование Йоханнеса не ограничилось провинциальной городской школой — в Тепле или где бы то ни было еще. У него за плечами были годы учебы в университете, принесшие Йоханнесу в конце концов звание магистра. Легко догадаться, что изучал он право, но вот в каком университете — сказать трудно. Некоторые историки склонны видеть в нем выпускника не ближайшей, юной и самой доступной «Каролины» — Пражского университета, — а далекой и солидной Сорбонны. Где бы ни находилась его alma mater, ясно, что за обучение самому Йоханнесу или его семье пришлось заплатить немало, так что предположение о происхождении его из состоятельной верхушки какого-либо небольшого города напрашивается само собой. В роскоши Йоханнес, похоже, не купался, но его должность городского нотария должна была приносить приличный доход. Кроме того, власти Зааца разрешили ему вести собственную торговлю и предоставили особое право взимать небольшую пошлину с мясников на городском рынке. Одно время Йоханнес руководил в Зааце латинской школой — косвенное подтверждение того, что он не зря провел годы в университете и обзавелся немалой (по крайней мере по масштабам чешской провинции) ученостью.

Спустя 11 лет после кончины Маргареты Йоханнес покинет Заац и переберется не куда-нибудь, а в Прагу, где станет городским писцом в Новом Месте, купит себе участок земли и дом. Вряд ли такая перемена жизненных обстоятельств была бы возможна, не пользуйся Йоханнес определенной известностью за пределами Зааца, а главное, не располагай он полезными связями в столице. Как раз то самое письмо, в котором Йоханнес назвал свою «родину», он отправил земляку — Петеру из Тепля, — очевидно, другу, как раз недавно ставшему пражанином. Возможно, что земляческая близость сыграла какую-то роль и при переезде Йоханнеса в главный город королевства.

Жизнь в Праге тех лет трудно назвать спокойной: хотя в 1412 г. Ян Гус и был изгнан из города, число его сторонников день ото дня росло, попытки продажи папских индульгенций вызывали серьезные волнения, и все предвещало приближение по-настоящему грозных событий. Какой политической партии в этих условиях симпатизировал Йоханнес — остается не ясным уже хотя бы потому, что мы не знаем наверняка, был ли он по рождению немцем или чехом. Впрочем, вряд ли он испытывал особую симпатию к гусизму: во-первых, в новоместской ратуше, куда Йоханнеса приняли на службу, господствовали «консерваторы» — иначе бы гуситское восстание 1419 г. не началось с дефенестрации коншелов именно Нового Места. Во-вторых, Йоханнес называет «нашим негибким языком»391 немецкий, так что даже если он и чех по национальности, то предстает настолько германизированным в культурном плане, что вряд ли мог испытывать глубокое сочувствие к патриотическим лозунгам радикалов, собиравшихся вокруг Яна Гуса. Наконец, в-третьих, Йоханнес в одном месте сетует: «…все вещи перевернулись: заднее вышло вперед, а переднее ушло назад, низшее пошло в гору, а высшее спускается вниз, и очень много народа злое превратили в правильное, а правильное — в злое»392, — но изрекать такого рода сентенции как раз тогда, когда в обществе явно зреет мятежный дух, свойственно скорее защитникам основ, нежели их ниспровергателям. Впрочем, до настоящего взрыва гуситской «революции», совершенно преобразившей Чехию, Йоханнесу дожить не довелось: он скончался примерно в 65-летнем возрасте между 1413и1415 гг.

Вернемся примерно на полтора десятка лет вспять от этой неточной даты — в то тяжелое для Йоханнеса время, когда он потерял жену Маргарету. Ее внезапная кончина стала причиной жестокого спора, затеянного Йоханнесом из Тепля не с кем-нибудь… а с самой Смертью. Дело в том, что горе нотария выразилось в необычном произведении, вышедшем из-под его пера, вероятнее всего, в 1401 г. или, может быть, годом или двумя позже, — сочинении, в котором он осмелился призвать Смерть к ответу за совершенное ею злодеяние — убийство его жены.

Этот текст построен как весьма эмоциональный диалог между персонифицированной Смертью и литературным воплощением автора — «Пахарем, живущим в богемских землях». «Плуг» этого «Пахаря» сделан, впрочем, как он сам говорит, «из птичьего одеяния», то есть он «пашет» не настоящим плугом, а пером. Автор хочет сказать, что он — труженик, в поте лица зарабатывающий нелегкий хлеб, но трудом отнюдь не грубым, а, как мы бы сейчас сказали, «интеллектуальным».

Открывается трактат Йоханнеса из Тепля громогласным, гневным и многословным проклятием Смерти. Самая первая строка своим грозным чеканным ритмом удивительно напоминает мелодику древнегерманского аллитерационного стиха: «Grimmiger tilger aller leute, schedlicher echter aller werlte, freissamer morder aller menschen, ir Tot, euch sei verfluchtet!» (Свирепый губитель всех людей, гнусный ненавистник всего мира, преступный убийца всех человеков, будьте вы, Смерть, прокляты!) «Пахарь» призывает небо, землю, солнце, луну, звезды, море, воды, горы, поля, долины, лощины, пучину преисподней — короче, все, что только обладает жизнью и бытием, навечно проклясть Смерть. Пускай она утонет в злобе, пускай исчезнет в жалчайшей нищете и да пребудет она на все будущие времена в самой тяжкой и несмягчаемой опале у Бога, всех людей и всякой твари… «И я, и весь род человеческий крикнем, заламывая руки: „Схватить ее!“» Последнее восклицание — по-немецки «Zeter!» — имеет вполне определенное правовое значение. Им открывается преследование преступника, застигнутого с поличным. Крикнувший «Zeter!» взывает к властям и правосудию и, по сути дела, начинает формальный процесс обвинения. Наказание, требуемое истцом, собственно, уже сформулировано чуть выше, хоть и несколько туманно. Это та самая «тяжелейшая опала» (schwerste acht\ которая ставит подвергнутое ей лицо вне закона — на самую грань существования. На последующих страницах «Пахарь» грозит Смерти и другими наказаниями: требует то заковать ее в кандалы, то стереть в порошок, то предать в руки палачу, то заточить в Преисподней, где убитые ею некогда души смогут сами свести с ней счеты, то попросту ее уничтожить… В сущности, он ищет смерти для Смерти.

Столь яростное обвинение и страстный призыв к правосудию не оставляют Смерть безразличной — она откликается тотчас же, но с холодным презрением и без соблюдения юридических формулировок: «Послушайте, послушайте, послушайте, что за новое диво! Жестокие и неслыханные жалобы обрушены на нас393. Только откуда они идут, остается нам пока непонятно. Впрочем, угрозы, проклятия, крики „Схватить!“, ломания рук и любые иные нападки до сих пор нисколько не вредили нам». Тем не менее Смерть склонна выслушать жалобщика. «И все же, сын, кто ты? Объявись и огласи, что за горе мы тебе причинили, отчего ты обращаешься к нам образом столь непристойным, к каковому мы до сих пор не были привычны…»394 (Позже Смерть признается, что никто и никогда не нападал на нее столь яростно: ни тогда, когда она лишила Александра власти над миром, ни когда отняла у Трои Париса, а у Греции — Елену, ни когда забрала императора Карла и Дитриха Бернского или даже Аристотеля и Авиценну, о которых столь сожалеют нынче; что же до царей Давида и Соломона, то за их кончину Смерть якобы даже скорее хвалили, нежели поносили395.)

Зато Смерть грозно предупреждает своего обвинителя, как бы ему не пришлось каяться в своей дерзости. «И не грезь о том, чтобы тебе когда-либо удалось ослабить нашу великую и могущественную власть!»396 Тем не менее пусть обвинитель назовет себя и объяснит, «в каком это деле тебе от нас было причинено столь ужасное злодеяние?! Мы желаем оправдаться перед тобой… мы не знаем, из-за чего ты нас столь нагло очерняешь»397.

Здесь самое время несколько прояснить отношения между спорящими сторонами. Прежде всего, даже на уровне речевых формул видна разница в их положении. «Пахарь» говорит о себе в единственном числе: «я», а Смерть — во множественном: «мы». «Пахарь», даже проклиная, обращается к Смерти только на «вы», зато она к нему только свысока — на «ты». Ответчик, очевидно, куда более «общественно весомая» фигура: он обладает властью, а истец — нет.

И еще одна очень существенная деталь, которую трудно передать в переводе: в немецком языке слово «смерть» (Tod) — мужского рода, оттого и иконографический, и литературный облик смерти в немецкой культуре существенно отличается от образа смерти в культуре русской, притом уже на уровне базовых метафор и ассоциаций. Например, частый в немецкой графике сюжет «Смерть и девушка» немецким зрителем «прочитывается» с коннотациями эротического свойства, которые вряд ли возникнут у зрителя русского.

Итак, «лирический герой» Йоханнеса из Тепля отчаянно бросается в спор с лицом, стоящим неизмеримо выше его, — с «господином Смертью» (Herr Tod), а точнее говоря, с князем Смертью. Однажды Смерть даже называет свой титул: «Мы, Смерть, государь и правитель на земле, в воздухе и в морских потоках»398. Но, как и положено при «развитом феодализме», над всяким государем есть еще высший государь, и при необходимости к его заступничеству может попытаться прибегнуть обиженный. По сути дела, именно такую апелляцию и приносит «Пахарь», взывая к высшему сеньору — «небесному графу» (himelgrave)3 99, «могущественному герцогу всего мира» (mechtig alter werlte herzogAOO), «князю небесной свиты»401, «государю выси и князю многого блаженства»402 и даже — очень по-немецки — «курфюрсту»403. В «феодальном» сознании автора Смерть предстает ленником Бога (как, впрочем, и сам «Пахарь»). Смерть также, в свою очередь, не отрицает «ленного» характера своей власти. И соответственно, хотя на протяжении почти всего произведения мы слышим голоса только участников тяжбы, между строк подразумевается, что стороны состязаются под пристальным взором судии, пускай и невидимого. К Нему то и дело взывает «Пахарь», требуя отмщения за ущерб, нанесенный Смертью. Смерть, напротив, на протяжении всего спора обращается только к истцу и лишь в самой последней фразе не только тоже призывает Бога в свидетели своей правоты, но и, более того, предлагает «Пахарю» действительно предстать перед Ним: «И поскольку я дал тебе правильный совет, отправимся с тобой к Богу, Вечному, Великому и Могучему»404.

Смерть, похоже, — князь не из худших. При всем сознании своего величия Смерть не игнорирует жалкого в своей ярости истца, но соглашается принять участие если и не в настоящем процессе по всем правилам, то в неформализованном разбирательстве, с тем чтобы оправдаться от обвинений, пускай и кажущихся ей (ему) беспочвенными. Смерть вообще-то даже не припомнит, чтобы ей приходилось за последнее время совершать «что-либо окончательное» в чешских землях, из-за чего могли возникнуть столь страшные обвинения. Вот разве что она оказала свою милость одной честной и благословенной дщери — чистосердечной, услужливой, верной, правдивой и доброй ко всем людям. Та была порядочной и беспорочной. Смерть знает ее хорошо, потому что присутствовала еще при ее рождении (намек на то, что мать Маргареты умерла при родах, как впоследствии и сама Маргарета?). «Столь кроткие и постоянные [женщины] воистину редко попадали к нам в руки. Должно быть, это она — та, которую ты имеешь в виду, — других мы не ведаем»405.

Упоминание Смертью Маргареты в столь лестной тональности вызывает подлинный взрыв чувств у вдовца. Он без остановки именует свою возлюбленную (а туе) «щитом мира от бедствий» (frideschilt vor vngemach), «вещей лозой»406 (yvarsagende wunschelrute), «светлой звездой на небе» (и особо еще «сияющей утренней звездой»), «солнцем блага», «гордым знаменем радости», «твердым бриллиантом», «посохом странника, указывающим путь к омолаживающему источнику юности». Звезда исчезла, солнце навсегда закатилось, бриллиант разбит, посох безжалостно вырван из рук, знамя поникло. Ничто не сможет впредь доставить «Пахарю» истинной радости, перед его глазами — темная ночь, нет у него лекарства от скорби, заказана ему дорога к источнику молодости. Из самой глубины своего сердца вновь взывает «Пахарь»: «Схватить! К оружию!» И потом кричит уже самой Смерти: «Умрите, вы, запятнанный пороками, гнусный, недостойный, скрежещущий зубами, — и воняйте в преисподней. Да заберет Бог вашу власть и да рассеет вас в пыль!»

Эти страстные речи не производят на Смерть никакого впечатления. Смерть хочет доказать Пахарю, что «слуга останется слугой, а господин — господином». Смерть справедлива. Как солнце, равно светящее на доброе и злое, Смерть держит в своей власти и добро и зло. Все подчиняются Смерти — даже колдуны и врачи, вроде бы способные продлевать жизнь. «Или, может быть, мы должны оставлять людей жить, руководствуясь чувствами вражды, любви или сострадания? Тогда все мировое царство было бы нашим: все короли возложили бы короны на нашу голову, а скипетры отдали в нашу руку, в нашей власти оказался бы и престол папы вместе с его трижды коронованной митрой»407.

От смерти не может защитить ни знание семи свободных искусств (каждое названо особо), ни владение еще дюжиной дисциплин, главную роль среди которых Смерть отводит разным способам предвидения (астрология, геомантия, гидромантия, хиромантия, нигромантия, экзотические педомантия и орномантия, а также ауспиции и «знаковое искусство»). В этом списке, выдающем начитанность Йоханнеса из Тепля в античной литературе, есть, правда, и более привычные науки: философия, физика и юриспруденция. Физика, впрочем, трактуется, кажется, скорее как фармакология («физика, с ее порой помогающими напитками»408). Обращает на себя внимание не слишком почтительная оценка Смертью юриста — типажа, который должен был быть Йоханнесу ближе всего: «и юрист — христианин без совести — тут не поможет со своими доводами права и бесправия, со своими кривыми приговорами»409. Первая часть этого суждения построена в рифму (Juriste, der gewissenlos criste) и, судя по всему, взята из народного языка. (Кстати говоря, таких «неофициальных» выражений в диалоге немало.)

Если Смерть утверждает, что поступает справедливо, то «Пахарь» как раз в этом-то в первую очередь и сомневается.

«Вы говорите, что ваша коса срезает ровно. Почему же получается, что она оставляет нетронутыми куда больше чертополоха, чем добрых цветов, больше куриной слепоты, чем ромашек, больше злых людей, чем добрых? Назовите мне, покажите мне пальцем, где те порядочные, достойные уважения люди, что были в прошлые времена? Я рыдаю: вы взяли их. Среди них также и моя любовь — только прах и остался. Куда они делись — те, кто жили на земле, но беседовали с Богом, получая от него благосклонность, милость и богатство? Куда они делись — те, что сидели на земле, но парили среди звезд и определяли ход планет? Куда они делись — умные, умелые, справедливые, крепкие люди, о которых так много говорится в хрониках? Вы их всех поубивали — и мою нежную тоже. Но зато все подлецы всё еще здесь. Кто в этом виноват? Если вы осмелитесь признать правду, господин Смерть, вам придется указать на самого себя». И далее в доказательство «кривосудия» Смерти «Пахарь» пересказывает сцену, свидетелем которой Йоханнес, возможно, был на самом деле. Два «огромных» войска (всего-то по три тысячи человек с небольшим каждое) сошлись на зеленом лугу и бились так, что крови было по щиколотку. Смерть лютовала везде. Она кого-то сражала, а кого-то щадила. И что же оказалось в итоге? «Я увидел, что убитыми лежало куда больше господ, чем слуг. Так отбирали вы одного из многих, словно мягкие груши. И это правильно скошено? И это справедливый суд? И вот так-то ровно взмахивает ваша коса?»410 Вывод ясен: Смерть неправильно распоряжается судебными полномочиями, полученными ею от Бога. Следовательно, полномочия следует у нее отнять, а ей самой отомстить. «Осуди, Господь, по справедливости неправедного судию!»411

Насколько речь «Пахаря» (особенно на первых порах) воспроизводит сплошной поток возмущенного сознания, настолько же Смерть рассуждает с презрением, издевкой и холодной логикой, то и дело упрекая противника в неразумии. Смерть говорит то несколько высокопарно, что ее собеседник «не пил из источника мудрости»412, а то, снижая стилевой регистр почти до площадного, что он — «умный осел»413, «бестолковый щенок»414, болван (Гог), «мудрый парень из Ослиной деревни»415, «тупой прыщ»416 и столь же способен постичь истину, как осел — сыграть на лире^

Смерть отвергает все обвинения в том, что забирает не тех, кого следовало бы: она по справедливости разит всех подряд. Слушать жалобы Пахаря о юности Маргареты Смерть не желает. «С ней обошлись по добру и с милосердием: в радостной молодости, в цветущем теле, в лучшие дни жизни, при наибольшем уважении, в лучшее время, при незапятнанной чести оказали мы ей нашу милость»418. «Горе и беда тому, кто перегружен бременем возраста. При всем своем богатстве он остается беден!»419 Ведь дожить до преклонного возраста — вовсе не подарок: перезревшие яблоки часто падают в навоз, перезревшие груши часто шлепаются в лужу.

Смерть — последовательный скептик, проникнутый духом христианского стоицизма. Все, что восхваляет в своих взволнованных речах «Пахарь», Смерть холодно отрицает.

Молодость призрачна: как только человек начинает жить — он уже достаточно стар, чтобы умереть420.

Оплакивать погибшую красоту — пустое ребячество. «.. Красу любого человека погубит либо возраст, либо смерть. Всем розовым ротикам придется стать пепельного цвета, всем красным щечкам придется побледнеть, всем светлым глазкам придется потемнеть»421. Смерть ссылается почему-то на Гермеса Мудрого (Трисмегиста), учившего, что мужчина должен опасаться красивых женщин. В самом деле, прекрасное трудно удержать за собой среди повседневных забот, поскольку все кругом стремятся им овладеть. (Впрочем, и обладать уродливым нет никакого удовольствия, поскольку оно всех отпугивает.)

Женская красота особенно эфемерна. «Сними с самой красивой женщины украшения портного, и ты увидишь постыдную куклу, быстро вянущий цветок, недолговечный блеск и быстро распадающийся комок земли. Если ты мне покажешь хоть пригоршню красоты всех красивых женщин, которые жили сто лет назад (за исключением того, что изображено на стене), ты будешь достоин императорской короны!.. Позволь Рейну течь, как текут прочие реки…»422

Вообще к женщине стоит относиться прохладней: если бы «Пахарь» поменьше любил свою Маргарету, он теперь меньше бы испытывал мучений. «Женщина, ребенок, богатство и все земные блага могут принести больше радости в начале и больше страдания в конце; всей земной любви предстоит обернуться страданием: страдание — это конец любви423.

Брак является тяжкой обузой. «.. Как только мужчина берет женщину, они тотчас же оказываются в нашем плену. В тот же момент он [мужчина] приобретает обязанность, обузу… ярмо, заботу, бремя, тяжкую поклажу, мучение, ежедневное пиление ржавым напильником, от которого он, в соответствии с правом, никогда не сможет избавиться, покуда мы не окажем ему нашу милость. Женатый мужчина имеет каждый день в своем доме грозу и град, держит там лис и змей. Женщина все дни грезит о том, чтобы стать мужчиной: если он тянет вверх — она тянет вниз, если он хочет это — она хочет то, если он хочет сюда — она хочет туда; все дни приходится ему до упаду играть в эту игру без выигрыша. Обманывать, хитрить, льстить, говорить небылицы, ласкать, ворчать, смеяться, плакать она может в один и тот же миг — у нее это врожденное. Больная для работы, здоровая для наслаждений, а к тому же ручная или дикая, когда ей понадобится»424. Женившись, мужчина должен нести тяжкое бремя каждый день, каждую неделю, каждый месяц и каждый год. «И это еще не говоря о ночных хлопотах, поминать которые мы стыдимся в силу нашего возраста»425.

На очернение Смертью прекрасного пола «Пахарь» отвечает длинной сентенцией во славу «порядочных женщин», ссылаясь на каких-то «мудрых магистров». «Иметь жену и детей — отнюдь не самая малая часть земного счастья», «не может быть мужской воспитанности, если она не направляется воспитанностью женской», «воспитанная, красивая, целомудренная женщина, с незапятнанной честью — превыше всех иных земных прелестей». Дальнейшие похвалы женщинам автор черпает уже из миннезанга, и соответственно его «Пахарь пером» вдруг начинает тоном знатока и ценителя говорить о княжеских дворах, турнирах и походах, где женщины — лучше всего. Следуют весьма куртуазные суждения, как, например, «тот, кто на службе у дамы, должен воздерживаться от всех недостойных деяний» или «грозя пальцем, чистая дама наказывает и воспитывает добродетельного мужчину больше, чем все оружие на свете». Короче, «весь мир держится, множится и укрепляется благородными женщинами»426. Но, конечно, бывают и иные женщины, подобно тому как рядом с золотом есть свинец, рядом с пшеницей — сорный куколь, а среди монет встречаются поддельные. Тем не менее добрые не должны платить за злых…

Однако скептицизм Смерти распространяется вовсе не на одну лишь прекрасную половину человечества — он куда шире. Ведь что это такое вообще — человек? «Человек зачинается в грехе, питаем в материнском теле грязными и омерзительными нечистотами, рождается нагим и перепачканным, как улей; он весь — отбросы, бочка с калом, корм для червей, сосуд зловония, отвратительная лохань с грязной водой, гнилая падаль, заплесневевшая кубышка, бездонный мешок, дырявый карман, пустой мех, жадная глотка, воняющий кувшин с мочой, тошнотворное ведро, обманчивая кукла, глиняная хибара, ненасытное корыто и нарисованный погребальный портрет. Изо всех девяти отверстий его тела истекают такие нечистые и отвратительные помои, что более нечистого вообще ничего быть не может»427.

Последняя сентенция (стилем предвосхищающая Рабле) тоже вызывает бурный протест «Пахаря». «Фу, вы, злой срамник! Как вы уничтожаете, унижаете, бесчестите благородного человека, любимейшее творение Бога — и этим самым срамите самого Бога!» Далее следует прославление человека, призванного править зверями на суше, птицами на небе, рыбами в море и даже плодами на земле. Особенно проникновенные слова находит «Пахарь» для человеческой головы — этого «столь искусного маленького шара»428. Йоханнес по отдельности описывает достоинства ушей, носа, зубов, языка… Из глубины сердца в голову приходят мысли, которые могут простираться так далеко, как только человек захочет — вплоть до Бога «и даже сверх того»429.

Дискуссия между «Пахарем» и Смертью по вопросу «о достоинстве человека» естественно отзывается в уже весьма многочисленных исследованиях о произведении Йоханнеса из Тепля рассуждениями о дуновениях гуманизма, вроде бы уже достигших холмов Северной Чехии. Ученый соблазн представить Смерть выразителем «средневекового церковного мировидения» в противовес новому «ренессансному» пониманию человека, воплощаемому «Пахарем», весьма велик. При этом мало обращается внимания на то, что «позитивная» оценка человеческого естества является отнюдь не менее «средневековой» по своему происхождению, чем оценка «негативная». «Оптимистический» взгляд на человека укоренен в Библии и основывается в первую очередь на тезисе о сотворении его «по образу и подобию Божию». Соответственно усматривать в человеке отсвет божественного величия было отнюдь не менее, а, пожалуй, более канонично, чем видеть в нем только мешок с костями и нечистотами. Немало примеров позитивного отношения к человеку и его предназначению можно встретить у вполне церковных авторов задолго до первых проблесков «зари Возрождения».

В этой «мировоззренческой» части диалога спорщики столь же малооригинальны, как и в своих оценках брака, семейной жизни и женщин. Йоханнес из Тепля явно многое заимствовал из популярной литературы своего времени: «диалогов» между Жизнью и Смертью, «судебных процессов», затевавшихся Сатаной против Бога из-за «похищения» души, вроде бы заведомо предназначенной для ада, полушутливых (но и полусерьезных) споров о радостях или тяготах брака и прочей литературной продукции такого рода. И тем не менее сквозь многочисленные клише и общие места просматриваются некоторые личные установки автора, его собственная оценка ситуации, в которой он оказался, и своего возможного образа действий далее.

И в самом деле, теперь «Пахаря» из-за внезапной утраты супруги «гонит ветер» — его «несет через стремительный морской поток», и его «якорю не за что зацепиться». Злой поступок Смерти отнял у него все. Чему ему теперь радоваться? Где искать утешения? Где найти прибежище? Где найти исцеление? Где получить верный совет?430

Однако что мы можем узнать из скорбных выкриков и ученых рассуждений «Пахаря» о безвременно почившей Маргарете, помимо того, что она была «светлым летним цветком» на лугу его сердца431, избранной горлинкой432, загляденьем433 и даже «честным соколом»434? Вообще-то очень мало. Маргарета — особа «благородного рождения»435 (что еще вовсе не означает принадлежности к дворянскому роду), «очень честная, красивая, порядочная и превосходящая всех подруг, правдивая и порядочная в словах, невинная телом, добрая и веселая в обрашении»43 6. «Пахарь» слишком слаб, чтобы перечислять далее добродетели покойной, тем более что Смерть и так о них все знает. Нет никаких подробностей о внешности Маргареты. Автор даже мельком не упоминает ни пухленьких ярких губ, ни белокурых волос, ни сияющего взора голубых глаз, ни цветущих щек, ни стройного стана, ни высокой груди, ни белой кожи, ни изящных рук, — а между тем поэзия миннезанга (явно неплохо известная Иоханесу из Тепля) уже успела выработать длинный каталог стереотипных приемов для описания красавиц. Не прибегая к таким клише, Йоханнес тем более не предлагает ничего собственного, оригинального. Он хранит полное молчание о голосе и манере разговаривать своей жены, о ее привычках и забавах, о ее суждениях и шутках. Короче — ни единой внешней особенности, ни «подлинно индивидуальной» (то есть сознательно «изобретенной» для описания этого существа), ни «псевдоиндивидуальной» (выраженной посредством «чужих» штампов).

Но вот о нраве Маргареты из ламентаций «Пахаря» можно получить некоторое впечатление. Судя по его высказываниям, она отличалась покладистостью, послушанием и достойным выполнением всех видов супружеского долга. С ней были коротки и веселы как дни, так и ночи — в равной степени исполненные радости и удовольствий43 7. И все же более всего в своей Маргарете автор ценит порядочность и супружескую верность. С ней не нужно было испытывать никакого беспокойства, она была чиста и целомудренна, честь ее ничем не была запятнана, даже в малейшей степени! Последний мотив звучит во всем сочинении с такой назойливостью, что искушенный в источниковедческой критике историк может даже невзначай усомниться в добродетельности Маргареты — не стремится ли автор оправдать ее посмертно, защитить от каких-либо наветов или порочащих слухов? Однако такое профессиональное недоверие в данном случае, скорее всего, излишне — вполне логично, что далеко уже не юный, хотя и крепкий бюргер, занимающий видное место в городской общине, хвалит свою существенно более молодую жену за скромность нрава более, нежели за многое иное.

Тем не менее сама такая оценочная установка наводит на некоторые размышления. Во всех описаниях «Пахаря» Маргарета предстает не «сама по себе», а только в связи с рассказчиком. Это его покой и его счастье она так удачно поддерживала и создавала, ему доставляла радость, его честь хранила, будучи скромной и целомудренной. Пройдясь по всем описаниям качеств Маргареты, мы убедимся, что ее личность представлена автором — прямо и простодушно — только как производная от его собственной личности. Ведь и страдание «Пахаря» заключается именно в том, что он утратил свое весьма комфортное и ранее столь его устраивавшее состояние. Конечно, трудно утверждать, что его «подлинные» эмоции действительно были столь «эгоистичны», как они могут показаться с позиций нынешней морали. Однако форма их словесного выражения (индивидуальная или стандартная — в данном случае не так важно) была настроена именно на такую передачу горя. Какую ценность представляла для «Пахаря» личность Маргареты, сказать на основании разбираемого сочинения трудно, но вот горько оплакивает он, по сути дела, не что иное, как исчезнувшие оптимальные условия для собственного существования, создававшиеся ему ранее Маргаретой.

Ощущение потери доброй супруги как ухудшения собственного статуса угадывается во многих местах диалога, например там, где автор сожалеет, что он теперь вдовец, а дети его — сироты. Другой сочинитель из иной эпохи не преминул бы, наверное, ярко расписать, как детям, вынужденным расти без матери, будет недоставать ласки и эмоционального общения. Для «Пахаря» психологические проблемы в данном случае либо малозначимы, либо же всецело подчинены проблемам социальным. Всего дважды упоминает он о детях и оба раза совершенно не склонен жаловаться на ущерб, нанесенный Смертью их внутреннему миру. Он привлекает Смерть к ответу лишь за «неполноценную социальность» его детей, за то, что они теперь сироты, точно так же как и сам «Пахарь» отныне не глава «полного» семейства, а вдовец.

Кстати, сколько осталось сирот? У Йоханнеса из Тепля детей было вроде бы пятеро. Если они все от Маргареты, то его описание молодой жены, превосходящей качествами «подруг по играм», несколько настораживает. Или же Маргарета была не первой женой «Пахаря», что вполне возможно, учитывая немолодой возраст Йоханнеса? Стоит лишь допустить последнее предположение, как юная Маргарета окажется мачехой; правда, если довериться характеристикам, выданным ей «Пахарем», покойная не должна была походить на злую мачеху из сказок.

Упоминание «источника молодости», как, впрочем, и ожидаемого теперь одиночества (несмотря на наличие пятерых детей), заставляет думать, что размышления по поводу собственного возраста и соответствующей корректировки жизненной и семейной стратегии также значили весьма много в той картине личной трагедии, что рисуется нам в строках богемского «Пахаря». «Пахарь» задает себе вопрос: «Каким образом строить мне теперь жизнь?»438 — и видит два возможных пути — «оба они мне открыты»439. Первый — продолжать жить в миру, а второй — принять духовное звание. «Пахарь» колеблется: рассматривая образ жизни известных ему людей, как мирских, так и духовных, он полагает, что и у тех и у других он несовершенен, ущербен и исполнен греха440. Последующие рассуждения «Пахаря» оставляют впечатление, что выбор между светским и духовным статусом для него сводится только к одному противопоставлению: жизни в браке или в безбрачии. Во всяком случае, единственно эти особенности того или другого «пути» всерьез занимают «Пахаря». Очевидно, что жизнь «мирская» для него синонимична жизни в браке. Оставаясь мирянином, он должен вскоре снова жениться. «Если бы я знал, что в будущем браке мне так же повезет, как в предыдущем, то я хотел бы жить в нем, пока жива моя жизнь»441. Иначе говоря, если бы «Пахарь» был уверен, что житейские условия в новом браке будут для него столь же комфортны, как были после женитьбы на Маргарете, он бы тотчас подыскал себе новую супругу. Автор очень хвалит брак — при условии, конечно, что Господь пошлет «чистую подругу по постели» (reine Bettgenossiri). Тот, кому так повезло с женитьбой, должен день за днем, «вздымая очи к небу, благодарить с подъятыми руками» Всевышнего442.

Однако «Пахаря» мучают опасения, и притом настолько сильные, что он даже готов оставить мирское существование. У него есть, очевидно, серьезные основания воспринимать то состояние комфорта, которое принесла ему Маргарета, в качестве счастливого исключения. Намеки на «норму» разбросаны по всему тексту — она состоит прежде всего в неверности жены (надо полагать, молодой) своему мужу (надо полагать, немолодому, но очень уважаемому в обществе). Такая «норма» должна особенно беспокоить именно такого человека, как Йоханнес, для которого собственный общественный статус значил слишком много, чтобы делать его игрушкой в руках юной и легкомысленной жены.

«Инструментальный» подход «Пахаря» к спутнице жизни был замечен, собственно, и Смертью. Бесконечные ламентации «Пахаря» на тему, что все его счастье заключалось в Маргарете и теперь навеки потеряно, Смерть понимает на свой лад: «Если, по твоему мнению, все счастье в женщинах, то мы советуем тебе и впредь испытывать счастье». Ведь весь вопрос заключается лишь в том, нашел ли «Пахарь» жену уже изначально полной всяческих достоинств или же он сам сделал ее таковой. Если нашел, то пусть поищет снова и, возможно, вновь будет успешен, а если сам ее воспитал, то пусть радуется: он — настоящий мастер, которому ничто не мешает и впредь воспитывать достойных жен443. Разумеется, Йоханнес из Тепля стремится представить здесь Смерть особенно циничной, но, по сути дела, она лишь окрашивает цинизмом установку, разделяемую и «Пахарем»: важна не столько индивидуальность покойной, сколько образцовость выполнения ею социальных обязанностей. Оплакивается, собственно говоря, не личность, а социальный образец, который вроде бы уже был достигнут и вдруг совершенно неожиданно исчез.

Наверное, такая установка должна способствовать быстрому заживлению душевных ран или по крайней мере некоторых из них. Во всяком случае, автор с немалой психологической достоверностью показывает, как в ходе дискуссии со Смертью постепенно снижается тон «Пахаря». Разумеется, Йоханнес хочет намекнуть, что «Пахарь» как истинный христианин должен обуздать свои эмоции, осознав, что все вершится по воле Господа, а Его решения следует принимать со смирением. Однако дело не только в требованиях жанра и композиции: сам выбор их, сам общий замысел произведения позволяют ощутить характер собственного психологического опыта автора, его личного пути от протеста к примирению с потерей.

Под воздействием холодных аргументов Смерти «Пахарь» начинает сбиваться со своего неистового обличительного тона. Требование смерти для Смерти постепенно сменяется более умеренными претензиями. Теперь «Пахарь» желает… компенсации за причиненный ущерб. Обвинитель даже спрашивает у Смерти, как вассал у сеньора, не провинился ли он чем-либо, не совершил ли чего-либо недостойного против Смерти. Если да, то пусть Смерть скажет об этом, и «Пахарь» предоставит возмещение, а если же нет, то пусть возмещение «Пахарю» и его детям, наоборот, даст Смерть444. О какого рода компенсации говорит «Пахарь»? Он желает воскресить умершую?

На эти перепевы ленного права Смерть отвечает не без вполне обоснованного скепсиса: «Если ты можешь вернуть прошедшие годы, сказанные слова и утраченную девственность, то ты сможешь вернуть назад и мать твоим детям»445.

В конце концов от обвинений и требований «Пахарь» приходит к тому, что начинает просить у Смерти совета и даже утешения. «Посоветуйте, помогите и укажите, как мне прекратить столь сильное страдание моего сердца и как мне заменить моим детям столь чистую мать? Ведь вы должны мне оказать помощь, дать совет и восполнить ущерб, ведь это вы нанесли мне ущерб»446. И хотя приступы горя и возмущения порой снова накатывают на «Пахаря», его психологическое скольжение от бурного гнева к тихой печали очевидно.

При внимательном чтении текста можно догадаться, какой именно «компенсации» требует себе «Пахарь». Из сопоставления рассуждений о пользе и вреде брака, из похвал Маргарете и осуждения неких иных женщин, из раздумий на развилке, откуда один путь ведет в жизнь мирскую, а другой — в монастырь, вырисовывается общая картина. Если бы получилось так, что «Пахарю» вскоре удалось жениться на столь же добродетельной даме, какой была Маргарета, он бы, похоже, сумел утешиться… Стоит лишь проникнуться этой мыслью и перечитать заново труд Йоханнеса из Тепля, как его произведение сразу же приобретет новый смысл. Вместо горя по почившей супруге на первый план выйдет хорошо замаскированное моление о ниспослании супруги новой, но не первой попавшейся, а столь же добродетельной, как и умершая.

В конце концов Смерть собственноручно приводит «Пахаря» пред лик Господа, и тот действительно произносит свой приговор, также несущий на себе заметный отпечаток ленного права: «Истец оплакивает свою потерю, как будто это его наследственное владение, он не думает, что получил его в лен от нас. Смерть славит свою власть, которую, однако, только от нас и держит. Один оплакивает не свое, другой прославляет власть, которой он обладает не сам от себя. Но вы славно спорили: одного его страдание заставило жаловаться, другого же натиск истца заставил говорить правду. А потому истец — тебе честь! А тебе, Смерть, — победа! Всякий человек обязан отдать Смерти свою жизнь, свое тело — земле, а душу — Нам».

Итак, Смерть — победитель в судебном процессе. Но ведь холодный и порой просто циничный голос Смерти — это тоже не что иное, как голос Йоханнеса из Тепля. Мысли, вложенные в уста Смерти, — это мысли, приходившие и в его голову, будь то соображения о неизбежной справедливости приговора, о грязном ничтожестве человеческого существования, о презренности женщин или о бессмысленных тяготах брака. Всем этим позициям было отведено свое место в сознании автора, хотя он вполне мог противопоставить им и иные суждения. Однако самое главное — «проигрыш» процесса был с самого начала запланирован, чему полностью соответствует и очевидная во многих местах слабость аргументации истца, и, естественно, изначально победновысокомерный тон Смерти. Попытка привлечь Смерть к ответу даже в литературном пространстве с самого начала не могла иметь шансов на успех — и сочинитель был с этим в глубине души с первой же минуты всецело согласен.

Последняя, 34-я глава сочинения Йоханнеса из Тепля — это молитва «Пахаря» о душе его покойной супруги. Больше двух ее страниц заполнены сплошной чередой обращений к Господу, где автор, кажется, стремился исчерпать все известные ему образы и сравнения, подходящие для взывания к Богу. Суть его моления выражена несколькими проникновенными строками: «Прими милостиво ее дух, прими с добротой душу моей возлюбленнейшей супруги! Дай ей вечный покой, укрепи ее своим милосердием, возьми ее в тень своего крыла!.. Позволь, Господи, — тот, от кого она пришла, — пребывать в царствии Твоем среди вечных, блаженных духов!

Я страдаю о Маргарете, моей избраннейшей супруге. Позволь ей, милостивый Господь, вечно лицезреть себя в могущественнейшем и вечном зерцале Твоей божественности, из которого получают свой свет все ангельские хоры — и радоваться!»447

Мы не знаем, утихли ли со временем страдания «Пахаря» или он испытывал их до конца дней своих: «Если большая сердечная любовь превратилась в большую сердечную муку, кто может это так быстро позабыть? Злые люди могут такое. Добрые же друзья всегда думают друг о друге: далекие дороги и долгие годы не разделяют добрых друзей. Если она мертва во плоти, то в моей памяти она все еще жива»448. Еще менее мы знаем, было ли выполнено обещание Смерти вновь соединить со временем души «Пахаря» и Маргареты. Но одно мы знаем вполне достоверно: Йоханнес из Тепля, умирая, оставил после себя вдову — некую Клару. Возможно, «Пахарь» все-таки добился своей компенсации…

Послесловие автора

Уже вскоре после открытия в ИВИ РАН семинара «История частной жизни в Европе и Азии до начала Нового времени» его руководитель Ю. Л. Бессмертный всерьез заинтересовался тем, как воспринималось счастье (а соответственно и несчастье) в разные времена и в разных культурах. Он совершенно справедливо предположил, что постановка этой проблемы открывает перед историком увлекательные перспективы. Ю. Л. не только сам занялся изучением «рыцарского счастья», но еще и собрал коллег в июне 1999 г. на круглый стол «Счастье и несчастье в истории». Из прочитанного там доклада «Неутешный вдовец, или Очень литературное горе» со временем и выросла переиздаваемая здесь статья. Другие материалы того круглого стола тоже были опубликованы в четвертом выпуске «Казуса» (за 2002 г.).

П. Ю. Уваров

Два брата-адвоката 449

Жаль, что наше издание называется «Казус». Иначе я бы обязательно назвал статью «Казус Дюмулена». Трудно как-то по-другому назвать то, что приключилось с одним из лучших юристов XVI в. Произошел с ним случай, и не простой, но замечательный, необычный судебный случай, который дал возможность испытать юридические нормы на эластичность, судебную систему — на прочность, а нас — на способность не пропустить редкую возможность. Ведь не так часто бывает, когда термин «казус» в равной степени может использоваться и в историко-культурном, моральном или другом переносном смысле и одновременно — в самом буквальном значении.

Адвокат Парижского парламента Шарль Дюмулен оказался вовлечен в тяжбу со своим младшим братом Ферри, также адвокатом. Семейные конфликты были часты в судейской среде, однако дело получило особый резонанс. Но сначала следует рассказать о том, как я столкнулся с материалами этого процесса.

В 1539 г. правительство Франциска I опубликовало пространный закон (ордонанс Виллер-Коттре), упорядочивший судопроизводство. Один из пунктов ордонанса касался нотариальных актов, связанных с дарениями недвижимости. Во избежание конфликтов и подлогов такие документы предписывалось регистрировать в четырехмесячный срок в судах первой инстанции. Для Парижа и превотства Иль-де-Франс таким судом был Шатле, возглавляемый парижским прево и его гражданским лейтенантом. Начиная с 1 сентября 1539 г. и до самой Революции в Парижском Шатле велись специальные книги (они назывались «регистры инсинуаций»)450. Сплошное чтение таких регистров — занятие монотонное, однако особое место занимают так называемые конфликтные акты — дарения в ущерб наследникам, пересмотры завещаний, отмены дарений. Их мало — на три тысячи просмотренных документов приходится всего два десятка таких актов, и они сразу бросаются в глаза, выделяясь прежде всего жанром изложения — дескриптивный план, типичный для любого акта, уживается в них с планом нарративным. Драматический рассказ, призванный объяснить и оправдать решение автора акта, перемежается морализующими сентенциями и явными апелляциями к публике. Вполне возможно, что подобные акты либо сочинялись в целях последующего использования на суде, либо составлялись на основе уже существовавшего комплекса судебных бумаг. Но и среди этих ярких документов акты Дюмулена выделяются настолько, что мы не могли бы не обратить на них самого пристального внимания, даже если не знали бы, что имеем дело с неординарной личностью.

7 января 1550 г. в книге Шатле были зарегистрированы сразу два его акта451. В первом, датированном 29 июня 1547 г., Шарль Дюмулен рассказывает о том, как еще в 1533 г. он уступил своему брату Ферри Дюмулену сеньорию Миньо, в свое время подаренную ему их отцом, а также все документы на владение родительским имуществом, доставшимся ему по наследству, ничего не оставив себе. Но между ними было договорено, что два других фьефа452 будут резервированы для того, чтобы выдать замуж их сестру. Шарль поясняет, что «в то время он не имел ни малейшего намерения жениться и заводить детей, но исключительно — продолжать свои занятия, чтобы перетолковать и прокомментировать заново как кутюмы, так и гражданское право… Но позже случилось так, что у указанного заявителя появились многочисленные родные и законные дети (plusieurs enfans naturelz et legitimes). И если бы он мог это предвидеть, он никогда бы не стал действовать в ущерб своему потомству». К тому же после смерти отца он содержал брата в школах, сделал его лиценциатом права и на свои деньги ввел его в адвокатское звание. Более того, одну из своих сестер он поместил в монастырь, теперь же он собирается выдать замуж другую. Посему дарение, сделанное ранее брату Ферри, отменялось «по праву решения» («еп droit jugement») и переадресовывалось в пользу детей Шарля Дюмулена. От их лица акт подписала их мать, Луиза де Бельдон. Дети, однако, не должны требовать от Ферри Дюмулена чего-либо сверх сеньории Миньо.

Следующий акт, от 7 августа 1548 г., повторял основные положения предыдущего и дополнял их. Уточнялось, в частности, что сеньория была передана в виде «простого дарения» {«purement et simplement»). что Шарль, по смерти отца, оставшись старшим в семье, выкупил все ренты и выплатил долги, содержал своего брата в Орлеанских школах453 в течение трех лет, а затем содержал, кормил и одевал у себя дома. Но Ферри оказался «вопиюще неблагодарен, распускал порочащие ложные слухи о своем брате, возводил на него многие жестокие неправды, повергая его в отчаяние и меланхолию, стремился отвратить от него друзей и под ложным предлогом изъял у него документы на владение (lettres et tiltres) и продал имущество, резервированное для приданого сестре, отрицая все имевшиеся ранее договоренности». Более того, он сам возбудил против Шарля встречный иск во время судебных заседаний 2 мая и 3 августа 1548 г. Поэтому Шарль составил новый акт, настаивая на отмене дарения «по причине неблагодарности», и потребовал вернуть уже не только земли, но также и средства, израсходованные на обучение неблагодарного брата и введение его в должность454.

Шарль Дюмулен обладал весьма ценным для нас и не таким уж редким для гуманиста свойством. Всем событиям своей, как сказали бы мы, частной жизни он придавал характер общественно важных публичных актов. Или же, наоборот, будучи человеком непрактичным (или желая казаться таковым), сталкиваясь с очередной жизненной проблемой, он погружался в раздумья, увенчивающиеся неизменным глубокомысленным ученым трактатом. Как бы то ни было, о его проблемах, намерениях и переживаниях обильно информируют посвящения и предуведомления его книг. Поэтому мы можем проверить факты его биографии, конспективно изложенные в отменяющих дарения актах.

После смерти отца, сделавшей 30-летнего многообещающего юриста Шарля Дюмулена главой семьи, он вскоре принимает не вполне ординарное решение — освободиться от всяких семейных дел и посвятить себя исключительно ученым занятиям. Особого успеха в тяжбах он не снискал, да и дикция у него была неважной. Но когда Кристоф Де Ту, президент Парламента, сделал ему замечание, депутация адвокатов потребовала от него извинений, ибо, оскорбляя самого ученого из адвокатов, Де Ту оскорбил всю коллегию. Передав все имущество брату, Дюмулен старался подражать жизни древних философов. Как только заканчивалось утреннее заседание суда, он спешил из Дворца правосудия домой, чтобы работать в своем кабинете на общее благо. «Довольствуясь малым, он жил как школьник, лишая себя сладости публичных и частных бесед, дабы как можно больше трудиться в размышлениях одиночества»455. Несколько раз он впоследствии отмечал, что отказывался от должности советника Парламента и от предложений получать пенсион от какого-нибудь могущественного принца, опасаясь, что это отвлечет его от научных занятий и вынудит поступиться совестью, давать советы в плохих делах. Основным источником его существования были гонорары за консультации, с которыми к нему обращались парижские и особенно провинциальные юристы. Наконец, в 1538 г. многолетний труд над комментариями к парижской кутюме увенчался успехом, и была выпущена первая их часть. В посвящении Франциску I Дюмулен сообщает, что взял за образец Боэция и посвятил всего себя систематическому перетолковыванию кутюмов с позиций римского права во имя Общего блага (Respublica)456. В других своих трудах он сообщал, что любое развлечение или беседа воспринимались им как пустая трата времени, наносящая ущерб общему благу. Он даже, несмотря на просьбы друзей, решил гладко брить лицо, чтобы не тратить попусту драгоценное время, расчесывая бороду по моде того времени, введенной Франциском I (правда, на портрете 1561 г. Дюмулена украшает довольно элегантная борода). Зато как он негодовал, когда на него пала разверстка 1538 г. — в связи с очередной угрозой Парижу со стороны императорских войск. Заставить платить того, кто расстался со своим добром, дабы полностью посвятить себя общему благу!457 Он часто болел от напряженного труда. И друзья посоветовали ему жениться. В комментариях к каноническому праву (на слово «Uxor») он признается по поводу своих сомнений относительно женитьбы458. В том же 1538 г. он, вняв советам друзей, женился на Луизе де Бельдон, дочери королевского секретаря палаты прошений. В другом своем трактате он объясняет, что женился на ней «не из похоти и не из корысти, но для отдохновения и для сохранения домашнего очага и для досуга во время занятий»459.

Скромного приданого хватило, чтобы рассчитаться с долгами, сделанными за последние годы философско-отшельнической жизни.

Мне даже удалось обнаружить несколько его актов о покупке («конституировании») рент460. Возможно, что именно эти операции послужили толчком к написанию двух трактатов о природе рент, работа над которыми началась в 1542 г. («Tractatus de usuris» и «Labyrinthe de eo quod interest»} — в них ему удалось ответить на чрезвычайно важные вопросы современности. Некоторые историки полагают, что Дюмулен здесь первым подошел к новой концепции коммерческого кредита461. Когда Дюмулен повел борьбу за отмену дарения, сделанного им ранее в пользу брата, он также написал два трактата о дарениях, сделанных в виде брачного контракта и в виде завещания («De donationibus factis vel confirmatis in contractu matrimonii» и «De inofficiosis testamentis donationibus et dotibus»}. Они были опубликованы в 1550 г. Два других труда родились в результате его затянувшейся тяжбы по этому поводу — «Комментарии к регистрам Канцелярии» и «Стиль Парижского парламента» («Commentaire sur les registres de Chancellerie» и «Stylus Curiae Parlamenti»}.

Вернемся теперь к конфликту с братом. К 1547 г. у Шарля родились уже трое детей, к тому же потребовались деньги для устройства будущего сестры Жанны-младшей. По словам Шарля Дюмулена, в том же году он сумел выделить ей в приданое 1400 ливров и обеспечить двум другим своим сестрам-монахиням по 25 ливров ежегодного пенсиона462. Первый акт отмены дарения был составлен 29 июня 1547 г., но из него не ясно, утратил ли уже Шарль Дюмулен надежду получить от брата фьефы, которые должны отойти в приданое сестре. Составив акт, Дюмулен отправил его в королевскую Канцелярию и 7 декабря 1547 г. получил высочайшее соизволение отменить свое дарение463. Однако письма, выданные в Канцелярии (будь то легитимизация детей, натурализация иностранцев, помилование или отмена сделанных прежде дарений), обретали законную силу лишь после того, как они регистрировались Парламентом, проверявшим соответствие королевской милости духу и букве закона. Эта процедура во французском праве называлась «enterinement». Вот на этом этапе Шарля ждал неприятный сюрприз. Ведь документов на владение искомым Миньо он предъявить не смог — хитроумный Ферри заранее отобрал их у него «под ложным предлогом»464. Это было первое важное упущение. Кроме того, если мы сопоставим дату составления акта с датой его регистрации в Шатле (7 января 1550 г.), то обнаружим грубое нарушение предписаний ордонанса Виллер-Коттре, требовавшего произвести это в четырехмесячный срок. Следовательно, к моменту рассмотрения дела в Парламенте отмена дарения формально оставалась незаконной.

Но ахиллесовой пятой акта Дюмулена оказалось другое обстоятельство. Составляя свой первый акт, он явно намеревался воспользоваться законом «si unquam», восходящим к императору Константину. Согласно ему, дарения подлежали отмене в случае рождения родных и законных детей465 (поэтому Дюмулен подчеркивал именно это качество своих детей, чего обычно не делалось в прочих актах, зарегистрированных в Шатле). Но Дюмулен не упомянул, что в 1535 г. то же самое дарение сеньории Миньо было подтверждено им по случаю свадьбы его брата Ферри. А это уже в корне меняло дело. Имущество, переданное в связи с заключением брака, пользовалось особой защитой кутюмного права, и кому как не Дюмулену — лучшему толкователю кутюмов — было это знать. Пожалуй, оценка, данная Дюмулену Николя Луазелем в «Диалоге об адвокатах Парижского парламента», была справедливой: «самый ученый из юрисконсультов был в то же время весьма слабым и неумелым адвокатом»466.

Вот мнение младшего современника Дюмулена и признанного авторитета в вопросах судебной практики Жана Папона об этом деле. «Адвокат Парламента, превосходящий всех своими знаниями, передал все свое имущество своему брату по брачному контракту… затем поменял мнение и раскаялся в совершении дарственной. Он стал искать возможности отменить акт. Ему посоветовали жениться, что он и сделал, заведя детей. [Папон остался глух к автопоэтическим усилиям Дюмулена.] Его вышеназванный брат выдвинул в противовес весьма важные причины, указав, что вышеназванный Дюмулен объявил во всеуслышание о своем желании даровать все свое имущество брату, дабы достойно его женить… И что, веря этим словам, он нашел женщину467, на которой и женился, и без данного обещания свадьба никогда бы не состоялась, и что исходя из этой щедрости он выделил солидный дуэр468 своей супруге. И что отмена дарения была бы обманом и непростительным мошенничеством, свершенным по отношению к браку, являющемуся делом чести, таинством и божественным установлением»469.

Даже если не принимать во внимание, что в законе «si unquam» речь шла о вольноотпущенных, все равно его действие в данном случае весьма спорно. В нем говорилось об отмене только «простых дарений» («pures et simples» — вспомним уточнение Дюмулена во втором акте), а вовсе не тех, что были сделаны в вознаграждение за заслуги либо с целью отметить какое-либо событие. По всей видимости, сопротивление Ферри было хорошо продумано. Он возбудил встречный иск по поводу растраты материнского наследства Шарлем Дюмуленом, потребовал отчета об опеке за период своего несовершеннолетия, отрицал наличие каких-либо устных договоренностей. Помимо самого мэтра Ферри, против признания отмены дарения выступил с иском и влиятельный советник Парламента Николя Юро. После смерти Маргариты Майар, жены Ферри, он был назначен опекуном его несовершеннолетних детей и защищал в суде их интересы, поскольку сеньория Миньо как дуэр покойной матери принадлежала именно детям. После ряда судебных заседаний весны — лета 1548 г. Шарль решает изменить свою тактику. Не отказываясь от апелляции к закону «si unquam», он обращается к более эффективному и более эффектному закону Юстиниана, согласно которому дарения могут отменяться в том случае, если одариваемый проявляет неблагодарность: угрожает жизни дарителя, порочит его честь или отказывается выполнить записанные или устные обязательства, взятые на себя при получении дара. Все признаки неблагодарности были подчеркнуты во втором акте Дюмулена (7 августа 1548 г.), даже угроза для жизни и здоровья — ведь происки неблагодарного Ферри вызвали у автора «отчаяние и меланхолию».

Дело, однако, растянулось на годы. Встречные иски сторон следовали один за другим, специальные заседания рассматривали апелляции, все это стоило больших денег. Генеральный прокурор (31 декабря 1549 г.) попытался предложить «нулевой вариант», то есть решить существо дела без дознания по поводу дополнительных взаимных исков сторон. Но и после этого стороны не успокоились. Ферри делал теперь упор на какие-то тонкости в процедуре оммажа, принесенного им за сеньорию Миньо, Шарль наконец сподобился зарегистрировать свои акты в Шатле — словом, разбирательство было далеко от завершения. В этом не было ничего удивительного — тяжбы в Парламенте могли идти десятилетиями, и судебные издержки сплошь и рядом поглощали большую часть стоимости оспариваемого имущества.

И все же процесс этот был необычным. Шарль Дюмулен сумел придать ему максимально публичный характер, еще до вынесения приговора превратив свое дело в юридический казус. Помимо аргументов, основанных на римском праве, подчеркивающих максимальную свободу субъекта, приоритет его волеизъявления или намерений, публике предлагалось оценить дело с позиций морали, учесть неблагодарность Ферри, оттененную высокими достоинствами и общественными заслугами Шарля. Именно тогда, на рубеже 40-х и 50-х гг., выходят первые издания его трактатов о дарениях: комментарии к «Советам Александра» и иные труды, где он в предисловии или в основном тексте делал достоянием гласности свою семейную коллизию.

Все это не могло косвенно не воздействовать на Парламент. Были у Дюмулена недруги и завистники, но мнение покровителей было сильнее. Его авторитет как правоведа был как никогда высок. И как никогда силен был королевский фавор. Обратим внимание на текст привилегии, выданной Дюмулену для издания его новых сочинений 1 февраля 1552 г. В середине века текст издательских привилегий еще не устоялся, и форма их могла быть вполне произвольной. Но документ, выданный Дюмулену, выделяется даже на этом пестром фоне. Я почти уверен, что «заготовку» для этого текста писал сам адвокат, уж больно походит он на все сочинения и акты этого юриста, содержа пространное перечисление всех его заслуг470. Но помимо его комментариев к некоторым провинциальным кутюмам, двух трактатов о дарениях и о стиле Парламента, там указаны его сочинения о правах французской короны и комментарий к «Эдикту о малых датах».

Взявшись за работу над этими сюжетами, Дюмулен оказался втянут в большую политическую игру. Папа Юлий III проводил враждебную французам политику в Италии. Генрих II ужесточил свою позицию в отношении занятия вакантных церковных бенефициев и отправки аннатов в Рим. Дюмулен взялся защищать права французской короны от «узурпации» со стороны папы. Его опубликованные комментарии к королевскому указу и особенно текст посвящения королю, написанный в отличие от основного труда по-французски и предназначенный широкой публике, оказали огромное воздействие на общество. Автор вполне определенно призывал возродить старое, с каролингских времен идущее верховенство короля в делах церковных и дать отпор притязаниям папства. Папе и его сторонникам было продемонстрировано, что в случае необходимости Генрих II может последовать английскому примеру и установить королевскую супрематию над церковью. Юлий III пошел на уступки. Вскоре коннетабль Монморанси даст высшую оценку деятельности Дюмулена: «Сир, Ваше Величество не смогло с тридцатью тысячами человек принудить папу Юлия III к миру; сей человечек сделал это при помощи вот этой маленькой книжечки»471.

Сыграло ли свою роль покровительство сильных мира сего или же дело само собой подошло к некоему логическому завершению, но заключительное постановление Парламента (arrest) было вынесено 12 апреля 1552 г. Причем это было не простое постановление, но «assidente purpurato Senatu pronunciato» — «постановление, произнесенное в пурпурных мантиях», что происходило, видимо, лишь в особо торжественных случаях. Сам Дюмулен и его биографы делают на это особый упор472. 12 апреля был последний день года (по старому стилю), дел накопилось очень много — выписки постановлений занимают в регистре Парламента целых 18 пергаментных листов, исписанных убористым почерком. В виде исключения к делам, рассмотренным в тот день, был приложен специальный указатель, в котором упоминалась тяжба братьев Дюмулен. Но тем не менее в самих регистрах это дело отсутствует. Возможно, постановления, «произнесенные в пурпурных мантиях», фиксировались в каком-то отдельном регистре. Впрочем, текст этого постановления полностью вошел в сборник Барнабе Ле Веста473. Оттуда мы и почерпнули сведения о ходе судебного разбирательства.

В соответствии с законом «si unquam» мэтр Ферри приговаривался оставить спорное имущество в пользовании истца и возместить те доходы, какие были извлечены с оспариваемых земель с момента составления акта об отмене дарения (то есть с 1547 г.). Казалось, Дюмулен одержал блестящую победу. Но сам он оставался недоволен. Постановление Парламента носило компромиссный характер, земли сеньории Миньо хоть и передавались Шарлю, но оставались «под дополнительной ипотекой в том случае, если имущество мэтра Ферри не будет сочтено достаточным для покрытия оговоренного ранее дуэра». Помимо личных интересов, Дюмулена как поборника норм римского права не могла устроить такая двойственность в определении характера собственности (он говорит об этом во втором издании своего трактата о дарениях). Кроме того, не удался план отмены дарения «по причине неблагодарности». Его биограф рассказывает, что «он много жаловался по поводу неблагодарности и угроз со стороны своего брата и по поводу его уловок, коими он отнял у него три или четыре года времени, свершив нечто вроде кражи общественного достояния, ибо тем самым помешал ему работать над сочинением книг»474. И хотя Луи Бродо не дает на сей раз точных ссылок, подобная ламентация вполне укладывается в стиль рассуждений Дюмулена о себе самом.

Весна 1552 г. была апогеем карьеры Шарля Дюмулена. Дальше на него обрушились несчастья. И дело было даже не в происках завистников, хотя их у него всегда хватало. Судьба Дюмулена может служить предметом рассуждений на неизбывную тему отношений интеллигента и власти. Его стремление идти во всех вопросах до конца, до поры столь благодатное для интеллектуального поиска, при соприкосновении с политикой обернулось драмой. После заключения мира с Юлием III обличительный пыл Дюмулена был уже неуместен. Он же продолжал развивать свои тезисы, увлекшись первыми успехами на новом для себя поприще. И здесь ему пришлось испытать на себе всю мощь «консервативной партии»475 — теологов университета и их парламентских единомышленников, стойких борцов за сохранение католической веры. Особые нарекания вызвал текст французского посвящения к «Комментариям к эдикту о малых датах» (соперничать в ученой аргументации с Дюмуленом было трудно даже заправским канонистам). Добиться осуждения Дюмулена его противникам не удалось — дело было передано в Королевский совет, затем отложено до возвращения короля. Однако проповедники, по словам Дюмулена, возбудили против него чернь, вынудив его переехать к ландграфу Гессенскому. Дальнейшие скитания по Германии и Швейцарии были полны многообещающих надежд и горьких разочарований. В 1557 г. он добился восстановления в звании адвоката Парламента, но с началом религиозных войн подвергался гонениям то со стороны католиков, то со стороны кальвинистов. До самой смерти Дюмулена в 1566 г. и те и другие весьма болезненно воспринимали его стремление указывать им на несообразности в их доктринах и в практике.

Что же касается юридического казуса с отменой дарений, то он стал предметом изучения многих поколений юристов. Но мало кто знал, что история сеньории Миньо на этом не кончилась. Нотариальные минуты содержат еще несколько посвященных ей актов. Уже 24 июля 1552 г. жена Шарля Дюмулена заключила (от имени детей — новых владельцев сеньории) новый договор с фермером, подтвердив те же условия, что были в период хозяйничанья Ферри. 1 октября 1564 г. Шарль Дюмулен объявил в нотариальной конторе, что «начиная примерно с 1548 г. он обрел эти земли, но, опасаясь предпринимаемых против него интриг и покушений, а также чтобы избежать преследований, обрушившихся на него вскоре и принудивших его бежать в Германию, он подарил своим вышеназванным детям земли и сеньорию Миньо». Но при этом он заявляет, что «если бы не означенные преследования и не стремление их избежать, он ни за что не хотел бы, чтобы это дарение имело место». На этом основании предыдущий акт дарения сеньории Миньо детям отменялся476. Изначальные намерения субъекта сделки Дюмулена как поборника римского права остаются главным и самодостаточным аргументом. Дети его (в отличие от брата) в суд не подали, они все равно были наследниками. А после его смерти в живых осталась лишь его дочь Анна, вышедшая замуж за Симона Бобе, большого почитателя трудов Дюмулена, занявшегося подготовкой посмертного собрания сочинений своего тестя.

Но наследники Дюмулена, увы, недолго пользовались доходами с сеньории Миньо: весной 1572 г., пока Симон Бобе отсутствовал, неизвестные напали на дом Дюмуленов в Париже, убили прислугу и Анну Дюмулен с детьми, не пощадив и новорожденного младенца, похитили ценности и документы, в том числе бумаги на владение сеньорией Миньо. Дело получило широкий резонанс — даже Елизавета Тюдор запрашивала о нем французского посла в Лондоне477. Дело безутешного Симона Бобе взялся вести модный адвокат Барнабе Бриссон478. По его ходатайству были арестованы дети покойного мэтра Ферри Дюмулена. Они неоднократно говорили, что сеньория Миньо принадлежит им и что они рано или поздно вступят во владение своими незаконно отнятыми землями. Зачем злоумышленники похитили документы на владение? Уничтожение взрослых можно объяснить нежеланием оставлять свидетелей, но было ли убийство невинного младенца бессмысленной жестокостью или стремлением уничтожить всех возможных наследников?

Парламент назначил большую сумму денег в награду за разоблачение убийц, тщательно допрашивали всех обитателей тюрем, но это не принесло результатов. Через год (уже после Варфоломеевской ночи) обвиняемые были выпущены на свободу. А сеньорию Миньо Парламент конфисковал в возмещение судебных издержек.

Вернемся к определению казуса. Мы столкнулись с не вполне типичным, исключительным, крайним случаем. Он действительно проверяет существующую систему «на разрыв». В какой мере принцип римского права о всевластии актуального домовладыки ложится на нормы кутюмов? До какой вообще степени возможна рецепция римского права во французском обществе XVI в.? Но ведь и сам Дюмулен был своего рода ходячим казусом, с его стремлением все довести до логического конца — и практическое применение философской этической утопии, и интеллектуальные поиски, и служение королевской власти, трактуемой как общее благо. Было ли его поведение в некоторой степени девиантным? Во всяком случае, оно было хорошо обосновано рационально. Даже слишком хорошо. Но в данном случае раскрытие особенностей внутреннего мира Дюмулена не являлось нашей самоцелью.

Важнее было еще раз акцентировать важный тезис микроистории — именно исключительные случаи дают очень полную информацию о нормах, существующих в обществе (другое дело, что любой случай с легкостью мог трактоваться как исключение). Так, никто из авторов нотариальных актов не освещает полнее Дюмулена проблемы профессионального становления в судейской среде (содержание в университете, стажировка в Парламенте), редко какой из примеров дает возможность соприкоснуться с деятельностью различных звеньев юридической системы на одном примере. Исключительный случай, казус — особое увеличительное стекло, оно выявляет черты, обычно сокрытые, в частности единство стиля, демонстрируемое как в актах самого разного содержания и разной природы — от дарственной до привилегии на издание, так и в поступках или в сочинениях. Это единство можно, видимо, обнаружить во многих иных актах. Но казус Дюмулена демонстрирует его нагляднее всего именно в силу своей исключительности. Впрочем, оценить и расшифровать эту исключительность можно лишь в контексте прочих случаев.

О. В. Дмитриева

Йоркширский «Расемон» (провинциальная трагикомедия елизаветинских времен) 479

Удивительные события, предлагаемые вниманию читателя, развернулись в лето 1582, в 23-й год царствия славной королевы Елизаветы I, в Йоркшире, известном в ту пору не столько одноименными пудингами, сколько отменными сукнами, бедностью дворянства и нетвердостью местного населения в англиканской вере, что, впрочем, было справедливо для всего севера страны. И хотя Йорк считался важнейшим после Кентербери церковным центром и резиденцией второго архиепископа, паства его была весьма склонна к «папизму» и свет «истинного Евангелия еще не согрел эту землю»480.

С точки зрения светского управления Йоркшир также представлял собой известную проблему, будучи слишком велик, поэтому его территория издавна подразделялась на четыре части — так называемые райдинги. В каждом из них выбирали мировых судей, таким образом, по численности местной администрации Йоркшир в четыре раза превосходил остальные графства. Эти джентльмены из лучших семейств, регулярно съезжаясь на мировые сессии, вершили правосудие и прочие общественные дела: проводили разверстку налогов, формировали местное ополчение, устанавливали рыночные цены, обсуждали указания, полученные из столицы, а между делом предавались чревоугодию, женили детей, сговаривались об охоте — одним словом, это был хорошо устроенный мир близких родственников и старых знакомых, где, как в любом локальном сообществе, не слишком любили чужаков и распоряжений из центра481.

В мировых сессиях неизбежно «ех officio» принимали участие двое, волею судеб ставшие антагонистами в нашей истории, — архиепископ Йоркский и высокий шериф графства.

Dramatis personae. Архиепископу Йоркскому Эдвину Сэндсу к тому времени перевалило за семьдесят. Несмотря на физическую немощь, он был весьма активен, желчен, известен как записной моралист и неутомимый критик нравов йоркширского дворянства, которое он искренне недолюбливал; впрочем, местная элита платила ему той же монетой. Преследуя «папистов», он нажил себе немало врагов не только среди католиков, но и среди протестантских семейств, связанных с ними родственными узами. О местных мировых судьях он как-то едко заметил: «Сказать по правде, хотя в Йоркшире много джентльменов, выбор тех, кто подходит на эту должность, очень невелик. Nam omnes querunt quae sua sunt, non quae spectant ad bonu Reip. (Поскольку они всегда выбирают своих, а не тех, кто заботится о благе государства.)»482

Полной противоположностью архиепископу был его оппонент, джентльмен, наделенный, по мнению йоркширцев, всяческими достоинствами, всеми любимый и почитаемый сэр Роберт Степлтон, с молодых лет непременно избиравшийся на различные посты в местном управлении. С 1569 г. он был мировым судьей в Западном райдинге, с 1575 г. — в Восточном, а в 1572 г. избирался в парламент от графства483. Его политическая карьера достойно увенчалась в 1581 г. назначением на один из ключевых постов местной администрации — он стал высоким шерифом Йоркшира.

В 80-е гг. его достоинства оценили и при дворе. Молодой, прекрасно образованный и утонченный дворянин произвел весьма благоприятное впечатление на государыню, которая лично хлопотала об устройстве выгодного для него второго брака. В высшей степени лестное для Степлтона мнение двора подтверждает и оценка, данная йоркширцу знаменитым ученым-историографом У. Кемденом, по словам которого, Степлтон — «джентльмен, обладающий такой наружностью, обходительностью, знанием языков, что, как говорят, никто в Англии не превзошел его или не сравнился бы с ним, за исключением разве сэра Филипа Сидни»484. Это весьма красноречивое сравнение, ибо Сидни служил для современников образцом совершенного джентльмена и идеального придворного.

В силу занимаемой должности Степлтон входил в комиссию по церковным делам, где, будучи убежденным протестантом, трудился рука об руку с архиепископом Йоркским на ниве насаждения «истинного Евангелия». Однако их личные отношения не были безоблачными: в 1578 г. между архиепископом и сэром Робертом возник спор из-за земельной собственности, который они с тех пор вели, не прекращая. Тем не менее латентный конфликт не мешал двум видным представителям власти публично выказывать друг другу знаки расположения и держаться в рамках общепринятых приличий. Однако невероятное происшествие, случившееся с ними в городишке под названием Донкастер, положило конец этой показной идиллии.

Бурная ночь в Донкастере. В марте 1582 г. архиепископ и шериф, объезжая в сопровождении нескольких дворян графство с инспекцией, остановились на ночлег на постоялом дворе, хозяином которого был некий Сциссон. После ужина, к которому усталый прелат едва притронулся, он поднялся в отведенную ему спальню и прилег, в то время как джентльмены продолжали веселиться. Когда же и они разошлись, покой постояльцев был внезапно нарушен среди ночи дикими воплями хозяина гостиницы, который в гневе разыскивал свою жену с обнаженной шпагой в руках. За ним следовал верный слуга-шотландец по имени Александр. Сциссон ворвался в комнату своего высокого гостя, где его глазам открылась удручающая картина: миссис Сциссон в одной постели с архиепископом Йоркским.

Приставив клинок к груди престарелого прелата, оскорбленный хозяин послал за шерифом, который уже и без того появился в дверях, привлеченный шумом и угрозами, и не позволил водевилю перерасти в кровавую трагедию. Разгневанный муж опустил шпагу, миссис Сциссон с причитаниями удалилась, а ошеломленный епископ бормотал не слишком внятные оправдания. Один лишь Степлтон, казалось, оставался на высоте. Его действия отличались четкостью и продуманностью: чтобы спасти репутацию архиепископа, он приказал всем разойтись, взяв с них клятву хранить молчание об этом инциденте, и пообещал выступить посредником между Сциссоном и его «обидчиком».

После нескольких встреч с обеими заинтересованными сторонами шериф заверил архиепископа, что всеми силами старался урезонить Сциссона и тот согласился не предавать дело огласке, если ему заплатят компенсацию в размере 600 ф. ст. (сумма по тем временам огромная, превосходящая среднегодовой доход богатого рыцаря, а в Йоркшире редкий дворянин держал в руках такие деньги). Что же архиепископ? Увы, благочестивый прелат, поторговавшись, согласился заплатить 400 ф. ст., тем самым косвенно признав грех прелюбодеяния и нарушение священнического обета. Деньги были переданы шерифу; страж порядка и ревнитель авторитета церкви вручил их хозяину гостиницы в надежде, что инцидент исчерпан, по крайней мере так выглядела внешняя сторона событий.

Однако если честь ревнивого мужа была удовлетворена, то его финансовые аппетиты — нет, и вскоре он потребовал от архиепископа недостающую сумму, то есть занялся примитивным шантажом. Священник понял, что совершил ошибку и вымогательствам не будет конца, и быстро изменил линию поведения, перейдя от обороны к нападению. Он неожиданно обвинил всех участников ночного фарса в Донкастере в заранее спланированном заговоре против него, англиканской церкви и достоинства самой государыни как ее главы, одним словом, в преступлении, квалифицировавшемся как государственная измена. А главным зачинщиком, коварным лицемером и погубителем репутации честного прелата он назвал своего давнего недоброжелателя сэра Роберта Степлтона, о вероломстве которого архиепископ составил донос королеве и лорду-казначею У. Берли, вверив свою участь этому искушенному политику, понимавшему, сколь нежелательна огласка в таком деликатном деле и какой эффект произведет публичное обвинение архиепископа Йоркского в адюльтере.

Переписка незадачливого прелата и озадаченного министра полностью сохранилась в архиве последнего (коллекция манускриптов маркиза Лансдауна, Британская библиотека). Архиепископ буквально молил о помощи, взывая к дружеским чувствам и всегдашнему расположению лорда Берли к нему. Он настаивал на том, что у первого министра не должно быть сомнений в его честности: «Вам нет нужды бояться защищать мое правое дело, ибо это не может быть для Вас унизительным»485.

Тем временем Степлтон, не подозревая, что и над ним могут сгуститься тучи, в довольно самоуверенной манере продолжал свой спор с архиепископом об аренде некоторых коронных земель в Йоркшире, настаивая, как королевский шериф, на инспектировании их и предлагая государыне отобрать у Сэндса данные ему в держание маноры. Он также публично обвинил архиепископа в ростовщичестве и громогласно уверял друзей, что «держит его за жабры»486. Но «бедный несчастный старик», как именовал себя Сэндс, оказался достаточно силен, чтобы сорваться с крючка, правда, не без помощи У. Берли.

Что нам делать с архиепископом? К концу января 1583 г. первый министр, взвесив все за и против, решил, что государственные интересы обязывают его встать на защиту архиепископа, независимо от того, виновен ли он в приписываемых ему грехах. Того же мнения придерживались и другие члены Тайного совета, негласно обсуждавшие этот вопрос, который в Лондоне называли не иначе как «большим делом» {great cause), понимая, что из дела Сэндса оно превратилось в дело церкви. Вместе с У. Берли в детали были посвящены два фаворита королевы — граф Лейстер и юрист по образованию вице-камергер К. Хэттон, через которых шло согласование позиций с государыней, поскольку сам Берли был в это время тяжело болен и не появлялся в Совете. В конце февраля 1583 г. королева приняла решение по делу, не подвергавшемуся никакому формальному судебному разбирательству. Выбирая между представителем светской и представителем духовной власти, она сочла, что дискредитация последнего нанесет больший ущерб ее политике, и отдала на заклание своего любимца, галантного шерифа Степлтона.

В письме к Берли граф Лейстер от своего имени осудил «враждебность Степлтона или скорее его холерическое поведение в отношении архиепископа, которые проявились в его недавних высказываниях и речах» и передал волю государыни: поместить Степлтона под арест в тюрьму Флит и потребовать от него собственноручного признания по донкастерскому делу487. Впрочем, существо его показаний никого не интересовало, королева хотела лишь одного: чтобы конфликт как можно скорее был потушен, а репутация архиепископа обелена. Ее инструкции содержали в себе заведомое и явное противоречие: «Тщательнейшим образом уладить (не расследовать, а именно уладить. — О. Д.) это дело, дабы установить истину и оправдать епископа»488.

А было ли грехопадение? Тем не менее то, что на государственном уровне исход дела был предрешен, не означало, что сановники не желали знать правду: кого-то к этому подвигало естественное человеческое любопытство, кого-то собственные моральные принципы. Для лорда Берли это, несомненно, был вопрос принципа, поскольку он был человеком глубоко порядочным и предъявлял те же требования к другим. Именно его пришлось убеждать архиепископу в первую очередь. Сэндс принял вид оскорбленной невинности, объясняя свое прежнее двусмысленное поведение растерянностью перед внезапным напором интриганов-заговорщиков, с которыми ныне он был полон готовности бороться: «Горе почти поглотило меня… но теперь, когда эти лжецы обнаружили себя и совершили самое худшее, я воодушевился на эту битву»489. «Моя единственная вина, — писал он Берли, — состоит в том, что я скрывал все происшедшее слишком долго. Меня подвигли на это их искренние клятвы в том, что мое доброе имя никогда не будет подвергнуто сомнению. Из уважения к Евангелию сам я терпеливо сносил столь позорное унижение. Но уверяю Вас, милорд, что в том, в чем они главным образом меня обвиняют, я в высшей степени не повинен ни в каком преступном деянии»490.

Позднее, когда дело определенно приняло для него благоприятный оборот, архиепископ уже с уверенностью заявлял, что заговорщики подучили миссис Сциссон возвести на него напраслину: «Если бы они не выдумали, что эта шлюха (strumpett) должна сказать, будто я ее домогался, им было бы нечем замаскировать их вероломство»491.

Под контролем Берли были сняты показания всех остальных участников донкастерского инцидента, однако их оригиналы до нас не дошли (возможно, они были намеренно уничтожены ввиду скандального характера содержащейся в них информации). Тем не менее по ряду официальных документов можно проследить, как ситуация начинала обрастать все новыми и новыми подробностями.

Сохранился, в частности, список из 12 пунктов, по которым велся допрос Степлтона. Вопросы, адресованные шерифу, в полной мере отражают концепцию происшедшего, к которой стало склоняться следствие.

Целый ряд пунктов был сформулирован так, чтобы подчеркнуть лицемерие Степлтона, предлагавшего архиепископу свои услуги. «В прошлый пост не давали ли Вы понять епископу через его канцлера, что он может считать Вас одним из тех, кто его весьма уважает? Высоко ценит его добрый нрав, а посему готов выполнить любое его желание или поручение?.. Не предлагали ли Вы свои услуги епископу, показывая, что Вам очень бы хотелось снискать его одобрение?.. Не бывали ли Вы часто накоротке в доме епископа?» и т. д.492 Хотя все это можно было приписать благородству сэра Роберта, спасавшего репутацию прелата и церкви, его дружелюбное поведение было поставлено ему в вину, как и то, что он ничего не сообщил о происшествии ни лорду-президенту Совета Севера, ни другим магистратам.

Подтекст других вопросов указывал на то, что шерифа подозревали в сговоре с четой Сциссон, сам факт их заговора в целях вымогательства денег уже принимался как данность, в то время как ни малейший намек на возможность действительного грехопадения Сэндса не допускался: «Знали ли Вы, что жена Сциссона из Донкастера с разрешения и согласия мужа оказалась в ночное время у постели епископа, а муж немедленно появился вслед за ней с обнаженной шпагой в руке?» Высказывалось также предположение, что женщину вынудили пойти на это угрозами: «Не бил ли Сциссон в эту ночь свою жену… или не отказался ли он лечь с ней в постель, как обычно?»493 От следствия не ускользнуло и то, что Степлтон слишком быстро явился на зов Сциссона, будучи полностью одет, «как накануне», будто ожидал этого.

Из вопросника также явствовало, что судьям было известно об обострении отношений между Степлтоном и архиепископом из-за старой тяжбы и то, как шериф в сердцах заявил, что, хотя сам он и будет держать язык за зубами, других не станет к этому принуждать, и ушел «во гневе». И наконец, последний пункт документа прямо намекал на то, что шериф решил использовать затруднительное положение Сэндса и сам стал шантажировать его, якобы подослав к архиепископу некоего Бернарда Мода с просьбой одолжить Степлтону 200 ф. ст.494

В формулировках вопросов, адресованных Степлтону, явственно звучат отголоски показаний других участников донкастерских событий, в них очень много живых деталей и подробностей. Совершенно очевидно, например, что из допроса Сциссона стало известно, как Степлтон повалил его наземь и грозил шпагой, требуя снизить сумму компенсации с архиепископа, а также то, что хозяин гостиницы давал ему клятву хранить молчание об этой сделке на каком-то холме, где они были один на один, и внес залог как гарантию своего молчания. Однако поддающиеся реконструкции показания других фигурантов этого дела относятся в основном к событиям, происходившим много позднее самого инцидента с архиепископом, о котором их старались не расспрашивать. Следствие не слишком стремилось пролить свет на то, что же все-таки произошло в гостинице.

Безусловно, для установления истины нам, как и следствию, были бы весьма полезны протоколы допроса Сциссонов, даже если бы в них содержалась только ложь, поскольку и она может многое прояснить в мотивации тех или иных поступков. Можно с большой долей вероятности предположить, что содержалось в показаниях незадачливой миссис Сциссон, сыгравшей роковую роль в судьбе архиепископа. Конечно, только она, а не ее муж, могла сообщить, что он избил ее в ту ночь и отказал в супружеских ласках, после чего огорченная женщина оказалась в спальне священника. К тому же выяснилось, что она уже была знакома с архиепископом, так как ранее служила у него дома (что может дать пищу для самых разных предположений). Вероятнее всего, не желая прослыть ни заговорщицей-вымогательницей, ни тем более прелюбодейкой, она могла заявить, что искала у архиепископа утешения и отеческой поддержки. Это было на руку и прелату, если бы он не поторопился решительно откреститься от старой знакомой, назвав ее «шлюхой».

Как бы там ни было, но эта женщина не подвела архиепископа и отмела все подозрения в интимной близости с ним. Это явствует из собственноручной пометки, сделанной лордом Берли на одной из страниц дела Степлтона. Неразборчивый почерк лорда-казначея, выцветшие чернила и бумага, попорченная грибком, крайне затрудняют понимание нескольких торопливых строчек, в которых содержится отзыв Берли о миссис Сциссон, но среди них явственно читаются две фразы: «Жена Сциссона говорит, что епископ не сдержал своих обещаний…» и «Он никогда не использовал ее бесчестно»495. И если первая фраза может навести на мысль, что он все-таки зазывал ее к себе, то вторая не вызывает сомнений: миссис Сциссон утверждала, что ничего недозволенного между нею и епископом никогда не было. Но это лишь ее заявление, которое невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть.

Подобно героям знаменитого японского «Расемона»496, каждый из участников йоркширской трагедии излагал новую версию, стремясь представить себя в ней с выигрышной стороны, при этом поступки других всякий раз представали в ином свете, возникали новые предположения об их мотивации, а истина между тем окончательно ускользала.

Как ни парадоксально, хозяину гостиницы, чтобы обелить себя и отмести подозрения в преступном сговоре, следовало доказать, что его жена — действительно особа легкого поведения. Это, кстати, было нетрудно, поскольку ее репутация оставляла желать лучшего, а упоминавшийся слуга Александр был всем известен как постоянный сожитель своей хозяйки. Но эта версия не была удобна следствию, поскольку, если миссис Сциссон была общеизвестной шлюхой, это снижало ценность ее показаний о невиновности епископа. Тогда неизбежно возникал вопрос: если он «не использовал ее бесчестно», то что же она все-таки делала в его «раскрытой постели»?

С другой стороны, показная ревность мужа, оправдывавшая его действия, могла вызвать закономерные вопросы следствия: почему он закрывал глаза на прежние грехи жены, а в данном случае оказался столь чувствителен, и не стоял ли за этим сговор всех троих — супругов и их слуги-шотландца?

Имевшиеся показания, таким образом, ни в коей мере не проясняли ни реальной роли Степлтона во всей этой истории, ни того, имело ли место грехопадение архиепископа. Историка, не удовлетворенного тем, что дошедшие до нас косвенные данные не позволяют уточнить истину, может утешить только то, что следственная комиссия оказалась в том же положении. Но у членов Тайного совета было по крайней мере одно преимущество перед исследователем: они искали не истину, а виновных, при этом исходя из презумпции невиновности архиепископа, поэтому вину ничтоже сумняшеся возложили на всех остальных. Теперь следовало убедить их покаяться, что было нетрудно со Сциссонами, которые, испугавшись угроз, быстро подписали свои признания в намерении шантажировать архиепископа. На Степлтона же следовало воздействовать другими методами: угрозы были бесполезны, поскольку формально его вина не была доказана, к тому же рыцарь не был ни робким, ни тем более раболепным человеком. Его следовало убедить пойти навстречу властям и поддержать официальную версию в ущерб собственной репутации.

Эту ответственную миссию возложили на «старого лиса» Берли, которого королева лично попросила, несмотря на его болезнь, подняться с постели, «поскольку неумелые действия других могут повредить делу, которое стараниями Вашей милости будет приведено к благополучному исходу»497. Переговоры и попытки найти компромисс со Степлтоном были нелегкими; как позднее заметил архиепископ Сэндс, тот пошел на уступки, «торгуясь, а не раскаиваясь»498. Тем не менее шериф сделал то, чего от него добивались, ссылаясь на его долг перед церковью и государством: он подписал некий текст, в котором каялся в своих враждебных действиях против архиепископа и подтверждал его невиновность.

В чем бы ни был на самом деле убежден лорд Берли, он заставил себя и других поверить в это и объявил дело закрытым, поскольку «истина восторжествовала». Облегчение властей от сознания того, что скандала удалось избежать, было совершенно очевидным, как и неприкрытая гордость членов Совета профессионализмом, с которым это было сделано. Берли принимал комплименты и Лейстера, и Хэттона; последний передал ему, что и «Ее Величество в высшей степени обрадована и милостиво передает свою благодарность Вам за столь умелое и мудрое руководство в этом деле»499. Таким образом, второй акт драмы, начавшейся в Донкастере, казалось, благополучно подошел к концу в Лондоне.

Однако до ее финала было еще далеко. То, что дело «уладили» в столице, вовсе не означало, что оно не получит нежелательного резонанса в Йоркшире, где о грехопадении епископа стали оживленно судачить католики, многочисленные недоброжелатели Сэндса и друзья Роберта Степлтона. Местное дворянское сообщество было всецело на стороне своего шерифа. Мало кто верил в то, что благородный молодой человек столь редкостных душевных качеств замешан в интригах с кабатчиком и продажной женщиной, а тем более в вымогательстве денег. Сам Степлтон не скрывал, что поддался на уговоры членов правительства и принял на себя несуществующую вину, покрывая проступок архиепископа. Общественное мнение было настолько неблагоприятно для последнего, что он счел необходимым снова обратиться за поддержкой к Берли и Тайному совету. В письме от 23 марта 1583 г. архиепископ энергично убеждал их, что под угрозой не его репутация, а дело самой церкви и гибель одного повлечет за собой крах другого и торжество Дьявола. Поскольку закулисное разбирательство не поддержало его авторитета в глазах йоркширцев, архиепископ рискнул потребовать открытого суда над своими противниками, понимая, что у правительства не будет иного выхода, кроме как снова поддержать его: «Без публичного наказания, которое должно последовать за публичным оскорблением, ни мое доброе имя не будет восстановлено, ни церковь Христова не будет удовлетворена… Здесь друзья рыцаря (Степлтона. — О. Д.\ а также паписты намекают, будто те, кого сейчас наказывают, были вынуждены по необходимости в чем-нибудь покаяться и понести легкое наказание, чтобы покрыть вину архиепископа»500. В связи с этим, по мнению Сэндса, следовало сурово наказать всех, но прежде всего — истинного главу всего заговора (Captayne of all conspiracy), сделать так, чтобы рыцарю пришлось понести по-настоящему тяжелое бремя или даже расплатиться за всю компанию. «Принесение его в жертву удовлетворит меня, — плотоядно замечает архиепископ, впрочем, тут же оговаривается: — Я не ищу личного отмщения, Бог мне судья, но без его публичного наказания ни я, никто другой из духовенства не смогут жить в покое и безопасности»501_. Он предложил передать дело на рассмотрение Звездной палаты — «суда справедливого и свободного от всякого подозрения в пристрастности»502.

Тайный совет прислушался к мнению второго прелата королевства, и в мае 1583 г. состоялось заседание суда Звездной палаты503, на котором из уст членов правительства прозвучали уже известные аргументы: диффамация архиепископа «затронет честь и репутацию нашего ко-ролевства… и даст возможность врагам Евангелия писать об этом в Рим и Реймс, что вызовет поток книг оттуда сюда»504. Итогом судебных слушаний стало вынесение приговоров всем участникам событий. Степлтона лишили рыцарского звания, оштрафовали на 3000 ф. ст. и приговорили к трем годам тюремного заключения. Кроме того, он должен был публично просить прощения у архиепископа на очередной четвертной сессии суда в Йоркшире и возместить ему сумму, исторгнутую «вымогателями».

Бернарда Мода, некогда служившего управляющим у архиепископа, а затем поступившего на службу к Степлтону, который от имени последнего якобы просил у Сэндса 200 ф. ст., оштрафовали на 500 ф. ст. и осудили на наказание у позорного столба в Лондоне и Йорке, а также на три года тюрьмы. Тот же приговор получил Сциссон, но его штраф составил 300 ф. ст.

Судьбу миссис Сциссон и некоего Мэлори (чья роль в этом деле неясна) передали на усмотрение мировых судей в Йоркшире, зато шотландец Александр, возмутивший Звездную палату своим вызывающим поведением и упорным нежеланием раскаиваться, был приговорен к отсечению ушей у позорного столба, штрафу в 100 ф. ст., трем годам тюрьмы и высылке из Англии, благ которой оказался недостоин.

Архиепископ мог торжествовать, предвкушая публичное унижение своих врагов. В ожидании йоркширской четвертной сессии он начал заранее составлять милостивый ответ на их покаянные речи, написанные под диктовку членов Тайного совета, не подозревая, что в кульминационный момент драма неожиданно начнет развиваться не по его сценарию.

Белые ленты как аргумент защиты.

Судебное заседание по сути своей всегда представляет разновидность агона. В теоретическом плане эту проблему обозначил еще Й. Хёйзинга505, подчеркнув непременно присутствующие в нем поединок сторон, азарт, спортивный дух, апелляцию к зрителям и желание любой ценой оставить последнее слово за собой. Всем этим было суждено насладиться публике, собравшейся летом 1583 г. в зале суда и вокруг него, чтобы посмотреть, как будут каяться, выполняя распоряжение Звездной палаты, Степлтон и его товарищи по несчастью. Для них же публичное заседание в Йорке было прекрасным шансом убедить аудиторию в своей невиновности, заронить сомнение в справедливости приговора и продемонстрировать несгибаемую волю. Р. Степлтона подвигала на это поддержка йоркширского дворянства, друзей и соседей и не в последнюю очередь самих мировых судей, среди которых ему особенно симпатизировал Мэлори-старший, отец молодого человека, осужденного Звездной палатой вместе с шерифом.

Формальный итог суда и приговор, вынесенный одной из сторон, далеко не всегда означают безусловное поражение другой в глазах общественного мнения. У проигравшего всегда есть шанс выйти из поединка моральным победителем. Именно это готовились совершить сэр Роберт и Б. Мод, появившиеся в зале, как гладиаторы на арене. В их распоряжении было не так много средств, чтобы отстоять свое достоинство, учитывая, что правительство обязало их подчиниться и покаяться. Поэтому они избрали нетрадиционное оружие: риторику жеста, мимики, выразительность поз и символических деталей костюма.

Необычную атмосферу происходившего во всех подробностях воспроизводит отчет, составленный клерком суда и посланный лорду Берли. Автор этого документа, один из пораженных зрителей, проявил огромное внимание ко всем тонкостям поведения Степлтона и Мода, и это наводит на мысль о том, что, как и все присутствовавшие, он находился в ожидании чего-то необычного, что должны были совершить эти двое. Действительно, Степлтон и другие начали готовить общественное мнение заранее, широко комментируя свою позицию на грядущей процедуре судилища и всячески подчеркивая, что их раскаяние — всего лишь одолжение Тайному совету и совершается по договоренности с правительством. Еще на пароме по пути в Йорк Мод громко заявил знакомому, так, чтобы слышали все вокруг: «Мы едем в Йорк молить архиепископа о милости, и, кажется, он будет милостив и попросит избавить меня от позорного столба. Но истина состоит в том, что у него нет другого выбора. Так ему приказали те, кому он не осмелится противоречить»506. Степлтон в свою очередь убеждал своего друга Генри Гэтса, мирового судью, в том, что его доброжелателям нет причины печалиться о судьбе шерифа: «Я приехал только затем, чтобы послужить Ее Величеству, как делал это раньше во многих важных делах и, не сомневаюсь, как будет и впредь». Вера в то, что они приносят себя в жертву на алтарь государства, наполняла осужденных гордостью, граничившей в глазах зрителей с гордыней. По словам клерка, они «в очень самоуверенной манере подошли к барьеру», не сняв шляп и шапок и «не выказывая никаких признаков почтения к этому славному судебному заседанию. Только сэр Роберт поклонился сэру Уильяму Мэлори»507. Архиепископ также доносил лорду Берли, что «противоположная сторона не выказала ни смирения, ни единого признака раскаяния… Рыцарь явился отвечать с недопустимой бравадой, гордым взором и презрительным выражением лица»508.

Но еще большее впечатление, чем демонстративная манера поведения, произвели на публику их костюмы. Обвиняемые тщательно продумали цветовую символику своей одежды, выдержав ее в черно-белой гамме (с одной стороны, в 80-е гг. это были любимые цвета самой королевы Елизаветы, что могло означать рыцарскую преданность ей, с другой — белый цвет традиционно означал невинность, а черный — скорбь). Предварительные разъяснения были даны публике и на этот счет, чтобы лучше подготовить аудиторию к восприятию спектакля. «Прежде чем они пришли в это место, сэр Роберт и Мод дали понять своим друзьям, что они войдут с белыми лентами, чтобы этим знаком заронить в сознании людей мысль о том, что архиепископ был обвинен по справедливости, а они осуждены незаконно». Клерк прибавляет: «Многие еще до их прихода говорили, что именно в таком виде они и появятся… В соответствии со своими обещаниями и всеобщими ожиданиями они вошли. Сэр Роберт с белой лентой, приспособленной самым вызывающим образом, Мод — с такой же, повязанной вокруг его руки. Оба в черных шелковых дублетах — символ для всех собравшихся их опороченной и поруганной невиновности»509. Аудитория прекрасно поняла послание, таившееся за этими лентами и бантиками. Сам архиепископ, зритель возмущенный, упоминая пресловутую «большую белую ленту, нацепленную непристойным образом на черный дублет», истолковал это однозначно как демонстрацию его оппонентами их безгрешности5ф0.

После эффектного выхода на сцену пришел черед миманса: пока судьи зачитывали приговор, вынесенный Звездной палатой, к которому «рыцарь испытывал явное отвращение», он, по словам клерка, «всем своим неподобающим поведением, закатыванием глаз к небесам, жестами, выражавшими упрек и недовольство, делал все что мог, чтобы умалить значение этого приказа и выразить свое неодобрение». От приглашения подойти поближе к судейскому столу, прежде чем начать произносить покаянную речь, Степлтон «уклонился и попросил, чтобы его больше не беспокоили по этому поводу». Когда же ему вручили текст раскаяния, шериф принялся откровенно фиглярствовать, заявляя, что это вообще не его речь. Растерянные судьи начали было убеждать сэра Роберта, что это точная копия его собственноручного текста, но тот внезапно остановил их и мирно заметил, что содержание текста не имеет никакого значения и он готов прочесть любой, «если так приказала Ее Величество».

Далее можно смело передать повествование нашему клерку, ибо от его внимания не ускользнула ни одна важная деталь. «Он преклонил колено на табурет, специально приготовленный для него, и прочел свое покаяние таким тихим голосом, что очень немногие могли его расслышать, так неразборчиво, что затемнил его смысл, так быстро, что некоторых пунктов было не разобрать… так пусто и невыразительно, что было совершенно ясно: ни одно его слово не шло от сердца, и он хотел, чтобы слушатели это поняли именно так. Закончив чтение, он добавил, что прочел это verbatim и выполнил то, что ему приказали. Мод прочел свою покаянную речь значительно хуже, чем рыцарь, допустив все те же огрехи, что и сэр Роберт Степлтон, а кроме того, постоянно спотыкался на каждом слове, так что части фразы распадались и невозможно было понять их смысл. Он читал очень монотонно, и то, что было написано на бумаге со страстью… при таком равнодушном чтении казалось детским и глупым.

Когда все их речи были прочитаны, милорд архиепископ начал отвечать каждому отдельно. Поведение Роберта Степлтона в это время было весьма неподобающим и непокорным. Он выдвинул вперед одну часть своего тела в знак своей непоколебимости и смотрел на архиепископа твердым взглядом с непреклонным видом. И так он держался все время, пока милорд архиепископ отвечал ему»511.

К этому времени судьи оправились от изумления и решили положить конец непристойному спектаклю, разыгрывавшемуся на их глазах. Б. Моду пригрозили оставить его приговор в силе, если он не прочтет свое раскаяние снова и должным образом, что было условием снисхождения к нему. Он сделал это «с непристойными уловками», оправдываясь слабостью зрения, глухотой, слабым голосом и проблемами с языком, из-за чего он якобы не мог ни читать, ни хорошо выговаривать слова, а также не слышал, что ему говорили. «Это было ложью, и те, кто его хорошо знал, могли это подтвердить», — замечает возмущенный клерк512.

Архиепископ, следуя официальному сценарию, механически «простил» вовсе не раскаявшихся обвиняемых, но Степлтон отнюдь не собирался следовать тексту своей роли и неожиданно выступил с ответом, чтобы не оставить последнего слова за противником. Вспомнив, что прелат обвинил его в нанесении ущерба церкви, он стал развивать эту тему в совершенно неожиданной плоскости, доказывая, что он не папист (в чем его, собственно, и не обвиняли), и перечислил все свои заслуги перед англиканской церковью и Ее Величеством. Это был очередной успех шерифа, сумевшего, воспользовавшись случаем, произнести себе панегирик, одобрительно встреченный публикой.

Убедившись в том, что они завоевали аудиторию, Степлтон и Мод гордо покинули здание суда. Как триумфаторы после одержанной победы, они приветствовали собравшихся во дворе, громко смеясь и сохраняя улыбки на лицах. По мнению нашего информатора, «их уход был еще более неприличным, чем приход».

В финале своего отчета клерк сделал любопытное примечание, особо подчеркнув начало строки как заголовок: «Гпас народа в этом графстве и в соседних отмечал особо два момента, общих для всех, кто приносил покаяние. 1 — их белые ленты, необычные, немодные сейчас, но скорее имевшие определенное значение. 2 — их постоянные заявления о том, что они пришли, дабы послужить Ее Величеству и выполнить ее приказ. Здесь эти два момента понимают и объясняют так: 1 — как демонстрацию их незапятнанной невинности; 2 — как заявление о том, что, несмотря на прежние заслуги, по воле Ее Величества они так наказаны и опозорены»513.

«Глас народа» был тем самым резонансом, которого добивался Степлтон. Теперь он мог быть уверен, что его правильно поняли, а молва десятикратно усилила эффект от его дерзкой выходки, после которой мало кто сомневался в невиновности шерифа. Глубоко оскорбленный архиепископ жаловался Берли: «Я вижу, милорд, что, пока я живу здесь, я буду подвергаться унижениям и опасности и трудиться без отдыха, меча бисер перед свиньями, и положу все мои силы на людей неблагодарных»514.

Дело о бантах и точильном камне.

Неожиданная выходка Степлтона и его друзей ошеломила власти и породила целую серию новых допросов, касавшихся происшедшего в Йорке. Кажется, высшим чиновникам королевства было весьма интересно самим, не полагаясь на мнение архиепископа и его клерка, проникнуть в суть скандальной демонстрации и не ошибиться в интерпретации тех исполненных особого смысла действий, которые им не довелось наблюдать515. Естественно, большинство вопросов было посвящено значению пресловутых белых лент.

Обвиняемые между тем отнюдь не намеревались просвещать кого-нибудь в Лондоне на этот счет. Все, что следовало донести до йоркширской публики, они уже исполнили и теперь, сойдя со сцены, разыгрывали из себя невинных простаков, не понимающих, почему их расспрашивают о каких-то бантиках. Степлтон утверждал, что получил белую ленту от своей невесты мистрис Тэлбот и носил на ней золотое кольцо, дар все той же леди, а отправляясь в Йорк, он надел еще и черную ленту с часами, украшенными хрустальной крышкой516. Однако следствие долго и настойчиво выясняло, так ли это, и интересовалось еще и третьей лентой — черно-белой, не без основания полагая, что сэр Роберт темнит, выдавая символ протеста за куртуазный дар. К тому же очевидцы утверждали, что в Йорке на его груди не было никакого кольца и «лента плотно прилегала к телу». Неоднократно подчеркивалось также, что подозрительные ленты ни в коей мере не соответствовали моде и выглядели в глазах зрителей крайне необычными деталями костюма.

Бернард Мод избрал ту же линию поведения, уверяя судей, что купил свою черно-белую ленту сам и носит ее в честь таинственной дамы, имя которой не раскрывает, оберегая ее репутацию. Вообще же, по его словам, он носил это украшение уже в течение семи или восьми лет.

Не добившись ясности в «деле о ленточках», следствие обратилось к другой загадочной детали в экипировке Степлтона, готовившегося к публичному покаянию в Йорке. Ею оказался… точильный камень. Откровенно говоря, «проблема точильного камня» выглядит для исследователя неясной, поскольку и вопросы о нем сформулированы в документах как-то неопределенно, и ответы подследственных не отличаются искренностью. По ним можно судить лишь о том, что в дороге слуга Степлтона Освальд Бирд имел при себе точильный брусок, а его хозяин якобы поинтересовался, взял ли тот его с собой. Это крайне насторожило следствие, готовое теперь во всем усматривать скрытый умысел, и на Бирда обрушился град вопросов: «Что за разговор произошел между ним и Робертом Степлтоном… относительно точильного камня, упомянутого сэром Робертом? Слышал ли он, как сэр Роберт по дороге в Йорк или раньше вел какие-нибудь разговоры о точильном камне или любые другие глумливые речи о том распоряжении, которое ему предстоит выполнить?.. Всегда ли сэр Роберт возил с собой точильный камень, когда путешествовал?» и т. д. Бирд показал, что достал точило у брата и обычно носил с собой. «На вопрос, приказал ли ему его господин взять брусок с собой в это путешествие в Йорк, он ответил „нет“ и добавил, кстати, что тот никогда его об этом не просил»517. Выяснив, что в данный момент злополучный камень находится под замком в сундуке сэра Роберта, следователи оставили Бирда, явно не зная, о чем бы еще его спросить, и перешли к допросу хозяина.

Удивленный тем, что его беспокоят по таким странным и незначительным вопросам, Степлтон заявил, что сам точильного камня не имел и не приказывал слуге взять его с собой. Казалось, дело о загадочном бруске зашло в тупик, но в самом конце допроса сэр Роберт показал нечто, что отчасти проливает свет на то, какое отношение пресловутое точило могло иметь к данному делу. По его словам, когда он сидел в тюрьме Флит, некоторые заключенные злопыхательствовали, утверждая, что он будет должен поехать в Йорк каяться в «разрезанном белом дублете, с белым шарфом на шее и точильным камнем». Почему речь шла о столь необычном наряде? Насколько нам известно, подобные одеяния не фигурировали во время публичных наказаний в елизаветинской Англии. Однако есть старая английская поговорка — «довраться до точильного камня», напоминающая о тех временах, когда лжецу, уличенному в клевете, вешали на шею брусок и вели в таком виде по улицам под градом насмешек. Степлтон, возмущенный этими жестокими шутками в свой адрес, резко ответил им: «Вы увидите, что за точило я надену на шею, и показал им ту самую белую ленту и кольцо, что были у него»518.

Однако не исключено, что позднее, раздумывая, какими средствами продемонстрировать йоркширскому обществу, что он незаслуженно обижен, Степлтон мог вернуться и к идее оселка, надетого на шею. В шутовском наряде, стоически подвергая себя унижению, он имел бы шанс еще нагляднее показать, какой неблагодарностью отплатили ему власти за многолетнюю верную службу. Тем не менее, как мы знаем, он выбрал другой путь, по-видимому, сочтя, что, даже эпатируя публику, джентльмен должен оставаться джентльменом, а не площадным фигляром.

И все же отголосок каких-то приготовлений и суеты вокруг точильного камня дошел до слуха следователей. Возможно, в воображении верноподданных судей в связи с этим возникла страшная картина того, как Степлтон в публичном собрании приближается к архиепископу и вешает ему на шею оселок, чтобы указать на лживость прелата, или, еще хуже того, вынимает нож и начинает демонстративно натачивать его, намекая на возможную расправу с обидчиком. В любом случае они потратили немало сил, чтобы разобраться в преступных замыслах Степлтона, а нам приходится лишь сожалеть, что тайна бруска осталась неразгаданной, поскольку эта часть «реквизита» так и не была использована постановщиком скандального спектакля — ружье не вынесли на сцену, и оно не выстрелило.

Фрондерство, разумеется, не прошло Степлтону даром: во исполнение приговора Звездной палаты он провел три года в Тауэре, кажется, даже без права прогулок, как явствует из его письма оттуда519. Однако мысль о моральной победе согревала его, и, выйдя из темницы, он был благосклонно принят йоркширским дворянством, которое не забыло его смелой выходки и гордого поведения. В глазах соседей он оставался благородным дворянином, отстоявшим свою честь, не формальным, а истинным победителем судебного поединка. Лучшее доказательство тому — тот факт, что вскоре его снова избрали мировым судьей сразу в двух райдингах Йоркшира — Восточном и Северном520, притом что он был лишен рыцарского звания, а королева Елизавета так и не вернула ему своего прежнего расположения. После ее смерти и восшествия на престол Якова I позиции Степлтона упрочились, и в 1604 г. он был избран в парламент от г. Уэллс (графство Сомерсет), где они с женой владели недвижимостью. Таким образом, его прежний статус был полностью восстановлен.

К каким же итогам приводит историка йоркширский казус, вернее два, ибо наша история, безусловно, распадается на казус-конфуз с архиепископом и казус-эскападу Роберта Степлтона. Первый менее оригинален. Это архетипический случай, когда один из авторитетнейших деятелей государственной системы попадает в неприглядную ситуацию и «система» сталкивается с необходимостью восстанавливать собственное реноме и социальный порядок, оказавшийся грубо потревоженным в результате допущенной неловкости. Строго говоря, у тех, в ком она персонифицируется, в данном случае у членов Тайного совета, есть выбор: либо, открестившись от своего члена, запятнавшего себя пороком, поднять тем самым авторитет властей, либо, приняв его сторону, отвести всякие подозрения на его счет и навязать свою точку зрения обществу в качестве официальной версии. В Новейшее время в кризисных политических ситуациях все чаще прибегают к первому способу — громкие скандалы расчищают место у руля для новых политиков, и корабль государства плывет, а утратившее всякие иллюзии общество устало наблюдает за его ходом, гадая, кто окажется за бортом в следующий раз. Эта практика, безусловно, не была чужда и более ранним эпохам. В средневековой Англии разновидностью такого способа восстановления традиционного политического порядка был зародившийся здесь импичмент, выносившийся парламентом высшим государственным деятелям. Но все же следует признать, что второй путь во все века был более распространенным.

Так и в нашем случае, вне зависимости от того, был ли виновен архиепископ, правительственный кабинет немедленно предпринял героические усилия по его обелению, хотя, по словам одного из них, «дело епископа было очень сложным… он мог бы удовлетвориться тем, что невинен перед Господом, но как он мог надеяться на то, что обелит себя перед светом?.. Ведь он не мог предъявить ничего, кроме своих голословных заявлений»521. Недовольство членов Совета виновником скандальной истории чувствуется даже за скупыми строками протокола заседания суда Звездной палаты. Лорд-казначей Берли, не слишком сочувствовавший прелату, откровенно заявил, что тот не имеет морального права на получение штрафов с обвиняемых: «Я бы предложил, чтобы компенсация пошла не ему лично, а университету на благотворительные нужды. И я объясню вам, почему я так считаю. Он выказал большую слабость, заплатив им отступное… и, по мирским меркам, он сделал все, чтобы оказаться в положении, за которое ему следовало осуждать только самого себя»522. И тем не менее не только реальная политическая ситуация в стране, но и вся тюдоровская имагология не позволяли подвергнуть архиепископа публичному остракизму: это было бы равносильно сокрушению одного из столпов, на котором зиждился миропорядок.

Разрушение образа добродетельного и благочестивого пастыря было чревато ниспровержением еще одного мифа — о моральном превосходстве англиканского духовенства над католическим и о торжестве в Англии «истинной церкви». Поэтому конфликтная ситуация была урегулирована самым традиционным образом — за счет тех, кто стоял на низших ступенях сословной лестницы, а следовательно, согласно представлениям того времени, не являлся безусловным носителем моральных добродетелей. Весь гнев Звездной палаты обрушился на Сциссона, его жену и слугу, причем в речах государственных мужей их образы довольно быстро трансформировались в своеобразные штампы, полулитературные клише, веками использовавшиеся для характеристики подобных типажей: Сциссон — «жадный корыстный кабатчик», его жена — шлюха, совращающая священников, слуга — «грубый и неотесанный шотландец». Изливая свое непомерное презрение к этим мелким и подлым людишкам, граф Лейстер назвал их «нищими», даже не заметив, как далеко он отошел от истины, поскольку содержатель гостиницы отнюдь не бедствовал. Слова графа о «нищих и ворах, с которыми не следует садиться за один стол, поскольку встанешь из-за него завшивевшим»523 — скорее дань культурному стереотипу, чем реальное впечатление от встречи с четой Сциссон. Конструирование некоего «идеального типа» низких неблагородных вымогателей-простолюдинов, противопоставляемого не менее искусственному образу отрешенного от земных забот доверчивого прелата, и наказание первых стали тем механизмом, посредством которого было восстановлено согласие между системой и ее провинившимся членом: он даже не оступился, а был затянут в тенета, которых счастливо избежал с Божьего благословения.

Куда сложнее с этой точки зрения выглядела ситуация с рыцарем, который, во-первых, также принадлежал к политической элите, во-вторых, в силу дворянского статуса и его места в иерархии графства автоматически рассматривался как носитель определенных моральных качеств и, наконец, в действительности обладал всеми признанными достоинствами. Несовместимость образа рыцаря (как стереотипного, так и реального) с поступком, приписываемым Степлтону, вызвала в Звездной палате противоречивый хор голосов, искавших согласия. Канцлер казначейства У. Майлдмэй напомнил всем, что сэр Роберт — «джентльмен по крови, рыцарь по достоинству… мировой судья, шериф своего графства, получил множество особых милостей Ее Величества»524. Вице-камергер двора также акцентировал то, что «сэр Роберт до этого времени не был ничем запятнан и не отклонялся от добродетели». Граф Лейстер начал свою речь с того, что все считают Степлтона «добрым стариной» («Good Old gentleman»)525. По мнению У. Берли, хотя вина Степлтона была «так же велика, как и у остальных, его прежняя жизнь — лучше, поэтому к нему следует подходить по-другому»526.

И все же… Рыцарь без страха и упрека пал, и это требовало объяснения. Снисходительные члены Звездной палаты не стали инкриминировать ему изначальное участие в заговоре Сциссонов, но поставили в вину то, что, узнав о затруднительном положении архиепископа, он решил использовать его, намереваясь «манипулировать им и тянуть с него деньги». При этом только Лейстер усмотрел в этом признак «низкого ума» {base mind), возможного изначального несовершенства натуры Степлтона, остальные же солидаризировались с лордом Хансдоном в поиске трансцендентных причин его падения: «Я вижу, что злой дух увлек Вас к совершению этой ошибки, и Господь лишил Вас своей милости и ожесточил Ваше сердце»527. Таким образом, общий вывод комиссии относительно Степлтона был сочувственным: он пал жертвой собственной доверчивости, коварства все тех же Сциссонов и… Дьявола. Тем самым, как это ни парадоксально, в итоге разбирательства обоим благородным участникам йоркширского инцидента была отведена одна и та же роль — пострадавшего.

Проявив смирение, Степлтон продемонстрировал прагматизм, быть может недостойный истинного джентльмена, но уместный для подданного, столкнувшегося с авторитетом государства. Однако когда их игра с архиепископом продолжилась на провинциальной сцене, тот же Степлтон, почувствовав себя в иной среде и иной иерархической системе, в которой ему также предстояло восстанавливать утраченное равновесие, избирает диаметрально противоположную поведенческую модель, прибегая к браваде и ерничеству. При этом его эпатирующие поступки, быть может, выглядят неожиданными и нестандартными с точки зрения столичной бюрократии, нарушая только что достигнутый компромисс, но в йоркширском измерении они естественны, более того, ожидаемы друзьями и близкими, поскольку в свою очередь устраняют в их глазах противоречие между образом рыцаря и его делами. Безоглядное фрондерство и легкомысленное отношение к возможному возмездию восстанавливают целостность личности рыцаря (неважно, подлинную или мнимую), и, отправляясь в Тауэр с улыбкой на устах, Степлтон предстает перед всеми как истинный «офицер и джентльмен».

О. Е. Кошелева

Побег Воина 528

Сюжет, эпоха, действующие лица

Сюжет нашей истории не только необычен, но и драматичен. Под пером романиста он мог бы превратиться в захватывающее произведение. Тем не менее и для историка драматический казус или неожиданное, необычное событие прошлого весьма привлекательны тем, что они порождают вокруг себя взрыв человеческих эмоций, которые в других случаях редко находят отражение в источниках. И тут появляется возможность отчасти проникнуть в сферу мыслей и чувств людей из далекого прошлого, тут, выражаясь словами Марка Блока, «человечиной пахнет».

Итак, сразу введем читателя в курс дела и кратко наметим канву событий, о которых пойдет речь. Ведущий дипломат и будущий канцлер Российского государства думный дворянин Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин529 в конце 1659 — начале 1660 г., находясь в недавно завоеванной русскими Лифляндии, вел напряженную подготовку к заключению вечного мира со Швецией. Первый шаг был уже сделан — 20 декабря 1658 г. русские послы заключили со шведами трехлетнее перемирие в деревне Валиесар. Это перемирие позволило России усилить военные действия против Речи Посполитой в борьбе за Украину. Ордин-Нащокин ожидал приезда из Москвы своего сына Воина, который был им послан с поручениями к царю Алексею Михайловичу. Однако в феврале вместо ожидаемого сына пришло известие о том, что Воин покинул отечество и направился к польскому королю, находившемуся в то время в Гданьске (Данциге). Афанасий Лаврентьевич тут же написал царю о своей немедленной отставке, но получил ответ с отказом.

Подробнее обо всем этом и о том, как развивались события дальше, чем они были вызваны, какую реакцию получили у современников, мы и расскажем ниже.

Безусловно, читатель хочет иметь определенное представление об эпохе, в которую развернулись описываемые нами события. Однако очевидно, что «втиснуть» в наш сюжет очерк о времени правления царя Алексея Михайловича не представляется возможным. И все же мы делаем такую попытку, прибегнув к сжатому рассказу летописца, так описавшего интересующий нас период: «В лето 7153 года, а от Рождества Христова 1645, Алексей Михайлович, взошед на царство, во-первых, отбил посланными войсками турков и татар, нападавших на украйны, утишил начавшийся бунт новгородской, отложившихся пскович принудил военною силою к сдаче и послушанию, казнив завотчиков; сочинил Уложение. Сам ходил с войском под Смоленск; воевал по всей Польше; также ходил в Лифляндию, даже до Риги. Между тем Никон сошел с патриаршества и ради учиненного государю многого беспокойства призванными вселенскими патриархами лишен своего чина. В те же времена донской казак Стенка Разин разбойничал на Волге и по Каспийскому морю, взял Астрахань и другие низовские города, учинил многа убивства и разорения. Наконец, пойман на Дону и в Москве четвертован. Сей злодей много препятствовал государю в строении флота на Каспийском море, сжег первопостроенный в Астрахани корабль, называемый „Орел". Был государь на престоле 31 год, а всех лет его было 47»530.

В нашей истории три главных действующих лица, характеры и судьбы которых нашли яркое проявление в произошедшем казусе и дали ему соответствующее развитие. Без характеристики их личностей ситуация останется лишь простой фабулой, не имеющей внутреннего содержания. И тут обстоятельства нам благоприятствуют: царь Алексей Михайлович Романов и «посольских дел оберегатель» Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин оставили после себя богатое эпистолярное наследство, они оба были, пожалуй, самыми «пишущими» людьми своего времени, времени, в котором свидетельства личного и особенно эмоционального характера чрезвычайно редки. Хорошо известна и их государственная деятельность. Эти обстоятельства позволяют составить весьма объемное представление об их личностях. Гораздо труднее представить себе личность третьего и главного героя нашего сюжета — Воина Афанасьевича Нащокина, который оставил по себе мало свидетельств.

О царе Алексее Михайловиче, как и об Афанасии Лаврентьевиче Ордине-Нащокине, написано немало, и, что вполне естественно, им даны противоречивые оценки и характеристики, которые, впрочем, объединены неизменной симпатией к ним историков.

Начнем с царя. Ему посвящены страницы, принадлежащие перу лучших русских историков — С. М. Соловьева, В. О. Ключевского, И. Е. Забелина, С. Ф. Платонова и др. С. М. Соловьев одним из первых проявил внимание к личности Алексея Михайловича и так резюмировал свои наблюдения: «…В самом начале царствования (Алексея Михайловича. — О. К.) можно было видеть, что правление находится в крепкой руке человека, умеющего распоряжаться умно и с достоинством… Бесспорно, Алексей Михайлович представлял самое привлекательное явление, когда-либо виденное на престоле царей московских»531. В. О. Ключевский одновременно и соглашался с Соловьевым, и противоречил ему, когда писал об Алексее Михайловиче: «Я готов видеть в нем лучшего человека древней Руси, по крайней мере, не знаю другого древнерусского человека, который производил бы более приятное впечатление, — но только не на престоле. Это был довольно пассивный характер»532. С. Ф. Платонов, последователь Ключевского во всех его оценках, также характеризовал Алексея Михайловича как личность, «богаче всего одаренную сердцем, беднее — твердой волею», в то же время замечая: «симпатичная наружность, симпатичная душа». Платонов, однако, не считал приговор историков окончательным и справедливо полагал, что «более совершенная разработка эпохи даст и более верное представление о ее деятеле. Последнее слово о царе Алексее Михайловиче еще не сказано и не скоро будет сказано»533. Это мнение ученых сформировалось на основе чтения писем и бумаг царя, который предстает в них человеком, строго следующим всем заповедям христианской морали и постоянно соизмеряющим с ними свои слова и поступки. Однако политическая деятельность оказывалась не всегда совместимой с высокой моралью, отсюда происходили колебания и нерешительность в его поступках, хотя, на мой взгляд, Алексею Михайловичу можно отказать в отсутствии твердой воли разве что в сравнении с его младшим сыном, Петром I. В отличие от Петра его отец стремился к новшествам без отказа от старины.

Другой участник нашего повествования, Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, также заслужил многочисленные похвалы как современников, так и историков, но в его характеристиках, наоборот, подчеркивается волевая и деятельная натура, острый ум, высочайший профессионализм в дипломатической сфере и отсутствие таких черт, как мягкость и добродушие. Несмотря на разницу в характерах царя и Ордина-Нащокина, их связывало взаимопонимание, доверие и в конечном счете дружба.

Ордин-Нащокин был псковским дворянином незнатного происхождения, но благодаря благосклонности к нему царя занимал при дворе важное место. Ордин-Нащокин выполнял различные дипломатические поручения534, поскольку, по словам царя, «Афанасий немецкое дело знает и немецкие нравы знает же»535, а также был полковым и городовым воеводой. Нащокин стремился к проведению реформ в экономической и управленческой сферах. Он часто получал от царя полномочия скрывать от бояр многие государственные поручения и действовать самостоятельно. Но, конечно, бояре догадывались об этом. Так, даже подьячий Посольского приказа Григорий Котошихин сообщал польскому королю, что Нащокину на переговоры с польскими комиссарами был дан особый наказ, «а бояре о том не ведали». В Думе по вопросам внешней политики Ордин-Нащокин часто держался своего особого мнения536. Он зачастую противоречил и царю и вместо исполнения полученного приказа писал подробные разъяснения своего с ним несогласия. Никто из других царских фаворитов незнатного происхождения не подвергался таким нападкам со стороны знати, как Ордин-Нащокин, и думается, что причина была не столько в захудалости его происхождения, сколько в независимости его характера и нарочитом стремлении противопоставить свою службу и свою образованность деятельности бояр. Афанасий Лаврентьевич был фанатично предан служебному долгу, очень строг к себе, он и от других требовал безупречной службы в ущерб личным интересам537.

О третьем «действующем лице», Воине Афанасьевиче Ордине-Нащокине, известно гораздо меньше: он почти не оставил по себе писем или записок. Тем не менее попробуем собрать воедино немногие найденные нами факты его биографии за период до его побега в Польшу538. Родился он, видимо, в 1636 или 1637 г.539 и был крещен именем Петр. Воин — его мирское, домашнее имя540. В феврале 1643 г. отец, находящийся в отъезде, просил своих псковских «приятелей» позаботиться об отдаче сына в начальное обучение: «Пожалуйста, государи, по сей моей грамоте прикажите в домишко мое, штоб мальчика моево дали грамоте учить попу Григорию Опимахову и жил бы он у нево в дому. А будет того священника тут нет — ино Максиму пономарю»541. Позднее Воина учили некие «польские полоняники»542. В 1659 г. Воин был включен в список стольников, сопровождавших отца на посольском съезде543. Представляется, что это не первое его служебное назначение, и, как обычно, он должен был начать нести государеву службу с 15 лет. С большой долей вероятности можно предположить, что она проходила при отце.

Побег и возвращение

Побег Воина со службы источники позволяют реконструировать следующим образом. Афанасий Лаврентьевич, проводивший в 1659 г. переговоры со шведским послом Бент Горном (сначала на Двине, а потом в Эстляндии) о заключении вечного мира, в конце года отправил Воина от «чудотворного образа» с поручением к царю Алексею Михайловичу544. Обратно к отцу Воин, по словам самого царя, «отпущен был со многими указы: о делех и с ведомостями»545. Указ, переданный с ним послам, был важным — он содержал условия, которые должна была выдвинуть российская сторона для заключения мира546. Ему также были выданы деньги из Посольского приказа, несмотря на то что отец просил их никому не давать и держать «на расходы»547. Из Москвы Воина провожал окольничий Федор Михайлович Ртищев — также один из царских фаворитов. С Воином при отъезде находились двое русских, видимо, молодых и вольных, и поляки — Секлицкий и Полтаревич548. Первый был из Могилева и «жил своевольно на Москве»549, второй служил при Афанасии Лаврентьевиче и, очевидно, с самого начала сопровождал Воина. Из Москвы Воин направился в родной Псков, где, вероятно, повидал мать.

Когда стало известно, что Воин «к отцу не бывал», и пришло известие от курфюрста бранденбургского Бронислава Радзивилла, что «столник Воин Афанасьевич ехал через Кейданы до Прус и ныне у королевского величества полского во Гданске принят»550, стали разведывать, каким образом он туда попал. Удалось узнать следующее. Воин поехал в Белоруссию, на Друе он говорил местным жителям, что едет в полк к боярину кн. И. А. Хованскому, который стоял в то время под Брестом, готовясь к атаке на польские войска551. В Браславле (Подолия) он остановился на ночь и здесь говорил, «что едет он в Прусскую землю, а для чего — не сказывал». По слухам, Воин по дороге встретился с жолнерами маршалка Полубенского (или был захвачен ими?), которые отвели его к своему командиру, а тот отправил его к королю в Гданьск552. Эти сведения частично подтвердил позднее один из спутников Воина: «Едучи изо Пскова мимо Красной к Браславлю», Воин взял его с собой в Гданьск553. Таким образом, Воин почему-то направился в район сражений русских и польских войск, которые велись за Украину554.

Воин прибыл в Гданьск, где в то время находился со своим двором король польский Ян Казимир. Тут Воин переоделся в немецкое платье, «а то де немецкое платье три перемены привез с собою Войка с Москвы», сообщал тот же его спутник, явно намекая, что Воин готовился к побегу еще в Москве555. Как рассказал позднее другой человек его свиты, вышеупомянутый Станислав Полтаревич, вернувшийся вновь служить к Афанасию Лаврентьевичу, Воин вводил его в заблуждение, утверждая, что он послан в Польшу царем Алексеем Михайловичем556. В этом же заблуждении пребывали и многие другие: Афанасий Лаврентьевич говорил, что «многие де приезжие люди сказывали ему беспрестанно… что будто послан он (Воин. — О. К.} тайно в немецкие земли»557. Видимо, Воину как сыну дипломата и царского фаворита, едущему от милостиво принявшего его государя, легко удалось пересечь границу, не вызвав подозрений.

До конца апреля 1660 г. Воин пребывал в Гданьске при дворе. О том, что происходило с Воином в Польше, Афанасию Лаврентьевичу становилось известно от многих осведомителей, которые часто основывали свои сообщения на слухах, может быть и недостоверных, но тем не менее для нас интересных. «Да сказывал на Колывани558 немец, писали, де, изо Гданска в Колывань про Воина Афанасьевича, будто он во Гданске забирает силу, а корол, де, полский дал ему полк немец, а куды хочет идти, того неведомо»559. Другой осведомитель сообщал Ордину-Нащокину: «А сын твой, государь мой, Воин Афанасьевич, милостию Божиею многолетствует»5 60. О Воине сообщали не только отцу, но и другим воеводам, находившимся на западных рубежах России. Например, некий Микулай докладывал воеводе кн. И. А. Хованскому: «Видел он у короля во Гданску Воина Нащокина, живет, де, при короле, а дает, де, ему корол на месяц по 500 ефимков, а ходит, де, он в немецком платье; он же, де, Воин, похваляется, хочет услугу свою показать королю, а идти под город великого государя в Лифлянты и, отца своего взяв, хочет привести к королю и многие, де, поносные слова на государство московское говорит…»561 К этому сообщению, исходившему от недоброжелателей Ордина-Нащокина, мы еще вернемся ниже.

Афанасий Лаврентьевич, однако, предвидел, что поляки отнесутся к приезду Воина с подозрением, и говорил, что помешать ходу посольских переговоров Воин не может, «потому что, де, ему ни в чем не поверят и почают… что он послан нарочно для выведывания вестей»562. И действительно, «доведывались, де, государь, — сообщал царю Афанасий Лаврентьевич, — сенаторы и поляки для чево он, Войка, отлучен учинился от твоей, великого государя, стороны, и от меня, холопа твоего, и его, де, в том заступалась королева полская и канцлер литовский Пац, что, де, государь, вольно служит[ь] в ыных государствах»563. Воин получил поддержку не только от королевы и Кристофа Паца, но и от самого Яна Казимира564, который дал ему охранную грамоту и рекомендательное письмо к императору Леопольду I в Вену. Получены они были Воином 20 июля 1660 г. в Варшаве, куда он проследовал с польским двором на сейм. Эти два королевских «листа» сумел раздобыть, перевести кое-как на русский язык и привезти Ордину-Нащокину находившийся с Воином Станислав Полтаревич565.

Содержание королевских «листов» интересно с точки зрения того, какую официальную интерпретацию в Польше получили как поступок Воина, так и его личность (подробнее к этому вопросу мы еще обратимся). Пока же отметим, что король объявлял в грамоте всем своим подданным, чтоб им Воина «шляхетская храбрость ведома была». Воин, писал он, являясь сыном «войска московского начального воеводы и всей ливонской земли губернатора»566, приехал в Польшу, «несмотря на честь и богатство в своей отчиной земле, которых ему там найти было мочно». Однако король ни словом не обмолвился о желании Воина поступить к нему на военную службу, а указывал на желание Воина попутешествовать и, кроме Польши, «иные чужие земли пересмотреть похвальным обычаем» и «через ученье чужеземный опыт перенять»567. Из королевских «листов» следует, что именно для этого Воин просил у королевского величества ему покровительствовать («заступлену бытии»).

Мы можем только гадать, действительно ли король изложил в грамотах информацию, которую получил из разговора с Воином, или хотел удалить его из Польши как возможного шпиона и сам предложил ему попутешествовать, учения ради.

И тут след Воина на некоторое время теряется568. Никаких сведений, что он приехал к Леопольду, пока нет. Зато среди бумаг 1660 г. есть известие от Афанасия Лаврентьевича, что 14 декабря он получил от сына «листы». Они были написаны женой литовского гетмана Гонсевского, находившегося в московском плену, и содержали просьбу о разрешении переписываться с мужем569. Далее идут какие-то смутные слухи о том, что Воин поехал в Москву5 70.

Пробыв за рубежом около двух лет, Воин решил вернуться на родину. В документах 1661 г. находится покаянное письмо Воина571, адресованное царю Алексею Михайловичу, однако дата и часть листа залиты чернилами и не могут быть полностью прочитаны. Приведем его текст: «…с писма, каково писмо подал иноземец… в нынешнем… году. Пресветлый милосердый государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец! Не токмо в слезных моих супликат (супликация — «прошение». — О. К.) <…> до престолу вашего царского величества диригованных (направленных. — О. К.} вину мою приношу тебе, великому государю, но и всегда есть сердешное мое покаяние святою правдою. Яко тот мытарь, который отшедл в дом свой по отпущении грехов его. Где и я имею надежду уподания моего. При <.. > с мытарем [в] вере. Упросить Господа Бога, да будет милосердие Великого Государя надо мною, холопом твоим, тверду имею на сие надежду, понеже есть написано в Божественном писании: „Царева бо есть [воля] в руце Божией“. Поистине, государь, царь, холоп твой смерти за преступление мое [достоин]… чистым моим покаянием. Милости у тебя, государь, прошу. Милосердый, пресветлый государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, пожалуй меня, холопа своего, своим государевым милосердием, чтобы я, холоп твой, надежен был на твою цареву милость и где тобе, великому государю, повеление ми, холопу твоему, будет. Смерти не страшася, готов [тебе] служить. Ожидаю [твоей] государевой милости. Царь, государь, смилуйся… вашего…».

Обращает на себя внимание сдержанный тон письма, в котором покаяние звучит умеренно и отсутствуют какие-либо оправдания, зато чувствуется уверенность в получении прощения. Однако представляется, что скорого ответа Воин не получил. Известно, что в июле 1662 г. он опять был в Гданьске и нуждался в деньгах. Воин занял три тысячи злотых у королевского «генерального прикащика» Андрея фон Горна, с тем что долг оплатит в Пскове его мать, Пелагея Васильевна, к которой он об этом писал в Псков572. Таким образом, с 1661 г. Воин уже переписывался с родителями.

В 1663 г., в марте, он появился у своего родственника, русского посланника в Копенгагене Богдана Нащокина. Богдан Нащокин сообщил царю о том, что Воин едет в Москву, и «ныне он, Воин, из Капнагава (Копенгагена. — О. К.) поехал со мной, холопом твоим, в Галанскую землю, а как даст Бог, я, холоп твой, к тебе, великому государю… поеду и Воин будет со мной, холопом твоим»573. Только в августе 1665 г. Алексей Михайлович написал Воину о прощении и разрешении вернуться.

Мне представляется, что до получения официального прощения Воин уже каким-то образом знал, что будет прощен: не таился, жил открыто и имел контакты с отцом и матерью. Возможно, он осуществлял какую-то посольскую службу при Богдане Нащокине. Не случайно царь Алексей Михайлович заканчивает свое ответное послание Воину тем, что сообщает ему «канал» для переписки через тайных агентов и на просьбу Воина о службе пишет: «.. и тебе бы неослабно всячески промысл иметь и почасту писать»574.

Надо сказать, что вопрос о пребывании Воина за границей освещается источниками весьма скудно и многое в его истории остается смутным и неясным. Мы не будем подробно останавливаться на жизни Воина в России по возвращении, так как наша тема — не его биография, а его побег. Но все же несколько слов сказать необходимо.

В 1665 г. Воин возвращается в Россию и живет в деревне с матерью и женой. Вернулся Воин человеком многоопытным и образованным, однако применения его знаниям не нашлось. Путешественник из Курляндии Якоб Рейтенфельс, побывавший в Москве в 70-е гг. XVII в. и, вероятно, видевший здесь Воина или слышавший о нем, писал: «Нащокин, младший, прославившийся сын великого отца, много лет путешествовал и обозрел почти всю Европу, превосходно владеет, один из всей русской знати, не только латинским, но и французским575 и немецким языками, хотя эта ученость послужила ему не ступенью к почетному возвышению, а скорее препятствием»576 (в подлиннике praecipitium — «низложение», «смещение»).

Через год по возвращении Воина ссылают в Кирилло-Белозерский монастырь, причина этого неизвестна. Там он остается недолго, и в 1667 г. он опять прощен, получает чин стольника, и отец пытается пристроить его к посольской службе. Но эта служба не осуществляется: Воин долго остается не у дел577. Потом становится воеводой в Ярославле, а в 1676 г. получает воеводское назначение в Галич578. Его отец, уйдя от государевой службы, в 1672 г. постригся в Крыпецком монастыре под Псковом. В 1680 г. он умирает, сын переживет его лишь на год 579.

Проблемы и источники

Итак, мы рассмотрели событийную сторону истории побега и возвращения Воина, которую удалось несколько обогатить привлечением новых материалов. Однако это была предыстория. Главный интерес представляет для нас реакция современников на побег Воина. Как мотивировался ими побег Воина, как оценивался в легитимном и моральном аспектах, какую вызвал ответную реакцию близких и посторонних? Попробуем ответить на поставленные вопросы. Для этого нам придется вернуться назад, к моменту, когда весть о побеге достигла Москвы. Она вызвала переписку между царем Алексеем Михайловичем и Афанасием Лаврентьевичем, которая и явится для нас основным источником. История этой переписки такова. Узнав о побеге Воина и впав в гнев, царь хотел срочно отозвать Ордина-Нащокина с русско-шведских переговоров. Таким же было и побуждение Нащокина, который просил его с посольства «переменить», так как измену сына «причитают и к нему» — он обесчещен, и тщетны будут теперь труды его, отечество и сын для него навсегда потеряны. Получив такое послание, царь срочно отправил к Афанасию Лаврентьевичу нарочного, подьячего Приказа тайных дел Юрия Никифорова, с наказом его «разговаривать от печали», «утешать всячески и великого государя милостию обнадеживать»580 и передать многие царские речи устно,

сообразуясь с реакцией и состоянием Ордина-Нащокина. С Никифоровым же царь передал и свое личное послание Афанасию Лаврентьевичу. Подьячий привез царю подробный отчет о своих разговорах с Ординым-Нащокиным и письмо от него. Далее, в переписке с царем по деловым вопросам, Нащокин часто возвращается к теме Воина, передает все сведения, получаемые им о сыне, царь же более не затрагивает эту болезненную тему. Однако его перу принадлежит еще одно письмо, уже упоминавшееся выше, написанное самому Воину. Таков основной круг источников, на который мы будем ссылаться в дальнейшем.

Побуждения и разочарования

Столь необычный поступок молодого человека, который пользовался благосклонностью царя581, был сыном влиятельнейшего государственного деятеля, иначе говоря, имел ясную перспективу будущей карьеры и тем не менее пошел на поступок, разом перечеркнувший все его благополучие, заставил современников гадать о том, какими причинами он был вызван. Узнать об этом достоверно можно было бы от самого Воина, но, как мы видим, в своем покаянном письме он ни слова об этом не говорит. Его речи, возможно, нашли какое-то отражение в грамотах Яна Казимира, но, во-первых, они могли быть не совсем откровенны, а во-вторых, претерпели польскую интерпретацию. Учитывая это, мы, однако, не можем пренебречь столь ценными свидетельствами.

Вернемся вновь к «листам» Яна Казимира, который представляет дело так: Воин подвергся сильному влиянию польских полоняников (и это не вызывает у нас сомнений, так как и другие источники говорят о том, что он все время находился в окружении поляков582), проникся мыслью о «золотой вольности» поляков. Несмотря на то что «он меж барбарских (варварских. — О. К.} людей, которые есть москвичи, родился», в нем проснулся иной дух, и он стал чужих нравов «искателем», захотел московское «варварство» оставить и «ученьем иноземным опыт извыкнуть»583.

Сергей Михайлович Соловьев, не ссылаясь на этот документ, фактически принял версию Яна Казимира и писал, что во время визита Воина в Москву «стошнило ему окончательно» от московских нравов584. Это мнение вслед за Соловьевым утвердилось в историографии585.

Иначе говоря, по этой версии причиной, которая заставила Воина уехать, явилось его воспитание на западный манер и влияние его польских учителей. Таким образом, он своим примером вполне оправдывал боязнь москвичей приглашать учителей с Запада, которые отлучат детей от родной культуры. Действительно, в доме отца Воина хорошо знали европейские обычаи, многие иностранные дипломаты и путешественники его посещали, о чем упоминали в своих записках. Август Мейерберг, бывавший в доме Афанасия Лаврентьевича, отмечал, что прием гостей здесь во многом отличался от других московских пиров: Нащокин, «вовсе не глупый подражатель наших обычаев, с дружеской любезностью уволил нас от способа пить и закона напиваться допьяна»586. Якоб Рейтенфельс даже высказал баснословное, но не лишенное значения мнение, что Ордин-Нащокин «происходит из нашей Курляндии, из старинного рода фон Сакен»587. В России же недруги называли Афанасия Лаврентьевича «русским иноземцем»588. Однако несмотря на контакты с западными людьми и знание их обычаев, Ордин-Нащокин был предан своей стране, отстаивал ее интересы и, думается, так же воспитывал или хотел воспитать своего сына. «До сего времяни наказывал я, холоп твой, ево, Войку, страху Божия и твое, великого государя, кресное целованье исполнять, быть бескорысну…» — писал Афанасий Лаврентьевич.

В то же время русские источники не объясняют поступок Воина воспитанием и совсем иначе интерпретируют причины его побега. Афанасий Лаврентьевич вообще отказывался найти объяснения поведению Воина, он не в силах был осознать, как сын мог пренебречь «великого государя неизреченной милостью», и говорил, что «в мысль ему не вместица как то учинилось»589.

Вопрос о причинах поступка Воина занимал и Алексея Михайловича. Он видел в этом в первую очередь дьявольское вмешательство. Приключившееся несчастье «от самого сатаны, — писал Алексей Михайлович, — и мню, что и от всех сил бесовских, изшедшу сему злому вихру и смятоша воздух аерный, и разлучиша и отторгнута напрасно сего добраго агньца (Воина. — О. К.) яростным и смрадным своим дуновением от тебе, отца и пастыря своего». Подобное попущение дьяволу было допущено Всевышним за грехи родителей: «О, злое сие насилие от темнаго зверя попущением Божием, а ваших грех ради!» (см. приложение к наст, статье).

Но на чисто человеческом уровне царь объяснял дело проще и в отличие от отца не пребывал в недоумении, хотя происшедшее и явилось для него неожиданностью: «А тому мы, великий государь, не подивляємся, что сын твой сплутал: знатно то, что с молодоумия то учинил. Он человек молодой, хощет создания Владычня и творения руку Его видеть на сем свете, якоже и птица летает семо и овамо и, полетав доволно, паки ко гнезду своему прилетает…» Таким образом, Алексей Михайлович считал желание повидать мир естественным для молодого человека590. Плохо то, что пошел он на это обманным путем.

Однако есть еще одно объяснение побегу Воина, которое исходило от крайне враждебно настроенного к Ордину-Нащокину боярина и воеводы псковского, князя Ивана Андреевича Хованского, известного в истории как предводитель стрелецкого бунта, названного по его имени Хованщиной. Пересказывая царю вести по донесениям своих осведомителей, он заостряет все негативное, что можно сказать о Воине591, и в том числе сообщает, что польские вельможи считают Воина хвастуном, «да и то де ему говорят, что он бит кнутом, для того и приехал [с] стыду, а он того не сказывает, стыдится их»592. Похоже, что Хованский передает этот факт как хорошо всем известный и не вызывающий сомнений. Если подобное случилось в действительности, а такому наказанию подвергались русские дворяне593, то очевидно, что наказание исходило не от царя, так как все источники подчеркивают его милостивый прием Воина, а от отца. Одна строка из письма Афанасия Лаврентьевича царю, как кажется, может подтвердить это: «…чудотворного образа я его [Воина] к Москве отпустил, а что наказывал страшно, тем и до исходу живота должен служить»594. (Слова «наказывал страшно» можно понять и как «наставлял иметь страх Божий», но тогда конец фразы теряет смысл.)

Начитанный в церковной литературе, Афанасий Лаврентьевич, конечно, знал, что для воспитательной пользы необходимо «сокрушать ребра» сына, и, без сомнения, прибегал к этой мере наказания, как это делали и другие отцы. Но битье не розгой, а кнутом — страшное наказание, и если оно было в действительности, то, скорее всего, в качестве публичного наказания за служебный проступок, а не в качестве обычной, домашней процедуры воспитания.

Итак, выявились три основные причины, которые, по мнению современников, заставили Воина покинуть Россию. Это пропольское влияние, желание посмотреть мир и реакция на побои. Какая из этих причин стала основной — судить трудно, но все вместе они представляются вполне вероятными. Заметим, однако, что никто из современников не считал, что Воином двигала корысть и желание обрести на чужбине лучшую долю.

Остается открытым второй вопрос: что же заставило Воина вернуться на родину? Царь Алексей Михайлович прозорливо предвидел это возвращение: как птица, «полетав доволно, паки ко гнезду своему прилетает», так и сын «воспомянет гнездо свое телесное, наипаче же душевное привязание от Святого Духа во святой купели, он к вам вскоре возвратитца», — писал он Афанасию Лаврентьевичу. Иначе говоря, он считал, что притяжение родного «гнезда», места, где принял святое крещение, возьмет свое. Как мне представляется, жизнь Воина в Польше не сложилась удачно. Вельможи его презирали как изменника и варвара, подозревали в нем шпиона; король, несмотря на внешнее покровительство и похвалы, не удерживал его около себя, а возможно, Воин и сам не стремился к военной службе при польском дворе; люди, приехавшие с ним из Москвы, вскоре его оставили и вернулись. Видимо, Воин испытывал и материальные трудности, так как занимал деньги.

Однако все это только наши предположения, хотя и не лишенные оснований. Был ли Воин своевольным человеком, не пожелавшим смириться перед неугодными ему обстоятельствами, или просто трусом, попавшим под влияние поляков? Был ли он импульсивен и действовал по настроению или был расчетлив и готовил побег заранее? Был ли он склонен к наукам и одержим желанием посмотреть мир и поучиться или просто хотел «погулять на свободе»? Любил ли Воин отца или только боялся его? Эти и другие подобные вопросы возникают, но, да простит читатель, пусть они останутся без ответа, дабы не придавать домыслам характера достоверности и определенности. Но это не может помешать поразмыслить над ними и составить каждому собственное впечатление о Воине как о личности.

Преступление и наказание

Отъезд Воина в Польшу однозначно расценивается в русских источниках как «злая измена», «падение», «плутость», «воровство», «преступное дело». Воин, будучи служилым человеком, наверняка давал присягу, в тексте которой говорилось, что он обязуется в другие государства не отъезжать и без отпуска со службы не съезжать595. Вообще отъезд служилого человека из страны мог происходить только с царского разрешения и при получении проезжей грамоты. Воин к тому же не исполнил важное поручение, увез секретнейшие документы и прихватил с собой деньги из государственной казны. Поэтому он, безусловно, являлся злостным преступником, заслуживающим наказания. Нечего и говорить, что Воин нарушил и свой сыновний долг, нанеся отцу тяжелый удар в ответственный момент его службы.

Иначе на отъезд Воина посмотрели принявшие его поляки: как мы уже видели, королева польская и гетман литовский К. Пац оправдывали его приезд тем, что дворянин волен выбирать себе господина.

Поступок Воина, какими бы мотивами он в нем ни руководствовался, вызвал у соотечественников порицание и возмущение. Соответственно, преступное деяние не могло не породить ответных действий со стороны лиц, в подчинении которых он находился, то есть царя и отца. Если в своем утешительном послании царь ни словом не обмолвился о поимке беглеца, то в устном наказе подьячему Никифорову велел Афанасию Лаврентьевичу передать: «…о сыне своем промышлял бы всячески, чтоб ево, поймав, привесть к нему, а для того сулить и давать 5, 6 и 10 тысяч рублей596, чтоб ево конечно промыслить, а будет его так промыслить немочно, а ему (Афанасию. — О. К.} то надобно, и ево (Воина. — О. К.) б известь там, для того, что он от великого государя к нему, Афанасью, отпущон был со многими указами о делах и с ведомостями»597. Щадя отцовские чувства, Никифоров должен был сказать Нащокину «о небытии на свете» его сына, «смотря по речам» (то есть по ответу) Афанасия Лаврентьевича и к ним «примеряясь».

В ответ на эти слова Ордин-Нащокин прямо спросил Никифорова, есть ли с ним указ о поимке и казни его сына. «И я, холоп твой, — отчитывался Никифоров, — сказал, что твоего, великого государя, указа со мною нет»598. Таким образом, Алексей Михайлович полностью оставил решение о наказании сына на усмотрение отца, хотя тот и являлся государственным преступником. Примечательно, что царь нигде не высказал своей личной обиды на Воина за то, что тот пренебрег его милостью.

Поймать Воина для Афанасия Лаврентьевича было делом нетрудным, хотя момент оказался упущен и Воин был уже далеко от русских границ, внутри которых отец «знал бы как его перенять», но не смел действовать без указа, думая, что Воин мог исполнять царское распоряжение599. Но и за границей для Нащокина это было возможно (и Воин, отметим кстати, это прекрасно знал). Афанасий Лаврентьевич сразу сообщил царю через Никифорова, что «такие де, государь, люди есть, которые тебе, великому государю, служат верно, что ево, Воина, сыщут и изымут»600. Но узнав, что царь оставил решение вопроса о наказании за ним, Афанасий Лаврентьевич решил ничего не предпринимать и положиться во всем на Суд Божий: «.. дело это положил я на Суд Божий, а о поимке его промышлять и за то деньги давать не для чего, потому что он за неправду и без того пропадет и сгинет, и убит будет Судом Божиим»601. «А того злого осуженника в ево преступном деле силен Господь Бог возвратить, — писал снова о сыне Афанасий Лаврентьевич, — Божий Суд праведен воздает[ся] кому то по делом, понеж крестопреступники Суд Божий сами на себя нанесли. А овцы христовы от козлищ отличны»602. Если сведения о побоях сына не вымысел, то Афанасий Лаврентьевич, видимо, чувствовал и свою вину в происшедшем.

Думается, что царь был вполне удовлетворен решением Афанасия Лаврентьевича и счел его разумным и справедливым, так как и сам постоянно призывал своих вельмож в любом деле в первую очередь полагаться на волю Божию, не раз призывал он к этому и Ордина-Нащокина. Определенная двойственность в действиях Алексея

Михайловича, нашедшая отражение в мягкости и снисходительности по отношению к Воину в письме и в суровости в устном наказе, не вызовет удивления у тех, кто хорошо знаком с его письмами, наказами и распоряжениями. Царь пытался одновременно быть и строгим, и милосердным к своему окружению. Так, он держал в ссылке патриарха Никона, одновременно засыпая его подарками и ласковыми письмами. Один из многих характерных для его распоряжений примеров — наказ стольнику, посланному к воеводе Василию Шереметеву, взявшему в 1655 г. город Витебск. При ратных людях стольник должен был передать воеводе милостивое слово и спросить о здоровье, но в личной беседе «на него, Василия, пошуметь гораздо» за то, что, не посчитавшись с приговором Думы, выпустил из города всю польскую шляхтубОЗ.

Получив от Воина челобитье о помиловании, царь счел, что раскаяние снимает грех, что христианский долг — поддержать преступника и его «во исправлении видети». Еще ранее он писал Афанасию Лаврентьевичу: «…не люто бо есть пасти, люто бо есть, падши, не востати». Вот текст письма Алексея Михайловича Воину: «Всемогущий Божие славы величества, в которой пребываем есмь и желающим от нас благополучие подаем и малодушных сим утешаем сице:

Бог нам прибежище и сила, помощник в скорбех, обретших ны зело.

Сего ради не смущайся, аще ветвь пала, но древо непоколебимо, корень бо есть водрузися на твердой земле.

А за отдалением ветрозыблющия ветви не имей себя отрезана быти, и древа сим подпором нашего милостиваго обнадеяния подкрепляем буди.

Абие (вновь. — О. К.) плод приносил бы ся не во уничижению оному древу. Ведаешь, где родился есть и воспитан и вырос и чево учон не зло творити.

В здешнее простираясь, не пренебрези будущих, иде же неумытный (неподкупный. — О. К.) судия свесть (знает. — О. К.} тайная человеком. Ей, того убойся, иже по убиении может воврещи в дебрь огненную, но и власы главы изочтены суть.

До сего времяни в буести (в буйстве. — О. К.) твоей пребытие, идее же и ныне есть.

А от того хотящи тя во исправлении видети, челобитье твое приняв, милостиво прощаем и обнадеживаем целу и без навету, нашим же превысоким милосердием от излишних свободну быти, яко же рожший твой (то есть отец. — О. К.\ без всякого сумнения, зря (видя. — О. К.) нашу милость, близ нас пребывает, а чего желаешь от нас ведомства принятии (то есть желаешь узнать. — О. К.) о служении своем и тобе бы неослабно всячески промысл (дело. — О. К.) иметь и почасту писать и писма присылать Якову Ренингу (переводчик, живший в Колывани. — О. К.)9 он на то повеление имеет чрез Юрья Никифорова, подьячева, которого гораздо знаешь. Велено тому Ренингу чрез почту до Печерского монастыря посылать, а от толь, где надобно быть, учнут посылать»604.

Однако недолгая ссылка Воина в Кирилло-Белозерский монастырь (произошло это через год по неизвестной причине) показывает, что царь все же не забыл побега Воина и не способствовал развитию его карьеры. Вообще Алексей Михайлович в случае с Воином не отступил от своей обычной линии поведения. Он, как правило, прощал виновных бояр, предварительно сделав им внушение, и оставлял дело в расчете на Божью кару. Но лиц низших чинов царь карал сурово. Характерный пример — случай с боярином и воеводой кн. Г. Г. Ромодановским, который, обманув царя, не выполнил его указ отослать своих ратных людей в другой полк. Царь послал ему разгромное письмо с прощением в заключительной части, однако в нем он же писал о каком-то помощнике Ромодановского, который «то дело ухищренным и злопронырливым умыслом чинил», «а страдника Климку велим повесить»605. Так же были повешены люди представителя знатного рода Лобановых-Ростовских Якова, принимавшие под его руководством участие в ограблении обоза с государственной казной, сам же Яков отделался легким наказанием. Прощая неумелым воеводам бездарные военные действия, в которых гибли сотни людей, царь, однако, повелел отрубить руку и ногу и сослать в Сибирь дворового юношу за то, что тот на территории Кремля стрелял по воронамбОб.

Но вернемся к Воину. Простил ли его отец? Во-первых, нетрудно предположить, что пример царя в этом отношении дал образец и поведению Афанасия Лаврентьевича. Во-вторых, Афанасий Лаврентьевич по прошествии времени пытался снова устроить сына при себе на посольскую службу. Он просил способствовать этому боярина Б. М. Хитрово, которому было поручено «призрить» Воина: «.. не дай мне того во дни живота горкого моего видеть и слышеть, чтоб сынишку моему без службы посылной (посольской. — О. К.} быти, и отпусти его по милости своей ко мне в июле месяце, а я сыщу дело», — писал Афанасий Лаврентьевич607. Таким образом он проявлял заботу о сыне, что, на мой взгляд, свидетельствует о его прощении.

Отчаяние и утешение

Главный ущерб, нанесенный Воином государственным интересам России, был в том, что своим поступком он «вывел из строя» отца, в руках которого находились все нити внешней политики государства.

Здесь Афанасий Лаврентьевич являлся ключевой и незаменимой фигурой вследствие своего опыта, знаний и преданности делу. Он, которого постоянно третировали бояре, называя выскочкой, человеком «нечиновным», не имевшим возможности тягаться с большинством думных людей в местническом счете608, который вошел в правительственные круги исключительно в результате царского к нему расположения, был теперь дискредитирован полностью как отец изменника609. И конечно, злые языки стали говорить, что Афанасий Лаврентьевич знал об измене сына и не остановил его. Царь велел Никифорову передать Ордину-Нащокину: «…а что говорят в мире о сыне его, что он изменил, и эту измену причитают и к нему, то он бы эту мысль отложил»610. Но «отложить» эту мысль у Афанасия Лаврентьевича не получалось. Несмотря на заверения царя в том, что у него подобных подозрений на его счет нет («и конечно ведаем, что кроме твоея воли (Воин. — О. К.) сотворил»), Нащокин еще и еще раз возвращался к вопросу о своей невиновности, о наветах на него и том вредеб 1, который наносят переговорам подозрения о его измене. В конце концов он стал просить царя об устройстве судебного разбирательства по его делу, чтобы быть публично оправданным или осужденным. «Маюсь я безвестною виною, холоп твой, от русских людей наслушая (наслушавшись. — О. К.) и иноземцев, и все, великий государь, дело в Лыфлянтех обругано. Ужо я, холоп твой, мертв, слыша над собою о сынишке своем измену… Вели, государь, Божий и свой великого государя праведный суд сыскать. А в сыску, государь, очищение». Если я виновен, писал он далее, то «достоин в заточении быть и казни». Без официального оправдания, считал Афанасий Лаврентьевич, его пошатнувшаяся репутация честного человека наносит ущерб государственным интересам («а негоден у твоего великого государева дела впредь быть»)612.

Но царь не счел нужным проводить подобный сыск. Для него было крайне важным сохранить своего дипломата в дееспособном состоянии и не сорвать намечавшиеся переговоры по поводу заключения вечного мира со Швецией. Поэтому, как представляется, он постарался укротить свой гнев и сделать все от него возможное, чтобы как можно скорее вывести Афанасия Лаврентьевича из шокового состояния. Помимо государственного интереса, Алексеем Михайловичем, конечно, руководило и искреннее сострадание к горю Нащокина — близкого ему человека. Примечательно то, что в своем письме к Афанасию Лаврентьевичу царь в первую очередь выражает сочувствие его жене Пелагее Васильевне, которая, как он пишет, несчастна уже от того, что всегда в разлуке с супругом, находящимся на далекой от дома службе, теперь же она потеряла и сына. Алексей Михайлович постарался проявить максимум доброжелательности к несчастным родителям, высказать понимание их состояния и утешить их.

Царь случившееся с Ординым-Нащокиным расценивает как «беду, больше которой на свете не бывает»613, и в то же время видит в этом и положительную сторону, так как «больше этой беды вперед уже не будет». «И тебе от тех своих бед ожидать к себе впредь милости Божий и великого государя жалованья и надеетца всякого добра и в делах быть на Бога упователну и мужественну и надежну во всем», — увещевал Алексей Михайлович614.

Утрата родителями сына, по словам Алексея Михайловича, вызывает следующие несчастья: они лишаются «наследника», «утешителя и водителя старости и угодителя… честной седине», а также «памятотворителя доброго». В этих словах невольно нашел отражение тот главный ценностный смысл, который родителями вкладывался в потомство: наследование, содержание родителей в старости и поминовение их за гробом.

Далее Алексей Михайлович пытается разубедить впавшего в отчаяние Афанасия Лаврентьевича в том, что его служебной деятельности пришел конец. Такая мысль появилась у тебя, «мню, что от безмерные печали, — пишет Алексей Михайлович. — Обесчестен ли бысть? Но к славе, еже ради терпения на небесах лежащей, взирай. Отщетен ли бысть? (понес ли убыток? — О. К.). Но взирай богатство небесное и сокровище, еже скрыл еси себе ради благих дел. Отпал ли еси отечества? Но имаши отечество на небесех — Иеросалим. Чадо ли отложил еси? Но ангелы имаши, с ними же ликоствуеши у престола Божия, и возвеселишися вечным веселием». Иначе говоря, каждая «печаль» переносится в пласт «небесный», где она выглядит совсем иначе, чем в земной реальности.

Алексей Михайлович обращает внимание Ордина-Нащокина на то, что через свой «плач» он впадает в один из тягчайших христианских грехов — грех отчаяния, ибо отчаявшийся не надеется на Бога, не верит в его помощь и тем отпадает от Него: «.. и тебе подобает отпадения своего перед Богом, что до конца впал в печаль, востати борзо и стати крепко, надеено, и уповати, и дерзати на диавола, и на его приключившееся действо крепко, и на свою безмерную печаль дерзостно, безо всякого сомнительства. Воистинно Бог с тобою есть и будет во веки и на веки, сию печаль той да обратит вам в радость и утешит вас вскоре».

Царь и тут находит, помимо небесных, и земные резоны для утешения Афанасия Лаврентьевича. Мы уже видели, что он постарался свести поступок Воина к делу не столь уж необычному и ужасному: молодым людям вообще свойственно «полетать» по миру, но потом они возвращаются «в гнездо свое». Сам же царь его, Воина, «измену поставил ни во что», то есть не придал ей серьезного значения.

Алексей Михайлович убеждал Ордина-Нащокина не принимать близко к сердцу недоброжелательные разговоры вокруг побега Воина: «.. а мира сего тленного и вихров, исходящих от злых человек, не перенять, потому что во всем свете рассеянии быша, точию бо человеку душою пред Богом не погрешить, а вихры злые, от человек нашедшие, кроме воли Божией что могут учинити?»

Буквально в одной фразе письма царь говорит о своей неизменной к Нащокину милости, но Никифорову наказывает Афанасия Лаврентьевича «великого государя милостью обнадеживать». Таким образом, царь указывает Афанасию Лаврентьевичу на две надежные опоры в его горе — милосердие Божие и милосердие царское.

Усилия Алексея Михайловича утешить и ободрить Ордина-Нащокина возымели ожидаемый результат. Афанасий Лаврентьевич понял, что ему оказывается исключительнейшее доверие. Подьячий Никифоров докладывал, что царское письмо Нащокин «чел со слезами, а прочел, Господу Богу и Пресвятей Богородице хвалу воздал». В ответе царю Афанасий Лаврентьевич подчеркивал, что «государево дело» для него важнее личных переживаний и любви к семье: «…твоя, великого государя, неизреченная милость светом небесным мрачную душу мою озарила, что воздам Господеви моему за сие? Умилосердись, повели заблудшую овцу в горах сыскивать! Бил я челом об отставке от посольского дела от жалости души моей, чтоб мне в таком падении сынишка моего, зазорну будучи от всех людей, в деле не ослабеть, и от того бы твоему великого государя делу в посольстве низости не было; от одной же печали о заблуждении сынишка моего я твоего государева дела не оставлю: если бы и жену или чадо паче твоего дела возлюбил бы, не был бы милости достоин; ныне, судим от Господа, наказуюсь, да не с миром осужусь»615.

Заключение (про обычное и необычное)

Итак, побег Воина и последствия, вызванные им, подводят к закономерному вопросу о том, насколько экстраординарны для российской жизни того периода описанные нами события.

Как хорошо известно из истории, побеги в соседние Литву и Польшу не были редки. Читателю наверняка уже пришли на память и печатник Иван Федоров, и еретик Феодосий Косой, и князь Андрей Курбский, и самозванец Гришка Отрепьев, и подьячий Григорий Котошихин. Эти имена наиболее известны, хотя их круг можно значительно расширить. Но были среди беглецов и люди, не оставившие своих имен в истории, такие случаи нередко упоминаются лишь на столбцах документов московских приказов. Естественно и то, что из Московии в первую очередь бежали в Польшу, близлежащую страну со славянским языком, об обычаях которой в России XVI–XVII вв. знали немало и которая в XVII в. стала отчетливо диктовать свою моду и свои вкусы московской знати. Изучение подобных побегов и анализ их причин — тема, еще не ставшая предметом специального исследования. Каждый подобный казус, без сомнения, был уникален в связи с разнообразием обстоятельств, причин и характеров. Были среди беглецов люди с неустроенной судьбой, авантюристы и любители приключений. Добропорядочный же русский человек, если его душа стремилась к странствиям, вставал на путь паломничества и шел прикоснуться к христианским святыням, а не ехал к чужому двору. Однако, думается, мы не очень погрешим против истины, если предположим, что в большинстве случаев побег вызывался боязнью репрессий и ситуациями, когда оставаться на родине становилось опасно.

Случай с Воином удивителен именно тем, что в нем современникам не было видно типичных побудительных причин к бегству: его жизнь на родине представлялась всем более чем благополучной. Возможно, что версия о побоях, нанесенных Воину, именно и является попыткой найти традиционную причину его бегства — боязнь наказаний. Причина же бегства, вызванная воспитанием и образованием, является пока, на уровне современных знаний, необычной для русского общества того времени.

Не представляется удивительным, что беглецов старались изловить и извести. Случай с Воином необычен и тем, что его в связи со сложившимися обстоятельствами оставили в покое, он даже рискнул вернуться, несмотря на запятнанную репутацию, и дожил свою жизнь в России относительно спокойно. История Воина, однако, несколько напоминает историю стольника Ивана Бегичева, образованного человека, также бежавшего за границу в 40-е гг. XVII в. и также добровольно вернувшегося в Россиюбіб. Следует отметить, что вообще царь Алексей Михайлович предпринимал усилия к тому, чтобы вернуть в Россию представителей родов, предки которых отъехали в Польшу или попали в польский плен в Смутное время (Курбские, Салтыковы, Трубецкие)617. Все они его стараниями вернулись в Россию, несмотря на то что родились за ее пределами.

Вряд ли найдутся возражения к утверждению, что отъезд на Запад, как правило, вызывал и вызывает в России осуждение в обществе и расценивается как измена Родине и государю, даже если он и не сопровождался отягчающими обстоятельствами. Подобное отношение, как представляется, сильно отличало русское общество от западноевропейского, в котором на путешествия и поиск службы у различных царствующих особ смотрели как на дело обычное. Тому много причин, лежащих в особенностях развития русской истории. В частности, здесь не было таких категорий населения, как странствующие школяры или странствующие проповедники. Понимание русскими «своей» земли как «чистой» и «праведной», а «чужой» как «нечистой» и «поганой» хорошо раскрыто Б. А. Успенским и отчасти объясняет нам отрицательное отношение к отъезду русского человека на Запад: «Пребывание в чистом пространстве есть признак святости (отсюда объясняется паломничество в святые земли), пребывание в пространстве нечистом, напротив, — признак греховности (отсюда объясняется нежелание путешествовать в иноверные страны). Соответственно, древнерусский духовник спрашивал на исповеди: „В татарех или латынех в полону, или своею волею не бывал ли еси?“ или даже: „В чюжую землю от/ъ/ехати не мыслил ли еси?“ — и накладывал епитимью на того, кто был в плену или же случайно („нуждою"') оказался в нечистой земле»618.

Важной причиной неприятия отъезда в чужую страну было то, что человек в этом случае не только покидал православную землю, но и лишался возможности отправлять православные культы, особенно таинство исповеди. Купцы и посольские представители обычно брали с собой в дорогу православного священника, так же поступали в дальнейшем студенты, которых Петр I посылал учиться за границу. Однако с беглецами не могло быть священников, и это обстоятельство представляло для тех, кто не сменил веру, огромную и трагическую проблему, так как грозило смертью без покаяния и погибелью души. В связи с этим не исключено, что, размышляя над причинами, которые побудили Воина искать русскую посольскую миссию, а потом вернуться на родину, мы упустили главное, так как старались следовать только за сведениями источников. Причина эта в том, что Воин не хотел изменить православию и боялся умереть без покаяния с тяжелым грехом на душе.

Таким образом, история, случившаяся с Воином, вобрала в себя как типичные, так и неординарные черты, свойственные его времени, что, однако, не составляет особенности для исторических казусов как таковых. Побег Воина остается открытой темой — темой для размышлений, сравнений, аналогий и иных интерпретаций, иных ее поворотов и поиска новых документов.

Приложение 619

В полном объеме послание царя Алексея Михайловича А. Л. Ордину-Нащокину публикуется впервые по рукописи РГАДА. Ф. 96 (Сношения со Швецией). On. 1. 1660 г. Ед. хр. 2. Л. 91-105. Ранее оно было известно в пересказе (со значительными сокращениями), сделанном С. М. Соловъевым620. Письмо написано царем 14 марта 1660 г., во вторник второй недели Великого поста621. Именно в этот день читалось Слово Василия Великого «О благодарении»622, входившее в состав древнерусских ТоржественниковС23_. Это Слово, многократно им цитируемое, царь и положил в основу своего послания. Мы видим яркий пример того, как виртуозно и естественно вплетается в бытовую реальность текст церковной службы, дающий образное воплощение мыслям и чувствам людей XVII в. В нижепубликуемом послании места, принадлежащие перу Василия Великого, выделены курсивом.

Письмо царя Алексея Михайловича думному дворянину Афанасию Лаврентьевичу Ордину-Нащокину

(Л. 91) От царя, великого князя Алексея Михайловича всея Великия и Мапыя и Белыя Росии самодержца, верному и избранному и радетелному о Божиих и о наших государских делах и судящему люди Божия и наши государевы в правду (воистинно доброе и спасителное дело, что люди Божия судити в правду!), наипаче ж христолюбцу и миролюбцу, еще же нищелюбцу и трудолюбцу и совершенно богоприимцу и странноприимцу и нашему государеву всякому делу доброму ходатаю и желателю, думному нашему дворянину и воеводе Афанасью Лаврентьевичу Ордину Нащокину от нас, Великого Государя, милостивое слово.

Учинилось нам, Великому Государю, ведомо, что сын твой попущением Божиим, а своим безумством об[ъ]явился во Гданске, а тебе, отцу своему, лютую печаль учинил. И тоя ради печали, приключившейся тебе от самого сатаны и, мню, что и от всех сил бесовских, изшедшу сему злому вихру и смятоша воздух аерны [й] (Л. 92) и разлучиша и отторгнута напрасно сего добраго агньца яростным и смрадным своим дуновением от тебе, отца и пастыря своего. Да и ты к нам, Великому Государю, в отписк[е] своей о том писал же, что писал к тебе ис Царевичева Дмитреева города дияк Дружина Протопопов и прислал Богуслава Радивила, посланника ево, роспрос, а в том роспросе об[ъ]явлено про приезд сына твоего во Гданеск. И мы, Великий Государь, и сами по тебе,

(Л. 93) верном своем рабе, поскорбели, приключившейся ради на тя сея горкия болезни и злаго оружия, прошедшаго душу и тело твое. Ей, велика скорбь и туга воистинно! Си узнец жалостно раздробляетца и колесница плачевно сламляетца.

Еще же скорбим и о сожителнице твоей, яко же и о пустыножилице и единопребывателнице в дому твоем, и приемшую горкую пелынь тую во утробе своей, и зело оскорбляемся двойнаго и неутешнаго ея плача: перваго ея плача неимущее тебе Богом данного и истинна супруга своего пред очима своима всегда, второго плача ея — о восхощении и разлучении от лютаго и яросного зверя драгаго и единоутробного птенца своего,

(Л. 94} напрасно отторгнутаго от утробы ее. О злое сие насилие от темнаго зверя попущением Божием, а ваших грех ради! Воистинно зело велик и неутешим плач кроме Божия надеяния обоим вам, супругу с супружницею, лишившася таковаго наследника иединоутробнаго от недр своих, еще же утешителя и водителя старости,

(Л. 95} и угодителя честной вашей седине, и по отшествии вашем в вечная благая памятотворителя добраго. Что же, по сетовании, творим ти воспрянути от печали, что от сына, и возложити печаль на волю Божию. А нежели в печаль впадати или воскочити яко еленю на источники водныя, тако и тебе, отставя печаль и вборзе управитися умныма очима на запаведи Божии и со всяким благодарением уповати яко же и Василий Великий, еже благо есть на Господа уповати, нежели на се помышляти. Предложим же и реченное от диякона со Святей литургии: «станем добре, станем добре, станем право и разумно, горе ум свой возводяше, сии речи свято, чисто и благоразумно и безо всякого сомнителства житейска быстро <ясно вспре>624 очима зрети, и благодати, надежди свыше ожидати», — поучает. Пригласим ж и Василия Великаго — ясносиятелнаго и огнезрачна столпа — его ж главе досязающи небеси, что ж огнезрачный Василий, како повелевает о всем благодарити Бога, а не в печали до конца пребывали?

(Л 96} «Благодарим ли, привязуем, бием, на колеси протязуем, очию лишаем, благодарим ли, томим <ибием>, бесчестными ранами бием от ненавидящего, померзаем от мраза, гладом удручаем, на древе привязуем, чад напрасно лишаем или и жены самыя лишився, истоплением напрасно погублъ гобзование во искусителя в мори, или в разбойники по случаю впад, язвы имея,

(Л. 97} оболгаем, недоумеем в юзилищи пребывая? Ей, благодарим, а не невоздаянием воздаем! Иначе благочестие уповаем и плакати <повелевает> по естеству, а не через естество безмерное повелевает, ни же убо женам, ни же мужем повелевая любоплакателное и многослезное, поелико дряхлу быти печалных, и мало некако прослезити

(Л. 98} <некако прослезити> и се безмолвнее, а не возмутителне, нерыдателне, ниже разтерзавающи ризу или перстию посыповатися».

(Л. 99} Призовем же и Иева праведнаго понесшага нашедшия и лютотерзаемые скорби, что ж тогда Пев рек, чим ползовался, точию непрестанно во устех своих имел: «Буди имя Господне благословенно от ныне и до века!» и, наконец, какая благая восприял! И тому мы,

Великий Государь, вельми подивляємся, что вихра бесовска в мале нашедшага на тя, убоялся,

(Л. 99а) а Божиею помощию отставил, и то в забвении положил как в мимошедшее время Дух Святой во святей церкви вас обоих соединил и тело и крови Господни вместе сподоби[л] принятии и уже на земле глас снабдевает и не забывает. Колми паче душу заблудящую и изгибшую может вскоре возвратити на покояние и учинити в первое достояние. Почто в такую великую печаль и во уныние (токмо веруй и уповай!) чрезмерные в дал себя? И бьешь челом нам, Великому Государю, чтоб тебя переменить, чтоб твоим затемнением ума, нашему, Великого Государя, делу на посольском съезде порухи какие не учинилось.

(Л. 100) И ты от которого обычая такое челобитье предлагаешь? Мню, что от безмерныя печали. Многи бо познахом в бедах нестерпимых испустити слезу не могущих, таж овех убо в неисцелные страсти впадша в неистовление или изступление ума, овех же и до конца издохнувша, якоже немощию силы их тяготою печали преклонишася.

(глосса на л. 100 об.) Но чтоубо сотворю? Расторгну одежду и приму валятися по земли и припадати и обумирати и показывати себе пришедшим яко же отроча от язвы взывающее и издыхающее? И издохнувших телесныя ради жизни и срама тленнаго, которая благая восприял, разве вечных мук наследие получил?

аупова<ние> телных воздая<ние> телных и безсумнителных <облегчает, обещает> на будущая благая <упования на Бога> печалная жития. Обесчестен ли быстъ? Но к славе, еже ради терпения на небесех лежащей, взирай. Отщетен ли быстъ? Но взирай богатство небесное и сокровище, еже скрыл ecu себе ради благих дел. Отпал ли ecu отечества? Но имаши отечество на небесех — Иеросалим. Чадо ли отложил ecu?

(Л. 101) Но ангелы имаши, с ними же ликоствуешиу престола Божия, и возвеселишися вечным веселием. И которая благая жизнь <издохнувша тлесныя ради жизни и срама тленнаго кроме восприятия вечныя муки> воскликни. Еже <а> великого солнца и златокованую трубу

(Л. 102) Иоана Златоустаго не воспомянул ли святаго его писания, еже не люто бо есть пасти, люто бо есть, падши, не востати? Так и тебе подобает отпадения своего пред Богом, что до конца впал в печаль, востати борзо и стати крепко, надесно, и уповати и дерзати на диявола, и на ево приключившееся действо крепко, и на свою безмерную печаль дерзостно, безо всякого сомнителства. Воистинно Бог с тобою есть и будет во веки и навеки, сию печаль той да обратит вам <вскоре> в радость и утешит вас вскоре. А что будет и впрямь сын твой изменил, и мы, Великий Государь, его измену поставили ни во что, и конечно ведаем, что кроме твоея воли сотворил, и тебе злую печаль, а себе вечное поползновение учинил. И будет тебе, верному рабу Христову и нашему, сына твоего дурость ставить в ведомство и в соглашение <твое> ему.

(Л 103) И он, простец, и у нас, великого государя, тайно был, и не по одно время, и о многих делах с ним к тебе приказывали, а такова простоумышленного яда под языком ево не ведали. А тому мы, Великий Государь, не подивляємся, что сын твой сплутал, знатно то, что с молодоумия то учинил. Сам ты Божественное писание чтеши и разумееши, како святый апостол вещает о юности: «юность есть нетвердо и всезыблемо основание, и ветроколеблема и удобосокрушаема трость, всюдуобносим помысл, неизвестный путешественник, неискусный снузник, пиянствующий всадник, необузданный свирепеющий конь, лютейший неукротимый зверь, любострасныи огнь, себя поядающий пламень, неистовещееся моря, дивияющее воднение, удобь потопляемый корабль, безчинно движение, неподобно желание, разтленно рачение, неудобь удержано похотение, ярма благаго расторгновение и бремене лехкаго повержение, неведение Бога, забвение самого себя».

(Л. 103а) А он человек малодой, хощет создания владычня и творения рук Ево видеть на сем свете, яко же и птица летает семо и овамо, и полетав доволно, паки ко гнезду своему прилетает <.. >625

(Л. 104) сердцу его Сына слова Божия, воспомянет гнездо свое телесное, наипаче же душевное привязание от Святого Духа во святой купели, он к вам вскоре возвратитца. И тебе б, верному рабу Божию и нашему государеву, видя к себе Божию милость, и нашу государскую отеческую премногую милость, и отложа тою печаль, Божие и наше государево дело совершать, смотря

(Л. 105) по тамошнему делу. А нашего государсково не токмо гневу на тебя к ведомости плутости сына твоего ни слова нет, а мира сего тленного и вихров, исходящих от злых человек, не перенять, потому что во всем свете разсеяни быша, точию бо человеку душою пред Богом не погрешить, а вихры злые, от человек нашедшие, кроме воли Божии что могут учинити? Упование нам Бог, и прибежище наше Христос, а покровитель нам есть Дух Святый. Писано в царствующем граде Москве, в наших царских полатех, лета 7168 марта в 14 день.

Перевод

От царя, великого князя Алексея Михайловича всея Великия и Малыя и Белыя России самодержца, верному и избранному и радетельному о Божьих и о наших государских делах и судящему людей божиих и наших государевых по правде (воистину доброе и спасительное дело, людей божиих судить по правде!), но более того ж христолюбцу и миролюбцу еще же нищелюбцу и трудолюбцу и совершенному богоприимцу и странноприимцу и нашему государеву всякому делу доброму ходатаю и доброжелателю, думному нашему дворянину и воеводе Афанасию Лаврентьевичу Ордину-Нащокину от нас, Великого Государя, милостивое слово.

Стало нам, Великому Государю, известно, что сын твой попущением Божием, а своей глупостью объявился во Гданьске, а тебе, отцу своему, лютую печаль учинил. И та печаль приключилась тебе от самого сатаны и, полагаю, что и от всех сил бесовских. Изошел от них злой вихрь и возмутил воздух небесный и разлучил, и отторгнул насильно этого доброго агнца яростным и смрадным своим дуновением от тебя, отца и пастыря своего. Да и ты к нам, Великому Государю, в отписке своей о том же писал, что писал к тебе из Царевичева Дмитриева города дьяк Дружина Протопопов и прислал показания посланника от Богуслава Радзивила, а в тех показаниях сообщено про приезд сына твоего в Гданьск.

И мы, Великий Государь, и сами по тебе, верном своем рабе, поскорбели из-за случившейся с тобой сей горькой болезни и злого оружия, прошедшего душу и тело твое. Ей, велика скорбь и туга воистинно! Так уздечка досадно обрывается и колесница плачевно ломается.

Еще же скорбим и о жене твоей, как о живущей одиноко в доме твоем и принявшей горькую ту полынь во утробе своей, и много скорбим о двойном и неутешном ее плаче: первый плач об отсутствии тебя, Богом данного и истинного супруга своего, пред очами своими всегда, второй плач ее — о похищении и разлучении лютым и яростным зверем дорогого единокровного птенца своего, насильно отторгнутого от утробы ее. О злое сие насилие от темного зверя попущением Божием из-за ваших грехов! Воистину превелик и неутешен плач, вне надежды на Бога, обоим вам, супругу с супругою, лишившихся такого наследника, единственного от недр своих, а также утешителя и поводыря старости, и угодителя благородной вашей седине, и по отходе вашем в вечную благодать доброго совершателя поминовений.

Посетовав, призываем тебя воспрянуть от печали, причиненной сыном, и возложить печаль на волю Божию. Не в печаль впадать, а вскочить как олень на источники водные, так и тебе, отстранив печаль, скорее направить внутренний взор на заповеди Божии и со всяким благодарением уповать, так же и Василий Великий [говорит], что благо — на Господа уповать, а не самому по себе размышлять. Предложим же и произносимое дьяконом на Святой литургии: «Станем добре, станем добре, станем право и разумно, в высь ум свой возведя, иначе говоря, свято, чисто и благоразумно, безо всякого сомнения житейского смотреть и ожидать благодати свыше», — поучает [он]. Пригласим же и Василия Великого, ясносиятельного и огнезрачного столпа, его ж глава достигает небес. Что же огнезрачный Василий, как он повелевает о всем благодарить Бога, а не в печали окончательной пребывать?

«Уже ли благодарить, когда привязан, избит, на колесе растянут, очей лишен, благодарить ли, когда томим, когда ненавидящий наносит бесчисленные раны, когда замерзаю от стужи, мучаюсь голодом, к дереву привязан, напрасно лишен детей или даже жены, потерял имущество во время кораблекрушения, попался на море разбойникам или на суше грабителям, ранен, оклеветан, отчаиваюсь, в темнице пребывая? Да, благодарим, а не невоздаянием воздаем! И более благочестиво уповаем! И плакать емеру, а не чрезмерно дозволяется и женщинам, и мужчинам, любящим плакать многослезно; скорбя в печали, немного можно прослезиться, но сделать это безмолвно, а не с протестом, без рыданий, не разрывая на себе одежд или посыпая себя пеплом».

Призовем же Иова праведного, понесшего нашедшие на него и лютотерзаемые скорби. Что же тогда Иов сказал, что еще использовал, кроме того, что непрестанно на устах своих имел: «Буди имя Господне благословенно от ныне и до века!» и, в конце концов, какую благодать воспринял! И тому мы, Великий Государь, весьма удивляемся, что вихря бесовского, слегка нашедшего на тебя, убоялся, а Божию помощь отставил. И то в забвение положил, как в мимошедшее время Дух Святой во святой церкви вас обоих соединил и вместе Тело и Кровь Господню сподобил принять, и уже здесь, на земле, глас нас обнадеживает и не забывает. Тем более душу заблудшую и погибшую может вскоре возвратить на покаяние и привести в прежнее состояние. Зачем в такую великую печаль и во уныние (только веруй и уповай!) чрезмерные ввел себя?

И бьешь челом нам, Великому Государю, чтоб тебя заменить, чтоб твоим затемнением ума, нашему, великого государя, делу на посольском съезде вреда какого не причинилось. И ты от которого обычая такое челобитье предлагаешь? Полагаю, что от безмерной печали. Многих ведь мы знали в бедах нестерпимых испустить слезу не могших, также и других, в губительные страсти впадших, в неистовство или исступление ума, и тех, кто даже в конце концов испустил дух, так как немощные силы их перед тяготою печали преклонились.

Но что же буду делать? Разорву одежду и примусь валяться по земле, и биться, и обмирать, и показывать себя перед окружающими ребенком, от побоев кричащим и дух испускающим? И умершие ради телесной жизни и срама тленного, какую благодать восприяли, разве что вечных мук наследие получили? А уповающих, воздающих и не сомневающихся в будущей благодати облегчается печальное житие. Обесчещен ли ты? Но на славу, уготованную ради терпения, на небесах лежащую, взирай. Понес ли убыток? Но взирай на богатство небесное и сокровище, которое собрал себе благими делами. Лишился ли отечества? Но имеешь отечеством небесный Иерусалим. Чадо ли утратил? Но ангелов имеешь, с ними же будешь ликовать у престола Божия, и возвеселишься вечным веселием. И «какая благая жизнь!» — воскликнем же.

Иоанна Златоустого не воспомянул ли, святого его писания, что не страшно пасть, страшно, упав, не встать? Так и тебе подобает на отпадение свое перед Богом, так как ты полностью впал в печаль, встать быстро и стать прочно, надежно, и уповать, и дерзать на дьявола и на его действия крепко, и на свою безмерную печаль дерзостно, безо всякого сомнения. Воистину Бог с тобою есть и будет во веки и навеки. Эту печаль Он да обратит вам в радость и утешит вас вскоре.

А если и впрямь сын твой изменил, и мы, Великий Государь, его измену поставили ни во что, и точно ведаем, что помимо твоей воли то сотворил, и тебе злую печаль, а себе вечное прегрешение учинил. И тебе, верному рабу Христову и нашему, сына твоего дурость поставить ему в известность и в соглашение (?) ему. И он, незначительный человек, у нас, Великого Государя, тайно был, и не один раз, и многие дела ему к тебе поручали, а такого просто замышленного яда под языком его не ведали. А тому мы, Великий Государь, не удивляемся, что сын твой сплутовал, ясно, что по незрелости ума то сделал. Сам ты Божественное писание читаешь и понимаешь, как святой апостол вещает о юности: «Юность есть нетвердое и зыблемое основание, и ветроколеблемая и легко сокрушаемая тростинка, общеизвестный помысел, неизвестный путешественник, неискусный конюх, пьянствующий всадник, необузданный свирепеющий конь, лютейший неукротимый зверь, любострастный огонь, себя поедающий пламень, неиствующее море, необузданное наводнение, легко потопляемый корабль, беспорядочное движение, неподобное желание, растленная любовь, трудно удерживаемая похоть, ярма благого расторгновение и бремени легкого падение, неведение Бога, забвение самого себя». А он — человек молодой, хочет создания Божие и творение рук Его видеть на этом свете, так и птица летает туда и сюда, и полетав довольно, затем ко гнезду своему прилетает. [Прикоснется…] к сердцу его слово Сына Божия, воспомянет он гнездо свое телесное, а более того душевную привязанность, полученную от Святого Духа во святой купели, и он к вам вскоре возвратится. И тебе б, верному рабу Божию и нашему государеву, видя к себе Божию милость, и нашу государскую отеческую премногую милость, и отложа ту печаль, Божие и наше государево дело совершать, смотря по тамошнему делу. А нашего государского никакого гневу на тебя из-за знания о плутости сына твоего ни слова нет. А мира этого тленного и вихрей, исходящих от злых людей, не унять, потому что по всему свету рассеялись. Только бы человеку душою перед Богом не погрешить, а вихри злые, от людей нашедшие, помимо воли Божией, что могут учинить? Упование нам — Бог и прибежище наше — Христос, а покровитель нам — Дух Святой.

Писано в царствующем граде Москве, в наших царских палатах, в 1660 году, 14 марта.

Послесловие автора

Данная статья, вошедшая в первый номер «Казуса», имела счастливую судьбу, поскольку она явилась толчком для продолжения исследования жизни Воина Афанасьевича Нащокина другим автором — д-ром ист. наук Борисом Николаевичем Флорей. Слова, сказанные мной в данной статье, о том, что в истории пребывания Воина за границей многое остается «смутным и неясным» из-за скудости источников, теперь не соответствуют действительности: занимаясь дипломатической историей России XVII в., Б. Н. Флоря смог найти новые источники о пребывании сына А. Л. Ордина-Нащокина за рубежом, подтвердив высказанные в моей статье соображения и дополнив их изрядным количеством новых данных. Самым важным среди них оказывается то, что, простив Воину его побег, царь Алексей Михайлович не дал ему возможности сразу вернуться, а потребовал присылать сведения о том, что происходит при польском королевском дворе, где младший Нащокин имел придворный чин. Так Воин стал служить отечеству за границей, и достаточно успешно. Вернулся он в 1666 г., оказался допущен до царской аудиенции, и с него было снято клеймо «изменника» (см.: Флоря Б. Н. О побеге Воина Нащокина // Kwartalnik Historyczny Rocznik СХШ. 2006. № 1. S. 1-18; Он же. Путешествия Воина Нащокина // Средние века. Т. 71. М., 2010. С. 313–320). Казус данной статьи говорит о том, что никакое исследование не может поставить в теме точку, а совместная работа историков приносит свои хорошие плоды. Читателям, которых заинтересовала история Воина Нащокина, я советую обратиться и к работам Б. Н. Флори.

Недавно исследователем О. В. Русаковским была обнаружена дневниковая запись на немецком языке переводчика Посольского приказа Василия Боуша, в которой говорится о конфликте, возникшем между Воином и его отцом. Она позволяет взглянуть на причины побега Воина совершенно иначе. Оказывается, в период воеводства Ордина-Нащокина в Ливонии Воин во время отсутствия отца с отрядом служилых людей перешел Двину и захватил одну из крепостей в Упитском повете, где и оказался в осаде. Осажденные были освобождены русскими войсками, однако за своевольные действия отец подверг Воина избиению кнутом, в результате чего тот до выздоровления четыре месяца провел в постели (см.: Русаковский О. В. Дневник переводчика Посольского приказа 1654–1664 гг. Новый источник по истории международных отношений середины XVII в. // Российская история. 2022. № 1 (в печати). Я благодарю О. В. Русаковского за предоставление мне этих сведений). Иначе говоря, отец Воина не просто высек, что было достаточно обычно, но покалечил и чуть не убил. Таким образом, и побег Воина как месть отцу, и явное чувство вины самого Афанасия Лаврентьевича, и мягкое отношение к Воину царя оказываются более понятны как глубоко мотивированные случившимся.

Л. А. Пименова

Как судейский крючок женился на герцогине, или Три версии одной истории 626

В социологической литературе существуют исследования, посвященные феномену скандала627. Он рассматривается как социально-политическое явление, неразрывно связанное с формированием и распространением общественного мнения. Скандал возникает в том случае, если некто ведет себя не по правилам, принятым в обществе. При этом, как отмечают социологи, его функция может быть двоякой. С одной стороны, он отчетливо выявляет ценности, присущие определенной группе, и — через осуждение «скандалиста» — способствует утверждению социальной нормы. С другой стороны, если разгорается скандал, это значит, что общепринятые нормы открыто нарушаются. Следовательно, он выявляет тот факт, что данные нормы уже перестали быть в полном смысле слова общепринятыми, и поэтому может содействовать изменению господствующей системы ценностей.

В этой статье представлена история одного скандала, разгоревшегося в последние годы правления Людовика XV и интересного для характеристики общественного мнения Франции того времени. Замысел такого исследования впервые возник при чтении книги французского историка Мишеля Антуана «Королевский совет в царствование Людовика XV». Рассуждая о внутренней неоднородности дворянского сословия и о границах, отделявших дворянство мантии от придворной аристократии, автор привел в качестве примера такой случай. Некий докладчик прошений королевского дворца по фамилии де Жьяк женился на герцогине де Шон, с которой познакомился в ходе судебного процесса. Брак вызвал целую бурю слухов и кривотолков при дворе. Все насмехались над бывшей герцогиней и возмущались неслыханной наглостью простого чиновника, осмелившегося положить глаз на столь знатную особу. Скандал охватил не только двор, но и королевский совет. Советники и докладчики прошений вознегодовали и добились от короля того, что де Жьяку было запрещено впредь появляться на заседаниях совета. Позднее он вынужден был также оставить недавно приобретенную должность сюринтенданта двора королевы. Рассказав историю про женитьбу де Жьяка на мадам де Шон, Антуан пришел к выводу, что «герцогиню и докладчика прошений разделяла целая пропасть»628.

Что-то в этом колоритном эпизоде, упомянутом в книге Антуана, оставалось до конца не ясным. Возмущение придворной знати понятно: мадам де Шон ради безумной страсти пренебрегла своим высоким рангом и почетными привилегиями герцогини и согласилась стать женой человека с более низким социальным статусом. Естественно, что она шокировала высшее общество таким презрением к его нормам и обычаям. Но что возмутило королевских советников? Ведь для их коллеги де Жьяка брак с герцогиней не являлся постыдным мезальянсом и не ронял его достоинства. Так возникло желание разобраться в этом деле и, обратившись к сохранившимся документам, понять мотивы поведения действующих лиц629. Итак, что же может выявить для нас скандал, вызванный женитьбой де Жьяка?

Как обычно, и в этом скандале участвовали три стороны. Инициаторами его явились де Жьяк и в меньшей мере мадам де Шон. Скандализованной стороной оказались в первую очередь коллеги де Жьяка по королевскому совету. Именно они выразили свое возмущение и потребовали примерно наказать де Жьяка. Третья сторона — публика, наблюдавшая за скандалом и выносившая о нем свои суждения, — была представлена как высшим светом, так и более широкими кругами, которые принято называть просвещенным общественным мнением (речь идет об авторах литературных записок, дневников и корреспонденций, оставивших нам свидетельства о «деле де Жьяка»).

Познакомимся ближе с двумя «скандалистами». Они были людьми по-своему весьма примечательными. Главная героиня, Анна-Жозефа Бонье де ла Моссон, — дочь и сестра крупных финансовых воротил из провинции Лангедок. В 1734 г. она стала супругой герцога де Шона. Брак герцога с дочерью финансиста был в то время явлением хотя и не скандальным, но все же не вполне обычнымбЗО. В парижском высшем свете эта женщина казалась чужой. Ее часто упрекали в нарушении приличий. Разумеется, дело было не в ее многочисленных бурных романах и не в лихорадочной погоне за удовольствиями и острыми ощущениями. Она вращалась в таких кругах, где трудно было кого-либо удивить подобным поведением. Но на все имелись свои неписаные законы, которые герцогиня явно нарушала. Возмущение вызывала ее нервозность и неумение «властвовать собой».

Сильную неприязнь к герцогине де Шон испытывала хозяйка модного литературно-светского салона Мари де Виши-Шамрон, маркиза дю Деффан. В начале 40-х гг. им довелось совершить вместе поездку на курорт. В письмах маркизы, адресованных одному из друзей, имя мадам де Шон встречается непрестанно, и упоминания о ней полны яда. Дю Деффан подробно описывает, как много и шумно герцогиня ест, как старается казаться естественной и оригинальной, хотя на самом деле просто дурно воспитана. «Боже мой! — негодовала мадам дю Деффан. — Как же она мне неприятна! Она совершенная сумасбродка: ест она, не обращая никакого внимания на время; в Жизоре она отобедала в восемь часов утра куском холодной телятины; затем в Турне она поела хлеба, замоченного в горшке на обед каменотесу, съела кусок сдобной булки и, кроме того, три весьма больших бисквита. Мы приезжаем, еще только половина третьего, а она уже хочет рагу с рисом; ест она, как обезьяна, ее руки похожи на обезьяньи лапы; и она болтает, не переставая. Она воображает, что у нее есть фантазия и свой оригинальный взгляд на вещи, но так как ей недостает новых мыслей, она восполняет это странным поведением, под тем предлогом, что она-де ведет себя естественно»631. В другом письме мадам дю Деффан живописала, как неэстетично герцогиня ела курицу и пирожные632.

Другая современница герцогини, Рене-Каролина-Виктория де Фруле де Тессе, маркиза де Креки, тоже к ней безжалостна. По ее воспоминаниям, «герцогиня де Шон была самой экстравагантной и нелепой особой во всей Франции. Это была толстая, надутая, разъевшаяся вдова, пышущая мужицким здоровьем и философической чувствительностью. Она одевалась и причесывалась, как милая крошка, и сюсюкала при разговоре, сътобы казаться молозе. Она была необычайно богата. <.. > Говорили, что ей хотелось снова выйти замуж; однако наследники об этом мало тревожились, полагая, что трудно будет сыскать придворного или даже просто знатного дворянина, готового встретиться лицом к лицу с такой грудой плоти, усов и нелепостей»633.

То есть женщины-современницы изображали ее выскочкой-простолюдинкой, попавшей в высший свет благодаря большим деньгам, но так и не расставшейся со своими плебейскими замашками. Мужчины к ней гораздо более снисходительны. В их глазах она выглядела натурой взбалмошной, но несомненно незаурядной. Посол Габсбургов при французском дворе Флоримон-Клод, граф де Мерси-Аржанто в письме императрице Марии-Терезии характеризовал герцогиню де Шон как особу, «славную своим умом, а еще более — беспорядочным и экстравагантным поведением, нарушающим всякие запреты»634. Близко знавший герцогиню провинциальный интендант и литератор Габриэль Сенак де Мейян посвятил ей несколько проникновенных страниц в своих мемуарах. По его словам, мадам де Шон была «особой редкостного ума», она «никогда не была красива, но имела примечательную наружностьбЗ 5. Глядя в ее сияющие, выразительные глаза, можно было представить себе орла, который поднимается и парит в облаках. <.. > Пока ум ее дремал, она держалась застенчиво и скованно. Ей недоставало грации, которая появляется лишь благодаря некоей гармонии, и все ее жесты и движения отвечали пылкости ее ума. Даром мыслить она обладала в высшей степени. Преобладающими качествами ее ума были необыкновенная живость восприятия, исключительная проницательность и богатейшее воображение. Мысль, казалось, являла собой сущность ее натуры; можно сказать, что она была предназначена единственно для применения своих умственных способностей. <…> Ее ум напоминал солнечную колесницу, покинутую Фаэтоном. <…> Она никогда не стремилась блистать. Тот, кому все дается без труда, стоит выше претензий. Она растрачивала ум подобно тому, как транжира тратит деньги: не для того, чтобы казаться, а просто из удовольствия тратить»636.

В этих разноречивых суждениях проглядывает не только черная зависть женщин к сопернице, с одной стороны, и благосклонность мужчин к экстравагантной даме, с другой. Существеннее то, что современники, принадлежавшие к одному и тому же высшему аристократическому кругу, оценивали поведение мадам де Шон, ориентируясь на разные системы ценностей.

Обе маркизы судили о госпоже де Шон, руководствуясь нормами и требованиями придворного общества. Достойный член этого общества должен уметь управлять своими чувствами, и отсутствие самоконтроля оценивалось негативно637. Для особы, по рождению не принадлежавшей к высшей знати, это было вдвойне недопустимым. Тот, кто попал «из грязи в князи», должен особенно внимательно следить за своим поведением и не допускать никаких вольностей. Маркиза де Креки в своих воспоминаниях упомянула несколько известных ей мезальянсов, и среди выскочек, ставших женами аристократов, лишь одна вызвала ее одобрение. Это некая мадемуазель Маццарелли, по мужу маркиза де Сен-Шамон. Госпожа де Креки характеризует ее как женщину бедную и незнатную, но вместе с тем честную и умную. В чем же, по мнению маркизы де Креки, выражались ее честность и ум? В воспоминаниях описано, как скромно держалась новоиспеченная мадам де Сен-Шамон в присутствии знатных особ и согласилась приблизиться к ним, лишь когда ее самым любезным образом пригласили638. Плебейке полагалось знать свое место. То, что у прирожденной аристократки могло бы сойти за новомодную естественность поведения, у дочери финансиста мадам де Шон воспринималось как проявление ее дурной плебейской натуры. В глазах придворного общества герцогиня де Шон давала волю своим «низменным» чувствам и инстинктам именно потому, что была женщиной низкого происхождения, а не истинной аристократкой.

Сенак де Мейян смотрит на нее глазами литератора-просветителя, для которого светский человек — это актер, скрывающий под лживой маской свою подлинную человеческую натуру. У кого-то она может быть ничтожной, а у другого — необычайно богатой. Замысел Сенака де Мейяна состоял в том, чтобы показать эту подлинную сущность мадам де Шон, и для него в высшей степени привлекательно то, что она «не стремилась блистать», «казаться».

Характером, вкусами и увлечениями герцогиня походила на других членов семьи. Ее старший брат Жозеф Бонье де ла Моссон, унаследовавший от отца должность генерального казначея штатов Лангедока, прославился скандальными любовными похождениями, но в то же время увлекался научными исследованиями и был заядлым коллекционером. Его кабинет физики и механики, химическая и фармацевтическая лаборатории, коллекция чучел животных почитались в числе лучших в Европе и были открыты для публики. Добившийся успеха финансист стремился к общественному признанию. Средством завоевать уважение в глазах окружающих стало меценатство639. Именно он пристрастил своего зятя герцога де Шона к научным экспериментам. Герцога и финансиста, столь далеких друг от друга по социальному происхождению, сблизили родственные узы и общие интересы. Они подолгу увлеченно вместе работали.

Бравый вояка де Шон, прославившийся в битве при Фонтенуа, стал ученым-естествоиспытателем. Теперь вся жизнь этого, по словам Гонкуров, «честного человека своего века» «сплошь состояла из исследований, опытов, решения задач. У него не было друзей за исключением коллег из Академии наук»640. Он занимался физикой, естественной историей, астрономией, изобрел приборы для наблюдений за движением планет и машину, воспроизводящую грозовой разряд. Его последняя, опубликованная незадолго до смерти работа была посвящена «Наблюдениям за прохождением Венеры перед Солнцем».

В своих интеллектуальных запросах герцогиня не уступала мужу и брату и имела репутацию ученой особы. Она увлекалась науками и общалась с Вольтером. Для этой женщины, которая так и не стала своей в кругу высшей аристократии, академический мир давал возможность самоутвердиться. Здесь она, подобно другим светским дамам, могла заниматься меценатством и на выборах в Академию хлопотать за своих фаворитов641.

Ее сын был буян и повеса. Имя молодого герцога де Шона вошло в историю из-за нашумевшей ссоры с Бомарше. Герцог приревновал его к актрисе Менар, вызвал на дуэль, а потом, не в силах ждать, ворвался к нему в дом, учинив погром и потасовку642. Говорили, что недостойное поведение сына немало ускорило смерть отца. Старый герцог де Шон скончался в 1769 г. Вскоре его наследство стало предметом судебной тяжбы между вдовой и сыном. Парижский парламент (высшая судебная палата) вынес решение, но сын остался им недоволен и направил кассационную жалобу в королевский совет.

Представлять дело в совете было поручено докладчику прошений королевского дворца г-ну Марсьялю-Анри де Жьяку. Он происходил из старого рода провинциального дворянства мантии. Один из его предков в XIV в. был канцлером Франции, а в XVII–XVIII вв. де Жьяки занимали должности в парламенте Бордо. Марсьяль-Анри, сын контролера канцелярии парламента Бордо, начал свою карьеру королевским советником. Затем он получил весьма престижную должность докладчика прошений королевского дворца и в этом качестве стал членом королевского совета и Парижского парламента643. На основании представления, сделанного де Жьяком, совет вынес решение в пользу вдовы герцога де Шона. После выигранного процесса герцогиня, заручившись согласием короля, вышла замуж за докладчика прошений.

Отзывы о де Жьяке разноречивы. Биографы к нему, как правило, благосклонны и изображают его умным и обаятельным человеком. Гонкуры пишут, что «докладчик прошений был хорош собой; этот галантный, скромный, остроумный и ловкий человек выглядел моложе своих тридцати пяти лет»644. Однако в изображении современников наш герой выглядит малосимпатичным. Мерси-Аржанто аттестовал его как личность «крайне ничтожную как по происхождению, так и по своим личным качествам»645. Убийственную характеристику де Жьяку дала маркиза де Креки:

«Был в Париже <.. > в одной из палат прошений некий безусый советник по имени г-н де Жьяк: самый педантичный, смехотворно кокетливый и наискучнейший законник. Он выглядел как нарумяненный скелет, разряженный в лиловую тафту. Он бренчал на мандолине, поджимая губки и строя глазки. Ему казалось, что он сочинил музыку и слова трагической оперы, хотя на самом деле он лишь приноровился фабриковать скороспелые пьески — то была поэзия, лишенная содержания и потому легкая»646. Трудно сказать, что в большей мере нашло отражение в этих словах: личные качества господина де Жьяка или характерный для светского человека взгляд на скандальную ситуацию и ее виновника. Каким вообще может быть судейский? Конечно же, скучнейшим педантом низкого происхождения. Если судейский неравнодушен к искусству, то он претенциозен и смешон. Если он вдобавок женится на престарелой герцогине, он претенциозен и смешон вдвойне. Мерси-Аржанто еще добавляет, что де Жьяк «плебейского происхождения, выходец из Гаскони, и ему удалось затесаться в ряды дворянства лишь благодаря своему положению человека мантии и докладчика прошений»647. Это явно не соответствует действительности. Де Жьяк хоть и не герцог, но все же потомственный дворянин, чего никак нельзя сказать о вдовствующей герцогине, у которой отец был казначеем провинциальных штатов Лангедока, а дед торговал сукном648.

30 ноября 1773 г. был заключен брак между докладчиком прошений королевского дворца господином де Жьяком и герцогиней де Шон. Обоим новобрачным пришлось поплатиться за свое сумасбродство. Мадам де Жьяк лишилась прав на полагающиеся герцогине придворные почести. Наказание, постигшее самого де Жьяка, с присущей ей язвительностью описывает маркиза де Креки: «Парижский парламент решил проучить г-на де Жьяка <…>. Ему пришлось покинуть магистратуру, и король выслал его в Бареж. Мы видели, как он там прогуливается вдоль ручья, одетый наподобие оперного пастушка, под зонтиком, украшенным цветами шиповника, и с тростью в руке»649. Впоследствии его также заставили продать должность, приобретенную незадолго до свадьбы. На страницах одной из многочисленных анонимных «Секретных литературных корреспонденций» XVIII в. письмо с пометкой «Из Версаля, 20 июля 1775 г.» сообщает, что докладчик прошений г-н де Жьяк, «наделавший столько шума» своей женитьбой, был вынужден оставить место сюринтенданта финансов, доменов и дел королевы и продать эту должность парижскому интенданту Бертье де Совиньи650.

Брак законника с герцогиней оказался неудачным. По мнению Сенака де Мейяна, причиной всему стало необузданное воображение этой женщины: «Если воображение рисовало ей прелести любви, она покорялась; ее рассудок руководил сердцем и чувствами и умел тут же украсить избранный предмет самыми блестящими качествами. И тот же деятельный, беспокойный, стремящийся узнать и вникнуть рассудок разрушал собственное произведение; чары рассеивались, и таким образом она делалась непостоянной. Так как рассудок ее совсем не состарился, она и в шестьдесят лет была подвержена всем ошибкам молодости»651. Как бы то ни было, супруги расстались, не прожив и года вместе. Бывшая герцогиня удалилась в обитель Валь-де-Грас «со своими попугаями и макаками»652. Там она и умерла в конце 1782 г., успев перед смертью сказать свою последнюю остроту, увековеченную известным моралистом Никола Шамфором в его «Характерах и анекдотах». Лежащую уже на смертном одре мадам де Жьяк известили о том, что священник принес последнее причастие, а супруг желает с ней проститься. «Он здесь?» — спросила умирающая. «Да». — «Пусть подождет: он войдет вместе со священником»653.

Де Жьяк через несколько месяцев снова женился, на сей раз — будто по контрасту с первым браком — на бедной юной сироте. Все следующие годы он являл собой пример добропорядочного отца семейства. Конец идиллии положила революция. В 1793 г. де Жьяк как профессиональный юрист позволил себе публично высказать замечания о якобинском проекте конституции, и кара последовала незамедлительно. Его арестовали в полученном по наследству от вдовы герцога замке Сен-Лё и отправили на гильотину. Если его взбалмошная первая супруга сошла в могилу со светской остротой на устах, то основательный законник де Жьяк будто бы произнес перед казнью настоящий афоризм: «Я надеялся найти судей, но встретил лишь палачей»654.

Однако вернемся к первой женитьбе де Жьяка и посмотрим, как реагировали на нее окружающие и что именно их возмущало. В оставленных ими документах, записках и воспоминаниях обнаруживаются три различные версии случившегося казуса. Чаще всего дело преподносится как мезальянс (эта трактовка нашла отражение почти во всех источниках за редкими исключениями, о которых будет сказано особо).

Так, в мемуарах маркизы де Креки мы находим светский анекдот о том, как люди, ставшие объектом розыгрыша, приняли его всерьез и что из этого вышло. Якобы маршал де Ришельё забавы ради, зная о желании овдовевшей герцогини вторично выйти замуж, пустил слух о ее скорой свадьбе с де Жьяком. Будущие супруги в то время, по словам маркизы, «совсем не знали друг друга. Этот слух распространяется по всему Парижу; им тоже об этом рассказывают; г-жа де Шон просит показать ей экипаж, ложу и самого г-на де Жьяка, et vice versa со стороны советника по отношению к герцогине. Они обращают друг на друга внимание, сближаются, знакомятся, влюбляются и наконец женятся»655. С точки зрения маркизы де Креки, для герцогини этот поступок представлял собой чистое сумасбродство (так как жених гораздо ее моложе и ниже по социальному статусу), для де Жьяка — брак по расчету, компрометирующий его достоинство судьи.

Мерси-Аржанто, докладывая о занятном происшествии в письме Марии-Терезии, обращает внимание на разницу в социальном статусе, возрасте и имущественном положении супругов. «Этот Жьяк, человек крайне ничтожный как по происхождению, так и по своим личным качествам, хотя и не лишенный изворотливости, к тому же без состояния и без средств, вздумал всем обзавестись, снискав расположение вдовствующей герцогини де Шон. В результате эта дама решила выйти за него замуж и написала г-же дофине, чтобы заручиться ее согласием на бракббб. Новость о предполагаемом браке сразу же вызвала множество насмешек при дворе; во всяком случае, повод тому был: герцогине де Шон <.. > шестьдесят лет; ей принадлежат пятьдесят тысяч экю ренты и титул, который ставит ее на одно из первых мест при французском дворе. Г-ну де Жьяку тридцать лет; он плебейского происхождения <…>». Де Жьяк, по словам Мерси-Аржанто, «устроил при дворе смехотворный спектакль»; для герцогини же это был союз, «несовместимый с ее титулом»657.

«Секретные записки к истории республики литераторов во Франции»658 повествуют о сумасбродстве герцогини, толкнувшем ее на нелепый мезальянс. Один из авторов «Секретных записок», публицист Муфль д’ Анжервиль, 5 декабря 1782 г. извещает о смерти «вдовствующей герцогини де Шон, которая из-за нелепой и безумной любви потеряла свое имя, достоинство и табурет»659. Когда у нее открылись глаза на этот низкий брак, она сама прозвала себя «Жьяковой женой»660.

Итак, с точки зрения многих, включая саму мадам де Шон, скандальный характер данного дела состоял в том, что имел место мезальянс. Насколько вообще скандальной, в свете социальных норм Франции Старого порядка, выглядела такая ситуация, когда статус невесты оказывался выше, чем статус жениха?

Есть целый ряд исследований матримониальной стратегии французской аристократии. Они показывают, что для всех аристократических групп (военной знати, высшего чиновничества, финансовой аристократии) была характерна тенденция к эндогамности, дополнявшейся гипергамией женщин. То есть герцоги женились на дочерях чиновников и финансистов, но не отдавали за них своих дочерей. До 1723 г. включительно известен лишь один случай брака дочери герцога д’ Юзес и дворянина мантии, государственного секретаря Летелье (1691). Историк Жан-Пьер Лабатю характеризует этот случай как исключительный и труднообъяснимый^!. Однако с тех пор прошло немало лет, и каких! В век Просвещения нравы изменились. Может быть, барьеры между различными группами аристократии стали менее жесткими? М. Антуан применительно к XVIII в. пишет о присущей чиновничеству королевского совета тенденции заключать браки в своей среде, но подчеркивает, что это правило не было жестким. В реальной жизни семьи, принадлежавшие к разным социальным группам, зачастую вступали между собой в родственные связи. По мнению одного из мемуаристов XVIII в., «во Франции нет правил насчет браков»662. Эту точку зрения разделяет и историк Франсуа Блюш, отмечающий, что мезальянс всегда был «характерной чертой истории французских высших классов»663. Антуан подтверждает эти высказывания целым рядом примеров664. Однако сами упомянутые им случаи свидетельствуют о том, что, за исключением женитьбы будущего канцлера Рене-Никола Мопу на дочери маркиза де Роншероля, речь шла о браках дочерей и сестер членов королевского совета с представителями придворной знати, то есть это были примеры гипергамии женщин. Следовательно, у нас нет достаточных оснований говорить об изменении матримониального поведения французской аристократии во второй половине XVIII в. Брак вдовы герцога с докладчиком прошений представлял собой мезальянс совершенно исключительный, хотя сам по себе еще не давал основания для скандала и тем более для «оргвыводов» по отношению к де Жьяку.

Вместе с тем он дал обильную пищу для разговоров и пересудов. Причем за интересом французского общества к этому необычному браку стояло нечто большее, чем свойственное многим людям всех времен и народов удовольствие копаться в чужом грязном белье. О деле де Жьяка судачили не только салонные сплетники. Об этом примечательном казусе писали авторы литературных корреспонденций и рукописных газет, а австрийский посол счел нужным сообщить о нем императрице. Причина столь нездорового общественного интереса к событию из частной жизни в том, что в данном случае речь шла о нарушении официальной иерархии внутри придворного общества. Такого рода нарушение относилось не к частной сфере межличностных отношений, а, если воспользоваться выражением Юргена Хабермаса, к «публичной сфере, структурированной представительством». Дело получило широкий резонанс, потому что по своєму характеру оно было не частным, а общественным. В мемуарах мадам де Креки есть характерная запись, датированная 1784 г.: «Среди угрожающих общественному порядку симптомов разложения особенно пугающими выглядели частые самоубийства и бесстыдные мезальянсы»665. По словам потрясенной маркизы, в 1784 г. в Париже имели место целых четыре самоубийства и столько же мезальянсов (разумеется, она говорила лишь о том Париже, который находился в поле ее зрения, то есть о высшем свете). При этом все мезальянсы, о которых пишет маркиза, — это браки аристократов с певицами, актрисами и прочими женщинами низкого происхождения, а также брак принца Савойского с девушкой из дворянской, но не титулованной семьи. Случалось ли обратное, то есть были ли аналоги экстравагантному поступку мадам де Шон? Вполне возможно, но они не получили столь широкой огласки. Один из авторов «Секретных записок», Пиданза де Меробер, делает запись, датированную 16 января 1774 г.: «Хотя смехотворные браки некоторых дам высшего света, заключенные по примеру брака госпожи герцогини де Шон, были тайными, многие не решаются поверить, что они имели место в действительности; в числе прочих речь идет о браке госпожи герцогини де Бранка с аббатом Черрати, госпожи маршальши д’ Эстре с г-ном Лефевром д’ Амекуром, советником прежнего парламента, госпожи графини де Жизор с г-ном Латур-Дюроком, военным, прохвостом и интриганом и т. д.»666 В остальных источниках эти факты обойдены молчанием, следовательно, хотя мезальянс и являлся предметом обсуждения в обществе, его одного, по-видимому, было недостаточно для того, чтобы такое обсуждение началось. Требовались некие дополнительные обстоятельства, способные возбудить оживленные пересуды.

Более того, мезальянс в принципе вовсе не обязательно должен был вызвать осуждение. Он мог оцениваться по-разному: не только как бесстыдное пренебрежение принятыми в обществе правилами поведения, но и как попытка человека освободиться от навязанной ему извне жесткой регламентации и жить в гармонии со своими чувствами. В последнем случае мезальянс вызывал если и не одобрение, то понимание. У де Жьяка и мадам де Шон были знаменитые предшественники — Антонен Номпар де Комон, герцог де Лозен и Мадемуазель де Монпансье (дочь Гастона Орлеанского и двоюродная сестра Людовика XIV). Если Гонкуры называют де Жьяка «Лозеном в мантии», то наверняка эта аналогия приходила в голову и людям второй половины XVIII в. В то время мемуары Мадемуазель де Монпансье пользовались известностью и были не раз переизданы. Вольтер в «Веке Людовика XIV» посвятил несколько прочувствованных страниц истории несчастной тайной женитьбы де Лозена. Прославленный философ замечал, что в истории можно найти сотни подобных примеров, даже в азиатских странах, где правители

— «еще большие деспоты, чем король Франции»667. Брошенное как бы мимоходом упоминание об азиатских деспотах совсем не случайно, так как для Вольтера де Лозен — невинная жертва монаршего деспотизма. Король сначала дал ему согласие на брак, а затем взял свое слово обратно. Де Лозен, не посчитавшись с запретом, все-таки тайно женился на Мадемуазель де Монпансье, за что и был подвергнут длительному тюремному заточению. «Может ли тот, кто олицетворяет государство, так жестоко наказывать гражданина, не нарушившего никаких законов справедливости? — восклицал Вольтер. — Может ли король быть к человеку более суровым, чем закон?»668 По мнению философа-просветителя, король, запрещая брак де Лозена с Мадемуазель де Монпансье, а затем наказывая де Лозена, проявил беззаконие и произвол. Придворное общество отнеслось к ним со злорадством и осуждением. Симпатии Вольтера всецело отданы де Лозену и Мадемуазель. С его точки зрения, они вольны были устраивать свою частную жизнь по собственному усмотрению. Осуждать их никто не вправе, так как законов они не нарушали. Тот же самый тезис: я ведь не нарушил никаких законов! — будет впоследствии одним из основных доводов де Жьяка в свою защиту. Люди века Просвещения, читавшие «Новую Элоизу», признавали естественным стремление индивида сломать давящие рамки установленных правил. Примечательно, что в «Энциклопедии» Дидро и д’ Аламбера статья «Мезальянс» вообще отсутствует. Нарушение принятых в придворном обществе норм поведения находило себе оправдание в принципах просветительской морали.

Однако в случае с де Жьяком и мадам де Шон неравенство супругов состояло не только в различии их социальных статусов. Невеста была еще и намного богаче жениха, который получал в свое распоряжение как отсуженное с его помощью герцогское наследство, так и приданое жены. После кончины супруги де Жьяк унаследовал солидное состояние, оцениваемое в 12 млн ливров669. Это обстоятельство особо подчеркивала маркиза де Креки. По ее словам, де Жьяк «скомпрометировал свое парламентское достоинство, женившись на сумасбродке из-за денег»670, за что и был наказан коллегами. На то, что де Жьяк явно вступал в брак по расчету, указывали также Мерси-Аржанто (с презрением) и автор «Секретной литературной корреспонденции» (скорее со снисходительной иронией)671.

Было бы опрометчивым полагаться в данном случае на мнение мадам де Креки и усматривать в этом причину разгоревшегося скандала. В обществе, где брак рассматривался как союз не столько индивидов, сколько семей, брак по расчету представлял собой явление совершенно нормальное и не предосудительное. «Придворно-аристократический брак в самом деле никоим образом не имеет своею целью того, что обыкновенно называется „семейной жизнью" в буржуазном обществе: при заключении браков в этом кругу решающим оказывается в первую очередь „учреждение" и „продолжение" своего „дома", соответствующее рангу мужа, по возможности увеличивающее его престиж и его связи. Цель брака — увеличение или по крайней мере закрепление ранга и авторитета вступающих в брак особ как представителей своего дома»672. Этим объяснялось отмеченное выше распространение гипергамии женщин: в интересах рода можно было взять богатую невесту из семьи с относительно низким социальным статусом. Поведение де Жьяка вполне следовало данной «логике престижа». Он нашел себе невесту с хорошим приданым. Невеста — вдова герцога? Что ж, тем хуже для нее, но не для жениха. В женитьбе на богатой вдове ничего неприличного не было.

Правда, в союзе де Жьяка с мадам де Шон имелось одно весьма пикантное обстоятельство. Невеста ведь была лет на тридцать старше жениха. На разницу в возрасте между де Жьяком и мадам де Шон обращают внимание маркиза де Креки, Шамфор, Мерси-Аржанто и автор «Секретной литературной корреспонденции». Причем де Креки и Мерси-Аржанто лишь деликатно и без комментариев сообщают, сколько лет было де Жьяку и сколько герцогине. Только у Шамфора и в «Секретной литературной корреспонденции» (о которой подробнее речь пойдет ниже) мы встречаем выраженное со всей определенностью мнение о данном обстоятельстве как о нежелательном и способном вызвать пересуды. Шамфор изображает случившееся исключительно как историю брака между престарелой герцогиней и молодым магистратом: «Госпожа де Креки, говоря с герцогиней де Шон о ее браке с г-ном де Жьяком, после неприятных последствий этого брака сказала, что она должна была бы все это предвидеть, и подчеркнула разницу в возрасте. Мадам, — сказала ей г-жа де Жьяк, — знайте, что женщина, бывающая при дворе, никогда не стареет, а судейский всегда старик»673. При этом о какой-либо материальной заинтересованности со стороны де Жьяка Шамфор не говорит ни слова.

Разницу в возрасте общественное мнение в целом воспринимало спокойнее, чем разницу в социальном статусе, именно потому, что брак представлял собой союз не индивидов, а семей. Возраст супругов — это их индивидуальная характеристика, не оказывающая влияния на общественное положение или престиж семьи, в то время как социальный статус индивида характеризует не только его, но и его семью.

Вот авторитетное мнение на сей счет автора многочисленных популярных трактатов о правилах хорошего тона, аббата Жана-Батиста Морвана де Бельгарда: «Если старая дама вступает в брак с молодым человеком, то вправе ли она жаловаться на пренебрежение с его стороны? Я знаю, что он обязан быть с ней любезным и предупредительным в благодарность за те расходы, на которые она идет ради него. Но если она требует большего, если ждет неустанной заботы, любви и нежности, то она жестоко просчитается. Дорине пятьдесят лет; она вышла замуж за Филиста. которому только тридцать; он красив и хорошо сложен, любит тратить деньги и играть по-крупному. Дорина на все готова ради своего молодого супруга; она оплачивает его расходы; у него прекрасный экипаж и роскошный стол; но он совсем не любит Дорину, презирает ее, не выказывает ей ни малейшего почтения. Это бесчестный человек: благопристойность обязывает его возмещать соблюдением некоторых приличий недостаток любви к престарелой супруге, которая щедро дает деньги для оплаты всех его расходов»674. Таким образом, с точки зрения моралиста, сам по себе такой брак не являлся чем-то скандальным. Оба супруга просто должны были вести себя в этой ситуации как подобает воспитанным людям и соблюдать внешнюю благопристойность.

Кроме того, если смотреть на вещи в свете основополагающей просветительской оппозиции «естественное чувство»/«предрассудки», то союз 30-летнего де Жьяка с 60-летней герцогиней мог выглядеть столь же естественным и непредосудительным, как и союз людей с разным социальным статусом. И век Просвещения дал тому немало примеров. Среди самых знаменитых — многолетние близкие отношения между упоминавшейся здесь в другой связи маркизой дю Деффан и английским поэтом Горацио Уолполом. О подобных делах могли судачить в свете, но оснований для громкого скандала они все-таки не давали.

Смысл второй версии происшествия состоит в том, что оно трактуется как дело о коррупции. С такой точки зрения события представлены в трех источниках: в письмах Мерси-Аржанто, в «Секретной литературной корреспонденции» и в бумагах, исходящих от членов королевского совета. Мерси-Аржанто рассказывает о том, как последние подали королю прошение исключить де Жьяка из их числа: «Г-ну де Жьяку вменялось в вину то, что сей докладчик прошений, готовый жениться на герцогине де Шон, заключил означенный союз в то время, как он выступал докладчиком процесса герцогини против ее сына, каковой и проиграл процесс. Вследствие этого, так как г-н де Жьяк запятнал себя подозрениями в обольщении и сговоре, правосудие требовало лишить его должности в магистратуре. <.. > проступок г-на де Жьяка не допускал никаких извинений, а его совершенно абсурдное поведение еще усугубило вину <…>>>675. Таким образом, в пересказе австрийского посла история была подана сразу в двух ракурсах. С точки зрения французской придворной знати: как смехотворный неравный брак между молодым выскочкой и престарелой богатой герцогиней. С точки зрения чиновников королевского совета: как грубое нарушение профессиональной судейской этики, заключающееся в потворстве одной из тяжущихся сторон в целях извлечения материальной выгоды.

В письме из «Секретной литературной корреспонденции», помеченном «Из Версаля, 9 июля 1780 г.»676, читаем: «Г-н де Жьяк, докладчик на процессе герцогини де Шон, ставший затем ее супругом, был обвинен недоброжелателями в том, что он заполучил прелести герцогини, увядшие от долгого сидения на табурете, а также ее очаровательную шкатулку с драгоценностями благодаря нечестному докладу во время процесса. В этой стране, где все люди честные, результатом стало то, что докладчика прошений отстранили от исполнения его обязанностей, вынудили продать должность сюринтенданта двора королевы и т. д.»677. Здесь де Жьяку вменяется в вину уже настоящее должностное преступление: он-де заведомо неверно представил дело в благоприятном для одной из тяжущихся сторон свете, чтобы завоевать доверие и симпатию своей клиентки и вступить с ней в выгодный брак. Суть дела, как излагает его автор «Секретной литературной корреспонденции», именно в этом, тогда как различия в возрасте и социальном статусе супругов предстают второстепенными, хотя и весьма пикантными обстоятельствами, способными придать казусу более широкую огласку.

Все рассматривавшиеся до сих пор отклики принадлежат тем, кто наблюдал за скандалом со стороны. Познакомимся теперь с архивными материалами по «делу де Жьяка», которые позволяют нам узнать точку зрения как самого «скандалиста», так и его рассерженных коллег из королевского совета.

Согласно отчету о деле, составленному деканом королевского совета Жаном-Батистом д’ Агессо, 22 октября 1773 г. он вместе с одним из старейших государственных советников, Жаном-Франсуа Жоли де Флёри, после заседания подошел к канцлеру Мопу и предупредил того, что докладчик прошений де Жьяк готовится вступить в брак с герцогиней де Шон, чей процесс он недавно докладывал, и что герцогиня дала ему денег на приобретение должности сюринтенданта двора дофины. Основываясь на этих фактах, два уважаемых советника обратились к канцлеру с просьбой ходатайствовать перед королем об отстранении де Жьяка от участия в работе совета. Несговорчивый Мопу, однако, просьбе не внял, и тогда на следующий день д’ Агессо собрал у себя 14 государственных советников678. Они решили обратиться напрямую к королю и составили для него докладную записку, в которой отмечалось:

«1) что г-н де Жьяк был докладчиком процесса госпожи герцогини де Шон против ее сына;

2) что едва процесс закончился, как он приобрел должность по цене гораздо более высокой, чем та, которую платил его предшественник;

3) что, когда стали выяснять скрытые причины столь странного события, распространился слух о женитьбе г-на де Жьяка на г-же герцогине де Шон <.. >;

4) что гг. члены совета не могли не обнаружить в поведении г-на де Жьяка доказательств интриги, начатой в то время, когда он был докладчиком г-жи де Шон.

Они просили Короля запретить г-ну де Жьяку появляться в Совете»679. Докладная была передана королю в тот же день. Однако и де Жьяк не дремал. Он, со своей стороны, тоже сочинил две докладные записки на имя короля. Аргументы, выдвинутые де Жьяком в свою защиту, в основном сводились к следующему: он никогда не виделся с мадам де Шон до того, как его назначили докладчиком на ее процессе против сына; мадам де Шон вообще не являлась тяжущейся стороной, а он сам — ее судьей, так как речь шла о рассмотрении поданной сыном кассационной жалобы на решение Парижского парламента (единственной тяжущейся стороной в деле выступал молодой герцог де Шон); преисполненная благодарности, мадам де Шон решила вознаградить своего достойного докладчика за торжество правосудия и, ни слова ему не говоря, начала хлопотать о приобретении для него должности, а затем сама предложила заключить брачный союз; он-де поначалу сопротивлялся, но «затем ум и душевные качества этой дамы его тронули»680, тем более что дама проявляла настойчивость; наконец, четыре месяца спустя после слушания дела он решил, что необходимый срок давности уже истек и препятствий для брака с герцогиней больше нет. «Когда слушание дела завершено, отношения судьи и сторон прекращаются; между ними остаются лишь отношения, присущие человеку и гражданину, и им полностью возвращаются права, дарованные природой и законами»681, — утверждал он. Впрочем, в своей первой докладной записке на имя короля де Жьяк заявлял о том, что, узнав о впечатлении, произведенном его близящейся женитьбой на господ членов совета, он готов от нее отказаться, «пока ложные предрассудки не будут побеждены»682. Но это не помогло.

В ответ на записки де Жьяка 22 ноября 1773 г. 19 государственных советников составили новое письмо королю. В нем они опять обращали внимание на то, что де Жьяк вступил в недопустимые для судьи отношения с одной из тяжущихся сторон, а затем, в результате брака с герцогиней, получил в качестве приданого то самое имущество, которое и составляло предмет тяжбы. «Итак, значит, впредь дозволено сразу после решения суда заключать сделки с заинтересованной стороной, только что участвовавшей в процессе, принимать от нее всякого рода подношения, подарки, услуги? Как знать, не был ли уговор достигнут перед решением суда.

Если бы подобное могло стать правилом, правосудие превратилось бы в торг. Сколь опасно было бы для подданных Короля позволить судьям рассматривать выносимые ими постановления по делам как способ извлечения дохода.

Г-н де Жьяк ссылается на то, что законы на сей счет молчат. Горе тому, кто в подобном случае обращается к книгам. Законами не предусмотрено, что могут быть судьи, полагающие допустимым принимать подношения»683. И в заключение они опять потребовали, чтобы де Жьяку было навсегда заказано появляться в совете.

Отличительная особенность рассуждений рассерженных советников — отсутствие столь хорошо знакомой нам по другим документам темы мезальянса. Есть лишь намеки на разницу в материальном положении супругов: де Жьяк, у которого не могло хватить денег на покупку должности сюринтенданта при дворе дофины, вступил в брак с женщиной, несомненно, богатой. Доминирует же здесь тема коррупции. Докладчика прошений обвиняют не в том, что он вступил в неравный брак, а в том, что, обязанный как судья сохранять беспристрастность, он вступил в личные отношения с мадам де Шон и приобрел должность сюринтенданта на ее деньги. Отметая возражения де Жьяка и его ссылки на права человека и гражданина, члены совета аргументируют свою непреклонную позицию тем, что за внешней свободой поведения докладчика прошений скрывается грязная продажность. В интерпретации коллег де Жьяка женитьба выглядит скорее уловкой, нацеленной на то, чтобы замять уже разгорающийся скандал и придать более благопристойный вид заключенной сделке. Не случайно де Жьяк, оправдываясь, будет настаивать на том, что вопрос о браке между ним и герцогиней обсуждался уже в то время, когда он покупал должность сюринтендантаб 84.

В докладных записках де Жьяка тоже нет ни слова ни о каком мезальянсе, что вполне естественно. Он ведь пытался опровергнуть не насмешки светских дам и господ, а обвинения своих коллег. Обвиняли же его в коррупции. В 1773 г. попытки оправдаться, как мы знаем, не удались, но де Жьяк не сдавался. В июле 1778 г. он снова подает докладную записку на имя уже другого короля, Людовика XVI. В ней он с некоторыми вариациями повторяет прежние аргументы, добавляя следующую сентенцию: «что же касается несоразмерности положения и богатства между ним и г-жой герцогиней де Шон, то впервые возникла мысль обесчестить человека из-за того, что он женится на женщине богаче, чем он сам»685.

Летом 1780 г., согласно «Секретной литературной корреспонденции», де Жьяк обратился к королю с патетическим письмом, в котором бросал в лицо своим недоброжелателям их же обвинения в продажности и объявлял себя жертвой интриг со стороны Жоли де Флёри и хранителя печатей Миромениля: «Меня удивляет, что при самом справедливом, более всего остерегающемся интриг Короле бесхарактерный министр [Миромениль] и жестокий государственный советник [Жоли де Флёри] — два человека, которые не любят ничего кроме денег, — смогли преодолеть его справедливое недоверие! Мое уважение к Вашему Величеству заставило меня вот уже три года молча ждать торжества правосудия, которого я мог бы добиться, если бы мне было позволено вызвать этих особ в суд. Если ваше милосердие способно защитить их от бесчестья, то как оно может оставить обесчещенным самого невинного и верного из подданных?.. Разве при вашем дворе, Сир, Кончини менее уязвимы, чем при дворе великого Генриха? — Вы, Сир, не уступаете ему ни в справедливости, ни в упорстве, так что позвольте подданному, который Вас боготворит, поразить двух злодеев» и т. д.686 При этом автор «Секретной литературной корреспонденции» сообщает, что ходят даже слухи о возможном производстве де Жьяка в государственные советники. Но этого не произошло. На протяжении долгих лет он добивался также возмещения убытков, которые понес в результате отстранения от работы в совете. На сей счет сохранились документы, относящиеся к 1775 и 1788 гг. В первый раз генеральный контролер финансов Тюрго ему отказал, а в 1788 г., в момент острого финансового и политического кризиса, который переживала тогда Франция, уже ни у кого не было желания разбираться с забытым делом пятнадцатилетней давности.

Таким образом, коллеги обвиняли де Жьяка в лучшем случае в нарушении профессиональной этики, в худшем — в коррупции. Странно, что эти серьезные обвинения — а ведь именно они послужили основанием для отстранения де Жьяка от участия в работе королевского совета — слабо отразились в откликах современников на событие. Из известных нам источников о них не сообщает никто, кроме Мерси-Аржанто и «Секретной литературной корреспонденции». И напротив, в воспоминаниях и записках современников на первый план выходит вопрос о мезальянсе, о котором вообще не упоминают члены королевского совета.

Это несоответствие особенно бросается в глаза при сопоставлении дела де Жьяка с развернувшимся в наши дни скандалом вокруг 60-летнего калифорнийского судьи Джорджа Треммелла, который занимался уголовным делом супругов-тайваньцев, арестованных по обвинению в похищении людей. В ходе разбирательства муж неожиданно заявил, что судья соблазнил его 30-летнюю жену и даже добивался от нее согласия на брак. Эти обвинения стали достоянием гласности. Судья все отрицал, но тем не менее был вынужден подать в отставку. Малоприятная история привлекла внимание журналистов687, и в центре дискуссии встал вопрос о том, действительно ли судья Треммелл нарушил нормы профессиональной этики и вступил в близкие отношения с подозреваемой или же инвективы в его адрес являются попытками запятнать репутацию судьи с целью отстранить его от ведения дела. Такие детали, как принадлежность судьи и женщины к разным общественным кругам, этнические различия между ними (Треммелл — белый, а женщина — китаянка) и разница в возрасте, упоминаются лишь как штрихи к портретам действующих лиц. Предметом обсуждения в прессе и в обществе становится не социальное неравенство судьи и замешанной в деле женщины, а сам факт их личных отношений. В XVIII в. произошло как раз наоборот. Тогда предметом публичной дискуссии стал не факт нарушения судьей норм профессиональной этики, а неравный брак.

Чем объясняется глухота современников к тем обвинениям в адрес де Жьяка, которые высказали его коллеги? Во-первых, в порядочном обществе вообще считалось неприличным говорить о деньгах, а ведь коллеги обвиняли де Жьяка, по сути дела, в продажности. В бумагах, адресованных членами королевского совета лично Его Величеству и не предназначенных для чужих глаз, об этом можно было сказать прямым текстом. Докладная записка королю о недостойном поведении одного из его чиновников — не светская беседа, и в ней вовсе не обязательно придерживаться правил хорошего тона. Но авторы прочих документов рассказывали историю де Жьяка, неукоснительно соблюдая все приличия. Во-вторых, разная реакция общества на дело де Жьяка и судьи Треммелла свидетельствует об изменившихся за прошедшие двести лет представлениях о публичной и частной сферах688. В настоящее время в сферу публичного интереса входят вопросы профессиональной этики судьи. Был ли судья честен? Сохранял ли он беспристрастность по отношению ко всем лицам, проходящим по делу? Считается, что именно эти вопросы должны волновать общество. Все остальное — подробности частной жизни, и уважающий себя журналист солидной газеты не может их смаковать.

Для современников де Жьяка вопрос о соблюдении им норм профессиональной этики оставался частным делом членов королевского совета. Разумеется, нельзя думать, что в XVIII в. работа государственных учреждений была наглухо закрыта от общественности. Общественное мнение настойчиво вторгалось в эту сферу: достаточно вспомнить известную кампанию по защите жертв судебного произвола, развернутую Вольтером. Однако вопрос о том, следовал некий член королевского совета правилам профессиональной этики или нет, большого интереса за пределами совета не вызвал. Это было частное дело самих чиновников, которое им предстояло выяснять в узком кругу. В глазах общественности все затмил брак с герцогиней. Мезальянс воспринимался не как факт частной жизни, а как дело, представляющее общественный интерес, так как он самым скандальным образом нарушал неписаные законы внутрисословной иерархии.

Однако члены королевского совета, как мы знаем, усматривали скандал вовсе не в женитьбе на герцогине, а в том, что де Жьяк в ходе судебного разбирательства принял от нее подношение в виде выгодной должности. В связи с этим, естественно, возникает вопрос: действительно ли в то время коррумпированность судьи являлась делом столь неслыханным, что сама по себе могла вызвать возмущение его коллег? Современники так не думали. Автор «Секретной литературной корреспонденции» с нескрываемой иронией пишет о том, что «в этой стране все люди честные», и потому нечестный поступок де Жьяка не мог остаться безнаказанным689.

Тем самым автор «Секретной литературной корреспонденции» дает понять, что некорректное поведение де Жьяка послужило лишь удобным поводом для его опалы, тогда как истинная причина кроется совсем в другом. В чем именно, данный источник умалчивает. Но об этом открыто заявляет сам де Жьяк и излагает нам уже третью версию происшедшего. С его точки зрения, дело имело политическую подоплеку. Так эта, казалось бы, совершенно частная история о мезальянсе вкупе с коррупцией оказывается вписанной в контекст крупных политических событий, потрясших Францию в последние годы правления Людовика XV.

Чтобы понять аргументацию де Жьяка, вспомним эти события. В начале 1771 г. канцлер Мопу при поддержке короля предпринял глубокую и имевшую важные политические последствия реформу системы правосудия. Существовавший во Франции обычай продажи судейских должностей упразднялся. Вместо прежних парламентов, где судьи являлись собственниками своих должностей, учреждались новые суды, члены которых назначались и могли смещаться по королевскому указу. Реформа Мопу, которую некоторые историки расценивают как проявление политики «просвещенного абсолютизма» во Франции, вызвала бурную реакцию в обществе. Естественным было негодование старой парламентской магистратуры, получившей неожиданную отставку. Но возмущалась не только она. Общественное мнение было в основном враждебно реформе, усматривая в ней проявление деспотизма и нарушение неписаных законов французской монархии690. Скандал вокруг женитьбы докладчика прошений де Жьяка неожиданно оказывается тесно связанным с реформой Мопу.

В докладной записке, составленной в 1788 г., де Жьяк настойчиво повторял, что женитьба на герцогине послужила лишь поводом для враждебных выпадов против него. Подлинная же причина в другом: «Мое имя, характер и чувства ко мне, которые г-н Канцлер де Мопу публично выказывал со дня своего вхождения в Совет и сохранил вплоть до самой моей опалы, — все это привело к тому, что у меня появились тайные враги… Моя душа, устремленная к добру, моя преданность друзьям в ущерб самому себе, мое чистосердечие и неспособность угождать невежеству и пороку только ожесточили их. Три министра и женщина, у которой была вся власть691, замыслили уволить Канцлера; благосклонность, коей удостаивали меня покойный Король, Монсеньер Дофин, Госпожа Дофина и вся Королевская семья, могла стать преградой их планам, поэтому они решили попытаться устранить меня любыми путями.

В это время г-н Мопу чувствовал слабость своего положения; он не знал, как противостоять сложившемуся против него заговору; политические неудачи мешали ему действовать, и, кроме того, его еще попытались лишить поддержки, которую, как полагали, я был в состоянии ему оказать». Итак, по словам де Жьяка, он стал жертвой политических интриг. С ним расправились враги канцлера Мопу, использовав как предлог брак с мадам де Шон. «Можно ли так насмехаться над честью Гражданина! — восклицает де Жьяк. — <.. > Я впервые узнал <…> что покойный Король, вразрез со священными правами граждан и предписаниями своих собственных законов, простым письмом, написанным от его имени декану Совета 10 декабря 1773 г., освободил меня от основных обязанностей, связанных с моим положением, не выслушав меня, не дав мне судей и не объявив мне своего, с позволения сказать, решения»692. На дворе был уже 1788 г., и то, что раньше преподносилось как несправедливость к «самому невинному и верному из подданных», теперь, в духе времени, следовало изображать как произвол и нарушение «священных прав гражданина».

Разумеется, на мнение одного де Жьяка полагаться нельзя. Ему гораздо приличнее было бы выглядеть жертвой политических интриг, нежели коррумпированным судьей. Но подтверждение этой версии мы находим в «Дневнике» книгопродавца Симеона-Проспера Арди. Этот насыщенный разнообразной информацией манускрипт представляет собой не столько дневник в собственном смысле слова, сколько рукописную газету. На протяжении многих лет Арди регулярно заносил в нее парижские происшествия и слухи и столь же регулярно читал все это посетителям своей книжной лавки. В записи от воскресенья 24 октября 1773 г. читаем: «Слухи, касающиеся г-на де Жьяка, докладчика прошений и креатуры г-на канцлера. Сегодня распространился слух о г-не де Жьяке, уроженце Бордо, докладчике прошений с 1768 г., примерно 35 лет от роду, только что получившем место сюринтенданта финансов, доменов и дел Госпожи Дофины <…>. Говорят, что он, выступив в Совете докладчиком в ходе процесса между вдовствующей герцогиней де Шон и ее сыном, герцогом де Шоном, — процесса, который герцогиня выиграла, вообразил не только возможным для себя претендовать на руку герцогини, но и даже предпринял шаги, чтобы добиться ее согласия. Государственные советники и докладчики прошений сочли его поведение по меньшей мере неподобающим; в первый раз они собрались, чтобы обсудить такое неосторожное поведение одного из членов Королевского совета, и постановили подать жалобу Господину Канцлеру, но так как Глава правосудия их не выслушал, они приняли решение собраться второй раз и составить докладную записку, которая и была подана Королю в Фонтенбло депутацией под председательством декана Государственного совета, г-на д’ Агессо. Эта записка возымела успех незамедлительно, ибо почти сразу после того, как она была вручена Его Величеству, г-н де Жьяк получил запрет впредь являться в Совет. В то же время он лишился пенсии в двенадцать тысяч ливров, предоставленной ему Канцлером, чьей креатурой он является. Наконец, говорят, что ему придется отказаться от места сюринтенданта финансов, доменов и дел Госпожи Дофины693, так же как и от должности докладчика прошений694, и затем, возможно, удалиться в провинцию, откуда он приехал. Радуясь унижению этого господина де Жьяка, все вспоминают, что в то время, когда члены Совета проявили роковую уступчивость и заместили во Дворце правосудия членов прежнего Парламента, он был шпионом господина Канцлера вместе с сыном последнего — г-ном Мопу, также докладчиком прошений, и давал Канцлеру полный отчет обо всем, что происходило на их заседаниях. Все это было еще свежо в памяти его коллег»695. Дневник Арди отчетливо передает бытовавшую в парижском обществе неприязнь и к реформе Мопу в целом, и к де Жьяку как ставленнику непопулярного канцлера.

Таким образом, вырисовывается приблизительно следующая картина. В высшем обществе абсолютистской Франции постоянно шла закулисная борьба, и ее участники никогда не отказывали себе в удовольствии унизить того, кто принадлежал к соперничающей группировке. Проведение глубокой политической реформы не могло не привести к обострению этой борьбы. А парламентская реформа Мопу была смелым и серьезным начинанием. Одни ее приветствовали, другие резко осуждали. Страсти накалились, сторонники и противники Мопу относились крайне враждебно к представителям противоположного лагеря. И в такой накаленной атмосфере докладчик прошений де Жьяк, известный как «человек Мопу», сам подставил себя под удар явным нарушением правил профессиональной судейской этики. Де Жьяк устраивал свои личные дела и, по его представлениям, действовал вполне корректно, не совершая ничего предосудительного. Конечно, он был далек от идеала беспристрастного и неподкупного судьи, но разве только он один таков? Можно предположить, что в иной ситуации (если бы не кипели страсти вокруг Мопу) ему бы все сошло с рук. Светские сплетники и особенно сплетницы позлословили бы по адресу бывшей герцогини, и этим бы дело кончилось. Де Жьяк мог сорвать солидный куш, ничего не потеряв. Вышло иначе. Повод для скандала в королевском совете он дал. Коллеги не проявили снисходительности и, имея на то веские основания, обвинили его в бесчестном поведении. Наблюдавшая за скандалом публика, не желая вникать в детали чиновничьего крючкотворства, увидела гораздо более пикантную и интересную для себя сторону дела: какой-то судейский женится на герцогине! Что в действительности произошло между ним и герцогиней де Шон, нам не известно. Впрочем, что касается герцогини, то ее поведение понятно и вполне типично для этой взбалмошной дамы. А чем руководствовался де Жьяк? Только ли меркантильным расчетом или тщеславием? Или же он в какой-то момент начал испытывать дружескую симпатию к столь экстравагантной особе, увенчанной герцогским титулом? В конце концов, это его сугубо частное дело. Но в результате женитьбы на герцогине оно вышло за пределы закрытого для публики пространства королевского совета, стало предметом обсуждения в обществе и таким образом приобрело публичный характер.

В этом скандале вокруг де Жьяка отчетливо видна его функция выявления и утверждения социальных норм. О возможном влиянии данного казуса на изменение общественных нравов говорить трудно: для этого он все-таки являлся недостаточно масштабным. Маркиза де Креки, несомненно, была права, говоря о том, что подобные истории могут служить симптомом неких изменений в обществе, только если они становятся многочисленными. Впрочем, как мы знаем, герцогиня де Шон, возможно, и стала законодательницей своеобразной моды на мезальянсы. Но это уже другой сюжет. А «дело де Жьяка» само по себе не дает возможности судить о том, содействовало ли оно хоть сколько-нибудь изменению господствующих в обществе норм и ценностей.

Но данный казус позволяет нам судить о том, какие именно нормы и ценности бытовали в обществе. Три участвовавшие в скандале стороны — «скандалист» де Жьяк, скандализованный королевский совет и наблюдавшая за происходящим публика — интерпретировали его по-разному (чтобы понять, как его интерпретировала мадам де Жьяк, у нас недостает сведений). Сам де Жьяк и меньшая часть наблюдавшей публики (представленная среди известных нам очевидцев только книгопродавцем Арди) усматривали в нем дело с политической подоплекой, «скандализованные» чиновники из королевского совета — дело о коррупции, а большая часть публики (которую составляли как люди высшего света, так и носители просвещенного общественного мнения) — мезальянс. Интерпретация данного казуса со всеми его нюансами как в первую очередь и по преимуществу мезальянса выражает взгляд на него с позиций придворного общества, потому что среди всех обстоятельств дела именно неравенство социального статуса являлось самым вопиющим нарушением принятых в этом обществе норм.

Если взглянуть на общественное мнение Франции второй половины XVIII в. сквозь призму «дела де Жьяка», то это позволит добавить некоторые штрихи к привычной картине. Общеизвестно, что в век Просвещения абсолютистское государство и королевский двор утратили господство над умами. Интеллектуальное влияние завоевали оппозиционные силы, главным образом парламенты и «философы», чьи идеи широко распространялись в салонах, академиях, философских обществах и в прессе. Анализ «дела де Жьяка» не опровергает этой схемы, но лишь предупреждает против излишне категоричных обобщений. Двор, при несомненном упадке его «культурной гегемонии» в конце Старого порядка, полностью еще не утратил возможности влиять на «город». Самый яркий пример такого влияния — кампания по дискредитации Марии-Антуанетты, которая началась в предреволюционные десятилетия в высших придворных кругах и сформировала в общественном мнении негативный образ королевы, сохранившийся вплоть до наших дней696. Нечто похожее произошло и с «делом де Жьяка». То преобладание, которое получила именно придворная версия этого казуса, в том числе и за пределами аристократического круга, свидетельствует о сохранившемся влиянии системы ценностей придворной среды на общественное мнение эпохи Просвещения. Эта версия затмила все остальные и была воспринята современным историком.

Послесловие автора

Какие мысли возникают при прочтении своей старой статьи? Ее сугубо историческая часть, а именно выводы, касающиеся системы ценностей придворного общества, представляются мне и сейчас вполне корректными, а вот рассуждения об изменившемся от XVII–XVIII вв. к современности восприятии публичного и частного явно устарели. За двадцать с небольшим лет, прошедших со времени работы над статьей, нравы общества стали другими. Статья была опубликована в альманахе «Казус» в 1999 г., когда не было еще ни фейсбука, ни инстаграма. Вскоре, с появлением социальных сетей, в публичное пространство попали не только отношения между супругами и партнерами, но и наша еда, состояние здоровья, лечение, прививки и многое другое, ранее казавшееся интимным. В результате взаимоналожения публичного и частного мы стали больше походить на людей раннего Нового времени, когда чужие друг другу путники на постоялых дворах спали в одной постели, элегантная дама принимала посетителей, лежа в кровати, а король обсуждал дела с министрами, сидя на стульчаке. Границы между публичной сферой и интимным пространством не исчезли, но изменились и перестали быть безусловно общепринятыми. Их теперь устанавливают для себя, во-первых, сами индивиды, а во-вторых, корпорации, когда, например, школа решает, можно ли фотографию учительницы в купальнике разместить в социальной сети. В таком усилении корпоративного начала мы тоже стали ближе к обществу Старого порядка, чем были двадцать лет тому назад.

Е. М. Михина

Недолгая жизнь Николая Сунгурова 697

Все началось с неожиданно найденного завещания. Работа над историей села Кривцы, которое расположено вдоль дороги из Москвы в Коломну, не доезжая Бронниц, была почти закончена. Установлены были его владельцы, в XVIII в. — Волконские, накануне реформы 1861 г. — Талызины. Оставалось уточнить время, когда имение перешло от одних к другим. И тут обнаружилось дело о вводе во владение Кривцами некоей Сунгуровой698, а в нем написанное осенью 1818 г. завещание ее мужа, Петра Родионовича Сунгурова. Позволю себе привести его почти полностью.

«По жестокой, обдержащей меня болезни, чувствуя ежедневное ослабление сил моих, я сомневаюсь в восстановлении здоровья моего, в чем и предаю себя смиренно в волю Всевышнего. Сохраняя в настоящее время совершенный рассудок и память, я сим завещеваю: 1) когда угодно будет Богу прекратить век мой, то тело мое предать погребению в московском Новодевичьем монастыре, пригласив для этого не более пяти священников; 2) благоприобретенное мною недвижимое имение, состоящее Московской губернии Бронницкого уезда в селе Кривцах с людьми крестьяны, землями и угодьи всякого рода и со всем вообще, что к оному селу принадлежит <.. > любезнейшей супруге моей Анне Егоровне, зная совершенную во все время жизни нашей любовь ее ко мне, а не менее по уверенности, что означенное имение чрез ее управление лучшим образом сохранится и устроится в пользу детей наших <.. > 3) друга моего Николая Михайловича Гусятникова прошу супругу мою Анну Егоровну и детей моих во всех случаях жизни не оставлять своими советами, покровительством и пособиями, чего я от любви его ко мне совершенно и надеюсь; 4) дворового человека моего Данила Трофимова, за его верную мне службу, отпустить вечно на волю, наградив его по усмотрению Анны Егоровны платьем из того, какое после меня останется. Ноября 13 дня 1818 года».

Итак, выяснялось, что, кроме Волконских и Талызиных, кривцовскими помещиками успели побывать некие Сунгуровы. Но главное для меня было не в этом. По выражению М. Вовеля, исторический персонаж иногда «подает о себе знак», как бы окликает читателя. В завещании Сунгурова послышался мне такой оклик. Составлено оно, конечно, нотариусом. Однако сквозь формулы проступает личность — в свободе обращения к жене и к другу, в последней заботе о дворовом человеке. В настроении, пронизывающем текст, несмотря на трагизм ситуации, ощущается душевная гармония, померещилось мне даже что-то преддекабристское, пушкинское (наверное, припомнился Савельич). Представился небогатый, но достойный быт мелкопоместного дворянина. Возникал невольно интерес и к судьбе самого Сунгурова, и к тому, как сложилась жизнь Анны Егоровны, их детей, и насколько оправдал возлагавшиеся на него надежды Николай Михайлович Гусятников.

Ответов, конечно же, ожидать не приходилось. Удалось обнаружить лишь некоторые детали. «Московский некрополь» подтвердил: Петр Родионович Сунгуров, родившийся в 1763 г., скончался 15 ноября 1818 г. (то есть 55 лет) и был действительно похоронен на Новодевичьем кладбище. А вот и нечто непредвиденное: полугодом раньше, в мае, там же был похоронен двенадцатилетний Петр Петрович Сунгуров, а в июле — Александр Родионович (видимо, сын и брат завещателя)699.

Три смерти одна за другой. И что за «жестокая болезнь»? Не холера ли? Первые ее волны задели Москву как раз в эти годы…

Нашлись упоминания о помещиках Сунгуровых и в клировых ведомостях кривцовской церкви, они добавляли еще немногое: Сунгуровы владели имением около четверти века (примерно с 1809 г. до начала 1830-х), последним из них был младший сын Петра Родионовича «Павлоградского гусарского полка корнет Александр Петрович Сунгуров»700.

На этих разрозненных сведениях и впечатлениях приходилось остановиться. Завязка сюжета была в руках, но «вытянуть» его не представлялось возможным. Именные указатели о Сунгуровых молчали, хотя фамилия казалась смутно знакомой (признаюсь: в «Историческую энциклопедию» я тогда заглянуть не догадалась).

И вдруг один из указателей заговорил. Оказалось, что продолжение сюжета существует, причем достаточно хорошо известное, по крайней мере исследователям русского XIX в. И события, настигшие эту семью спустя всего двенадцать лет после смерти Петра Родионовича, были настолько драматичны, что вряд ли могли тут помочь советы Николая Михайловича Гусятникова.

Обнаружилось все это ни больше ни меньше как на страницах «Былого и дум». В главе, посвященной Московскому университету, Герцен упоминает «сунгуровское дело» — арест в 1831 г. группы студентов, обвинявшихся в намерении создать тайное общество, зачинщиком чего был признан Николай Сунгуров (как стало очевидным почти сразу — старший сын Петра Родионовича).

«Их обвинили, — писал Герцен, — (как впоследствии нас, потом петрашевцев) в намерении составить тайное общество, в преступных разговорах; за это их отправляли в солдаты, в Оренбург. Одного из подсудимых Николай отличил — Сунгурова (здесь и далее курсив А. И. Герцена. — Е. М.), Он уже кончил курс и был на службе, женат и имел детей; его приговорили к лишению прав состояния и ссылке в Сибирь». Далее Герцен рассказывает, как Сунгуров бежал с этапного пункта на Воробьевых горах, как, будучи пойманным, попытался перерезать себе горло, был снова судим, теперь за побег, что ему, как беглому, обрили полголовы, наказали плетьми, после чего отправили по этапу в Нерчинск.

«Имя его, — продолжает Герцен, — еще раз прозвучало для меня и потом совсем исчезло». Доктор, бывший товарищ Герцена по университету, встретил на почтовой станции арестантский этап, и

офицер попросил его взглянуть на одного больного. «…Мы увидели на грязном полу, в углу, на соломе какую-то фигуру, завернутую в кафтан ссыльного <.. > Несчастный был в сильнейшей горячке; исхудалый и изнеможенный от тюрьмы и дороги, полуобритый и с бородой, он был страшен… Больной уставил на меня глаза и пробормотал: „Это вы?" Он назвал меня. „Вы меня не узнаете", — прибавил он голосом, который ножом провел по сердцу.

— Извините меня, — сказал я ему, взяв его сухую и каленую руку, — не могу припомнить.

— Я — Сунгуров, — отвечал он…

После того, как я писал это, — заключает Герцен, — я узнал, что Сунгуров умер в Нерчинске. Именье его, состоявшее их двухсот пятидесяти душ в Бронницком уезде под Москвой и в Арзамасском, Нижегородской губернии, в четыреста душ, пошло на уплату за содержание его и его товарищей в тюрьме в продолжение следствия. Семью его разорили, впрочем сперва позаботились и о том, чтоб ее уменьшить: жена Сунгурова была схвачена с двумя детьми и месяцев шесть прожила в Пречистенской части; грудной ребенок там и умер. Да будет проклято царствование Николая во веки веков, аминь!»701

Итак, вот она, развязка сюжета. Беглые впечатления от вновь найденного «человеческого документа» смыкаются с фактами, засвидетельствованными в Большой истории. Отец отпускает на волю своего дворового человека, сын его «составляет» тайное общество. Страстная, полная горечи и сарказма интонация Герцена настолько убедительна, что образ Сунгурова — жертвы преступного николаевского режима — кажется вписанным в российскую историю навсегда. Произнесенное Герценом решительное «аминь!» вроде бы ставит в этой истории точку.

Однако микроисторический зуд как-то мешал на этом остановиться. Подумалось, что юный Герцен, тоже бывший в те времена студентом, не мог знать всего доподлинно. Дело было сугубо секретным, в газетах не освещалось, и он мог питаться только слухами (как выяснилось потом, арестанты так и именовались — «секретными», а свидетели давали подписку о неразглашении). Сунгурова Герцен лично не знал. Обращаясь к этой теме в 50-е гг., уже за границей, он, судя по всему, опять-таки не располагал никакими документами, а опирался все на те же слухи и воспоминания.

Как оказалось, Герцен действительно ошибся в деталях (Сунгуров не учился в университете, на службе в это время не состоял, его ребенок не умер и т. д.). Но главное даже не в этом. Герцен был в высшей степени пристрастен. Он горячо сочувствовал Сунгурову уже потому только, что считал его противником Николая. Для мысли Герцена характерна резкая оппозиция «русское общество — Николай», случай же с Сунгуровым был одним из иллюстрирующих эту оппозицию примеров. А между тем роль Сунгурова во всей этой истории оказалась впоследствии далеко не столь ясной.

Через 20 лет после Герцена вопрос об этом остро поставил в своих воспоминаниях один из осужденных по тому же делу, Я. И. Костенецкий (воспоминания были опубликованы в «Русском архиве» в 1887 г.702, уже после смерти автора). Свидетельство участника событий придавало делу совсем другую окраску.

Главное, о чем поведал Костенецкий: в университете не существовало никакого руководимого Сунгуровым кружка, тем более тайного общества. Костенецкого и нескольких его друзей познакомил с Сунгуровым появившийся в университете в начале 1831 г. вольнослушатель Федор Гуров — то ли его родственник, то ли компаньон. Гуров представлял Сунгурова как богатого тамбовского помещика, имеющего собственный дом на Кузнецком мосту, и настойчиво приглашал студентов запросто бывать у него. Нищие студенты (а почти все они были детьми захудалых провинциальных дворян) были рады случаю пообедать и провести время в богатом доме.

За обедом или за чаем нередко заходил «разговор о деспотизме, о взяточничестве нашего чиновничества, о казнокрадстве даже министров, их глупости и подлости, о бедствиях народа, несправедливости судей и прочих возмутительных предметах». И мы, пишет Костенецкий, были, разумеется, согласны почти со всем. Когда же знакомство стало более коротким, Сунгуров и Гуров «начали нам по секрету рассказывать, что бывшее прежде в России тайное общество, имевшее целью ввести в ней конституционный образ правления, не совсем уничтожено в 1826 г., что оно и теперь существует, очень усилилось и, быть может, скоро начнет действовать, что они состоят членами этого общества, и поэтому приглашали и нас принять участие в этом важном деле»703.

Костенецкий, как и большинство его друзей, «готов был сделаться революционным героем». Но смущало то, что, несмотря на настойчивые расспросы, Сунгуров не открывал им никаких подробностей относительно общества и его деятельности. Постепенно они начали этого человека опасаться. «И верил я ему, и не верил», — пишет Костенецкий. Не прибавляло доверия и то, что иногда в доме Сунгурова можно было встретить московского обер-полицеймейстера Муханова, с которым, как казалось, хозяин был в хороших отношениях. Короче говоря, от предложения Сунгурова студенты уклонились и практически перестали бывать у него, а затем внезапно были арестованы.

Уже будучи под следствием, Костенецкий узнал некоторые подробности. Сунгуров свел знакомство не только со студентами, но и с несколькими польскими офицерами расквартированного под Москвой полка, которые в это время собирались бежать на родину — в Польше разворачивалось восстание. Сунгуров отговаривал поляков от побега, обещая, что «общество» заставит правительство прекратить войну с Польшей и возвратить ей отобранные у нее области. Не преуспев в этом, он, с целью предотвратить побег, донес на поляков (как справедливо подозревал Костенецкий, московскому обер-полицеймейстеру). Поляки были арестованы. Узнав об их аресте и испугавшись, один из бывавших у Сунгурова студентов (Иван Поллоник) сделал донос уже о «тайном обществе» Сунгурова.

Таким образом, в Москве обнаружилась внезапно «двойная крамола» — готовившийся побег поляков и «тайное общество» в университете — и все это на фоне событий в Польше. Разумеется, это было более чем достойно внимания III Отделения. Под его надзором начала работу следственная комиссия во главе с московским генерал-губернатором Д. В. Голицыным; материалы следствия копировались и отсылались в Петербург. За ходом следствия пристально следил сам император. Назначенный затем военный суд вынес чрезвычайно жестокие приговоры (четвертование, «расстреляние», повешение), но император приговоры смягчил: Сунгуров, Гуров и некоторые из поляков были приговорены к ссылке в сибирскую каторгу, студенты отправлялись на Кавказ.

Сорок лет спустя после событий, перевернувших всю его жизнь, Костенецкий оставался как бы в недоумении. «В самом ли деле существовало в России какое-либо тайное общество, к которому принадлежал и Сунгуров, желавший увеличить его другими членами, или это была только выдумка, быть может с другою какою целью? До сих пор это для меня — тайна <.. > Насколько я понял Сунгурова, он решительно не был из числа людей, готовых жертвовать всем за свои убеждения. А если он не был в душе революционером, то чем же он мог быть иным, как не полицейским агентом?»704 В заключение Костенецкий высказывал надежду, что где-нибудь в архивах пылится дело, которое сможет в будущем пролить свет на всю эту историю.

И действительно, в начале XX в. следственное дело, заведенное в III Отделении, оказалось в руках М. К. Лемке, историка общественного движения, первого публикатора герценовского наследия. Фрагмент «Былого и дум», посвященный Сунгурову, был ему, конечно, известен, так же как, очевидно, и воспоминания Костенецкого. Неизвестно, к какому выводу он пришел, познакомившись с самим делом, но что-то помешало ему вписать этот эпизод в историю революционно-демократического движения. Он не стал использовать материалы следственного дела сам, а передал их начинающему исследователю, только что окончившему историко-филологический факультет Петербургского университета, Борису Эйхенбауму. Последний и опубликовал в 1913 г. обзор материалов дела705, что положило начало историографической разработке сунгуровской истории.

Эйхенбаум вернулся, по существу, к позиции Герцена, сочтя, что никакого общества не было, а было всего лишь определенное умонастроение. «Образование кружков, философских и политических, было модой времени, а разговоры о „конституции" — его атмосферой». Поэтому все следствие представлялось молодому Эйхенбауму «нелепым»: «В нем нет ни одного политического деятеля, нет „лагерей", нет борьбы и геройства». «В этой нелепости, умышленности процесса вся типичность его. В нем мы чувствуем уже нелепость будущих арестов Герцена и Огарева и всю линию николаевских процессов, которыми правительство мстило за минуты страха при бунте декабристов». Следствие так и не выяснило, «существовало само это тайное общество, был ли Сунгуров преданным членом его или человеком совсем иных склонностей».

Таким образом, Эйхенбаум уклонился от жесткой идеологической оценки роли Сунгурова, предложенной Костенецким — либо революционер, либо полицейский агент. Революционером, по мнению Эйхенбаума, «он не был наверно (курсив Б. Эйхенбаума. — Е. М.) — слишком странно его поведение и на следствии, и на суде». Подтверждая факт доноса Сунгурова на поляков, ученый ограничился следующим предположением: «Возможно, что Сунгуров не собирался быть профессиональным шпионом <.. > а просто любил поговорить о политике, но, увидев, что дело зашло далеко и что ему грозит опасность, решил спасаться и не успел»706. И заключил, что «вопрос о личности Сунгурова, о его истинных намерениях не может быть окончательно разрешен». Думается, здесь Эйхенбаум отчасти лукавил; возможно, ему было жаль портить нарисованный Герценом образ. Поэтому-то он и не стал приводить в своей публикации тексты, свидетельствующие о связях Сунгурова с полицией.

Работа Эйхенбаума появилась незадолго до революции. В советское время для Сунгурова открывалась дорога как минимум в жертвы режима, а как максимум в революционеры. Такая трактовка была востребована, к тому же продолжала действовать магия герценовского взгляда.

В многотомной «Истории Москвы» очень одобрительно отзывалась о Сунгурове и о нем самом М. В. Нечкина. Сунгурова она назвала «горячим и непрактичным конспиратором». Особенно воодушевил ее изложенный им «план вооруженного восстания»: «Рассматривая этот довольно детализированный замысел, нельзя не заметить в нем элементов нового, революционного мировоззрения». При этом Милица Васильевна сильно рассердилась на Эйхенбаума, который этого как раз не заметил и «не только проявил полную неспособность разобраться в документальном материале, предоставленном ему М. Лемке, но создал глубоко ложную концепцию, никак не соответствующую действительности». «Мы вынуждены, — прибавила она, — ссылаться на фактический материал его статьи, поскольку дела сунгуровцев не опубликованы»707.

Очевидно, во многом благодаря авторитету Нечкиной мнение о революционном обществе «сунгуровцев» стало общим местом в учебниках и коллективных монографиях. Да и не только в них. Даже исследователь, знакомый с документами, мог говорить о «кружке близких людей, связанных единством мировоззрения, который представлял собой зародыш революционной организации»708.

Есть, впрочем, и другой пример. Л. И. Насонкина в своей книге «Московский университет после восстания декабристов» решилась, не называя, правда, лиц, оспорить мнение, высказанное М. В. Нечкиной в «Истории Москвы». Подробно изложив следственное дело III Отделения, она пришла к однозначному выводу относительно Сунгурова: «Перед нами добровольный провокатор, который неудачно повел свои дела и понес очень тяжелое наказание»709.

В литературе и учебниках последнего времени можно встретить обе точки зрения о Сунгурове — как провокаторе и как революционере (последнее чаще всего с некоторыми оговорками). Из ряда учебников сведения о его кружке попросту исчезли.

Итак, то единство смыслов, которым, как показалось вначале, были пронизаны завещание Сунгурова-отца и посвященный сыну фрагмент «Былого и дум», было безнадежно потеряно. После известия о полицейских связях героя отпадает всякая охота спрашивать о чем-то дальше. В этом отношении наше сознание также идеологизированно: мы привыкли делить людей по «лагерям», на «наших» и «не наших». Парадоксальным образом это роднит «прогрессивных» дореволюционных, советских да и постсоветских историков с царскими следователями: тех тоже интересовала только политическая сторона вопроса.

Чтобы как-то уйти от этой привычной тенденции, я решила воспользоваться проектом исследования частной жизни, тем более что к Сунгурову-сыну привело меня завещание его отца. К тому же обращали на себя внимание некоторые странности биографии Сунгурова, отмеченные уже в воспоминаниях Костенецкого. Хотя бы то, что он был, «кажется», женат на собственной крепостной. Или что ближайший его сподвижник и компаньон был, опять-таки «кажется», его «побочным братом» (не ниточка ли к Петру Родионовичу?).

В моем распоряжении были воспоминания Костенецкого, отрывочные сведения по Кривцам и обширные материалы следствия. А что, если пересмотреть эти последние под другим углом зрения, не выискивая в них геройства или предательства, и попытаться понять не только «истинные намерения» Сунгурова, но и его умонастроение в целом? Не поможет ли это превратить плоское черно-белое изображение (либо революционер — либо агент) в объемное и цветное? Может быть, думалось мне, в ходе следствия всплывали некие детали, прежде всего бытовые, по которым можно что-то угадать, но мало интересовавшие тех, кто вел расследование.

Поначалу на этом пути меня постигло разочарование: подобных деталей обнаруживалось крайне мало. Причина, как выяснилось впоследствии, заключалась в том, что я начала с самого известного следственного дела, которое держал в руках Лемке, на материалах которого основана публикация Эйхенбаума и которое довольно подробно освещено Насонкиной, дела, заведенного в III Отделении? 10. С важнейшими документами его Бенкендорф знакомил императора, и они хранят на себе покрытые лаком карандашные пометки, сделанные четким почерком Николая. Понятно, что взгляд III Отделения был именно черно-белый: выяснялись исключительно «истинные намерения».

Но существуют еще два следственных дела. Одно из них отложилось в канцелярии московского генерал-губернатора, где расследование велось первые три месяцаї 11. Важнейшие документы действительно были скопированы для III Отделения, однако же не все: так, петербуржцев не стали подробно информировать о связях Сунгурова с московским обер-полицеймейстером, и прямые доказательства этой связи сохранились именно здесь. Вообще говоря, это не целое дело, а скорее его остаток (хотя «остаток» в 858 листов!): основную часть материалов комиссия передала в военный суд при московском Ордонанс-гаузе, который завершал следствие и выносил приговор. Вот в этом-то «военно-судном деле»712 более всего драгоценных для историка бытовых деталей. Они попадаются в приобщенных к делу документах, переписке, а также в «вопросных пунктах», собственноручно заполнявшихся подследственными.

Правда, сам Сунгуров крайне скупо сообщал не только данные об «обществе», но и любые сведения о себе. Имена его родителей ни разу не всплыли в ходе многомесячного следствия, он ограничился сообщением, что оба они скончались. Гусятников по делу вообще не проходил. Даже об имении своем Кривцы, где он вырос и впоследствии подолгу жил, Николай поначалу не упоминал, а говорил только об имении в Арзамасском уезде (оно было всего за год до ареста приобретено и тут же заложено). В общем, он довольно успешно «прятал концы».

Зато гораздо словоохотливее были другие, прежде всего студент Поллоник (тот самый, кто первым сообщил о «тайном обществе») и компаньон Сунгурова, главный его сподвижник, вольнослушатель университета Федор Гуров. Именно последний больше всех знал и охотно рассказывал о частной жизни Сунгурова. В результате на основании всякого рода обмолвок и воспоминаний «не по делу» оказалось возможным представить себе биографическую канву и образ жизни нашего героя.

Николай Сунгуров родился в декабре 1804 г. Он сообщает следователям, что учился в Благородном пансионе при Московском университете. По косвенным данным можно понять, что был он полупансионером, то есть в пансионе не жил, а посещал только классы. Квартировал же в доме печально знаменитого впоследствии университетского профессора права М. Я. Малова (через несколько лет студенты устроят ему обструкцию, описанную, в частности, Герценом). Учение, видимо, давалось Сунгурову нелегко. П. И. Гиляревский, бывший в то время его репетитором, показывал впоследствии, что Николай имел в нем «нужду для исполнения уроков, задаваемых в здешнем Благородном пансионе» (С, ч. 1, л. 429–430; ч. 3, л. 234–235). Прошел ли Николай полный курс обучения, составлявший шесть лет, окончил ли он пансион формально — неизвестно. Думается, он не случайно употреблял выражение «учился», ни разу не сказал «окончил». Чин губернского секретаря (а таковой полагался выпускникам, имевшим «одобрительный» аттестат) он получил, скорее всего, уже на службе: в его показаниях здесь противоречие.

В 1823 г. 19-летний Сунгуров вступил в гражданскую службу (в университете он, вопреки сведениям Герцена, никогда не учился713). Сперва он определился секретарем к бронницкому уездному предводителю дворянства, но ненадолго: через год он уже в отставке. Пропустив два года, он снова служит (1826–1828), теперь в Бронницкой дворянской опеке, и снова выходит в отставку. По-видимому, кратковременные службы его не были особенно успешными.

Живет он в продолжение этих пяти-шести лет неподалеку от Бронниц, в Кривцах. Он был совладельцем имения сначала с матерью, а после ее смерти (она умерла, вероятно, в 1826 г.) с братом, вернее, с его опекуном: Александр не достиг еще совершеннолетия. Впоследствии, в 1830 г., братья произвели раздел имения и, судя по всему, рассорились.

После смерти отца хозяйство, видимо, все больше приходило в упадок. Анна Егоровна имела долги (в деле сохранилось письмо ее заимодавца). Рано начал занимать деньги и Николай, кредиторы постоянно его преследовали. Живя в Кривцах, он нередко наезжает в Москву, бывает, в частности, в доме того же Малова, где заводит знакомства с постояльцами. Некто цеховой Мурр помогает ему находить кредиторов. Известно о тяжбе Николая с крестьянином соседнего с Кривцами села, принадлежавшего графу Шереметеву. По некоторым свидетельствам, он дал ложную клятву в том, что заемное письмо оплатил: его клятва, как дворянина, весила больше, чем показания крепостного (С, ч. 2, л. 146 об.).

Видимо, еще при жизни матери началась связь Николая с дворовой Матреной Леонтьевой, оказавшаяся прочной и длительной. Николай с ней обвенчался. Согласно справке Московской духовной консистории, венчание дворянина Сунгурова с его же вольноотпущенной Леонтьевой состоялось 7 июня 1826 г. в селе Гольянове (С, ч. 3, л. 8). Однако венчание было тайным, отпускная на Матрену была, по свидетельству Ф. Гурова, составлена подложная, в чем он, Гуров, тоже принял участие. Скорее всего против женитьбы возражала мать.

В 1828 г. Матрена родила сына. В метрической книге местной церкви он был записан как незаконнорожденный сын дворовой Леонтьевой. Однако в дубликате книги, поданном в консисторию, запись была вытравлена и в качестве отца был вписан Сунгуров («При тщательном обозрении весьма заметить можно, что в сей последней книге слова „у дворянина губернского секретаря Николая Петрова Сунгурова“ написаны по другим словам, вытравленным каким-либо составом» — А, л. 525 об.). Впрочем, все это выяснилось много позже.

Вообще жизнь Сунгурова предстает как череда всякого рода авантюр, которые кажутся иногда бесцельными. Так, он почему-то активнейшим образом участвовал в раскрытии убийства некоего старицкого мещанина. В результате он «передал в руки правосудия двух убийц из собственных своих крестьян», а затем еще в течение года «преследовал по всей России» (за собственные деньги!) третьего скрывшегося преступника (С, ч. 1, л. 194 об.). Что могло его на это толкнуть? Сам он впоследствии объяснял это «любовью к отечеству» (что вряд ли стоит принимать во внимание), а также «желанием сделаться известным правительству» (С, ч. 3, л. 387). Последнее запомним.

Он вообще много ездил, бывал в Петербурге, Туле, Калуге, на Макарьевской ярмарке в Нижнем. Однажды вместе с Гуровым ездили они в Умань встречать брата Александра, возвращавшегося с турецкой кампании. Некоторые из изъятых у него подорожных явно подделаны.

Между тем «кредитные дела» Николая запутывались все больше. Среди его кредиторов встречаются люди самых разных «состояний» — собственные крестьяне, гувернер, цеховой, гимназический учитель, даже французский консул! Ко времени ареста долги его частным лицам составляли, по разным данным, от 40 до 80 тыс. руб. При этом он и сам ссужал деньги, производя, по его собственному выражению, «некоторый оборот». Так, по его словам, 30 тыс. руб. должен был ему его собственный брат.

Летом 1830 г. была проведена афера с залогом имения в Арзамасском уезде (С, ч. 3, л. 290 и след.). Приобретенное неизвестным образом (вряд ли в таких условиях могла идти речь о покупке, возможно, это было какое-то наследство) имение было сразу же заложено втайне от кредиторов. Чтобы сохранить тайну, пришлось сделать это не в Москве, а в Петербурге. Под залог имения было получено 72 тыс. руб. Сунгуров намеревался расплатиться с долгами и завести «фабрику»: возить песок в Коломну для строительства дороги (С, ч. 2, л. 232).

Ни с тем ни с другим он, однако, не спешил. Вместо этого он с семейством (к тому времени родился еще один сын) поселяется в Москве и нанимает квартиру на Кузнецком мосту в доме Бекерса. В том же доме находилась известная «ресторация» Франсуа Бушара и его гостиница; Сунгуров ссудил Бушара деньгами, «чтобы барыш был общий», но свое участие в деле скрывал (С, ч. 1, л. 572; ч. 2, л. 195).

Устроились Сунгуровы роскошно, заняли весь бельэтаж. Денег не жалели: сделали книжные шкафы из красного дерева, наняли гувернантку для детей. Кредиторы, правда, продолжали беспокоить хозяина и здесь. Гиляревский, например, безуспешно пытавшийся вернуть свои деньги, рассказал, что «был у него в доме Бекерса и смеялся, что он Транжирин, потому что не по состоянию занимает такую дорогую квартиру» (С, ч. 1, л. 430 об.).

Вот каким впервые увидел Сунгурова познакомившийся с ним в то время Костенецкий: «Мущина лет тридцати (ему было 26. — Е. М.), маленького роста, блондин, с быстрыми, вечно бегающими глазами, закрытыми золотыми очками714. Он имел жену, женщину еще молодую, но простую и необразованную, кажется, бывшую его крестьянку, и двух малюток мальчиков. Квартира у него была большая, хорошо меблированная; жил он очень прилично, имел хороший стол, экипаж, прислугу, всю обстановку, обнаруживавшую в нем богатого и порядочного человека, которая в глазах неопытного и мало знающего свет юноши придавала ему особенную важность и значительность» 45.

В качестве то ли родственника, то ли компаньона в доме жил Федор Гуров. К фигуре этого ближайшего приятеля Сунгурова (друзей в полном смысле этого слова у него, судя по всему, не было) стоит присмотреться. Она высвечивает облик самого Сунгурова — контраст характеров только подчеркивает некое глубинное сходство.

Однокашник Сунгурова по Благородному пансиону, Гуров, как выяснилось, «побочным братом» его вовсе не был. Хотя на первый взгляд их родство выглядело правдоподобно: фамилия, звучащая как «усеченный» Сунгуров, и одинаковое отчество. Однако Гуров имел собственного отца, владевшего на Тамбовщине небольшой деревенькой, которая была ему пожалована Павлом I за службу в Гатчине в казачьем конвое. Скорее всего, игра в «побочного брата» началась еще в пансионе. Сунгуров, по словам Гурова, «часто так дурачился» (С, ч. 2, л. 72).

Биография Гурова (наиболее подробный рассказ его о себе см.: С, ч. 1, л. 57 и след.) напоминает сунгуровскую отсутствием внятной «линии жизни». Обучавшийся в частных пансионах в Тамбове и в Москве, он затем в течение двух лет был воспитанником Благородного пансиона. Не окончив его, по внезапному порыву он уехал домой, но вскоре снова вернулся и поступил в университет. Здесь он обучался немногим более двух лет. После смерти императора Александра Гуров университет оставляет — «по смутным в то время обстоятельствам, где крамольники хотели потрясти веру и царство» — и вступает в военную службу, в школу подпрапорщиков.

Служил Гуров в Могилеве. По случаю проезда через Могилев Николая I он сочинил стихи: «Воспой на лире сладкозвучной / Для россов ясную зарю / Племен славян благополучных, / Покорных мудрому царю» и т. д. (С, ч. 4, л. 62). «Стихи в сущности не заключали ничего изящного и были слабы в отношении к чувствам моим». Прочесть стихи самому императору не удалось, но их выслушали офицеры, и начальник штаба расцеловал за них Гурова («это первое в жизни моей торжество, которым я наслаждался в живейшем удовольствии в душе моей»). Вскоре, однако, его одолела «почечуйная болезнь» (геморрой), и, «гонимый судьбою», он подал в отставку, о чем впоследствии сожалел. При этом он оказался еще и в долгах, которые пришлось оплатить его далеко не богатому отцу. Платить же за обучение в университете, куда сын снова надумал возвратиться, он не был в состоянии, и Гуров решил устроиться на казенный кошт.

Возвращаясь в Москву, он ввязался в историю, помогая приятелю выкрасть дворовую девку, и некоторое время находился под следствием. Приехав в столицу летом 1829 г., Гуров тут же отправился в Кривцы к Сунгурову, чтобы поведать ему о своих злоключениях. «Узнав добрую и благородную его душу, я согласился на предложение его остаться у него до определения моего в университет». Определение опять-таки несколько затянулось: сначала он сопровождал Николая в поездке к брату в Умань, а следующей осенью помешала начавшаяся в Москве эпидемия холеры. Лишь в январе 1831 г. Гуров определился в университет — вольнослушателем на политическое отделение. Он продолжал жить в доме Сунгурова и на его средства.

Чрезвычайно общительный, Гуров, по отзыву Костенецкого, отличался «безрассудной болтливостью», был «большой весельчак, шутник до сквернословия, и пописывал стишки самого вольного содержания»? 16. В деле сохранился образчик таких стишков под названием «Небесное ликованье», подписанных (на всякий случай, наверное) «А. Пушкин» (А, л. 14–17; С, ч. 1, л. 204–205). «Однажды Бог, возстав от сна, / Курил цыгарку у окна /Ис высоты необозримой / Он в телескоп на мир взирал». Сюжет состоит в том, что Создатель влюбляется в некую Дуню и, чтобы соблазнить ее, устраивает на небесах пир, естественно скрывая это от «злой жены» Марии («кутьи прокислой»). На пиру Бог «наклюкался» так, что чуть не свалился с небесного престола. «Как говорится, со всех ног / С припрышкой дернул плясовую. / Туда, сюда брада виляет, / Гримасы делает лицом». Окружающие «поют ему чару» («пить чару, допивать чару Саваофу что Дементьичу»), Бог дает херувимам «на водку» и т. д. Любопытно, что эти стихи, как «самые гнусные и богопротивные, означающие в высочайшей степени безнравственность сочинителя» (А, л. 13 об.), инкриминировались Гурову наравне с организацией общества.

Очевидно, что Гуров был гораздо простодушнее Сунгурова и находился под его влиянием. Последний в этой паре безусловный лидер — не только по своей реальной роли «благодетеля», но и психологически. Сунгуров вообще обладал, видимо, определенной харизмой, умел вызвать к себе доверие, произвести впечатление. Так, согласно показаниям одного из свидетелей, приехав во вновь приобретенное арзамасское имение (чтобы, как мы помним, заложить его втайне от кредиторов), он посетил церковь, затем долго и хорошо говорил с крестьянами. Речь он вел о нравственности. Многие плакали (С, ч. 2, л. 232).

Арестованные, Сунгуров и Гуров вели себя совершенно по-разному. Гуров, вначале утверждавший, что целью его и Сунгурова (который «действует как благородный сын Царя и Отечества») было «открыть» общество правительству, внезапно раскаялся, покушался на самоубийство, страстно и многоречиво обвинял во всем Сунгурова: «Сунгуров, когда я к тебе приехал, сердце мое не было так развращено! Ты меня употреблял своим гнусным орудием <.. > Ядовитые разговоры твои, прикрытые любовью к Царю и Отечеству: вот моя погибель! Радуйся, убийца, радуйся: Там отдадим отчет оба!» Или: «Я преступник! Свершите надо мной казнь и казнь ужасную, дабы она служила всегдашним примером и чтоб дети, слушая оную, содрогались — я сего достоин!» — и далее в таком же роде. Затем (возможно, Сунгуров смог каким-то образом повлиять на него) он отказался от этих обвинений, снова называл Сунгурова благодетелем, говорил, что показывал на него «в беспамятстве и испуге». При этом впал уже почти в безумие: говорил «с сильным исступлением и криком», «с сильным телодвижением» и, по заключению врача, обнаруживал «нервическую слабость, как обыкновенно случается от страха» (ср. С, ч. 1, л. 61, л. 641 и след., л. 687 и след.; ч. 2, л. 86 и след., л. 132 и след.; ч. 3, л. 185 и след., л. 197 и след.).

Сунгуров, несмотря на неожиданно неудачный для него ход следствия (о чем ниже), показаний своих почти не менял и присутствия духа не терял, до конца придерживаясь избранной тактики.

Несмотря на различие в характерах, приятелей многое роднило, в том числе страсть ко всякого рода «проделкам». Причем это не были только финансовые аферы, иногда это бывали «бескорыстные шутки», далеко не всегда безобидные. Однажды в Кривцах приятели разыграли пожилого гувернера, дававшего им уроки французского. Они вызвали его в находившийся под церковью погреб, где хранились бочки с вином (символичное сочетание!). Когда он спустился к ним, они сидели там на песке, один в колпаке, другой в ермолке. «Вы видите перед собой двух разбойников, — сказал Сунгуров, — хотите ли быть нашим товарищем?» А Гуров пояснил, что можно составить себе капитал «граблением почты». Затем, достав кинжал, они заставили его выпить вина и поклясться, что он не выдаст их властям. Беднягу потом рвало от страха (он думал, что от яда) и «дрожали члены три дня» (С, ч. 2, л. 228).

Другая «шутка» заключалась в том, что было подделано письмо из действующей армии о гибели якобы брата Сунгурова Александра. В Кривцах было устроено отпевание «погибшего». «Сунгуров со смехом рассказывал о плачущих крестьянах во время слушания панихиды о брате его» (С, ч. 2, л. 86, 275).

После того как обрисовался образ жизни Сунгурова, можно попытаться вписать в эту почти никому не известную частную жизнь тот ее эпизод, который сделал нашего героя персонажем Большой истории. Как представляется, мнимая организация «общества» смотрится вполне органично в череде других его начинаний.

Прежде всего отметим, это был именно кратковременный эпизод. Всего за несколько месяцев до того, летом 1830 г., все помыслы приятелей были устремлены на то, как бы «провернуть» дело с залогом имения. По словам Гурова, «в то время мы и не думали об открытии обществ» (С, ч. 1, л. 389 об.). Затем устраивались в Москве, а осенью началась холера, и пережидать ее снова отправились в Кривцы. Здесь опять проявилась какая-то бесцельная, игровая активность «братьев» (силы свои приложить им было явно не к чему). Кругом были кордоны. Пошли разговоры о том, что «ложные лекаря» отравляют будто бы вино и воду, что «в кордонах нечисто», что «войско польское скоро придет для обложения Москвы и содержания кордонов» (восстание в Польше уже началось). Гуров «решился пожертвовать жизнью для блага общего» и, переодетый в мужицкое платье, вместе с одним из крестьян Сунгурова пробрался за деньги через цепь (вот она где, нечистота-то кордонов!). Ничего интересного для себя они не обнаружили (С, ч. 1, л. 59; ч. 3, л. 403 об.).

В Москву вернулись только в январе 1831 г., Гуров стал посещать университет. «Переселившись с семейством Сунгурова в Москву, — повествует он, — мы часто говорили между собою, что если бы государь удостоил нас своею доверенностью, то мы могли бы быть полезными Престолу и Царству», однако мысли эти «улетели вместе с днями». Но вот однажды Гуров принес из университета известие о «маловской истории» (студенты «зашикали» нелюбимого профессора и заставили его покинуть аудиторию). Это «возбудило в нас с Сунгуровым желание открыть что-нибудь важное».

Думается, он верно передал спонтанность возникшего намерения «открыть что-нибудь важное». Казалось, приятелям представилась возможность еще одной проделки. Ведь и в прежних проделках нередко присутствовало стремление «сделаться знаменитым», обратить на себя внимание властей, по возможности и обогатиться. Уговаривая Поллоника вступить в общество, Сунгуров и Гуров сулили ему «и достоинство большое, и богатство, и славу» (С, ч. 1, л. 21); те же цели манили, очевидно, их самих. По признанию Гурова (С, ч. 1, л. 687 об.), он «желал бы сравниться» с Шервудом — тем унтер-офицером, который в свое время сделал Александру I донос на будущих декабристов и был осыпан милостями.

Здесь нужно, наверное, прояснить вопрос о том, как могли возникнуть связи Сунгурова с полицией. Со страниц дела он предстает следующим образом.

В первых же показаниях комиссии Сунгуров заявил, что он действовал с ведома и даже по прямому поручению московского обер-полицеймейстера Муханова и что свой донос на польских офицеров сделал именно ему (С, ч. 1, л. 160). Сунгуров очевидным образом ожидал, что Муханов, входивший в следственную комиссию, разъяснит ей эти обстоятельства и дело примет благоприятный для Сунгурова оборот. Возможно, Муханов так бы и поступил. На следующий же день после доноса Сунгурова он попытался устроить, чтобы следствие вела только полиция — «ибо как самый источник открытия заговора, так и те лица, которые для сего употребляются, не должны быть обнаружены» (В, л. 2). Однако донос Поллоника командиру московского округа корпуса жандармов717 смешал эти планы: в ситуацию вмешалось другое, всесильное ведомство, с которым к тому же у московского обер-полицеймейстера были не лучшие отношения. Поэтому Муханов предпочитал отмалчиваться, Сунгуров же явно нервничал и пребывал, как было замечено, «в замешательстве».

Когда же после трехмесячного следствия комиссия объявила его законченным, Сунгуров снова поднял вопрос о своем «сотрудничестве» с Мухановым (В, л. 297–297 об.; С, ч. 2, л. 447; ч. 3, л. 385 и след.). Он подал записку, где добавил многие подробности и, в частности, тот факт, что после ареста поляков просил обер-полицеймейстера задержать и его самого на короткое время, «дабы он еще лучше мог действовать, как человек, замеченный с худой стороны правительством»71_8.

Муханов в главном подтвердил показания подследственного, стремясь, однако, минимизировать свое участие в этом малоуспешном начинании (весьма знаменательно, что записка Сунгурова была собственноручно выправлена Мухановым и в таком виде включена в журнал заседаний комиссии — В, л. 309). Муханов подчеркивал, что «дозволял» Сунгурову вступить в общество «с тем, однако ж, чтобы он других к сему не завлекал» и что тот не открыл ему полностью своего плана. Комиссия никак не зафиксировала своего отношения к «инициативам» обер-полицеймейстера и лишь постановила объявленные им сведения «иметь в виду».

После передачи дела в военный суд Сунгуров снова просил дать ему с Мухановым «личное объяснение», «где я надеюсь, что он припомнит, что я ему доносил все, что впоследствии показано» (С, ч. 3, л. 180). Прибывший все-таки в суд после долгих проволочек, Муханов заявил, что подтверждает свои показания следственной комиссии и «более ничего дополнить не имеет» (С, ч. 3, л. 287)719. Стремясь затушевать свое участие в делах Сунгурова, он, возможно, испытывал и некоторую неловкость перед своим «агентом». В III Отделении впоследствии позднее высказывались предположения, что именно Муханов устроил Сунгурову побег, оказавшийся, правда, неудачным (А, л. 449 и след.). А может, оно так и было задумано? От Сунгурова надо было теперь избавляться.

Но мы забежали далеко вперед. Вернемся в зимнюю тревожную Москву 1831 г. Холера утихла, но ожидались новые ее вспышки. Москва была полна слухами, которые казались неправдоподобными: восстание в Польше разворачивалось, русские войска были вынуждены ее покинуть, польский сейм объявил Николая I низложенным. Из показаний Сунгурова: «Живя в Москве с января сего года, вникая в суждения, в некоторые слухи столицы, я замечал в оных какую-то неблагонамеренность <…> везде судили о делах политических с большею пользою для царства Польского, нежели для блага всей России. Я решил отыскивать источник» (С, ч. 1, л. 187; ч. 3, л. 379 об.).

Именно в это тревожное время, если верить Сунгурову, у него состоялось несколько любопытнейших разговоров с прикомандированным к Муханову петербургским поручиком полиции А. И. Розе. Сунгуров дал комиссии не характерные для него, весьма распространенные и красочные показания о том, что впервые идею заняться «открытием обществ» подбросил ему именно Розе. Последний, пребывавший ко времени следствия уже в отставке, этого не подтвердил (В, л. 278 об.720), что, впрочем, естественно. И хотя нельзя с уверенностью утверждать, что показания Сунгурова не были вымыслом, каким-то продуманным ходом, мне кажется важным привести этот достаточно пространный текст.

Итак, место действия — гостиница Франсуа Бушара на Кузнецком, где Сунгуров и Розе оба квартировали и иногда сходились в общей комнате. Здесь-то первый разговор и начался. «Не могу твердо припомнить, в конце ли генваря или в феврале месяце с. г. разговаривал я с Розе о делах польских <.. > Он мне сказал, что это русская штука. Я заметил сие слово, и после, когда он пришел ко мне, я просил его объяснить, что значило, что он говорит, что это русская штука, в ответ получил, что нельзя сего всем сказывать; хотя я его уверял, что он мне может без опасения все открыть, но на сей раз он мне ничего более не сказал, как нашепнул, что тут действуют большие русские господа.

В последствии же времени <.. > он мне говорил однажды, почему я не заведу у себя вечеров, чтоб у меня съезжались играть в карты, на что я отвечал, что и ныне почти не играю и даже скучаю, когда принуждают играть. Он мне сказал, что в это время нужны друзья, а карты и доставляют их, я же ему отвечал, что не люблю, коль я знаком, он сказал, надо держаться русской пословицы, не ищи ста рублей, а ищи сто друзей, чем наш разговор и прекратился. Причем он мне сказал, что ему некогда и что он получил письмо от Бекендорфа721, на которое ему надо отвечать.

Чрез несколько дней я нарочно с ним завел разговор о польских делах и сказал ему, что я знаю некоторых, которые точно защищают сторону поляков, на что он мне сказал сими словами: Вы, батюшка, ничего не знаете, спросите лучше старика, сказал он, указывая на себя, так он вам лучше скажет, причем он вынул письмо и, показывая подпись латинскими литерами Бекендорф, спросил, знаете ли руку, на что я ему сказал, что никогда руки его не видывал, причем он мне осмелился сказать, что Бекендорф защищает сторону поляков, чему я никак не поверил и счел сие за один фарс его; в сей раз сказывал он мне, что война польская есть действие тайных обществ, существующих в России, коими начальствуют многие вельможи и держат сторону поляков, и сказал притом, что в России будет то же, что в Польше. Распространяясь далее о сем предмете, он говорил, что ныне правительству невозможно открыть общества, ибо у них все шпионы подкуплены; нам, прибавил он, денежки-то только и нужны, и что главное, что весьма трудно быть приняту в какое-либо тайное общество; и что без того не принимают, пока не представишь несколько человек, готовых с ним действовать, дабы тем, сказал он, отнять возможность открыть правительству; на что я смеючись ему сказал, вы верно сами член, он сказал „да, ну подите же докажите сами и будете в яме".

После долго я его не видел, и увидевшись с ним однажды у подъезда, он сказал мне, продайте мне лошадей ваших, я отвечал — купите; он, помолчав, сказал, а что, забыли об том, что говорили? Я ему сказал, что очень помню, и так разговаривая, пошли мы со двора, а лошади поехали за мною. И он без всякого предисловия сказал мне: если у вас есть человек десяток верных людей, да тысяч пять свободных, то я вам доставлю случай быть в обществе. Я начал его расспрашивать, но он ничего не сказал, как только то, что общества собираются по ярмаркам, где и можно вступить в оное. Сей разговор был тогда, уже как я начал действовать, но г-ну Розе не объявлял, боясь, чтобы он не обманул меня, а предпринимал уже свой план» (С, ч. 2, л. 8 — 10 об.).

Был ли этот разговор в действительности или Сунгуров измыслил его, чтобы «перевести стрелки» на Розе? И если был, то вел ли его Розе от имени Муханова, или то была его личная инициатива? Лавры Шервуда не давали покоя, наверное, многим. А если Розе вовсе не был посредником, то как нашли друг друга московский обер-полицеймейстер и некий губернский секретарь? Всего этого мы, скорее всего, никогда не узнаем. Разговор, возможно, вымышлен, здесь присутствуют явные нелепости — Бекендорф, да еще латинскими литерами, аристократические общества, которые собираются по ярмаркам… (кто это придумал — Розе или Сунгуров?), но все равно текст «слеплен» из материала того времени, его привычек, поговорок и ярко передает атмосферу страха и недомолвок, игры в кошки-мышки. Один, «помолчав», осторожно нащупывает возможный ход опасного разговора, другой отвечает ему «смеючись». Все это передано, по-моему, хоть и коряво, но талантливо. Если этого и не было в данном случае, то такое, безусловно, бывало.

Однако кажется вполне вероятным, что в начале 1831 г. Сунгуров действительно получил некое предложение, которое его заинтересовало, и наметил собственный план действий. Тогда-то хозяин «собственного дома на Кузнецком мосту», человек на самом деле несветский («не люблю, коль я знаком»), отнюдь не имеющий «ста друзей», заводит у себя обеды и вист. Он начинает с приглашения студентов университета. Пользуясь сведениями и посредничеством Гурова, старается приглашать тех, кто отличился дерзкими мыслями и поступками (так был выбран Костенецкий, зачинщик истории с Маловым). Затем старые связи того же Гурова в военной среде приводят к знакомству с польскими офицерами.

И тем и другим Сунгуров и Гуров «проговариваются» о своей причастности к обществу («остатку от общества 1825 года»). На настойчивые расспросы — о целях, сроках выступления, участниках — приятели ответить не в состоянии. Гуров кивает на Сунгурова, тому, по его собственным словам, приходится отделываться шутками. Иногда же он пускается в откровенную хлестаковщину (тоже способ уйти от конкретных ответов). В тайном обществе, сказал как-то Сунгуров, «участвуют будто губернаторы, генералы и знатные дворяне, что в нем готово денег до 50 миллионов», что подобные общества есть в Петербурге, Ярославле, Казани и Туле, и что «для узнания всех членов общества должно дилижансы разослать во всю Россию», и что «если кого иногда и сошлют в Сибирь, то там-то можно будет еще лучше действовать, ибо там многие сотни находятся, которые готовы будут восстать и что может быть восстание прежде всех еще последует в Сибири» (А, л. 19, 26–27).

Однако особого успеха агитация Сунгурова не имела. Доверия к себе он в данном случае вызвать не сумел, многие заподозрили неладное. Поляки, как мы знаем, предпочли участию в «обществе» побег на родину, студенты же почти перестали бывать у него. «Можно ли было верить человеку, — показывал один из них, — который не имел ясного понятия о деле, за которое он взялся? Сверх этого в состав наших заключений входил также и образ жизни его, который нимало не походил на благоразумного человека, и потому мы часто заключали, что он должен быть или агент правительства, или честолюбивый, но неискусный искатель счастия в беспорядках» (С, ч. 1, л. 230 об.).

Существует один серьезный вопрос: вовлеченный полицией в провокацию, был ли Сунгуров лишь послушным исполнителем чужой воли? Похоже, что он играл свою игру, и карты могли лечь так или иначе.

Во-первых, Сунгуров, конечно, не открывал Муханову всех своих намерений (именно это ему поставили в вину), чтобы тот в случае успеха не оставил его «с носом». Второе предположение более спорно. Помимо «открытия» общества, Сунгуров имел, по-видимому, второй, тайный, «запасной» план. За несколько дней до ареста он, всегда уходивший от конкретных деталей, внезапно изложил его перед двумя студентами. Возможно, счел, что напряженная политическая ситуация делает его реальным. Правда, об этом сообщили только присутствовавшие, сам Сунгуров в этом разговоре не признался. Но, судя по всему, разговор имел место.

Сунгуров изложил свой план «захвата Москвы»722 (тот, что так понравился впоследствии Нечкиной; по-своему оценил его и император: «Любопытно по безумию и дерзости» — А, л. 39). Речь шла о том, чтобы, воспользовавшись надвигавшейся эпидемией холеры, когда Москва будет отрезана кордонами от соседних губерний, захватить силами антиправительственно настроенных военных присутственные места. Купцов и чиновничество предполагалось привлечь на сторону мятежников посулами и угрозами, а затем избавиться от недовольных с помощью виселицы; фабричным же людям и «всей черни московской» позволить разграбить питейные дома и натравить их на полицию. Взятый в заложники генерал-губернатор должен был обратиться к соседним губерниям, чтобы в столицу были посланы депутаты «для выслушания конституции», а затем предлагалось разослать прокламации по всей России «для возбуждения ненависти к государю и правительству».

Думается, что, излагая перед студентами этот свой план, Сунгуров отчасти сам в него верил и не исключал для себя такого поворота событий. Главная роль в организации мятежа отводилась польским войскам, вот почему он, наверное, с таким жаром отговаривал офицеров от побега. Неудача, которую он потерпел в переговорах с поляками, и последовавший донос на них означали отказ Сунгурова от этого сценария.

Был ли абсолютно нереальным удачный исход мятежа? Сейчас это кажется очевидным. Но в то время, когда из Польши одно за другим приходили известия о победах повстанцев, этот план казался возможным не только Сунгурову. Вот отрывки из жарких споров, происходивших между польскими офицерами, в передаче Гурова: «Когда умы так колеблются, вот теперь удобный случай произвесть здесь революцию: многие присоединятся к тому по одному слову: свобода». Или: «Взять Москву будет легко, потом дать знать в Литву и Польшу и получить подкрепление». А один из офицеров произнес знакомую нам фразу: «Начнемте, господа, а после увидим» (А, л. 111–112).

Как кажется, альтернатива, сформулированная Костенецким, — либо революционер, либо полицейский агент — в случае Сунгурова не работает: он был полицейским агентом, но, повернись события иначе, мог бы выступить и как революционер.

Итак, обращение к изучению частной жизни себя оправдало, помогло обрисовать облик героя и прояснить важные детали этой запутанной истории. Однако Петр Родионович со своим завещанием, с которого начался наш поиск, так и остался «за кадром». Если Гуров часто и охотно вспоминал своего «родителя», то Сунгуров о своем глухо молчал. Единственным моментом, удостоверяющим их родственную связь, оставались Кривцы (название имения все-таки всплыло в ходе следствия723).

Можно было сделать только тот вывод, что надежды отца на будущность детей не оправдались. Имение не сохранилось и не устроилось в их пользу. Младший, Александр, тоже оказался непутевым. Выйдя в отставку поручиком, он быстро разорился и продал Кривцы. Прослышав, что Николай, все еще находившийся под следствием, передал Матрене «чек» на крупную сумму, Александр написал донос Бенкендорфу, где сообщал, что брат его «ложно выдавал женою своею дворовую девку Матрену Леонтьеву и прижитых от нея сыновей Петра и Александра законными детьми». Полиция собрала сведения о самом доносителе: «Поручик Сунгуров, он хотя доброго характера, но окружен людьми, завлекающими его в карточные игры и другие распутства; более проводит время в ресторациях и трактирах <.. > Он, будучи обременен долгами, находится ныне в совершенной крайности и, кажется, готов бы был пуститься на всякие аферы» (л. 524–525 об.).

На том, что с детьми Петру Родионовичу не повезло, сюжет, казалось, завис и остановился.

Но это только казалось, останавливаться сюжет не хотел. И, просматривая как-то современную монографию о московском купечестве, я наткнулась на новый факт, который меня ошеломил. Он касался теперь не сына, а отца. Выяснилось, что Петр Родионович Сунгуров, надворный советник, владелец 265 лиц мужского пола, умерший в ноябре 1818 г. 55 лет от роду в своем имении Кривцы, родился и вырос крепостным и вольную получил, когда ему было уже за тридцать.

В своей книге «Генеалогия московского купечества XV111 века» А. И. Аксенов невозмутимо сообщает, что в 1795 г. в московское купечество записался отпущенный на свободу вместе с матерью и братом крепостной князя М. М. Голицына Петр Родионович Сунгуров, а затем с некоторым удивлением констатирует, что в 1801 г. он был уже коллежским асессором724.

Вот они, скупые сведения из опубликованных в конце XIX в. Н. А. Найденовым «Материалов по истории московского купечества», на которые ссылается Аксенов':. Сначала ревизская сказка, записанная в Москве летом 1797 г. со слов первой гильдии купеческой вдовы 52-летней Татьяны Николаевой дочери Сунгуровой: «…у нея дети сыновья, холостые: Александр 34, Петр 33, Родионовы дети. В купечество прибыли в 795 г. генваря 19 дня из отпущенных на свободу покойного генерал-адмирала, сенатора и разных орденов кавалера князя Михаила Михайловича Голицына от дочери его княжны Елизаветы Михайловны. В 4-й ревизии написаны Владимирского наместничества Муромской округи в селе Познякове. Жительство имеют в приходе церкви Успения на Врашке в доме на Ниловом подворье»726. Затем краткая запись из составленной в 1801 г. «очередной книги» (списка «служащих и неслужащих из московского купечества»): «Коллежский асессор Петр Родионов Сунгуров. Ратсгер с открытия ратгауза с 4 апреля 1799 г. Ныне в криминальном департаменте»727.

Все это представлялось какой-то фантастикой. Появившись в Москве в январе 1795 г., в самом конце екатерининского царствования, откуда-то из муромских лесов, Сунгуровы записываются в купечество, сразу в первую гильдию. По данным Аксенова, это требовало тогда огромных денег. За двадцать лет (1780-1790-е) в первую гильдию записалось всего пять семей, Сунгуровы в том числе. «В это время крестьяне перебирались в Москву не только в надежде „выбиться в люди“, но уже с твердым положением в торгово-промышленном мире и солидными капиталами»728. Но никаких признаков сунгуровского «дела» мне обнаружить не удалось.

Далее, совершенно невозможно объяснить, как Сунгуров становится коллежским асессором (VIII класс Табели о рангах, дававший потомственное дворянство) всего через шесть лет после освобождения. Согласно правилам чинопродвижения, в каждом классе, предшествовавшем восьмому (а их было шесть), нужно было прослужить три года, не дворянам же в предшествующем восьмому классе требовалось служить не три года, а целых 12729.

Обращение к архивам кое-что прояснило. Прежде всего, не совсем верным (совсем не верным) оказался образ вышедших из муромских лесов крестьян, которые «лаптем щи хлебали». Удалось добраться до отца Александра и Петра, Родиона Васильевича — дворового человека княжны Голицыной, но одновременно ее «поверенного служителя», человека не только грамотного, но поднаторевшего в судебных тяжбах, участвовавшего в Генеральном межевании. Обрисовались некоторые моменты карьеры, проделанной его сыновьями. Пик ее пришелся на самый конец царствования Павла, когда старший, Александр, служил в Петербурге, в канцелярии обер-прокурора, что, разумеется, давало огромные возможности. Поэтому, наверное, младшему, Петру, до получения VIII класса пришлось служить не 30 лет, как ему бы полагалось, и не шесть даже, а чуть более года. Так что фантастика в российской действительности в самом деле присутствовала. По-прежнему загадкой остаются первые тридцать с лишним лет жизни братьев до освобождения и первые три года пребывания их в Москве, пока они не вступили в службу в магистрате на выборные от купечества должности. Вообще «случай» братьев Сунгуровых заслуживает специального исследования и отдельного разговора.

Но факт остается фактом: за неполные 24 года жизни после освобождения они успели необычайно много. Оба умерли надворными советниками и помещиками, имена их были внесены в дворянскую родословную книгу Московской губернии, а Петру Родионовичу удалось получить и жалованную грамоту на собственный дворянский герб730. Представляется, что на этом гербе можно увидеть «автопортрет» братьев: стремящаяся вверх голубая диагональ символизирует, наверное, их восхождение, а «в зеленом поле две золотые пчелы» — это два брата, его совершающие.

Теперь можно попытаться разгадать смысл той фразы из завещания Петра Родионовича, что для отпевания его следует пригласить не более пяти священников. Подразумевалось, думается, что и не менее пяти. Ему, привыкшему завоевывать себе социальный статус, было, видимо, важно подтвердить его и после кончины. Иначе прочитывается теперь и некоторая, если так можно выразиться, оптимистическая тональность завещания: чудовищной трудности жизненная задача была выполнена. И все-таки — как обманчивы могут быть наши впечатления от текстов! За спокойствием, с которым Петр Сунгуров смиренно предавал себя в волю Всевышнего, стояла не скромно и достойно прожитая жизнь, а достижение труднейшей цели, оправдывавшей, надо полагать, самые разные средства.

Почти одновременная смерть братьев Сунгуровых, конечно же, случайность, но рискну сказать, что умерли они вовремя. Они махом перескочили через несколько ступеней социальной лестницы, но дальше пришлось бы новое положение осваивать, вписываться в него, а для этого требуется совсем другая энергетика. Задача эта досталась их детям. Впрочем, дети были только у Петра Родионовича.

В свете «вновь открывшихся обстоятельств» понятнее становится и судьба Николая. Отец оставил сыновьям в наследство не только статус и герб, но и социальную неприкаянность. Законные грамоты свои на дворянство они, достигнув совершеннолетия, конечно же, получить не замедлили (не могу не упомянуть, что Николаю грамота была выдана 14 декабря 1825 г.). Однако соответствующей среды у них быть не могло. То, что Николай сошелся с дворовой, скорее всего, не проявление его свободомыслия, а симптом отсутствия среды. А может быть, и протест против искусственного, фальшивого положения семьи.

Вокруг Николая мы встречаем в основном маргиналов. Один из посещавших его офицеров «не приметил, чтобы он был знаком с кем-либо порядочным» (А, л. 145 об.). По мнению А. Романовича-Славатинского, в такой среде оказывались многие из тех, кто дворянство выслужил: «Появился новый общественный класс, не совсем определенный в юридическом и социальном отношении, промежуточный между потомственным дворянством и податными классами, отставший от последних и не приставший к первому <.. > Личное дворянство боялось запачкать свои благородные руки какими-нибудь мещанскими занятиями и предавалось темным, неопределенным профессиям»731. Это наблюдение было сделано почти через сто лет после описываемых событий. Во времена Сунгуровых целого класса «выскочек», скорее всего, еще не было, были единицы, но психологически их положение было, наверное, еще сложнее.

Мало того что Николай объективно принадлежал к «межеумочному» социальному слою. Судя по тому, что ни мы, ни следователи так ничего и не узнали о его происхождении, он его тщательно скрывал. Скрывал даже название своего имения — из-за истории с Матреной или из-за отца? Наверное, из-за того и другого. Он мог бы гордиться выданной отцу жалованной грамотой на дворянство, подписанной Александром I, но этого не делал. Слишком велик был «перепад высот», преодоленный отцом, общество таких преодолений не признавало (вспомним хотя бы пушкинское ироническое: «Уж не хочет быть она крестьянкой, хочет быть столбовою дворянкой»). Похоже, что даже ближайший приятель Гуров не знал правды о действительном происхождении дворянина Сунгурова (иначе обязательно бы проболтался об этом).

Судя по всему, Николай жил с загнанным внутрь социальным комплексом. Сам рожденный в «дворянском гнезде», знал, что отец большую часть жизни был дворовым. Упорное желание «сделаться известным правительству» могло подогреваться сознанием социальной неполноценности.

Стоит задуматься над тем, что говорил Сунгуров о Поллонике, который был из купцов: «Он происходит из самого низкого классу людей, не имея ни способов, ни средств, мог ли где-либо действовать, ибо для сего нужно и знакомство, и способы» (С, ч. 1, л. 169). Это — о Поллонике, но, наверное, немного и о себе. Кстати, и донос Поллоника Сунгуров объяснял тем, что тот ощущает себя среди студентов чужаком. Ему это давали почувствовать. Однажды, когда несколько студентов остались ночевать у Сунгурова на даче, Поллоника обидели — ушибли больно, облили квасом, не давали долго спать (С, ч. 1, л. 669 об.). Это снова о Поллонике, но отчасти и о себе. Сунгуров тоже был, как кажется, «ушиблен» обстоятельствами своей жизни.

Весьма вероятно, немалую роль в этом сыграли годы учения в Благородном пансионе. Отец Николая наверняка мечтал об этом заведении для своих сыновей. В первые годы после освобождения он должен был часто видеть воспитанников пансиона в церкви Успения на Вражке: пансион и Нилово подворье, где квартировали тогда Сунгуровы, относились к одному приходу. Можно представить себе недавнего вольноотпущенника в купеческом платье, который, глядя на «благородных» юнцов, наверное, давал себе слово, что коли уж не он, так дети его будут там учиться! Но кем мог себя чувствовать его сын в заведении, созданном специально для того, чтобы оградить дворянских отпрысков от общения с низшими сословиями? Разумеется, чужаком. Атмосфера «домашности» и «дружественности», культивировавшаяся директором пансиона А. А.

Прокоповичем-Антонским, имела мало общего с демократизмом: здесь задавали тон знакомые семьями дети старомосковских аристократов732. По уровню своего развития и интересов Сунгуров не мог с ними тягаться. По-французски говорить его научили, но вряд ли ему было по силам поощрявшееся в пансионе увлечение словесностью, в том числе греческой и латинской, или немецкой философией. Двери Собрания воспитанников Благородного пансиона или Общества любителей словесности были для таких, как он, закрыты в буквальном смысле слова. Заседания этих обществ, отмеченных влиянием масонства, происходили «при затворенных дверях», и участникам предписывалось «хранить тайну обо всем, что происходит в собраниях»733. Вот, кстати, еще один мотив, который позднее мог побуждать Николая проникнуть в какое-либо тайное общество.

У него не было среды своих. Пожалуй, своими были для Николая только члены его собственной семьи — жена и дети. Отношения с Матреной были, судя по всему, по-настоящему близкими. По свидетельству Гурова, когда она тяжело и опасно заболела, они с Сунгуровым дежурили возле нее ночами. Когда муж находился под следствием, Матрена приезжала к нему почти каждый день. А в тех прошениях, которые Сунгуров подавал, прося разрешения выйти на поруки, чтобы наладить финансовые дела семьи, сквозит настоящая боль за жену и детей, которые «доведены до крайнего разорения, нищеты и отчаяния». Он жаловался на обращение с женой пристава Яузской части, где теперь квартировала его семья: «…притесняя ее и обращаясь с ней весьма дерзко, он причиняет ей еще личные оскорбления, упрекая ее простым ее рождением, — за что он должен дать ответ не только пред лицом Всемогущего, но и пред лицом Закона» (С, ч. 3, л. 309–310). Это — о Матрене, но отчасти, наверное, и о себе.

Не зная среды своих. Николай соответственно не был обременен и какой-либо корпоративной этикой. Похоже, что он был начисто лишен дворянских «предрассудков», в том числе представления о чести. Незаметно, чтобы он испытывал угрызения совести по поводу своих действий как провокатора и доносчика, в отличие, кстати, от Гурова, который сказал следователям, что «плачет не о себе, но о жертвах, пустословием его вовлеченных и проклинающих его и Сунгурова»734 (С, ч. 3, л. 422). Сунгуров же именем «доносителя» скорее гордился. Уже находясь под следствием, он все еще проявлял озабоченность, говоря о неуспехе своего предприятия: «Для точного открытия общества нужно или преданного правительству доносителя или же захватить переписку, которая должна быть теперь прекращена, по сделанному впечатлению и шуму настоящим сим делом». Донос на польских офицеров Сунгуров себе в заслугу не ставил, считая это «делом посторонним». Цель его была «гораздо выше». Обнаружив настоящее общество, он «намерен был тогда повергнуть лично свое доношение к стопам Его Императорского Величества» (С, ч. 3, л. 388, 393).

После того как он был вторично судим — за побег и намерение лишить себя жизни, он пытался пользоваться доносами в надежде облегчить свою участь: неоднократно просил о встрече с Голицыным, обещая сообщить ему нечто важное, сделал ему донос о беспорядках в московском тюремном замке73 5, затем объявил о желании открыть некую «тайну» Сенату.

Возможно, он руководствовался живучим старинным представлением о праве объявлять за собой «слово и дело государево». Извет психологически имел мало общего с новейшим доносом736. Изветов не скрывали, они воспринимались как публично-правовая обязанность подданного. С другой стороны, «тюремные сидельцы» прибегали к произнесению «слова», даже ложного, «затейного», как к предлогу для личного обращения к государю. И то и другое вполне вписывается в поведение Сунгурова.

Он находился на этапе, когда эту его тактику попытался продолжить кто-то из его доброхотов. Полиция Томска получила анонимную записку следующего содержания: «Постарайтесь видеть посланного из Москвы в Сибирь из чиновников или дворян по фамилии кажетца Сунгурова. Он за побег с канату в Московском уезде 1834 года, где и был пойман, сужден и наказан плетьми, есть слухи просил представить ево для важных объяснений в Сенат, но Сенат московской в том ему отказал и непринял ево для выслушания объяснений или открытия тайны — а в нем должна заключатца повидимому тайна, заслуживающая быть открытою — начальная ссылка до побегу етова предступника была по делу Государственному» (А, л. 536). Думается, что послала ее Матрена.

В заключение — о судьбе детей Николая Сунгурова. Сыновьям не досталось ни герба, ни дворянства, поскольку отец был лишен чинов и всех прав состояния. Мало этого, после доноса брата Александра началось расследование их происхождения. В 1836 г. они были признаны незаконнорожденными дворовой (А, л. 555 и след.), то есть возвращены в то состояние, из которого так успешно удалось вырваться их деду. До реформы 1861 г. оставалась еще четверть века.

А. И. Куприянов

«Пагубная страсть» московского купца 737

До недавнего времени сама постановка каких-либо проблем, связанных с изучением сексуального поведения, сексуальной культуры, была в отечественной историографии просто невозможной. Даже в 1995 г. Б. Г. Литвак в реферативном обзоре последнего коллоквиума североамериканских историков-русистов писал о «шокирующем названии» доклада Даниела Хили «Создание советского извращенного человека: гомосексуализм, медицина и закон в России. 1917–1929». По мнению известного отечественного историка, «столь странный интерес молодого ученого к проблеме, скорее относящейся к истории медицины, чем общества» можно понять, лишь исходя из сегодняшних массовых сексуальных ориентиров в США738.

Основная масса исследователей все еще не осознала, что изучение вопросов частной жизни не менее важно для познания прошлого, чем изучение проблем экономики или социальной структуры общества, ибо оно возвращает обычного (а не только выдающегося) человека в историю. Ментальность многих отечественных историков, сформировавшаяся в годы сталинизма, когда обществу были навязаны аскетизм и ригористическое отношение к сексу, не позволяет им понять и то, что господствующее в определенную историческую эпоху отношение к сексуальному меньшинству представляет для историка такую же ценную информацию об обществе, как и отношение к религиозным и политическим диссидентам или же к этническому меньшинству. Давление стереотипных представлений об историческом процессе, о том, какие темы годятся для исторического изучения, а какие «не являются актуальными», сказывается даже на тех историках, которые осознали значение изучения интимной проблематики в исследовании прошлого. Отечественные исследователи ощущают порой определенный внутренний дискомфорт, приступая к работе над какой-либо темой, раскрывающей социальные аспекты секса. Так, авторы первой монографии о проституции, Н. Б. Лебина и М. В. Шкаровский, как видно из введения, испытывают чувство неловкости, вызванное их обращением к теме, которая в российском обществе конца XX в. все еще имеет некоторый налет скандальности. Поэтому они заявляют об отсутствии в книге «клубнички», подчеркивая, что их цель — «в приемлемой для широкого читателя форме исторических очерков рассказать о многих серьезных (курсив наш. — А. К.) проблемах, связанных с институтом продажной любви»739.

Изучение истории сексуальности в России еще только делает первые шаги. В полной мере это суждение распространяется и на исследования, посвященные девиантному сексуальному поведению горожан. Помимо вышеупомянутой монографии Н. Б. Лебиной и М. В. Шкаровского, в этом ряду можно назвать лишь статью С.Карлинского, в которой рассматривается тема гомосексуализма в русской культуре и литературе740.

Историк, изучающий интимную жизнь, сталкивается всякий раз с непростой задачей источникового обеспечения исследования. Как правило, о фактах девиантного поведения в сексуальной сфере можно узнать лишь из медицинской и художественной литературы (до первой русской революции в этом аспекте интерес представляет лишь потаенная литература) да из уголовных дел. Специфика же судебноследственных материалов состоит в том, что подследственный обычно отвергает все обвинения. Тем более в обществах, где практически всякое отклонение от общепринятого стандарта сексуального поведения осуждается либо преследуется в уголовном порядке, не приходится рассчитывать на особые откровения лиц, отличающихся необычным поведением в этой сфере.

Такие данные можно почерпнуть и из источников личного происхождения: дневников, мемуаров, писем. Однако и в них такие факты встречаются чрезвычайно редко. В России эти источники в основном были созданы одним сословием — дворянством. По крайней мере, в архивах сохранились именно свидетельства привилегированной части общества. Тем ценнее для нас дневники Петра Васильевича Медведева — человека из иной социальной среды. «Рожденный в крестьянском быту», московский мещанин, вышедший в московские купцы 3-й гильдии, он оставил интереснейшие дневники за 1854–1863 гг. Его «Памятная книга», судя по записям в листе использования документа, хорошо известна историкам. Была она и предметом источниковедческого анализа, проведенного А. А. Преображенским74Е Однако информация, изредка извлекаемая из этого источника, использовалась лишь для исторических штудий по социально-политическим вопросам. Богатейшие данные, характеризующие его религиозно-нравственные переживания и всю сферу частной жизни, остались невостребованными.

Благодаря этим дневникам у историка появляется великолепная возможность услышать голос человека из толщи средних слоев собственно городских сословий — купцов и мещан. Тех слоев, которые почти до конца XIX в. могут быть отнесены к безмолвствующему большинству. И голос весьма необычный, выделяющийся из общего хора. Впрочем, тут возникает вопрос: был ли этот голос гласом вопиющего в пустыне или же он нам только кажется таковым? И мы, люди конца XX столетия, все еще пребываем в плену ложных представлений и стереотипов о сексуальной жизни наших не столь уж и далеких предков.

В дневниках П. В. Медведева имеют место многочисленные размышления о самых разных сторонах секса: роли интимных отношений в супружеской жизни, самоценности чувственных переживаний, отношении к телу как к источнику наслаждений, эротике и супружеской любви. Он касается и различных аспектов собственной девиантности, а также сексуальных девиаций своих родных и знакомых: адюльтера, инцеста, проституции, мастурбации, гомосексуальности. Следует пояснить, что понятие «девиантность» употребляется в статье в широком смысле — как отклоняющееся, нестандартное поведение, в то время как сексологи и психологи под сексуальными девиациями обычно понимают такие индивидуальные отклонения, которые не принимают характера перверсии.

Для того чтобы попытаться понять восприятие нашим героем сексуальных радостей жизни и, шире, место секса в картине мира московского купца середины XIX в., необходимо хотя бы в общих чертах реконструировать его социально-психологический облик. Медведев — человек переходной эпохи от традиционного к модернизированному обществу. Он не получил, как и большинство людей его социального положения, систематического образования: «Учился грамоте, читать-писать, на столько, как бы можно было жить для насущного куска»742. Чтение книг и прогулки по окрестностям Москвы были его любимыми занятиями. Хотя он скептически относился к «прогрессистам», ратующим за некий абстрактный и малопонятный для него общественный прогресс, он был человеком, чувствующим величие перемен, современником которых ему довелось стать. По своим политическим настроениям — убежденный монархист, русский патриот, впитавший в себя идеи православия, самодержавия, народности. Поэтому так радовали его всякие проявления «русского духа», особенно в сфере храмового строительства и иконописания743.

Его патриотизм, переходящий порой в национализм, но все же не соскальзывавший в шовинизм, был ответом на вызов времени. Выходец из крестьянства, он чувствовал глубокий раскол и недоверие между образованной верхушкой общества и массой, по его выражению, «черного люда». Не случайно ему оказались наиболее близки славянофилы. Подтверждения этой близости можно обнаружить непосредственно, в частности в записи о смерти С. Т. Аксакова. Но еще более свидетельств схожести мироощущений мемуариста и славянофилов имплицитно присутствует на страницах его дневников. Медведев полагал, что только на путях обращения к национальным истокам возможно преодоление пропасти между дворянством и «простонародьем». С чувством глубокого эмоционального подъема он встретил известие об отмене крепостного права: «И как встал с постели, неумывшись, в ночном белье даже по ошибке наизнанку надетым, надел одне калоши без сапог, на плеча по сорочки набросил шубу, схватил картус, побежал в церковь»744. Его монархизм отнюдь не мешал ему критически отнестись к личности Петра I или к действиям правительства и придворных Александра II. Медведев в целом позитивно оценил и новое положение о городском самоуправлении, расширявшем компетенцию выборных органов власти. У него нашли поддержку и требования гласности. Он искренне негодовал на произвол полиции и военного генерал-губернатора Москвы графа А. А. Закревского, ратуя за защиту прав и свобод граждан законом.

Его представления о праве каждого человека на частную жизнь, которая должна быть неприкосновенной от всякого вмешательства государства, общества или сильных мира сего, наиболее рельефно вырисовываются в связи с известием 13 апреля 1861 г. о смерти генерала А. П. Ермолова. Эта новость вызвала в памяти Медведева не какие-нибудь воспоминания о боевых подвигах прославленного генерала, но неприятности, доставленные им И. А. Новикову — соседу в Сокольниках, где Ермолов жил на даче. Новиков, дабы избежать придирок от полиции, часто немотивированно разгонявшей хороводы, запретил их своим фабричным рабочим. Однако генерал желал, чтобы хоровое пение под его окнами продолжалось. Свою просьбу он счел уместным передать через полицию. В результате обеспокоенному фабриканту было велено без объяснения повода явиться к полицмейстеру Сычинскому, который и изложил пожелание Ермолова.

Эта банальная история стала для автора дневника предметом серьезных размышлений, отражающих глубокое недовольство рядовых горожан полицейским произволом и своей сословной неполноправностью: «И у нас все так делается официально, каждая ласка вельможи, без полиции нельзя. Такая процедура по полиции, и такое беспокойство час[т]ному лицу очень обыкновенна по прихоти сильного. Не простея ли и приятния было бы пригласить Новикова как соседа самому Ермолову и сказать два слова, как час [т] ному человеку и соседу… А наш брат час[т]ной человек знает и строго помнит чинопочитание… О люди, когда вы будете братья хотя по час [т] ной жизни?»745

В этих размышлениях, отражающих массовые настроения средних слоев горожан, следует отметить не только отчетливое выделение Медведевым сферы частной жизни, но и подчеркнутое именование горожанина не «обывателем», как любили называть его чиновники, но «частным человеком», который имеет не меньшее право на неприкосновенность его личных прав и свобод, чем вельможа. Все это свидетельствует, что частная жизнь «маленького человека» для Медведева является несомненной жизненной ценностью. Купец 3-й гильдии, родившийся в крестьянской семье, он идентифицирует себя с «черным народом» или «простолюдинами»746. Следует отметить, что автор дневников в мире, где положение человека жестко определяется комбинацией двух составляющих: сословного статуса и богатства, остро ощущает свою социальную приниженность. Он с горечью вопрошает: «…но что же делать нам, мелочам (курсив наш. — А. К.\ когда наш голос теряется как в пустыни [?]». По случаю приглашения от А. 3. Морозова на вечер в дневнике появляется запись: «Не нужно бы ехать, но ведь зовет Богач, как не быть…»747

Однако описание его социального статуса, имущественного положения, образовательного уровня, политических настроений и даже присущей ему ментальности не позволяет нам приблизиться к пониманию причин возникновения девиантного поведения в сексуальной сфере и его собственной рефлексии по поводу различных девиаций. Необходимо указать некоторые черты характера, которые могли тому способствовать. П. В. Медведев — человек эмоциональный, импульсивный, впечатлительный, натура мечтательная, поэтическая, тонко чувствующая. В нем уживались раздражительность и слабовольность рядом с отходчивостью, отзывчивостью и добротой. Он больше пассивный созерцатель, склонный к рефлексии, чем энергичный предприниматель. К этому следует добавить и крайне важное для понимания страстей Медведева обстоятельство — его глубокую религиозность. Именно она привносила трагические ноты в драму его жизни.

П. В. Медведев женился в зрелом возрасте — ему было уже тридцать лет — на дочери состоятельного московского купца П. И. Ланина. Брак этот ни по каким меркам нельзя признать удачным: любви между супругами, как и согласия, не было с первого же дня совместной жизни, о чем постоянно заявлял мемуарист, «не дал Бог» и детей. Отсутствие детей причиняло постоянную боль мужу. О страданиях жены он умалчивает, но надо думать, что, выросшая в многодетной семье, она не меньше переживала бесплодность своего брака. Уже летом 1854 г., спустя три года после свадьбы, он будет называть свой выбор спутницы жизни «безумной женитьбой». В апреле следующего года очередной семейный конфликт с женой вызовет у него саркастический упрек в адрес ее родителей: «Наградили меня, спасибо им: ее отец, кажется, такой злодей до меня. Хуже всякого злого татарина»748.

Была ли эта женитьба такой безрассудной, какой она рисуется на страницах его дневника? Напротив, есть основания считать, что Медведев женился отнюдь не с закрытыми глазами, руководствуясь не чувством, но разумом. Хотя его избранница не была красавицей, но она, вероятно, не была лишена привлекательности. В противном случае мемуарист, будучи в раздраженном состоянии духа после очередного семейного скандала, непременно прошелся бы насчет ее женских прелестей. Однако этого не происходило. Очевидно, расчет зрелого жениха строился на том, чтобы с помощью приданого и родственных связей, которые приносила супруга, подняться по социальной лестнице. Напомним, жених — мещанин, невеста — дочь достаточно авторитетного купца. В этом контексте упрек родителям жены («наградили меня») является примечательной проговоркой. За женой он получил меньше денег, чем надеялся взять. Однажды Медведев прямо обвинил тестя в том, что тот «не исполнил верно рядной, чем обворовал свою дочь в приданом, а во мне поселил злое расположение к нему и всему родному» 749. Тем не менее он был вынужден поддерживать с тестем формальные родственные отношения.

Молодая жена, если верить мужу, не отличалась ни достаточной образованностью, ни хорошим вкусом, ни природным умом, ни добрым сердцем, а представляла «всю противоположность» его «желаний и мечтаний». Очевидно, супруги не слишком подходили друг другу: он — скорее мечтательный романтик, чем деятельный буржуа, она — натура недалекая, но крепко стоящая на этой земле. Муж часто упрекал жену в упрямстве, капризности и, выражаясь вскоре ставшим популярным словцом, истеричности. Учитывая, что жена постоянно скандалила и с родственниками мужа, и со своими родными, и с прислугой, природа действительно не наделила ее ангельским характером, как любили писать в романах того времени. Впрочем, Медведев многократно раскаивался и в собственной несдержанности.

Семейные нелады не только имели причиной недостатки их характеров, но были и следствием столкновений на почве борьбы за доминирование в браке. Молодая женщина, вступив в брак, который все-таки выглядел в ее глазах и в глазах ее родных и знакомых мезальянсом, ожидала занять в семье мужа более почетное положение, нежели то, в котором она очутилась. Ей пришлось жить под одной крышей с престарелой, но властной свекровью, овдовевшей сестрой мужа (не отличавшейся, мягко говоря, особой кротостью) и двумя ее сыновьями. Конфликтный характер имели отношения молодой женщины с замужней племянницей мужа. Об этом свидетельствует, например, запись мемуариста о ссоре с племянницей, которая между делом обвинила и его жену в пьянстве, «избаловании брата», а также припомнила трех ее «номинальных любовников»750. Отношения невестки и свекрови временами достигали такого накала, что женщины выясняли их с помощью кулаков. Супружеские конфликты четы Медведевых в первые годы брака также порой заканчивались подобным образом. «Иногда в часы раздражительности и подерешься бывало, в виде науки (курсив наш. — А. К.); теперь прошли годы — я уже не пальцем не трогаю этого болвана в человеческом виде», — писал в 1861 г. умудренный опытом супруг751. Такие «поучения» жены немедленно вызывали у мужа раскаяние. Его неудовлетворенность личностными отношениями в семье и собственными актами насилия вела к серьезным эмоциональным срывам. Наступавшая депрессия была порой столь глубокой, что он несколько дней проводил прикованным к постели.

Не испытывая особо нежных чувств к жене и не встретив с ее стороны большой любви, молодой муж через два-три года малоуспешной семейной жизни свыкся и «решился действовать по своим желаниям и склонностям», дав «волю своим страстям»752. Итак, супруг, не найдя любви в законном браке, счел себя свободным от уз, налагаемых этим браком, в сфере «страстей». Важно, впрочем, не только само признание и его обоснование, но и тот контекст, в котором оно было сделано. Этому признанию предшествовал рассказ о похождении автора с «ночною Дульценеею». О самовосприятии этого «сладострастного рандеву» можно судить по следующей сентенции: «И, конечно, всякой посмеется моему неразборчивому волокитству и в моих годах, положении — неприличному действию» 5. Стремление к самооправданию в данном случае имеет плохо скрытый характер.

Дальнейшая семейная жизнь не принесла супругам особой радости. Ссоры и скандалы были ее неотъемлемой частью. Однако они продолжали, как могли, нести свой крест. И все же мысль о разводе не приходила в голову московскому купцу, хотя как будто для развода он имел основание. Причем этим основанием была вовсе не бесплодность их брака, ибо церковь могла отказать в разводе, полагая, что если у супругов не появились дети в первые десять лет брака, то это не означает, что и в дальнейшем они останутся бездетными. Брак этой несчастной четы мог быть расторгнут из-за прелюбодеяния жены. Мы не знаем, что именно толкнуло молодую женщину на этот поступок: жажда романтической любви, неутоленность плоти или страстное желание родить ребенка. Первые две причины представляются менее вероятными, так как именно на отсутствие у жены возвышенных романтических чувств постоянно жаловался муж.

Что же касается супружеского секса, то здесь, судя по дневнику спутника ее жизни, жаловаться ей было не на что. Сексуальное общение супругов происходило регулярно, не исключая и времени,

когда церковь запрещала плотский грех. Сам мемуарист был высокого мнения о своих сексуальных достоинствах. Разделяла ли Серафима Медведева эту убежденность мужа? Для нас данный вопрос остается загадкой. Правда, некоторые косвенные свидетельства как будто подтверждают, что жена ценила мужские достоинства супруга. В этом ряду можно отметить раскаяние жены, когда муж в целях оказания воздействия на ее поведение решил спать отдельно. Об этом же, вероятно, говорит и запись в дневнике от 13 января 1863 г.: «Жена приставала для совокупления, но я отказался, говоря, что не такое время и не такие мысли (в тот день он поссорился с младшим племянником. — А. К.). Она ворчала, сердилась, но я не послушал ее»754. Поэтому представляется наиболее вероятной причиной (или хотя бы внутренней мотивацией) ее любовных связей именно желание иметь ребенка. Разумеется, на адюльтер ее могли толкнуть и напряженные отношения с мужем.

Подробности прелюбодеяния вскрылись в ходе одного из конфликтов невестки и свекрови. Ссорясь с невесткой, свекровь укоряла последнюю в интимной связи со своим внуком. Присутствовавший при этом супруг, сочтя нужным расспросить племянника, узнал малоприятную правду: «Он искренно и со всею подробностию сознался о грехе неоднократного кровосмешения». Как отнесся автор дневника к измене жены? Внешне более спокойно, чем можно было бы ожидать, учитывая его вспыльчивость и то обстоятельство, что соучастником прелюбодеяния был его любимый племянник: «И я все это принял к сердцу, но наказания и протчих возмутительных сцен, брани, укоров не позволил себе… Я знал и прежде эти пороки за женою, но знал со сторонними, и глупые поступки, но тут любимец, воспитанник и сын родной сестры и крес[т]ной. Как терпеть, но все-таки по его слезам и искреннему раскаянию я оставил его у себя, даже и упреком не наказывал»755.

Наказание все же последовало — спустя два года дядя в присутствии своих рабочих жестоко избил племянника палкой. «Гадка, омерзительна до отвращения была эта сцена. Но я причитывал с пеною в роту все его дела. А в особенности поступок кровосмешения как дело, которое меня раздражало всегда своею безнаказанностию». Мемуаристу тут же стало стыдно за свое «варварское наказание» ^56. Бросается в глаза и тот факт, что в состоянии аффекта дядя поносил племянника за связь с его женой, не смущаясь тем, что свидетелями этой, по его словам, «отвратительной сцены» были его рабочие. Он не ощущал никакой неловкости, что посторонним людям стали известны такие пикантные подробности его супружеской жизни.

Чувство стыда, которое он испытал позже, было связано с осознанием грубости и дикости учиненного избиения, но вовсе не с тем, что рабочие оказались посвящены в столь пикантные подробности жизни его семьи. Означает ли это, что в средних слоях непривилегированных горожан не было принято защищать интимную жизнь от посторонних? Вероятно, поведение московского купца было бы не столь вседозволенным, а речь не столь откровенной, окажись среди зрителей этой семейной драмы кто-либо из людей его круга. В силу господства среди молодой русской буржуазии патерналистских настроений все служащие (особенно прислуга, жившая в семье не один год) не рассматривались работодателем как совершенно посторонние люди, которых следует стесняться.

Итак, московского купца, оказывается, возмутила не сама внебрачная связь жены, но инцест, который по современным меркам, строго говоря, таковым вовсе и не был. Однако в середине XIX в. горожане смотрели на инцест, руководствуясь не его медикофизиологическим определением, но в соответствии с христианской традицией, трактовавшей это понятие более расширительно. Не был, как видим, в этом вопросе исключением из правил и Медведев. И все же он, имея признания племянника и жены, не только не предпринимает никаких шагов для расторжения брака, но такие мысли даже не приходят ему в голову. Во всяком случае, их нет в его дневниках. И это при том, что он постоянно сетует на жену, обвиняя ее во всех своих неудачах и пороках. Иногда он жалуется и Богу на свое неудачное супружество: «Господи, это ты все видишь, что я тут могу сделать? Внуши или уже, Господи, разлучи нас, буди во всем воля твоя святая»757. Почему же муж, обманутый сначала в своих ожиданиях, связанных с семейной жизнью, а затем и непосредственной изменой жены, не воспользовался благоприятной возможностью?

Попытаемся реконструировать логику его решения. Разумеется, она не была одномерна. На нее повлияли по крайней мере три фактора: социальный опыт, бракоразводная практика русской православной церкви и религиозность московского купца. Рассмотрим эти факторы в вышеназванном порядке. Под социальным опытом в данном случае понимается распространение разводов в тогдашнем русском обществе и в той социальной среде, к которой принадлежал наш персонаж. Иначе говоря, а были ли ему известны примеры расторжения браков? В кругу его близких, как и в кругу его дальних знакомых, таких образцов он, конечно, сыскать не мог. Разводы в дореформенной России были делом не просто редким, но абсолютно исключительным, что было во многом связано с другим, внешним по отношению к мемуаристу фактором — бракоразводной практикой русского общества того времени. Русская православная церковь, если несколько редуцировать ее отношение к данной проблеме, опиралась на два постулата: таинство брака и греховность природы человека. Воспринимая их диалектически, церковь стремилась прежде всего сохранить нерасторжимость брака и примирить супругов. И в этой связи шансы получить от Синода разрешение на развод были у Медведева не так очевидны, как это может показаться на первый взгляд. Известны прецеденты, когда церковь не только закрывала глаза на продолжительное внебрачное проживание одного из супругов с третьим лицом, но и принуждала супругов к совместному жительству, даже если они оба не хотели этого.

Вышесказанное не означает, что в тогдашней Москве в купеческой среде не было успешных бракоразводных процессов. Так, в 1859 г. купцу 2-й гильдии П. М. Рябушинскому удалось обвинить жену в прелюбодеянии и в кратчайший срок добиться развода758. Да, бракоразводные процессы были редки, очень редки, но они все же имели место. В 1850 г. Московская духовная консистория рассматривала 32 дела о расторжении брака, в 1851 г. — 31, в 1852 г. — 30. При этом 4 % дел за эти три года были возбуждены по факту супружеской неверности759. Поэтому причины супружеского долготерпения Медведева нельзя свести только к проблеме сложности расторжения брака в дореформенной да и в пореформенной России.

Были и другие — внутренние — мотивы, заставлявшие обманутого мужа даже не допускать мысли о разводе. К их числу относится его глубокая религиозность, вера в то, что судьбы людей определяются божественным промыслом. Скверная жена воспринималась им как «одно из тяжких наказаний» за собственную греховность760. Наконец, время от времени в дневнике появляется горькая самокритика и признания, что причины семейных неурядиц, ссор с женой или с сестрой — в его собственном характере и неумении руководить и управлять семьей, как подобает главе семейства761.

Дневник П. В. Медведева позволяет реконструировать его представления о правильном браке и об идеальных отношениях супругов. Для того чтобы освященный церковью союз был счастливым, по мнению мемуариста, требуется взаимное влечение будущих супругов. А без «сердечной склонности» супружеская жизнь обречена на неудачу. Другими непременными условиями удачного брака должны быть здоровье и физическая привлекательность мужа и жены. Однажды он даже выразил свое сочувствие всем женщинам, которые имеют мужей «хилых, неразвитых и неимеющих такой (как у него. — А. К.) возможности удовлетворять женщин»762. Он полагал, что между супругами не должно быть большой разницы в возрасте. Узнав о предстоящей свадьбе свояченицы, 16-летней девушки, с 40-летним мужчиной, он пишет: «Какое неравенство брака, живая, резвая и с надеждами на радости и удовольствие должна соединить свою судьбу с положительным и отжившим человеком…»

Подобные браки в то время не были чем-то из ряда вон выходящим и в среде средних слоев горожан не воспринимались как мезальянс. Да и консервативные моралисты, типичным образчиком которых был автор книги «Наука жизни, или Как молодому человеку жить на свете» Е. Дымман, твердили в этом же духе: «Женись никак не моложе тридцати пяти лет; это наилучший для женитьбы возраст», иначе жена, нарожав до 15 детей, может состариться, а муж останется еще «крепок», что приведет к кризису в отношениях супругов. Наконец, «невозможно ранее этих лет честным образом приобрести достаточно обеспечивающего для целого семейства состояния»763. Поэтому, получив во время свадьбы от А. И. Смирнова аналогичное мнение, Медведев вновь возвращается к этой теме в дневнике: «.. он тоже выразился моим мнением о неравенстве брака, следовательно, я не один чувствую подобную неуместность»?64. Восприятие возраста в первой половине — середине XIX в. отличалось от современного. Так, Медведев женился в 30 лет, когда, как он считал, молодость уже прошла. В 35 лет он записал о поведении людей разного возраста на балу: «Молодость плясала до упаду, а мы, люди в годах, уединясь, сидели, разговаривали»765.

Однако при таком восприятии возраста, когда 30-летние мужчины или женщины считались уже людьми далеко не первой молодости, брак, в котором муж был старше жены на 25 лет, не оценивался в мещанско-купеческой среде как нечто экстраординарное, тем более неуместное, ибо от брака ожидали прежде всего союза, создаваемого для продолжения рода и совместного ведения хозяйства. Таков был доминирующий взгляд на семью. Автора дневника такие представления о браке и смысле семейной жизни не устраивали. Семья для него являлась важной жизненной ценностью. Она была в его мировосприятии устойчивой опорой в меняющемся мире. Но семья отнюдь не в ее традиционно патриархальном варианте — слишком уж грубы были отношения между супругами и крайне отталкивающими были проявления родительского деспотизма в семьях людей старшего поколения. Выводы московского купца базировались преимущественно на данных о семейных отношениях его родителей и родителей его жены. Семейный быт старшего поколения сопоставлялся им с семейным бытом его дружеского круга, и это сопоставление неизменно оказывалось в пользу современной семьи. Можно отметить, что, завидуя семейному счастью знакомых, он из-за недостатка объективной информации неизбежно идеализировал взаимоотношения в семьях людей его круга. Однако эти сравнения всегда у него имплицитны. Его размышления на семейные темы, как правило, вписаны в более широкий контекст, главным содержанием которого является смягчение нравов.

Семья для Медведева — это не только тихая уютная гавань, где царит забота супругов друг о друге и о детях, но и романтический союз любящих супругов. Он считал, что ранние женитьбы «взаимно приятны и полезны, как для себя и человечества; в нравственном и физическом отношении»766. Такое отношение к ранним бракам обнаруживает сходство с ментальными установками крестьянства относительно возраста вступления в семейную жизнь. Очевидно, в данном случае крестьянские корни московского жителя совершенно ни при чем. Он хорошо знал, по-видимому, лишь один пример крестьянской семьи — семьи своих родителей. Представления о полезности раннего начала семейной жизни — плод его наблюдений и сопоставлений именно городских семей. В этом вопросе Медведев явно разошелся с господствующим в городе (точнее, крупном городе, ибо пока не известно, каким было отношение в малых городах) взглядом. При этом он четко осознавал, что его мнение противоречит «нынешнему воззрению массы»767. Иногда в дневнике встречаются записи, отражающие не выработанный им взгляд о пользе ранних браков, но влияние принятых в его среде стереотипов. Так, умилившись в очередной раз картинами семейного счастья одного из близких приятелей, он находит их закономерными, поскольку тот, «видавший в молодости виды», женился по любовной СКЛОННОСТИ768. Подобные исключения позволяют нам реконструировать его представления о роли секса в жизни мужчины.

Физическая любовь для него является огромной жизненной ценностью, поэтому он весьма снисходителен к добрачным связям мужчины, рассматривая их, во-первых, как средство приобретения сексуального опыта, который является не лишним багажом мужа, вступающего в брак; во-вторых, как источник, пусть и не слишком чистый, для удовлетворения сексуальных потребностей. Однако такая практическая философия добрачного секса мужчины неизбежно вступала в противоречие с христианским взглядом на брак. Поэтому Медведев, будучи человеком глубоко верующим, но одновременно осознающим всю силу плотской страсти, ищет выход из этого противоречия и находит его в раннем браке. При этом он оказывается человеком, способным преодолеть господствующие стереотипы представлений о браке, опиравшиеся, с одной стороны, на житейскую мораль, согласно которой мужчина должен жениться, только когда прочно встанет на ноги («бедному жениться на бедной есть злодейство, хуже разбоя, криминал, непростительное малодушие», — наставлял молодежь Е. Дымман769), а с другой стороны, на вышеотмеченное, по сути либеральное (распространявшееся тогда только на мужчин) отношение к сексу.

Следует все же заметить, что эти представления сложились у мемуариста уже в зрелом возрасте после нескольких лет женатой жизни. Его добрачные убеждения и холостяцкая жизнь были совершенно иными. Но жизненный опыт вошел в конфронтацию с церковными установками о необходимости добрачного воздержания. Итогом такого столкновения стала ломка прежних стереотипов сексуального поведения и норм сексуальной жизни. Отметим, что в этом переосмыслении он смог выйти за рамки мужского шовинизма. Отсутствие сексуальности в браке для него даже является моральным оправданием неверности со стороны замужней женщины. В частности, он упрекает тестя за выдачу замуж по расчету одной из дочерей за «больного физически мужа». В результате молодая женщина, «полная красоты и жизни, не видала супружеских полных наслаждений, вынуждена была искать [их на стороне], в чем легко успела»770. И все же оправдание адюльтера, своего или других, имело лишь житейский характер. Ментальность верующего человека заставляла оценивать это деяние как ведущее грешника к «гибели».

Нельзя не признать, что брачные ожидания мемуариста, учитывая все обстоятельства, оказались завышенными. Опыт супружеской жизни поможет Медведеву со временем посмотреть на сексуальность в браке более трезвым взглядом. В 1859 г. в его дневнике появилась выстраданная сентенция: «Женатая жизнь требует обязанностей по отношению к жене, и вот пришло время лет; не по желанию, не по страсти, а так себе, по привычке, делается процесс совокупления; и что ж выходит из этого как один только животный побудок» 7 I. Драматический разлад мечты и жизни поставил его перед дилеммой: умерить свои чувственные притязания или же найти им выход за рамками семьи. При страстности его натуры и высокой оценке сексуальных наслаждений этот выбор был предрешен. Слабой преградой оказалась и искренняя религиозность Медведева. В этой ситуации перед ним, учитывая его социальный статус, как будто бы открывалось два пути: найти постоянную любовницу либо, надев личину добропорядочного семьянина, время от времени забывать о ней в объятиях проституток. Но Медведев пошел своим путем.

Нестандартный выбор московского купца отчасти определялся его латентными гомосексуальными наклонностями. Тому есть многочисленные подтверждения в его дневниках: удовольствие от совместного купания с молодыми хорошо сложенными людьми, наслаждение от обмена пасхальными поцелуями с красивыми юношами и молодыми мужчинами. Но эта гомосексуальность до поры имела скрытый характер. Она актуализировалась лишь после осознания всей неудачности его брака и во многом была следствием его чувства отвращения и ненависти, которые овладевали им после частых ссор с женой. Испытывая некоторые психологические проблемы в общении со взрослыми женщинами (достаточно напомнить о его постоянных ожесточенных ссорах с сестрой, конфликтах с замужней племянницей и о крайне тягостных воспоминаниях о скандалах, которые его мать устраивала отцу), он подсознательно стремился в тот мир, где бы он ощущал состояние внутреннего эмоционального комфорта. Этот мир существовал прежде всего в сфере воображаемого. В реальной жизни ему психологически было удобнее пребывать в мужской среде. Кроме этого, общение с мужчинами его круга было значительно содержательнее в интеллектуальном плане, чем с женщинами аналогичного социального статуса, образованность которых в то время заметно уступала мужской. Однако стремление к однополым контактам в нем отнюдь не преобладало. Тогда почему же московский купец не пошел дорогой, проторенной миллионами разочарованных супругов, а побрел собственными извилистыми тропами?

Нельзя сказать, что Медведев полностью проигнорировал тореные пути и перепутья. Каким было его отношение к проституции? Никаких негативных оценок проституции и проституток у него нет. Чаще всего они называются «камелиями», иногда иронично «венерами», «дульценеями», порой нейтрально «девушками». В целом у него было настороженное отношение к институту продажной любви: «.. жена уехала к отцу, хотя плоханькая, но все своя, некупленная; а покупать не в характере и не в привычке»772. Такое отношение, впрочем, не мешало ему иногда пользоваться услугами публичных женщин. Возможно, он прибегал бы к услугам жриц любви несколько чаще, если бы сфера интимных услуг Москвы середины XIX в. предоставляла живой товар более высокого качества, а содержимое кошелька неудачливого фабриканта было бы полнее. Кроме того, на рынке продажной любви спрос порой превышал предложение. Согласно полицейской статистике, в Москве насчитывалась в 1853 г. 1261 публичная женщина. В 1861 г. их было зарегистрировано 1285. В общей массе горожан в 50-60-е гг. XIX в. численность проституток составляла 0,34-0.,36%773. Для столичного города количество продажных женщин было невелико, что подтверждается и записью в дневнике: «…случай в женщине нам не представился, мы вспомнили один под видом овощной лавки притон, где можно найти камелий и вина», но все его обитательницы уже оказались заняты774.

Мысли «иметь женщину-любовницу» иногда появляются в дневнике. Порой его автор оказывается в такой ситуации, как, например, при посещении номера в трактире в компании с другом, его любовницей и ее подругой («хорошенькая бабенка»), когда ожидается дальнейшее развитие событий в заданном направлении. Однако этого не происходило. Медведев не был склонен сводить сексуальность к релаксации. О психологических причинах, тормозивших его стремление к прекрасному полу, уже говорилось. Но сказывалась и религиозная ментальность мемуариста. Для него именно любовная связь с женщиной (секс с проституткой не в счет) означала грех прелюбодеяния. Вероятно, такая трактовка данного греха имела индивидуальный характер. Среди различных сексуальных девиаций («совокупление» с женой во время поста, мастурбация, контакты с проститутками, гомосексуальные связи) именно прелюбодеяние является самым сильным грехом. В иерархии отклоняющегося поведения в сексуальной сфере оно занимает место лишь на ступеньку ниже, чем инцест, и находится почти на одном уровне с «покушением на невинность» (речь идет об обольщении девушки женатым мужчиной).

Наименее безобидно в его глазах выглядит мастурбация. Отношение его к данному «пороку» скорее испытало влияние тогдашних взглядов медицины на это явление, нежели было подвержено воздействию церковных установок. По поводу этого своего увлечения он испытывал «секуляризированные» угрызения совести: «Пора бы, пора взойти в мужа совершенна, а особенно от сладострастных мечтаний и действий, гадкая привычка увлекаться в область прошлых дней молодости, и делать при имении жены, по привычке и увлечению онанию, гадко!»775 Ступенькой выше на лестнице грехов в его представлениях расположилось «соитие с женою» во время поста. Далее следовала взаимная гомосексуальная мастурбация («сугубая малакия»). И лишь после нее, кажется, находился «блуд» с проституткой.

Свидетельством такой иерархии сексуальных девиаций служит запись в дневнике от 10 ноября 1861 г. В тот день, навестив одного из холостых друзей, он застал у него «девушку», а другой его знакомый за ширмами того же гостиничного номера занимался любовью с ее подругой. «Долмазов просил посидеть, играл на рояле. Между тем, Богданов совершил свое, не выходил из алькова. Я, не стесняя его, удалился, сознавая в себе нравственную силу (курсив наш. — А. К.\ потому что он показаться мне стыдился, и [я] был этим доволен», — писал об этом эпизоде Медведев776. Данное суждение может показаться ханжеским, если мы будем рассматривать его вне общей картины сексуальных девиаций, сложившейся у купца-бисексуала середины XIX в. Но в контексте общей сексуальной культуры мемуариста оно таковым не является. Более того, и П. Богданов, слывший в купеческой среде известным ловеласом, по-видимому, считал свое поведение нравственно ущербным для женатого человека. Ступенькой выше на лестнице чувственных девиаций, по представлениям Медведева, разместился адюльтер («прелюбодеяние»).

Интимные отношения Медведева с мужчинами становятся особенно интенсивными в 1861 г. Менее чем за полгода, с 29 мая по 15 ноября 1861 г., в дневнике упомянуты 15 таких контактов. Из мужчин, с которыми Медведев поддерживал те или иные сексуальные отношения, трое рассматриваются им как равные партнеры. Все они принадлежат к его дружескому кругу. Ни один из них не ориентирован преимущественно на гомосексуальные связи. Описания похождений мемуариста как будто не дают оснований для четкого определения побудительных мотивов гомосексуальных отношений этих лиц. В одних эпизодах «случай в женщине» им не «представился», поэтому они прибегли к взаимной мастурбации как суррогату сексуального наслаждения. В других случаях Медведевым и его друзьями под воздействием алкоголя движет жажда удовольствий промискуитетного характера, когда различия между полами отходят куда-то далеко на задний план. Порой эти мотивы переплетались, о чем свидетельствует рассказ автора дневника о событиях 1 июня 1861 г. В праздник Вознесения после ссоры с женой он отправился с товарищем в Останкино. Вот что он писал о своем настроении в те часы: «…во мне образовалось желание пить и предаться разврату, мне и так с сильными страстями явилось тревожное желание иметь женщину или мужчину для онанизма, кулизма, чего хотите… привычка сладострастия и постыдного разврата во мне царила». Возвращаясь домой, Медведев предложил своему спутнику вступить в интимные отношения. Однако товарищ не захотел изведать прелести «взаимного онанизма», но предложил найти «камелий». После безуспешных поисков пьяный спутник уже сам вернулся к предложению мемуариста777.

Содержание дневника позволяет утверждать, что его автор своим нестандартным поведением оказывал влияние на некоторых знакомых, которые начинали ему подражать. Так, в ряде случаев Медведев уговаривал своих приятелей, не имевших ранее подобного опыта, прибегнуть к взаимной мастурбации, а через некоторое время уже они выступали инициаторами подобных действий. После содеянного, когда ему удалось приобщить кого-либо из знакомых к гомосексуальным контактам, мемуаристом овладевало раскаяние: «Вот дак гусь я. В мои лета, при моем положении такие делать гадости и невольно увлекать других силою сладострас[т]ных рас[с]казов к онанизму»778.

Еще один партнер — какой-то 18-летний юноша, живущий в его доме, явно выполняет роль ведомого. О характере этих отношений и восприятии их Медведевым можно судить по записи 1 августа 1861 г.: «Но зачем я приучаю молодого мальчика (но, впрочем, развитого)?.. три раза еще на прежней квартире я имел с ним сладострастное сношение взаимного онанизма, он немножко робеет, но, кажется, ему тоже приятно». Чуть ранее этих слов он беспристрастно зафиксировал свою доминирующую роль в отношениях со своим юным партнером: «…по моему желанию удовлетворял меня…»779.

Все другие гомосексуальные контакты Медведева имели не случайный, так как действовал он целенаправленно, но единичный (разовый) характер. Осенью 1861 г. мемуарист находил случайных партнеров среди молодых извозчиков. Последние за 30–50 копеек соглашались оказать подгулявшему пассажиру «услуги» по взаимной мастурбации. Склонить извозчика к этому занятию Медведеву, по его словам, «почти всегда удается»780. Напрашивается умозаключение, что данные факты свидетельствуют не о сексуальной ориентации части (и не такой уж малой) московских извозчиков, которые в то время были, как правило, крестьянами или выходцами из крестьян, но об их готовности ради денег преодолеть существовавшие табу в интимной сфере. Но не все было так однозначно — некоторые извозчики откликались на нестандартные предложения купца-бисексуала и без материального стимулирования. В октябре 1861 г. Медведев, возвращаясь домой из театра (через трактир), «до 5 раз» вступал в интимные связи с извозчиками78Е Эти данные, конечно, не вписываются в благостные зарисовки о жизни московского купечества из книжки «Замоскворечье, или Вот как живет да поживает русское купечество нынешнего мудреного, промышленного XIX века», которую, возможно, читал и П. В. Медведев. Автор этой адресованной широким читательским слоям книги утверждал: «В семейном быту купец есть истинный и высоко нравственный человек»782.

В данной статье нас интересуют не нравы москвичей середины XIX в., но индивидуальный путь к различным сексуальным девиациям одного из таких глубоко верующих, богобоязненных горожан. И дневник Медведева позволяет узнать, как он оценивал свои однополые контакты и что же он сам думал о своих необычных наклонностях. В частности, его рассказ о похождениях с извозчиками завершает несколько неожиданная сентенция в ригористическом духе: «Однако сильно у нас развита эта пагубная страсть, и все из опасения чего-то»783. Концовка этой фразы не вполне ясна. О каких опасениях он писал? Вероятно, в данном случае речь идет о не санкционированных церковью гетеросексуальных контактах.

Место интимных отношений мужчины и женщины в картине мира московского купца середины XIX в. предстает на страницах исследуемого дневника не лишенным серьезных противоречий. С одной стороны, впитанная им с молоком матери (во времена его детства детей кормили грудью значительно дольше, чем спустя полвека, так как рассматривали кормление грудью как средство контрацепции) установка православной церкви на греховность любых сексуальных связей мужчин и женщин заставляла его опасаться таких отношений. Благодаря этим страхам в молодости он избегал женщин («блудодеяния»), а в зрелом возрасте уклонялся от адюльтера («прелюбодеяния»). Отсюда происходили такие формы девиаций, как мастурбация и гомосексуализм. Но, с другой стороны, воздействие современной ему светской культуры, в том числе естественных наук и медицины (постулаты которых, например утверждение о вреде мастурбации, не всегда получали подтверждение в ходе дальнейшего развития науки), напротив, заставляло Медведева с осуждением смотреть на собственную сексуальную практику, отклоняющуюся от рекомендованных наукой норм. Поэтому он иногда приходил к выводу, что для здоровья было бы полезнее завести женщину-любовницу. Но эти настроения вступали в конфликт со сложившейся у него иерархией сексуальных грехов, которая и удержала его от их реализации, находя порой выход в сублимации в виде мастурбации или гомосексуальных связей. И это при том, что на вербальном уровне гомосексуальные отношения оценивались московским купцом на порядок ниже, чем гетеросексуальная чувственность, высшим проявлением которой была для него супружеская любовь.

Нельзя не отметить, что сложившаяся у московского купца иерархия сексуальных девиаций в целом соответствовала шкале «плотских грехов», выработанной православной церковью. Духовенство рассматривало проявления мужской гомосексуальности, за исключением «содомии», как менее тяжкие грехи, чем не санкционированные церковью гетеросексуальные контакты. Однако в картине мира московского купца его интимные отношения с мужчинами все же занимали место среди смертных грехов: «Конечно, приятно, сладко, страстно ощущение, но все минутно. Каково после расплачиваться будешь; за все это в жизни по делам и здоровью, и после смерти по аду и суду… Грешно противо Бога; стыдно противу людей; совес[т]но противу себя»784.

Таким образом, осознание глубокой греховности не смогло удержать искренне верующего человека от аморальной, в том числе и с его собственной точки зрения, сексуальной практики. Какой выход видел П. В. Медведев из этой сложнейшей коллизии? Этот выход виделся ему именно в парадигме религиозного мировосприятия, свое индивидуальное спасение он связывал с искупительной жертвой Христа. Но для спасения было необходимо посредничество церкви, а чувство стыда мешало ему рассказать правду о своих грехах на исповеди. Отсюда проистекало глубокое недовольство собой и страх перед будущим, как земным, так и трансцендентным. Ощущение безысходности усиливалось у него во время эпидемий холеры. Поэтому он молит Бога: «.. накажи меня другою скорбию, болезнию, от которой бы в добром исповедании перешел от жизни сия; но не наказывай сиею бессознательною болезнию»785.

Первую половину XIX в. в России справедливо рассматривают как время глубокого системного кризиса. Однако этот кризис затронул не только «производительные силы» и «производственные отношения». Он проявился и в ценностных ориентациях всех сословий Российской империи, а также обнаружил себя и в изменении соотношения публичного и приватного в жизни горожан. Ценность частной жизни, концентрировавшейся прежде всего вокруг семьи, заметно возросла. После смерти Николая I происходит высвобождение социальной активности, которая реализуется не только в общественной деятельности, но и в сфере частной жизни. И все же процесс либерализации не привел к укреплению семьи. Освобождение личности и реабилитация сексуальности происходили во многом именно за счет семьи. Эти тенденции еще не обрели в 50-60-е гг. XIX в. массового характера, но тем не менее затронули довольно широкие слои населения столицы. Именно об этом свидетельствует исследованный дневник.

В. П. Смирнов

Судьба одной речи (18 июня 1940 года: эпизод — событие — символ) 786

Случилось так, что трехминутная речь малоизвестного генерала стала историческим событием. Это произошло с речью генерала де Голля, которую он произнес 18 июня 1940 г.

В Европе тогда шла война. Объединенные англо-французские войска в беспорядке отступали под натиском немецких бронетанковых дивизий и господствовавшей в воздухе немецкой авиации. 10 млн человек — четверть населения Франции, — бросив свои дома, искали спасения в бегстве.

17 июня 1940 г. охваченные ужасом и отчаянием французы услышали переданный всеми радиостанциями взволнованный старческий голос нового главы французского правительства, 84-летнего маршала Филиппа Петэна: «Французы! По призыву Президента Республики я с сегодняшнего дня взял на себя руководство правительством Франции… Я принес себя в дар Франции, чтобы смягчить ее несчастья. В эти горестные дни я думаю о несчастных беженцах, которые, лишившись всего, бродят по дорогам. Я выражаю им свое сочувствие и сострадание. С тяжелым сердцем я говорю вам сегодня, что надо прекратить борьбу. Этой ночью я обратился к противнику, чтобы спросить, готов ли он вместе с нами, как солдат с солдатом, после борьбы и с честью положить конец военным действиям»787.

Премьер-министр Великобритании У. Черчилль немедленно ответил: «То, что случилось во Франции, не изменит наши действия и цели; англичане будут продолжать войну, если необходимо — годы, если необходимо — одни»788.

На следующий день после обращения Петэна, 18 июня, в Лондоне выступил по радио французский генерал Шарль де Голль, который по договоренности с Черчиллем накануне прибыл в Великобританию на английском самолете. Вслед за Черчиллем и вопреки Петэну де Голль призвал продолжать войну против Германии789. Подчеркивая, что немцам принесли победу «их танки, самолеты, их техника», де Голль заявил: «Но разве сказано последнее слово? Разве нет больше надежды? Разве нанесено окончательное поражение? Нет!

Поверьте мне, ибо я знаю, о чем говорю: для Франции ничто не потеряно. Мы сможем в будущем одержать победу теми же средствами, которые причинили нам поражение.

Ибо Франция не одинока! Она не одинока! Она не одинока! За ней стоит обширная империя. Она может объединиться с Британской империей, которая господствует на морях и продолжает борьбу. Она, как и Англия, может неограниченно использовать мощную промышленность Соединенных Штатов.

Эта война не ограничивается лишь многострадальной территорией нашей страны. Исход этой войны не решается битвой за Францию. Это мировая война». Выразив твердую уверенность, что «в мире есть средства, достаточные для того, чтобы в один прекрасный день разгромить наших врагов», де Голль завершил свою речь словами: «Я, генерал де Голль, находящийся в настоящее время в Лондоне, обращаюсь к французским офицерам и солдатам, которые находятся на британской территории или могут там оказаться в будущем, с оружием или без оружия; к инженерам и рабочим, специалистам по производству вооружения, которые находятся на британской территории или могут там оказаться, с призывом установить контакт со мной.

Что бы ни произошло, пламя французского сопротивления не должно погаснуть и не погаснет. Завтра, как и сегодня, я буду выступать по лондонскому радио»790.

Итак, Петэн обещал французам мир, а де Голль — продолжение войны. Их речи отражали противостояние не только двух личностей, но и двух военно-политических концепций; двух различных представлений о чести и национальных интересах. Они приобрели большое общественное звучание; глубоко и надолго разделили французское общество.

Выступление де Голля, положившее начало его долгой и блестящей политической деятельности, было совершенно необычным действием, порывавшим со всеми поведенческими стереотипами добропорядочного военного. В час национальной катастрофы де Голль отказался повиноваться своему правительству и военному командованию, нарушил воинскую дисциплину и присягу, покинул армию и самовольно отправился за границу. С морально-этической точки зрения дело усугублялось тем, что в 20-е гг. де Голль служил в штабе Петэна, пользовался его покровительством, назвал своего первенца Филиппом в честь Петэна, посвятил Петэну одну из своих книг, а теперь выступил против него. Правда, отношения между Петэном и де Голлем испортились еще в довоенное время в связи с различием их взглядов на будущую войну, особенно после того, как де Голль решил издать написанную им по поручению Петэна книгу по истории французской армии под своим собственным именем791. Но об этом знали немногие.

Петэн расценил действия своего бывшего подчиненного как измену и самую черную неблагодарность.

22 июня 1940 г. правительство Петэна подписало перемирие с Германией. В тот же день оно разжаловало де Голля и отдало его под суд — сначала по обвинению «в подстрекательстве к неповиновению», а затем по обвинению в измене, в «покушении на внешнюю безопасность государства» (то есть в шпионаже) и в дезертирстве. 2 августа 1940 г. военный трибунал города Клермон-Ферран заочно приговорил де Голля к смертной казни, с лишением воинского звания и конфискацией имущества792. Для полноты картины его лишили и французского гражданства793.

Де Голль не покорился. Он видел свой долг не в слепом повиновении, а в служении Франции, национальные интересы которой, по его мнению, требовали продолжать войну до победы. Выступая по английскому радио, де Голль призывал французов противодействовать оккупантам и осуждал политику правительства Петэна, которое, по его словам, «является и может являться только орудием врага»794.

Силы противников были более чем не равны. Самый молодой генерал французской армии, 49-летний генерал де Голль, только что временно произведенный в первый генеральский чин бригадного генерала (но еще не утвержденный в нем), бросил вызов высшему французскому военному авторитету, единственному действующему маршалу Франции795.

С точки зрения военной иерархии их разделяла пропасть. Маршал носил на рукаве своего мундира семь генеральских звезд; бригадный генерал — только две звезды. Петэн прославился еще в Первую мировую войну, когда он успешно руководил обороной Вердена против немецкого наступления. Затем Петэн был главнокомандующим французской армией, военным министром, академиком, послом в Испании, заместителем премьер-министра.

Де Голль тоже участвовал в битве под Верденом, но всего лишь в чине капитана. Там он был ранен, попал в плен, был сочтен погибшим и удостоился «посмертной» благодарности в приказе Петэна796. После возвращения из плена де Голль продолжал военную службу, но к началу Второй мировой войны дослужился только до чина полковника. Звание бригадного генерала ему присвоили лишь 25 мая 1940 г. — за месяц до капитуляции Франции.

Накануне перемирия высшей точкой карьеры де Голля было командование — в течение месяца — 4-й бронетанковой дивизией и десятидневное (с 6 по 16 июня 1940 г.) пребывание в правительстве в качестве заместителя военного министра.

С юридической точки зрения Петэн являлся законным, признанным всеми государствами главой французского правительства, а де Голль — разжалованным генералом, мятежником и дезертиром, укрывшимся за границей. Петэну подчинялись все вооруженные силы Франции, тогда как в распоряжении де Голля находились только сформированные им в Англии добровольческие отряды «свободных французов», численность которых сначала не достигала и 7 тыс. человек797.

Пожалуй, только в одном отношении — в оценке характера, хода и исхода Второй мировой войны — свежеиспеченный бригадный генерал далеко превосходил знаменитого маршала. Это на первый взгляд чисто теоретическое преимущество на практике оказалось решающим.

Для Петэна Вторая мировая война была как бы повторением или продолжением первой: с теми же средствами и целями, с теми же врагами и союзниками, хотя и с противоположными результатами. Основываясь на своем опыте обороны Вердена, Петэн полагал, что

Вторая мировая война будет позиционной, ибо новые средства борьбы — танки и авиация — все равно не смогут преодолеть хорошо построенную оборону. Де Голль, напротив, еще в 30-е гг. пришел к выводу, что «танк переворачивает всю тактику» 798 и потому механизированные войска сыграют решающую роль в будущей войне, которая неизбежно приобретет маневренный характер.

Петэн полагал, что, разгромив Францию, Германия фактически уже выиграла войну, так как единственный оставшийся у нее противник — Великобритания — не имел крупной сухопутной армии и, следовательно, по мнению Петэна, был обречен на поражение. По свидетельству Черчилля, в июне 1940 г. Петэн прямо говорил, что «через три недели Англии свернут шею, как цыпленку»799. Он был уверен, что вслед за неминуемой капитуляцией Англии будет заключен мирный договор, по образцу Версальского договора 1919 г., и произойдет очередной передел мира в пользу победителей: на этот раз в пользу Германии и Италии. Свою главную задачу Петэн видел в том, чтобы обеспечить Франции наиболее выгодные условия будущего мира: избежать слишком больших территориальных потерь и в максимальной степени сохранить французскую колониальную империю, удовлетворив основные притязания Германии и Италии за счет английских владений. По мнению Петэна, сохранять союз с Англией означало бы «связать себя с трупом»800 и оказаться в крайне невыгодном положении при заключении мира. Гораздо выгоднее было порвать с Англией и сотрудничать с победоносной Германией, чтобы обеспечить Франции возможно более благоприятные условия мира.

Летом 1940 г., когда гитлеровская Германия находилась в зените своих военных успехов, когда сам Черчилль со дня на день — «может быть, этой ночью; может быть, на следующей неделе»801 — ожидал вторжения немецких войск, допускал, что они захватят Англию, и рассматривал возможность продолжения войны в колониальной империи802, соображения Петэна выглядели вполне логично, тем более что французы привыкли считать свою армию лучшей в мире и думали, что уж если ее разбили, то англичанам, конечно, не устоять.

Генерал де Голль исходил из другой концепции национальных интересов и воинской чести. Считая, как он позднее написал в своих мемуарах, что Франции, «подобно сказочной принцессе или мадонне на старинных фресках, уготована необычная судьба», «что Франция, лишенная величия, перестает быть Францией»803, де Голль не допускал и мысли о капитуляции перед Германией. В момент величайшего триумфа немецкой армии он понял, что поражение Франции — лишь эпизод в войне, которая должна закончиться разгромом Германии, и построил на этой предпосылке всю свою деятельность. В речи 18 июня де Голль впервые сказал и потом не раз повторял, что, хотя Франция разбита и сама не может освободиться, она все же имеет основание надеяться, что к ней на помощь придут союзники, в первую очередь Англия, а «может быть, еще и другие»804: США и — кто знает? — даже СССР805.

18 июня де Голль говорил лишь от своего собственного имени и прямо обращался только к французским солдатам, офицерам, инженерам и рабочим военной промышленности, оказавшимся в Англии, но его речь имела и более широкий смысл, так как по существу призывала всех французов продолжать войну против Германии.

Особенно важное значение впоследствии приобрела сказанная де Голлем фраза: «Пламя французского сопротивления не должно погаснуть и не погаснет». Под словом «сопротивление» де Голль тогда подразумевал сопротивление французских колоний атакам Германии и Италии, но, произнеся это слово, он, сам того еще не зная, дал название будущему движению Сопротивления.

Среди хаоса и смятения, царивших тогда во Франции, мало кто услышал краткую речь де Голля и тем более обратил на нее внимание.

Из ответов участников Сопротивления на вопросы французского Комитета по истории Второй мировой войны, проводившего специальное исследование на эту тему, явствует, что большинство из них не слышало выступления генерала де Голля по Би-би-си под названием «Призыв 18 июня»806. Центральная французская пресса не откликнулась на речь де Голля. Ее опубликовала только одна местная газета в Марселе. Кроме того, еще две марсельские газеты и одна газета в Лионе напечатали выдержки из речи де Голля или ее краткое изложение807.

Тем, кто прочел или услышал речь 18 июня 1940 г., она могла показаться лишь одним из бесчисленных и не очень важных эпизодов гигантской войны. Только в свете последующих событий она обрела исторический смысл, и ее стали воспринимать как историческое событие.

Для того чтобы какой-то факт — отдельный «казус» — превратился в «историческое событие», то есть приобрел исторический смысл и закрепился в памяти, нужны по крайней мере два условия: такой факт должен быть связан с крупными событиями, повлиявшими на жизнь нации, и он должен стать известным. При этом совершенно не обязательно, чтобы факт был известен точно и полностью. Напротив, в исторической памяти обычно остаются не сами факты, а более или менее верное представление о них; мысленный образ. Часто факты обрастают легендами, им приписывают значение, которого они не имели, они превращаются в миф или в символ и в таком виде входят в историю.

Речь де Голля 18 июня 1940 г. может служить примером превращения исторического «казуса» в историческое событие, а затем и в символ, сохранившийся в памяти современников и последующих поколений.

Первоначально внимание подавляющего большинства французов было обращено вовсе не к безвестному эмигранту де Голлю, а к главе их собственного правительства — маршалу Петэну, который прекратил военные действия, взял в свои руки всю полноту власти и создал во Франции авторитарный режим фашистского типа, известный под названием «режим Виши». В своих многочисленных радиовыступлениях Петэн внушал французам, что разгром Франции «был лишь отражением в военной области слабостей и пороков прежнего политического режима». По его мнению, до войны французов охватил «дух наслаждения»; они стремились к легкой и сладкой жизни, не хотели много работать, соблюдать дисциплину и поэтому были разбиты. Нужно извлечь уроки из поражения, признать ошибки республики и демократии, вернуться к «античным добродетелям, свойственным сильным народам», то есть повиноваться власти, соблюдать социальную иерархию, уважать церковь, неустанно трудиться808.

Для большинства французов, переживших страшный военный разгром, утративших веру в прежние идеалы и ценности, такие слова звучали как суровая истина и даже как откровение, тем более что находившиеся под правительственным контролем печать и радио при поддержке церкви и многих деятелей культуры создали подлинный культ Петэна809. «Вождь и отец» французского народа, «спаситель»810, ниспосланный Франции провидением, сохранивший в 84 года «простоту, скромность, молодость ума и сердца»81Г все действия которого проникнуты «мудростью, истиной и добротой»8Г2, — так живописали Петэна французские газеты. Знаменитый писатель Ф. Мориак «отождествлял личность маршала с оскорбленной нацией»813. Петэна сравнивали с «новым Христом», который «пожертвовал собой во искупление грехов побежденной Франции»814. Его появление во главе государства приравнивали к «чуду»; называли его «протектором Франции»815, возлагали на него «все надежды на возрождение и на спасение страны»816.

Очень большой вклад в прославление Петэна внесли церковные деятели. «Франция — это Петэн, и Петэн — это Франция»8Г7, — изрек глава французской католической церкви кардинал Жерлье. «У изголовья страдающей Франции весь протестантизм объединяется вокруг маршала. У нас нет другого долга, кроме одного-единственного — следовать за ним»818, — говорил глава французской протестантской церкви пастор Бегнер. «Бог дал нашей родине этого вождя»819, которому «слепо повинуются и которого страстно любят»820, — писала газета «Круа», орган французского епископата.

Культ Петэна охватил массы населения, которые считали, что Петэн принес им мир. Во время поездок Петэна по стране его приветствовали толпы людей, часами ожидавшие правительственный поезд, чтобы на минуту увидеть Петэна в окне вагона. Женщины приносили Петэну своих детей, чтобы он благословил их821. К Рождеству 1940 г. свыше 2 млн детей прислали в подарок Петэну свои рисунки822. На новый, 1941 г. только в Париже в течение одного дня было продано 3,5 млн открыток с изображением Петэна823. Ничего подобного Франция не видела по крайней мере 100 лет.

Противники Петэна сначала были очень немногочисленны. Запрещенная в начале войны Французская коммунистическая партия выступала против оккупантов и правительства Виши, но не встречала широкого отклика. В нелегальном обращении к населению, подписанном лидерами ФКП Морисом Торезом и Жаком Дюкло, известном впоследствии как Манифест, или «Призыв» 10 июля 1940 г.824, компартия заклеймила позором «правительство предателей и изменников, которое заседает в Виши» и, «подражая зловещему Тьеру, рассчитывает на помощь извне, чтобы удержаться у власти вопреки воле нации». Однако, требуя для Франции права «жить свободной и независимой», предлагая создать «Фронт свободы, независимости и возрождения Франции», Манифест 10 июля одновременно призывал покончить с капитализмом, соединив в одно целое «национальное и социальное освобождение»825. Кроме того, рассчитывая на скорое заключение мира, компартия в первые месяцы после поражения избегала открытых атак против оккупантов, а руководство ее парижской организации в июне — августе 1940 г. даже вступило в переговоры с оккупационными властями в надежде получить от них разрешение на легальное издание коммунистической печати. По требованию Коминтерна и находившихся в Москве руководителей ФКП переговоры были прекращены, но все это отталкивало от коммунистов патриотов других политических взглядов826.

Группы Сопротивления, стихийно возникшие во Франции в 1940–1941 гг. и не имевшие связи с де Голлем, также еще не пользовались авторитетом. Большинство французов вообще не знали об их существовании. Их немногочисленные газеты и листовки, тираж которых обычно не превышал нескольких сотен экземпляров, выступали против оккупантов, но нередко хвалили Петэна, уверяя — как это сделала, например, подпольная газета «Либертэ», — что Петэн «с восхитительной ясностью ума и неизрасходованной энергией стремится поддержать независимость Франции, сохранить все надежды французов»827.

Некоторые патриоты сначала думали, что Петэн и де Голль действуют согласованно. Так, одна из листовок, обнаруженных полицией Виши в начале 1941 г., предлагала: «Французы, докажите свою привязанность к Петэну, помогая де Голлю и Англии»828. Другая листовка гласила: «Маршал Петэн и генерал де Голль уже соединяются… Да здравствует Франция! Да здравствуют Петэн и де Голль!»829

Наряду с коммунистами и группами внутреннего Сопротивления во Франции рано начали действовать деголлевцы. Первые полученные правительством Петэна сведения о «мятежной деятельности сторонников бывшего генерала де Голля»830 относятся к осени 1940 г. В сентябре — ноябре 1940 г. «деголлевские листовки» и «надписи деголлевского направления» были обнаружены в 16 французских городах, в том числе в Париже, Марселе, Лионе, Клермон-Ферране, Монпелье, Бордо, Тулузе.

В Монпелье и Клермон-Ферране полицейские видели надписи углем и мелом: «Да здравствует де Голль!», «Долой Гитлера!», «Англия победит!»831. В Тулузе они нашли листовку: «Слушайте генерала де Голля. Он победит и вызволит вас от нацистского зла. Верьте в освободителя нашей страны»832. В ряде городов распространялась другая листовка, где было сказано: «Генерал де Голль не предатель — он великий француз»833. Еще в одной листовке говорилось: «Если мы хотим спастись, последуем за де Голлем и его добровольцами»834.

В начале 1941 г. советский поверенный в делах при правительстве Петэна А. Е. Богомолов сообщал из Виши в Москву: «Вся Франция кишит сейчас английскими агентами, что совпадает с понятием деголлевских агентов»835. Даже если Богомолов преувеличивал, все же несомненно, что уже в конце 1940 — начале 1941 г. имя де Голля было хорошо известно, и во Франции возникло деголлевское движение, имевшее, по мнению Богомолова, «много сторонников среди офицерства, госаппарата и городской мелкой буржуазии»836.

Свою родословную сторонники де Голля вели от 18 июня 1940 г., хотя далеко не все точно знали и помнили, что именно было сказано в этой речи. Яркий образ — «пламя французского сопротивления» — запечатлелся в умах, но как бы отделился от остального — гораздо менее известного — содержания речи. Многие патриоты вкладывали в речь де Голля свой смысл, воспринимая ее как призыв к сопротивлению оккупантам во Франции, хотя, строго говоря, такого призыва там не было. Поскольку в их представлении деголлевское движение сливалось или совпадало с движением Сопротивления, речь 18 июня становилась точкой отсчета для всего Сопротивления. Она выходила за рамки «казуса», простого эпизода в биографии де Голля; приобретала символический характер, становилась историческим событием.

В течение 1940 и 1941 гг., когда Петэн пользовался массовой поддержкой населения, его речи были несравненно более известны, чем речи де Голля. Зато сейчас о речи де Голля 18 июня 1940 г. знает, без преувеличения, каждый француз, тогда как о речах Петэна вспоминают только специалисты-историки.

Как и почему это произошло?

Решающая причина, конечно, заключается в том, что де Голль связал свою судьбу с победителями, а Петэн — с побежденными. В войне победили антифашистские силы, к которым принадлежал де Голль, а блок фашистских государств, с которым сотрудничало правительство Петэна, был разгромлен. Если бы события развивались иначе, если бы де Голль потерпел поражение, вряд ли бы сейчас многих интересовали его речи.

Де Голль защищал правое дело. Он боролся против фашистов, за свободную и независимую Францию, существующую в сообществе демократических государств. Напротив, Петэн установил во Франции режим фашистского типа и соглашался с зависимым положением Франции в рамках фашистского «нового порядка». В конечном итоге деятельность де Голля отвечала национальным интересам Франции, а деятельность Петэна противоречила им.

Очень важное значение имел и тот факт, что деятельность де Голля не закончилась вместе с войной. Она продолжалась в послевоенный период, причем именно тогда де Голль достиг вершин власти. Поскольку его политическая деятельность началась речью 18 июня 1940 г., к ней неизбежно обращались все, кто интересовался биографией де Голля или историей современной Франции.

Во время войны де Голль оказался первым и единственным сравнительно известным французом, который сразу публично выступил против перемирия, за продолжение войны и освобождение Франции. Некоторые другие — впрочем, очень немногочисленные — французские военные и политические деятели (например, бывшие министры П. Кот, Ж. Мандель, П. Мендес-Франс, генералы Коше, Катру, Лармина, адмирал Мюзелье) тоже хотели продолжать войну, но они медлили с публичными заявлениями или не имели

возможности их сделать. Только де Голль проявил достаточную проницательность, смелость, силу характера, чтобы, невзирая на грозившие ему опасности, договориться с английским правительством, бежать в Англию и выступить на ее стороне.

В первое время поддержка Англии имела для де Голля решающее значение. Его речь 18 июня неоднократно повторялась в английских радиопередачах; она была полностью опубликована в английской печати837 и в официальном вестнике «свободных французов», издаваемом в Лондоне83 8. Деятельность де Голля освещали ведущие английские газеты839; крупнейшие английские и американские информационные агентства «Рейтер» и «Ассошиэйтед Пресс». Ссылаясь на них, о речи де Голля 18 июня 1940 г.840 и о других действиях «свободных французов» сообщила советская пресса841.

Таким образом, с первых дней своего пребывания в Лондоне де Голль получил мощную поддержку английских средств массовой информации. Особенно важное значение имело радио, которое слушало и которому верило большинство населения Франции и других оккупированных стран. Уже в августе 1941 г. полиция докладывала правительству Петэна, что «английское радио» пользуется огромной популярностью. «В городе, как и в деревне, ему внимают очень многочисленные французские слушатели, среди которых оно находит благоприятный прием… Новости, даже самые фантастические, принимают без оговорок, как истинные; добровольно разносят и распространяют среди любопытной или желающей казаться хорошо информированной публики. Они питают разговоры, а иногда даже более или менее открытые дискуссии. Люди пользуются их аргументами и достаточно часто руководствуются их лозунгами»842.

Де Голль одним из первых понял значение радиопропаганды, постоянно выступал по радио и впоследствии полушутя говорил, что «выиграл благодаря микрофону»843. Именно радио сделало имя де Голля известным во Франции и во всем мире.

Вступив на тернистый путь политики в довольно позднем возрасте, де Голль неожиданно обнаружил выдающиеся способности политического и государственного деятеля. В своих выступлениях он выдвинул программу действий, которая отвечала интересам французского народа, всех демократических и антифашистских сил. Де Голль добивался разгрома гитлеровской Германии, обещал покончить с вишистским режимом, восстановить республику, соблюдать права человека и гражданина, хранить верность демократическим принципам. Позднее (в 1943–1944 гг.) он предложил провести ряд серьезных социально-экономических реформ, включая введение государственного контроля над экономикой и создание широкой системы социального обеспечения.

Особенно большое значение имело обращение де Голля к национальным чувствам французов, их любви к своей родине, желанию видеть ее свободной и независимой. Тщетно подцензурная французская печать изобличала «негроидную веру в чудо»844, критиковала ожидание «английского, русского и американского чуда»845, вообще «поиски невозможной победы»846 — французы продолжали надеяться на поражение Германии. Когда в 1941 г. Советский Союз и США вступили в войну против Германии, эти надежды окрепли, а с конца 1942 г. — после начала гибели фашистских армий под Сталинградом и победы англо-американских войск в Северной Африке — произошел поворот в войне и во французском общественном мнении. По словам французского историка П. Лябори, начиная с 1943 г. французская нация сплачивается «против оккупантов и против Виши», хотя многие еще доверяют Петэну847.

Не ограничиваясь пропагандой, де Голль заранее сформировал военные и гражданские организации, которые должны были овладеть властью в освобожденной Франции. При поддержке англичан он создал в эмиграции движение «Свободная Франция», а в 1941 г. основал в Лондоне Французский национальный комитет — прообраз Временного правительства в эмиграции. Англичане помогли де Голлю овладеть властью в некоторых французских колониях, и «Свободная Франция» получила самостоятельную территориальную базу. После высадки англо-американских войск в Северной Африке де Голль сформировал в Алжире Французский комитет национального освобождения, управлявший французскими колониями. В 1944 г. комитет был переименован во Временное правительство Франции.

Посланцы де Голля установили контакт с организациями Сопротивления во Франции; снабжали их деньгами, оружием, средствами связи и постепенно поставили под свой контроль. Все организации Сопротивления — от деголлевцев до коммунистов — признали руководство де Голля и направили своих представителей во Временное правительство.

Будучи, как и Петэн, очень властным человеком, харизматической личностью, способной вызывать восторг и поклонение, де Голль авторитарно руководил «Свободной Францией» и Временным правительством, подчиняя или устраняя соперников. По его собственным словам, он пользовался «абсолютной властью» и все решения принимал единолично848.

Сторонники де Голля восторгались своим вождем. По словам известного французского историка А. Мишеля, они придавали де Голлю «черты легендарного героя»849, прославляя его почти в тех же выражениях, в которых вишисты восхваляли Петэна. Появление обоих приравнивалось к «чуду»; оба они спасали честь Франции, являлись ее живым воплощением и предметом безграничной народной любви, «надеждой Франции» и «спасителями» Родины850. Таким образом, мифу о Петэне противопоставляли легенду о де Голле.

Еще в годы войны в Лондоне, Нью-Йорке, Торонто появились сборники речей де Голля, начинавшиеся, естественно, речью 18 июня851; публиковались его первые биографии852 и очерки о деятельности «Свободной Франции»853, где речи 18 июня отводилось почетное место.

В результате к моменту освобождения Франции де Голль был уже всемирно известной личностью, «человеком 18 июня»854, общепризнанным лидером Сопротивления, главой Временного правительства. Когда в июне 1944 г. англо-американские войска начали освобождение Франции, вместе с ними сражались вооруженные силы «Свободной Франции» и отряды французского Сопротивления. 25 августа 1944 г. де Голль с триумфом прибыл в освобожденный Париж. Он победил, и отблеск победы озарил всю его прошлую деятельность, включая речь 18 июня.

В мае 1945 г. Германия капитулировала, а летом Петэн предстал перед Верховным судом Франции по обвинению в измене и связях с врагом. На суде он уверял, что «всегда сопротивлялся немцам», «сам был участником сопротивления», использовал свою власть «как щит, чтобы защитить французский народ»855, и в то время, как «генерал де Голль продолжал борьбу за пределами наших границ», он, Петэн, «подготовил путь к освобождению»856. Верховный суд не внял его доводам. 15 августа 1945 г.857 большинством в один голос он приговорил Петэна к смертной казни с конфискацией имущества и, сверх того, к «национальному позору» (indignite nationale), то есть к лишению всех прав. Учитывая преклонный возраст обвиняемого, которому уже исполнилось 89 лет, судьи большинством в четыре голоса выразили пожелание, чтобы смертный приговор не приводился в исполнение858.

17 августа глава Временного правительства генерал де Голль помиловал Петэна, заменив ему смертную казнь пожизненным заключением. В 1951 г. Петэн умер в тюрьме в возрасте 95 лет.

После освобождения Франции движение Сопротивления стало историей. Оно превратилось в историческое наследие, в своего рода национальное достояние, за обладание которым началась упорная борьба. В процесс формирования образа недавнего прошлого включились политики, журналисты, историки.

В первые послевоенные годы, когда генерал де Голль возглавлял правительство и участники Сопротивления играли решающую роль в политической жизни Франции, день 18 июня превратили в национальный праздник. Каждый год в этот день устраивали военный парад и другие торжественные церемонии. Руководители государства возлагали венки к могиле неизвестного солдата у Триумфальной арки, зажигали от неугасимого огня факел и везли его по улицам Парижа к мемориалу в парижском форте Мон-Валерьен, где во время оккупации гитлеровцы расстреливали заложников и участников Сопротивления. В Париже служили торжественные мессы, проводили памятные собрания многочисленные ассоциации бывших деятелей «Свободной Франции», участников Сопротивления, бывших фронтовиков и жертв войны. Праздничные церемонии описывались в прессе859, передавались по радио, оставались в памяти.

Образ де Голля приобретал черты спасителя нации. Появились его первые послевоенные биографии, названия которых говорят сами за себя: «Шарль де Голль — освободитель»860, «Шарль де Голль — первый труженик Франции»861, «Генерал де Голль на службе Франции»862. Вновь были изданы военные речи де Голля863.

На книжный рынок хлынул поток воспоминаний, где авторы спешили сообщить о своей причастности к Сопротивлению или изобличить его противников. Только за первые четыре месяца после освобождения Франции (с сентября по декабрь 1944 г.) вышло в свет 67 книг и статей, а в 1945 г. — еще 205 книг и статей по истории Сопротивления864. Фактически каждые два-три дня появлялась новая книга или статья на эту тему. Почти все они высоко оценивали речь 18 июня. Даже немногочисленные в ту пору противники де Голля — правый журналист А. де Кериллис и бывший соратник де Голля по «Свободной Франции» адмирал Мюзелье, называвшие де Голля «диктатором»865 и осуждавшие «его мечты об абсолютной власти»866, — не отрицали, что де Голль «имел неоспоримую заслугу, обратившись по радио с призывом 18 июня 1940 г.»867.

Только коммунисты давали понять — сначала еще в очень осторожной форме, — что именно они, а не де Голль сыграли главную роль в Сопротивлении, хотя первое время не отрицали, что «из Лондона также (курсив мой. — В. С.) раздался призыв де Голля к сопротивлению»868. 6 июня 1945 г. газета «Юманите», центральный печатный орган компартии, выступила с сенсационной статьей, в которой утверждала, что ровно пять лет тому назад — 6 июня 1940 г., то есть за 12 дней до речи де Голля, — Центральный комитет ФКП предложил французскому правительству объявить сбор всеобщего ополчение, вооружить народ и «превратить столицу в неприступную крепость»869. Правительство отвергло эти «предложения национального спасения», и Францию постигла катастрофа. Затем де Голль произнес свою знаменитую речь, но он находился в эмиграции, а в самой Франции «в начале июля» Торез и Дюкло бросили «энергичный призыв к народу Франции», предлагая «сражаться за свободу и независимость»870.

12 июня «Юманите» опубликовала текст «предложений 6 июня»871, а 19 июня под общим заголовком «5 лет тому назад французский народ отверг поражение» поместила выдержки из «предложений 6 июня», речи де Голля 18 июня и июльского Манифеста ФКП872.

10 июля 1945 г., в годовщину передачи всей полноты власти Петэну, «Юманите» опубликовала те же самые выдержки из Манифеста ФКП и впервые — притом неточно — датировала его, дав своей публикации заголовок «10 июля 1940 г. Французская коммунистическая партия призвала к борьбе»873.

Фактически началось соперничество дат и символов. Деголлевскому символу — речи 18 июня — коммунисты противопоставляли сразу два своих символа — «предложения 6 июня» и «призыв 10 июля».

Опубликованные в «Юманите» тексты «предложений 6 июня» и Манифеста 10 июля 1940 г. вошли в отчетный доклад на X съезде ФКП874 и в автобиографию генерального секретаря ФКП Мориса Тореза875, став, так сказать, каноническими, хотя их достоверность вызывает большие сомнения. В публикации «Юманите» и в докладе Тореза на X съезде текст Манифеста ФКП был сокращен и обработан в патриотическом духе, представляя собой, по позднейшему признанию историков-коммунистов, «монтаж из изолированных фраз»876. Подлинный текст «предложений 6 июня» вообще не обнаружен, и вопрос о его существовании остается открытым877.

Тем не менее именно эти документы использовались в полемике коммунистов против де Голля.

В январе 1946 г. де Голль был вынужден покинуть правительство — как оказалось, на целых 12 лет. Началась холодная война. Бывшие участники Сопротивления окончательно раскололись. Коммунисты и деголлевцы вступили в ожесточенную борьбу друг с другом. Часть деголлевцев призвала к примирению с бывшими вишистами. Сам де Голль основал партию «Объединение французского народа» (РПФ), находившуюся в оппозиции к IV Республике. Опираясь на РПФ, де Голль повел борьбу за свое возвращение к власти, причем ее главным идейно-политическим обоснованием стало прославление

Сопротивления и роли в нем генерала де Голля, начиная с его речи 18 июня.

В конце 40-х — начале 50-х гг. вышли в свет мемуары ближайших соратников де Голля военного времени — полковника Пасси (А. Деваврена)878 и генерального секретаря РПФ Ж. Сустеля879, а затем и «Военные мемуары» самого де Голля, первый том которых носил название «Призыв»880. Основанные на огромном количестве ранее неизвестных документов, отлично написанные, они создавали величественный образ де Голля, который 18 июня 1940 г. первым призвал французский народ к Сопротивлению, а затем неустанно боролся не только против оккупантов и Виши, но также — тогда это было новостью — против Англии и США, если те посягали на интересы Франции.

Изданные массовым тиражом и многократно переиздаваемые (воспоминания Су стеля выдержали 58 изданий), эти мемуары оказали очень сильное влияние на историческую и публицистическую литературу о Сопротивлении. Большинство авторов стало рассматривать движение Сопротивления как своеобразный «отклик» французского народа на речь 18 июня 1940 г. Авторитетнейший специалист по истории Сопротивления, профессор А. Мишель в первой популярной книге о Сопротивлении, изданной в 1950 г. массовым тиражом, назвал речь 18 июня «знаменитой» и «пророческой», подчеркивая, что «с этого момента родилось Сопротивление»88Г

Коммунисты не согласились с такой точкой зрения. Они все более безапелляционно утверждали, что не де Голль, а компартия была инициатором и главным организатором Сопротивления, ибо коммунисты боролись с гитлеризмом еще до войны, а своим Манифестом 10 июля 1940 г. первыми на территории Франции призвали к борьбе за свободу и независимость.

«Мы были первыми и долгое время единственными участниками Сопротивления, которое началось для нас не с 18 июня 1940 г., а с борьбы, которую вел рабочий класс и республиканцы… против политики невмешательства, а потом против политики Мюнхена», — заявил Морис Торез осенью 1947 г.882

«Юманите» перестала сообщать о празднествах 18 июня, но зато ежегодно отмечала дату 10 июля. Обозреватель «Юманите» А. Вюрмсер написал получивший скандальную известность памфлет, в котором, критикуя «легенду о де Голле», изображал деголлевцев в качестве «заговорщиков, создавших на чужбине власть, которую они пытались навязать Франции»883. Считая «ключом» ко всей деятельности де Голля его «честолюбие»884, Вюрмсер доказывал, что 18 июня 1940 г. де Голль «не рассматривал возможность сопротивления внутри страны»885.

В условиях холодной войны, в обстановке яростной борьбы между коммунистами и деголлевцами подняли голову вишисты, утверждавшие, что «Петэн был прав»886. Их точку зрения наиболее аргументированно выразил Робер Арон — автор широко известной «Истории Виши», которая распространялась в сотнях тысяч экземпляров и, как писал известный французский историк М. Ферро, «в течение более чем тридцати лет была библией для всех, кто изучал эту эпоху»887.

По словам Арона, Петэн и де Голль «оба были равно необходимы Франции», потому что «маршал был щитом, а генерал — мечом»888. Арон положительно отзывался о речи де Голля 18 июня, но утверждал, что это «призыв, который еще не имел никакого политического значения», так как тогда де Голль хотел только «вербовать техников и солдат, чтобы сохранить французские силы, борющиеся на стороне наших союзников»889.

По существу происходила мифологизация исторических фактов, которым приписывали разный, порой противоположный смысл. Косвенным результатом полемики было закрепление в памяти французов образа де Голля как национального героя, а даты 18 июня — как одной из важных исторических вех.

В мае 1958 г., в обстановке острого политического кризиса, вызванного войной в Алжире, президент IV Республики Р. Коти обратился к де Голлю как к «самому знаменитому из французов» с предложением возглавить правительство890. Де Голль вернулся к власти, основал V Республику, был избран ее президентом и потом более 10 лет управлял Францией. Принимая в парламенте мандат на чрезвычайные полномочия, де Голль не преминул напомнить о своей роли в Сопротивлении, пообещав «попытаться еще раз (курсив мой.

— В. С.) привести к спасению Страну, Государство, Республику»891.

После возвращения де Голля к власти почитание движения Сопротивления приобрело официальный характер. По выражению французского историка А. Руссо, произошла «кристаллизация мифа о Сопротивлении»892 в его голлистском варианте, согласно которому Сопротивление отождествляется со всей французской нацией, его родоначальником и вождем считается де Голль, а речь 18 июня рассматривается как основополагающее событие Сопротивления. Окончательное «установление господствующего мифа о Сопротивлении» произошло в 60-е гг.893 Слово «Сопротивление» стали писать с большой буквы; связанные с ним юбилейные даты отмечать с особой торжественностью.

18 июня 1958 г. по всей стране были организованы массовые собрания и демонстрации. В Париже посреди огромной толпы де Голль возложил венок к могиле неизвестного солдата, а затем проследовал в Мон-Валерьен, где его приветствовали многочисленные сторонники. Впервые вся церемония празднества передавалась по телевидению894, которое к этому времени превратилось в ведущее средство массовой информации. Одну из площадей Парижа назвали «Площадь 18 июня».

Сведения о Сопротивлении и о «призыве» де Голля впервые вошли в школьные учебники, приобретя статус важнейших событий национальной истории. В соответствии с официальной версией, учебники рассказывали детям, что «по призыву генерала де Голля многочисленные участники Сопротивления продолжали борьбу»895, а «генерал де Голль организовал Сопротивление»896.

Не прекращался поток публикаций о Сопротивлении; каждый год появлялось 20-30-35 книг и статей. В общей сложности к началу 60-х гг. вышло около 1000 книг и 200 научных статей о Сопротивлении, в том числе приблизительно 500 воспоминаний и 50 биографий де Голля897. В 1964 г. журналист А. Амуру издал специальную монографию о 18 июня 1940 г., где говорилось, что благодаря де Голлю и победе союзников этот день «стал вторым рождением Франции» и «занял место среди исторических дней»898.

Ф. Мориак, который в 1940 г. отождествлял с Францией Петэна, в 1964 г. написал, что де Голль «неотделим от Франции» и воплощает ее; ему свойственно «быть Государством, более того, быть Францией»899.

После своей смерти (9 ноября 1970 г.) де Голль окончательно занял одно из главных мест среди национальных героев, наряду с Наполеоном и Жанной д’ Арк. Его именем названы главный аэропорт Парижа, площадь Звезды, где расположена Триумфальная арка, станция метро и 68 улиц в разных французских городах900. Вышло в свет новое, гораздо более полное 5-томное собрание речей де Голля901 а также 12-томное собрание его писем, заметок и записных книжек902. Общее число биографий де Голля достигло восьмисот903.

Полемика вокруг речи 18 июня утратила прежнюю остроту. Даже историки-коммунисты теперь признают, что, хотя де Голль сначала не предполагал организовать сопротивление на территории Франции, «18 июня тем не менее является основной датой в генезисе Сопротивления»904.

Речь 18 июня окончательно вошла в историю. Завершился ее путь от факта к памяти о факте. Из исторического «казуса» — небольшого эпизода Второй мировой войны — она превратилась в историческое событие и в национальный символ; стала обозначать начало целого исторического периода.

Это показывает, что главную роль в формировании исторической памяти играет не столько само событие, сколько представление о нем, его мысленный образ, в который вкладывается важный для общественного сознания реальный или мифический исторический смысл.

Сведения об авторах

Евгений Владимирович Акельев — кандидат исторических наук, доцент факультета гуманитарных наук Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», старший научный сотрудник Центра истории России Нового времени Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», eakelev@hse.ru

Ольга Юрьевна Бессмертная — кандидат культурологии, доцент факультета гуманитарных наук Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», старший научный сотрудник Института классического Востока и Античности Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», obessmertnaya@hse.ru

Юрий Львович Бессмертный (1923–2000) — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института всеобщей истории Российской академии наук

Михаил Анатольевич Бойцов — доктор исторических наук, ординарный профессор факультета гуманитарных наук Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», заведующий научно-учебной лабораторией медиевистических исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», mboytsov@hse.ru

Михаил Брониславович Велижев — кандидат филологических наук, PhD, профессор факультета гуманитарных наук Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», mvelizev@hse.ru

Ольга Владимировна Дмитриева — доктор исторических наук, заместитель генерального директора по развитию просветительской деятельности и популяризации Музеев Московского Кремля, профессор кафедры истории Средних веков исторического факультета Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова, ovdmit@list.ru

Ольга Евгеньевна Кошелева — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник отдела исторической антропологии и истории повседневности Института всеобщей истории Российской академии наук, okosheleva@mail.ru

Александр Иванович Куприянов — доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института российской истории Российской академии наук, профессор Российского государственного гуманитарного университета, akouprianov@rambler.ru

Елена Михайловна Михина — младший научный сотрудник Института всеобщей истории Российской академии наук, в настоящее время — независимый исследователь, elena_mikhina@mail.ru

Людмила Александровна Пименова — кандидат исторических наук, доцент кафедры Новой и Новейшей истории исторического факультета Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова, mpimeno@yandex.ru

Владислав Павлович Смирнов (1929–2020) — доктор исторических наук, заслуженный профессор кафедры Новой и Новейшей истории Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова

Ольга Игоревна Тогоева — доктор исторических наук, главный научный сотрудник отдела исторической антропологии и истории повседневности Института всеобщей истории Российской академии наук, togoeva@yandex.ru

Павел Юрьевич Уваров — доктор исторических наук, член-корреспондент Российской академии наук, заведующий отделом западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени Института всеобщей истории Российской академии наук, профессор факультета гуманитарных наук Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», puvarov@hse.ru

Николай Феликсович Усков — кандидат исторических наук, до 2000 г. — доцент кафедры истории Средних веков Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова, в настоящее время — российский журналист, Uskov@forbes.ru

Комментарии

1

Чернобаев А. А. «Профессор с пикой», или Три жизни историка М. Н. Покровского. М., 1992. С. 12.

2

Аналогия микроисторических подходов с методом расследований Шерлока Холмса особенно подчеркнута в: Muir Е. Introduction: Observing Trifles // Microhistory and the Lost Peoples of Europe. Selections from Quaderni Storici / Ed. by E. Muir and G. Ruggiero. Baltimore; L., 1984. P. 7-8.

3

Гинзбург К. Приметы. Уликовая парадигма и ее корни // Гинзбург К. Мифы — эмблемы — приметы: Морфология и история. Сб. статей. М., 2004. С. 189-241.

4

Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI в. М„ 2000.

5

Grendi Е. Micro-analisi е storia sociale // Quaderni storici. 1977. Vol. 12. № 35. P. 512; Гренди Э. Еще раз о микроистории // Казус.

Индивидуальное и уникальное в истории — 1996 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 1. М., 1997. С. 291-302.

6

MedickH. Weben und Uberleben in Laichingen: 1650-1900: Lokalgeschichte als Allgemeine Geschichte (Veroffentlichungen des Max- Planck-Instituts fur Geschichte. Bd. 126). Gottingen, 1997.

7

Медик X. Микроистория // Thesis. 1994. Вып. 4. С. 197.

8

Там же. С. 198.

9

Там же. С. 199.

10

Там же.

11

Sabean D. Property, Production and Family in Neckarhausen 1700 to 1870. Cambridge, 1990; Schlumbohm J. Lebenslaufe, Familien, Hofe: die Bauern und Heuerleute des Osnabriickischen Kirschspiels Belm in proto- industrieller Zeit, 1650-1860. Gottingen, 1994. S. 20; Прошлое — крупным планом. Современные исследования по микроистории / Под ред. М. М. Крома. СПб., 2003, и др.

12

Черутти С. Микроистория: социальные отношения против культурных моделей // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2005 / Под ред. М. А. Бойцова и И. Н. Данилевского. М., 2006. Вып. 7. С. 354-375.

13

Таковые обзоры существуют, и к ним может обратиться заинтересованный читатель: Кром М. М. Историческая антропология: Учебное пособие. СПб.; М., 2010; Magnusson S., Szijarto I. What Is Microhistory? Theory and Practice. L.; N. Y., 2013.

14

Magnusson S., Szijarto I. What Is Microhistory? P. 10-11. CM. также: Сиарто И. Бог в деталях. Четыре аргумента в защиту микроистории // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2017 / Под ред. О. И. Тогоевой и И. Н. Данилевского. Вып. 12. М., 2017. С. 301-307; Магнуссон С. Войти в одну реку дважды // Там же. С. 308-322.

15

Бессмертный Ю. Л. Проблема интеграции микро- и макроподходов // Историк в поиске. Микро- и макроподходы к изучению прошлого / Под ред. Ю. Л. Бессмертного. М., 1999. С. 297-298. См. с. 137-150 этой книги.

16 Копосов Н. Е. О невозможности микроистории // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2000 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 3. М., 2000. С. 33–51.

17

Копосов Н. Е. Как думают историки. М., 2001. С. 45.

18

Об этом см.: Кром М. М. Историческая антропология. С. 98–103, 111– 113; Magn?sson S., Szij?rt? I. What Is Microhistory? P. 119–133.

19

Понятие «плотного», или «насыщенного», описания (thick description) было введено Клиффордом Гирцем: Гирц К. «Насыщенное описание»: в поисках интерпретативной теории культуры // Гирц К. Интерпретация культур. М., 2004. С. 9–42.

20

Например: Ferrone V., Firpo M. From Inquisitors to Microhistorians: A Critique of Pietro Redondi's Galileo eretico // The Journal of Modern History. 1986. Vol. 58. № 2. P. 485–524; Гинзбург К. Загадка Пьеро: Пьеро делла Франческа. М., 2019, и др.

21

Как пишет Н. Е. Копосов, новый поворот середины 1990?х гг. в изучении истории основан именно на таком «субъектном» «опыте микроисследований»: «В центре новой парадигмы находится возвращение субъекта, иными словами, акцент на сознательных, субъективных аспектах социального действия, противоположный характерному для „функционалистских парадигм“ (таких, как марксизм, структурализм или психоанализ) поиску надличностных, объективных факторов, детерминирующих развитие общества» (Копосов Н. Е. Как думают историки. С. 45).

22

Scott J. C. Weapons of the Weak: Everyday Forms of Peasant Resistance. New Haven, 1985. P. XVI. Русский перевод: Скотт Дж. Оружие слабых. Повседневные формы крестьянского сопротивления // Крестьяноведение. Теория. История. Современность. Ежегодник. 1996. С. 55.

23

Людтке А. Рабочие, Eigensinn и политика на германских предприятиях в 1880?е — 1914 годы // История повседневности в Германии. Новые подходы к изучению труда, войны и власти. М., 2010. С. 84–130.

24

Подробнее: Кошелева О. Е. Люди Санкт-Петербургского острова петровского времени. М., 2004.

25

Magn?sson S., Szij?rt? I. What Is Microhistory? P. 69.

26

См.: Журавлев С. В. Микроистория: заметки о современном состоянии // Человек на поворотах XX века. Краснодар, 2006. С. 60– 83.

27

Людтке А. История повседневности в Германии. Новые подходы к изучению труда, войны и власти. М., 2010; Browning C. Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland. N. Y., 1992.

28

Лебина Н. Б. О пользе игры в бисер. Микроистория как метод изучения норм и аномалий советской повседневности 20–30?х годов // Нормы и ценности повседневной жизни: становление социалистического образа жизни в России, 1920–1930?е годы / Под ред. Т. Вихавайнена. СПб., 2000. С. 9–26.

29

Журавлев С. В. «Маленькие люди» и «Большая история»: иностранцы московского Электрозавода в московском обществе в 20–30?х годах. М., 2000.

30

Holmes E. L. Stalin's School: Moscow's Model School No. 25 (1931– 1937). Pittsburg, 1999.

31

Holmes E. L. Kirov's School No. 9: Power, Privilege, and Excellence in the Provinces, 1933–1945. Kirov, 2008.

32

Например: Хелльбек Й. Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи. М., 2021.

33

Журавлев С. В. Микроистория: заметки о современном состоянии. С. 72-79.

34

Тогоева О. И., Данилевский И. Н Прощание с микроисторией? // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2020 / Под ред. О. И. Тогоевой и И. Н. Данилевского. Вып. 15. М„ 2020. С. 386-396.

35

Бойцов М. А., Тогоева О. И. Дело «Казуса» // Средние века. Вып. 68 (4). М„ 2007. С. 158-159.

36

Примечательно, что в статье «Многоликая история» Ю. Л. Бессмертный использовал выражение «незапрограммированная ситуация» и понятие «казус» (без кавычек) как синонимичные: «процессы исторического развития выступают как отличающиеся дискретностью, прерывностью, облегчающими появление „незапрограммированных“ ситуаций и казусов» (курсив наш. —Е. А., М. В.). Подводя итоги десятилетия развития «Казуса», М. А. Бойцов и О. И. Тогоева отмечали, что изначально «в основе концепции альманаха <.. .> лежала прежде всего идея „индивида4", выпадающего из единого ряда „конформистов"", способного в той или иной мере противостоять нивелирующему воздействия общих норм (пускай не на политическом уровне, а „всего лишь"" в сфере „частной жизни""), создавая новые модели поведения и тем самым способствуя изменению общих норм, а в конечном счете и социума в целом» (Бойцов М. А., Тогоева О. И. Дело «Казуса». С. 150).

37

Споры о «Казусе» // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 1996 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 1. М„ 1997. С. 306, 308. Соредактор Ю. Л. Бессмертного М. А. Бойцов в своем выступлении на том же обсуждении отметил: «Что же до „казусов"", то есть осколков исторической реальности, которыми нам более всего интересно любоваться в нынешнюю пору, то у них при всей пестроте есть, как, похоже, следует из обсуждаемого доклада, одна общая черта. Их объединяет между собой тот высказанный или же немой вопрос, с которым их рассматривает историк, и вопрос этот относится к степени самостоятельности, которую может позволить себе исторический индивид в тех или иных заданных ему исторических обстоятельствах. Я бы с легкостью назвал этот подход либеральным и вписал бы его (как и все продуктивное направление, объединенное девизом „человек в истории"") в логику развития послевоенного общества и его исторического сознания. Несколько мешает сделать это лишь ощущение присутствия в его подтексте одного вопроса, который нельзя отнести ни к актуальным, ни даже к „великим44, но стоит провести по категории вечных, — это вопрос о свободе воли (или же, в иной формулировке: о границах этой свободы)» (Там же. С. 311).

38

Там же. С. 317.

39

См., например: Davis N. Z. Decentering History: Local Stories and Cultural Crossings in a Global World // History and Theory. 2011. Vol. 50. P. 188-202; Magnusson S. G., Szijarto I. M. What Is Microhistory? Theory and Practice. L.; N. Y., 2013. P. 71-74; Конрад С. Что такое глобальная история? М., 2018. С. 168-182; Леви Дж. Микроистория и глобальная история // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2019 / Под ред. О. И. Тогоевой и И. Н. Данилевского. Вып. 14. М., 2019. С. 359-374. Не случайно в 2018 г. крупнейшее британское академическое издательство Routledge запустило новую серию книг Microhistories и уже опубликовало более десятка книг (https://www.routledge.com/Microhistories/book-series/MICRO), а ведущее российское гуманитарное издательство «Новое литературное обозрение» в том же 2018 г. стало инициатором круглого стола, посвященного обсуждению перспектив развития микроистории в России, в том числе в формате книжной серии (https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_obozrenie/160_nl o_6_2019/article/21779/).

40

Ю. Л. Бессмертный пояснял: «В отличие от наших предшественников, мы стараемся изучать именно действия и поступки людей прошлого» (Споры о «Казусе». С. 308).

41

Бойцов М. А., Тогоева О. И. Дело «Казуса». С. 155.

42

М. М. Кром в 2003 г. высказал мнение, что большинство опубликованных в «Казусе» исследовательских работ следует называть скорее «историческими миниатюрами», а не микроисторией, «известной нам по работам Гинзбурга, Леви, Медика, Черутти, Сэбиана и других исследователей», так как они не поднимают «никаких крупных проблем, выходящих за рамки рассмотренных там сюжетов» (Шлюмбом Ю., Кром М., Зоколл Т. Микроистория: большие вопросы в малом масштабе // Прошлое — крупным планом. Современные исследования по микроистории. СПб., 2003. С. 22-23). Однако мы полагаем, что «казусные» статьи, во-первых, нельзя рассматривать вне контекста той исследовательской программы, в рамках которой они были выполнены (вне зависимости от того, относим ли мы эту программу к «микроистории» или нет), а во- вторых, их ни в коем случае нельзя сравнивать с монографическими трудами. Важно подчеркнуть экспериментальный характер этих работ, а также помнить, что речь идет именно об «исследовательских этюдах» (может быть, в чем-то и несовершенных, как и положено быть «этюдам»), призванных на конкретном историческом материале раскрыть научную программу, предложенную Ю. Л. Бессмертным. Впрочем, в третьем издании учебного пособия по исторической антропологии 2010 г. М. М. Кром уже сравнивает «казусный» подход с «эпизодической микроисторией» (по терминологии Б. Грегори), оговариваясь, что «не все работы, опубликованные в альманахе „Казус“, могут служить примером удачного использования микроисторического подхода» (Кром М. М. Историческая антропология: Учебное пособие. СПб; М., 2010. С. 162-165).

43

См. полный указатель опубликованных в альманахе «Казус» статей, составленный О. И. Тогоевой: Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2020. С. 409-419.

44

Поначалу его иногда называли также «казуальным» (не путать с «каузальным», то есть причинным). О поисках Ю. Л. в этом пространстве см. важную статью: Репина Л. П. Историк в поиске: к 90-летию со дня рождения Ю. Л. Бессмертного // Диалог со временем. 2013. №44. С. 232-248.

45

О «новой исторической науке» в СССР и роли трех названных ученых см.: Колосов Н Е., при участии О. Ю. Бессмертной. Ю. Л. Бессмертный и «новая историческая наука» в России // Ното Historicus. К 80-летию со дня рождения Ю. Л. Бессмертного: коллект. моногр. в двух книгах / Под ред. А. О. Чубарьяна. М., 2003. Кн. 1. С. 122-160. Сравнение этих трех ученых с тремя мушкетерами принадлежит Н. Е. Копосову.

46

Ср., например, имена и позиции участников дискуссий в: Споры о «Казусе» // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 1996 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 1. М., 1997. С. 303-320; Историк в поиске. Микро- и макроподходы к изучению прошлого / Под ред. Ю. Л. Бессмертного. М., 1999.

47

«Начать с начала...» Интервью Ю. Л. Бессмертного Н. Е. Копосову (20 сентября 1991 г.) // Homo Historicus. Кн. 2. С. 335—370.

48

См., в частности: Бессмертный Ю. Л. Жизнь и смерть в средние века. Очерки демографической истории Франции. М., 1991; Он же. Новая демографическая история // Одиссей. Человек в истории — 1994. М., 1994. С. 239-256; Bessmertny Y. La vision du monde et 1’ histoire demographique en France aux IXe-XVe siecles. Quatre lemons au College de France. Mars 1989. P., 1991; Idem. L’ Histoire demographique anthropologiquement orientee et son devenir en Russie // Historia a debate. T. Ill: Otros Enfoquues. Aetas del Congreso Internacional... en Santiago de Compostela / Ed. рог C. Barros. Santiago de Compostela, 1995. P. 121— 126.

49

Бессмертный Ю. Л. Новая демографическая история. С. 250-251.

50

Bessmertny Y. Les Annales vues de Moscou // Annales. ESC. 1992. Vol. 47. № 1. P. 245-259, здесь P. 255.

51

Баткин Л. M. Два способа изучать историю культуры // Вопросы философии. 1986. №. 12. С. 101-115. Ср.: Черутти С. Микроистория: социальные отношения против культурных моделей? // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2005 / Под ред. М. А. Бойцова и И. Н. Данилевского. Вып. 7. М., 2006. С. 354-375.

52

Bessmertny Y. Les Annales vues de Moscou; Гуревич А. Я. Исторический синтез и школа «Анналов». М., 1993; Баткин Л. М. О том, как А. Я. Гуревич возделывал свой аллод // Одиссей. Человек в истории — 1994. М., 1994. С. 1-28.

53

Tentons 1’ experience//Annales. ESC. 1989. Vol. 44. № 6. P. 1317-1323. Как известно, этот манифест был продолжением предыдущей редакционной статьи «Анналов», обозначившей проблематику этого поворота: Histoire et sciences sociales. Un toumant critique? // Annales. ESC. 1988. Vol. 43. № 2. P. 291-293; рус. пер.: История и социальные науки: поворотный момент? // Анналы на рубеже веков. Антология / Ред.-сост. А. Я. Гуревич, С. И. Лучицкая. М., 2002. С. 11-14. Ю. Л. переводил вторую часть названия этой статьи как «переломный этап?», подчеркивая важность вопросительного знака в конце фразы (Бессмертный Ю. Л. «Анналы»: переломный этап? // Одиссей. Человек в истории— 1991. М., 1991. С. 7-24). Русский перевод статьи-манифеста Teutons I ’ experience, на мой взгляд не слишком удачный, опубликован в той же антологии под заголовком «Попробуем поставить опыт» (Анналы на рубеже веков. С. 15-22). Ю. Л. в названной статье 1991 г. фактически отказался от перевода этого названия, передавая лишь его общий смысл как «продолжаем наш поиск» (Бессмертный Ю. Л. «Анналы». С. 9). Сегодня, когда смысл прагматического поворота в целом и содержания этого манифеста в частности уже осознан, перевод использованной здесь игры слов представляется очевидным: «Обратимся к опыту» (буквально «попробуем опыт»): речь шла как о предложении экспериментировать (поскольку историю предлагалось рассматривать, наряду с другими социальными науками, как науку, основанную на опытах-экспериментах), так и, особенно, об обращении к конкретным практикам — опыту — акторов прошлого. Об экспериментальности истории в этом контексте см.: Бессмертный Ю. Л. Что за «Казус»? (в этой книге); Бернар Лепети и Жан-Ив Гренье о журнале «Анналы» / Публ. и введ. Ю. Л. Бессмертного // Одиссей. Человек в истории— 1994. М., 1994. С. 314-321.

54

Фрагментация истории, ее распадение на «осколки» и отказ от «тотальной истории» ставились в вину «Анналам», как известно, уже раньше. См. особенно: Dosse F. L’ histoire en miettes: des «Annales» a la «nouvelle histoire». P., 1987. Дискуссия была подхвачена у нас как раз в связи с выходом «Казуса» и наиболее остро развернулась вокруг статьи М. А. Бойцова «Вперед, к Геродоту!» (в этой книге). Подробнее см. в послесловии к его статье в этой книге.

55

Bessmertny Y. Les Annales. Эта статья Ю. Л., основанная на его докладе в редакции «Анналов» в Париже весной 1991 г., предлагала куда более резкую (и, как мне кажется, не безошибочную) критику новых тенденций «Анналов», чем опубликованная в «Одиссее-1991» статья «„АннальГ: переломный этап?».

56

Смерть Ю. Л. 30 ноября 2000 г., вызванная врачебной ошибкой, была неожиданной и катастрофичной для всего его окружения.

57

Бессмертный Ю. Л. Это странное, странное прошлое... // Диалог со временем. 2000. Вып. 3. С. 34-46; Он же. Тенденции переосмысления прошлого в современной зарубежной историографии // Вопросы истории. 2000. № 9. С. 152-158.

58

Ср.: Бессмертный Ю. Л. Мир глазами знатной женщины IX в. (К изучению мировосприятия каролингской знати) // Художественный язык средневековья. М., 1982. С. 83-107. Замечу, что в этой известной статье, посвященной одной знатной женщине IX в., Ду оде, Ю. Л. ищет еще не столько своеобразное, сколько — вопреки своеобразию — типичное, репрезентативное.

59

Бессмертный Ю. Л. Новая демографическая история. С. 248.

60

Бессмертный Ю. Л. Несколько вводных замечаний // Историк в поиске. С. 7.

61

Я признательна П. Ш. Габдрахманову за сведения о формальной истории группы. Созданная в 1987 г. под названием «Группа по исторической демографии», она была переименована в группу «Новая демографическая история» в 1990 г. В центр «История частной жизни и повседневности» она преобразована в 1996 г.

62

См. особенно: Человек в кругу семьи. Очерки по истории частной жизни в Европе до начала Нового времени: коллект. моногр. / Отв. ред. Ю. Л. Бессмертный. М., 1996; Человек в мире чувств. Очерки по истории частной жизни в Европе и некоторых странах Азии до начала Нового времени: коллект. моногр. / Отв. ред. Ю. Л. Бессмертный. М., 2000. Ряд коллективных демографических исследований под его руководством был создан на предыдущем этапе: Историческая демография докапиталистических обществ Западной Европы: проблемы и исследования: сб. статей / Отв. ред. Ю. Л. Бессмертный. М., 1988; Женщина, брак, семья до начала Нового времени: Демографические и социокультурные аспекты: сб. статей / Отв. ред.Ю. Л. Бессмертный. М., 1993. О перекличках между демографическими исследованиями Ю. Л. и его обращением к индивидуальному, уникальному и случайному в истории см. подробнее: Репина Л. П. Историк.

63

Ср. слова А. Я. Гуревича: «Способны ли индивиды, „простые44 люди воздействовать на колебания маятника истории? Я полагаю, что в попытке разгадать эту тайну и заключен конечный смысл „ремесла44 историка» (Гуревич А. Я. «Путь прямой, как Невский проспект», или Исповедь историка // Одиссей. Человек в истории — 1992. М„ 1994. С. 7-34, С.). Ср. присутствие этой проблематики в: Баткин Л. М. Сон разума. О социально-культурных масштабах личности Сталина // Знание — сила. 1989. № 3, 4.

64

О важности ухода от «цивилизационных подходов» и обращения к конкретной деятельности acteurs для превращения истории из «учительницы жизни» в «информацию к размышлению, необходимую [человеку] для его индивидуального выбора» см.: Бессмертный Ю. Л. Зима тревоги нашей. Судьбы историков в постперестроечной Москве // Homo Historicus. Кн. 1. С. 56-71.

65

Бессмертный Ю. Л. Это странное, странное прошлое; Он же. Тенденции переосмысления.

66

Изучение динамики культуры в сопоставимом русле представлено особенно в трех последних работах Ю. М. Лотмана (1922-1993), две из которых на русском языке изданы посмертно: Внутри мыслящих миров (М„ 1996), Культура и взрыв (М„ 1992), Непредсказуемые механизмы культуры (Таллин, 2010). См. особенно его критику детерминизма в «новой исторической науке» и обращение к концепциям Пригожина во «Внутри мыслящих миров», гл. «Исторические закономерности и структура текста»: Лотман Ю. М. Семиосфера. М„ 2000. С. 339-362. Ср.: Непредсказуемые механизмы. С. 65-66.

67

Кнабе Г. С. К проблеме локальных компонентов в реконструкциях культурно-антропологической реальности, или Дитя Арбата // Ното Historicus. Кн. 1. С. 100-121. См. об этом также примеч. 76.

68

Бессмертный Ю. Л. Несколько вводных замечаний. С. 7.

69

Ср.: Баткин Л. М. О том, как А. Я. Гуревич... С. 16-17.

70

Споры о «Казусе». С. 307-308.

71

Бессмертный Ю. Л. Многоликая история (Проблема интеграции микро- и макроподходов).

72

Савицкий Е. Е. Эта странная русская «микроистория» // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2003 / Под ред. М. А. Бойцова и И. Н. Данилевского. Вып. 5. М., 2003. С. 546-569.

73

Бессмертный Ю. Л. Что за «Казус»?

74

Избегая цитирования этой обширной литературы, назову лишь: Интервью с Игалом Хальфином и Йоханом Хелльбеком (пер. М. Могильнер) // Ab Imperio. 2002. № 3. С. 217-260.

75

Бессмертный Ю. Л. Новая демографическая история; Bessmertny Y. Les Annales.

76

Помимо работы, которую цитировал Ю. Л. (Кнабе Г.С. Общественно-историческое познание второй половины XX века и наука о культуре // Кнабе Г. С. Материалы к лекциям по общей теории культуры и культуре античного Рима. М., 1993. С. 157-168), см.: Кнабе Г. С. Общественно-историческое познание второй половины XX века, его тупики и возможности их преодоления // Одиссей. Человек в истории — 1993. М., 1994. С. 247-255; Он же. К проблеме локальных компонентов. С. 100-102. Проблема «индивидуализирующих понятий» в исторических исследованиях в широком контексте и в связи с микроисторией была специально рассмотрена Н. Е. Колосовым в докладе для конференции «Историк в поиске» и последовавшей статье: Колосов Н Е. О невозможности микроистории // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2000 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 3. М., 2000. С. 33-51.

77

Баткин Л. М. Два способа; Он же. Заметки о современном историческом разуме // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2000. С. 62-96. Подробнее о Л. М. Баткине см.: Колосов Н. О Леониде Михайловиче Баткине // Новое литературное обозрение. 2017. № 145. С. 180-194; Дмитриев А. Баткин и марксизм, или Снова об «уютности культуры» // Новое литературное обозрение. 2019. № 160. С. 122-143.

78

Бессмертный Ю. Л. Коллизия микро- и макроподходов и французская историография 90-х годов // Историк в поиске. С. 10-30.

79

Ср. эволюцию подходов в: Бессмертный Ю. Л. Крестьянин глазами рыцаря (по материалам Франции XI-XIII вв.) // Культура и общественная мысль. Античность. Средние века. Эпоха Возрождения. М., 1988. С. 99-109; Он же. Вновь о трубадуре Бертране де Борне и его видении простолюдина. К проблеме расшифровки культурных кодов // Одиссей. Человек в истории— 1995. М., 1995. С. 140-150; Он же. Политические традиции средневекового рыцарства в свете исторической антропологии // Политическая история на пороге XXI в. М., 1995. С. 103-111; Он же. Казус Бертрана де Борна, или «Хотят ли рыцари войны?» // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 1999 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 2. М., 1999. С. 131-147; Он же. Скорбь о близких в ХП-ХШ веках (по материалам англо-французской литературы) // Человек в мире чувств. С. 243-261; Он же. Риторика рыцарской скорби по данным англофранцузской литературы ХП-ХШ вв. // Человек и его близкие на Западе и Востоке Европы (до начала Нового времени) / Ред. Ю. Л. Бессмертный, О. Г. Эксле. М., 2000. С. 64-83 (пер.: Le deuil au debut du ХШе siecle: La rhetorique de F individuel dans la litterature anglo- fran?aise // Das Individuum und die Sienen. Individualitat in okzidentalen und in der russischen Kultur in Mittealter und fruher Neuzeit / Hrsg. von Y. Bessmertny, O. G. Oexle. Gottingen, 2001); Он же. Странное счастье рыцаря // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2002 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 4. М., 2002. С. 53-72; Он же. Рыцарское счастье — рыцарское несчастье (Западная Европа, ХП-ХШ вв.) // В своем кругу: Индивид и группа на Западе и Востоке Европы до начала Нового времени / Ред. М. Бойцов, О. Г. Эксле. М., 2003. С. 51-87. О поисках подходов к изучению рыцарства см. также: Бессмертный Ю. Л. Другое средневековье, другая история средневекового рыцарства // Homo Historicus. Кн. 1. С. 72-99.

80

Ср. в интервью Ю. Л. 1991 г.: «...Человеческое существо не в состоянии <.. .> ограничиваться поисками хлеба. И вот почему я сейчас испытываю удовлетворение, когда занимаюсь своими сюжетами. Особенно сейчас, когда я перехожу — вернее, возвращаюсь — к сюжетам рыцарства: ибо мне хочется на примере истории рыцарей, рыцарства и —рыцарственности — показать основополагающую роль понятий человеческого достоинства. человеческой чести, внутренней человеческой красоты для... — ну, если хотите, — судеб истории» («Начать с начала...». С. 361).

81

Бессмертный Ю. Л. Что за «Казус»?

82

Бессмертный Ю. Л. Это странное, странное прошлое; Он же. Тенденции переосмысления; Он же. Иная история (Вместо послесловия к статье П. Фридмана и Г. Спигел) // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2000 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 3. М., 2000. С. 165-177.

83

Бессмертный Ю. Л. Коллизия микро- и макроподходов; см. также: Он же. Как писать историю. Французская историография в 1994-1997 гг.: методологические веяния. М., 1998 [Препринт.]; Он же. Как же писать историю? Методологические веяния во французской историографии 1994-1997 гг. // Новая и новейшая история. 1998. № 4. С. 29-42.

84

Поскольку тексты докладов были распространены заранее, участники конференции могли сосредоточиться на дискуссии вокруг них.

85

Баткин Л. М. Заметки о современном историческом разуме.

86

Как вспоминает О. И. Тогоева, метафора «Смотреть в оба!» обсуждалась и как возможное название самого сборника материалов конференции, названного в итоге «Историк в поиске». Замечу, однако, что в конкретных исследованиях Ю. Л., как мы это видели уже в «Жизни и смерти», число объяснительных перспектив — уровней рассмотрения — не сводилось к двум, это было сопоставление и взаимоналожение ряда ракурсов, которые лишь в самом общем плане могли быть распределены между макро- и микро-

87

Имя Ирвина Гофмана иногда транскрибировали как «Эрвин» (отсюда «Э. Гофман» в тексте доклада Ю. Л.), позднее как «Ирвинг».

88

Основополагающий для этого направления труд был, ценою долгих усилий, переведен на русский: Болтански Л., Тевено Л. Критика и обоснование справедливости: очерки социологии градов [Пер. с фр. О. В. Ковеневой]. М., 2013.

89

Бессмертный Ю. Л. Коллизия. С. 25.

90

Подробнее: Колосов Н Е. О невозможности микроистории. Ср. в статье, к которой Ю. Л. после ее критики в 1992 г., кажется, больше не возвращался: «Каждый масштаб „работает^ на свой уровень объяснения (вот почему вопрос, поставленный микроисторией, это не вопрос репрезентативности, которая предполагает гомогенность варьирующихся объяснений (variables explicatives), но вопрос обобщения)» (Tentons Г experience. Р. 1321, перевод и курсив мои. — О. Б.).

91

Бессмертный Ю. Л. Коллизия. С. 18.

92

Бессмертный Ю. Л. Многоликая история.

93

Бессмертный Ю. Л. Иная история; Он же. Это странное, странное прошлое; Он же. Тенденции переосмысления.

94

Он же. Тенденции переосмысления. С. 155.

95

Еще раз вспомним дискуссию вокруг статьи М. А. Бойцова «Вперед, к Геродоту!».

96

См.: Споры о «Казусе».

97

См.: Бессмертный Ю. Л. Что за «Казус»?

98

Бессмертный Ю. Л. Другое средневековье. С. 82.

99

Поэтому речь в «Казусе» всегда идет об «индивиде», понятии нейтральном, а не об «индивидууме», понимавшемся в этой среде примерно так же, как «личность», то есть субъект с развитым самосознанием. См. ряд выступлений (в том числе Л. М. Баткина и А. Я. Гуревича) в разделе «Индивидуальность и личность в истории» // Одиссей. Человек в истории — 1990. М., 1990. С. 6—89; Степанов Б. Е. Тонкая красная нить: споры о личности и индивидуальности как зачин историографии 1990-х // Новое литературное обозрение 2007. № 1 (83) (на CD); ср.: Плотников Н. От «индивидуальности» к «идентичности» (история понятий персональности в русской культуре) // Новое литературное обозрение. 2008. № 3 (91). С. 64-83.

100

Говоря в статье «Что за «Казус»?» о долго сохранявшемся в историографии предпочтении изучать массовое и типичное, Ю. Л., вероятно, отсылает, в частности, и к этой дискуссии.

101

Гуревич А. Я. Не «Вперед, к Геродоту!», а назад — к анекдотам // Историк в поиске. С. 234-239.

102

Ср. об этом: Бессмертный Ю. Л. Несколько вводных замечаний. С. 7.

103

Баткин Л. М. Заметки о современном историческом разуме.

104

Характерно, что Ю. Л. поясняет этот термин в отдельной сноске, усматривая в нем связь с «новой критикой» в литературоведении и символические коннотации, выходящие за пределы простого значения «участники событий» (Бессмертный Ю. Л. Коллизия микро- и макроподходов. С. 27). Думается, это было преувеличением.

105

По-видимому, первым сборником переводов (весьма поспешных) классических статей о микроистории, в том числе и К. Гинзбурга (Гинцбурга), или одним из первых, была книга под нейтральным названием: Современные методы преподавания новейшей истории. М.:ИВИРАН, 1996.

106

См. специально критику демографического детерминизма: Бессмертный Ю. Л. Новая демографическая история. С. 251.

107

Характерен интерес Ю. Л. к тогда рождавшимся идеям о «медиевализме» (по аналогии с «ориентализмом») в исследованиях Средневековья, высказанным в статье: Фридман П., Спигелъ Г. Иное средневековье в новейшей американской медиевистике // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2000. С. 125-164; см. его послесловие к этой статье: Бессмертный Ю. Л. Иная история. Этот интерес в большой мере и стимулировал его статьи о «странном прошлом».

108

Бессмертный Ю. Л. Что за «Казус»?

109

Там же. С. 75.

110

Бессмертный Ю. Л. Что за «Казус»?. Индивидуальное и уникальное в истории — 1996 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып.1.М., 1997. С. 7-24.]

111

Это, однако, не означает, что роль индивидов в социальной практике высвечивают только случаи явно девиантного поведения. Не приходится недооценивать и те ситуации, в которых принятые в обществе правила допускали одновременно несколько разных вариантов поведения. В таких случаях не меньшее познавательное значение имел выбор одного из возможных сценариев действий.

112

Сорос Дж. Алхимия финансов. М., 1996. С. 53: «Мы можем разделить события на две категории: обыкновенные, повседневные события, правильно предвосхищаемые участниками, и уникальные исторические события, которые влияют на предпочтения участников и ведут к дальнейшим изменениям...» Специфика «состояния неустойчивости» и возникающие при этом бифуркации интенсивно исследуются в последнее время в рамках синергетики (см.: Пригожин И.. Стенгере И. Стрела времени // Вестник РГГУ. 1996. № 1. С. 58).

113

Vovelle М. Histoire serielle ou «case studies»: vrai ou faux dilemme en histoire des mentalites // Histoire sociale, sensibilites collectives et mentalites. P., 1985. P. 41-42.

114

Гуревич А. Я. Еще несколько замечаний к дискуссии о личности и индивидуальности в истории культуры // Одиссей. Человек в истории — 1990. М., 1990. С. 87; ср.: Ginzburg С. Mikro-Historie. Zwei oder drei Dinge, die ich von ihr weiB // Historische Anthropologie. Kultur — Gesellschaft— Alltag. 1993. № 1. S. 181, n. 49: «...в противовес недифференцированному понятию „коллективная ментальность44 я настаиваю на важности исследования мыслительных представлений каждого отдельного индивида» [рус. пер.: Гинзбург К. Вместо заключения. Микроистория: две-три вещи, которые я о ней знаю // Гинзбург К. Мифы — эмблемы — приметы: морфология и история. Сб. статей / Пер. и послесл. С. Л. Козлова. М., 2004. С. 287-320]; см. также: Chartier R. Histoire intellectuelle et histoire des mentalites // La sensibilite dans Г histoire. Clamecy, 1987. P. 26 [рус. пер.: Шартъе P. Интеллектуальная история и история ментальностей: двойная переоценка? // Новое литературное обозрение. 2004 № 2 (66).].

115

Баткин Л. М. Два способа изучать историю культуры // Вопросы философии. 1986. №. 12. С. 101-115.

116

Баткин Л. М. Леонардо да Винчи. М., 1990. С. 22.

117

Vovelle М. Histoire serielle ou «case studies». P. 44.

118

О ранней истории этого направления см. в цитированной выше статье К. Гинзбурга (Ginzburg С. Mikro-Historie. S. 173 ff), а также в статье Э. Гренди, публикуемой в настоящем альманахе [то есть в первом выпуске «Казуса». —Авт.-сост.]. [Гренди Э. Еще раз о микроистории // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 1996. М., 1997. С. 291-302]. Библиографию работ этого направления см.: БессмертныйЮ. Л. Некоторые соображения об изучении феномена власти и о концепциях постмодернизма и микроистории // Одиссей. Человек в истории — 1995. М., 1995. С. 10 и след.

119

В 80-е гг. ранняя итальянская микроистория выступала в некотором смысле как антагонист англо-американской культур-антропологии (представленной в первую очередь трудами Клифорда Гирца и его школы) с характерным для нее в ту пору увлечением квантитативными методами. См.: Lepetit В. De Г echelle en histoire // Jeux d’ echelles. La micro-analyse а Г experience. P., 1996. P. 78. Однако в 90-е гг. картина существенно меняется и в англо-американской историографии постепенно формируется новое направление «биографической», или «персональной», истории (см.: Репина Л. П. Персональная история: биография как средство исторического познания // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 1999. М., 1999. С. 76-100), во многом близкое современным итальянским и французским течениям (см. ниже).

120

Я оставляю название этого направления без перевода, чтобы не создавать иллюзию его тождественности французской Histoire de la vie quotidienne. Об основных особенностях этого направления см.: Alltagsgeschichte. Zur Rekonstruktion historischer Erfahrungen und Lebensweisen / Hrsg. von A. Ludtke. Frankfurt a. M., 1989.

121

Внутри этой школы существует и правоэкстремистское крыло, возглавляемое историком реваншистской ориентации Эрнстом Нольте.

122

Ludtke A. (Hrsg.) Alltagsgeschichte. S. 8; Werner М. Protoindustrialisation et Alltagsgeschichte // Annales. HSS. 1995. № 4. P. 719; Schlumbohm J. Quelques problemes de micro-histoire d’ une societe locale. Construction de liens sociaux dans la paroisse de Beim (XVIIe- XlXe siecles)//Ibid. P. 801.

123

Sozialgeschichte, Alltagsgeschichte, Mikro-Historie. Eine Diskussion / Hrsg. von W. Schulze. Gottingen, 1994 (см. особенно статьи Ю. Кокки, У. Даниель и В. Гартвиг); Oexle О. G. Nach dem Streit. Anmerkungen uber «Makro-» und «Mikrohistorie» // Rechtshistorisches Journal. Frankfurt a. M., 1995. № 14. S. 191-200.

124

Этот крен критикуют сегодня не только сторонники немецкой Alltagsgeschichte или итальянской микроистории, но и представители школы «Анналов», непосредственно причастные к разработке и внедрению в исторические исследования ряда макроисторических подходов (см. ниже).

125

Ginzburg С. Mikro-Historie. S. 188-189; Revel J. Presentation // Jeux d’ Echelles. P. 10-13; LepetitB. De P echelle en histoire. P. 91-93; Kortum H. Menschen und Mentalitaten. Einfiihrung in Vorstellungswelten des Mittelalters. B., 1996. S. 14; Lahire B. La variation des contextes dans les sciences sociales. Remarques epistemologiques // Annales. HSS. 1996. №2. P. 399.

126

Эксле О. Г. Немцы не в ладу с современностью. «Император Фридрих II» Эрнста Канторовича в политической полемике времен Веймарской республики // Одиссей. Человек в истории — 1996. М., 1996. С. 216.

127

Ginzburg С. Mikro-Historie. S. 181: «Недавно М. Вовель отверг альтернативу между сериальным исследованием и анализом истории отдельного индивида как ложную. В принципе я с этим согласен. Но на практике эта альтернатива возникает...»

128

Как уже отмечалось выше, эта общая тенденция находит свое выражение и в так называемой персональной истории, развивающейся в последние годы, в частности, в Англии и США.

129

См. нашу статью: Школа «Анналов»: переломный этап? // Одиссей. Человек в истории— 1991. М., 1991. С. 7-24.

130

Revel J. Micro-analyse et construction du social // Jeux d’ echelles. P. 18: «Модель социальной истории (восходящая к Симиану, Блоку, Февру, Лабруссу и Броделю) начала переживать кризис на рубеже 70-80-х гг., то есть — по странной иронии судьбы — в момент, когда она, казалось, переживала свой наивысший триумф... Осознание кризиса наступало очень постепенно, так что нельзя с уверенностью сказать, что большинство историков и сегодня это поняли» [перевод цитаты Ю. Л. Бессмертного; рус. пер. статьи Ревеля: Ревель Ж. Микроисторический анализ и конструирование социального // Одиссей. Человек в истории — 1996. М., 1996. С. 110-127]; см. также: Desrosieres A. La politique des grands nombres. Histoire de la raison statistique. P., 1993; Delacroix Ch. La falaise et le rivage. Histoire du «toumant critique» // Espaces Temps. P., 1995. № 59-61. P. 87-109; Dodier N. Les sciences sociales face a la raison statistique // Annales. HSS. 1996. № 2. P. 410; Kortum H. Menschen und Mentalitaten. S. 22. Небезынтересно отметить, что, когда в 1989 г. я выступил с тезисом о кризисе школы «Анналов», моя точка зрения была оспорена как руководителями этой школы (включая Ж. Ревеля), так и моими соотечественниками (см.: Споры о главном. Дискуссии о настоящем и будущем исторической науки вокруг французской школы «Анналов» / Отв. ред. Ю. Л. Бессмертный. М., 1993. С. 107, 118, 120 и др.).

131

См. коллективный труд «Les formes de Г experience» под редакцией Б. Лепти, в заголовок которого вынесено: «Une autre histoire sociale» [Les forms de 1’ experience. Une autre histoire sociale / Sous la dir. B. Lepetit. P., 1995]; см. также работы, цитированные в предыдущем примечании.

132

Lepetit В. L’ histoire prend-elle les acteurs au serieux // Espaces Temps. 1995. № 59-61. P. 112-122; Idem. Histoire des pratiques, pratique de Г histoire // Les formes. P. 10-16; Revel J. Presentation. P. 9-10; Dodier N. Les sciences sociales. P. 419 et suiv.

133

Lepetit B. L’ histoire. P. 112; Kortum H. Menschen und Mentalitaten. S. 22.

134

Lepetit В. Le present de Г histoire // Les formes. P. 283-288; Idem. L’ histoire. P. 118.

135

Boltanski L., Thevenot L. De la justification. Les economies de la grandeur. P., 1991 [рус. пер.: Болтански Л., Тевено Л. Критикан обоснование справедливости: Очерки социологии градов / Пер. с фр. О. В. Ковеневой; науч. ред. пер. Н. Е. Копосов. М., 2013].

136

Lepetit В. Histoire des pratiques. Р. 15; Idem. L’ histoire. P. 120.

137

См.: Бернар Лепети и Жан-Ив Гренье о журнале «Анналы» / Публ. и введ. Ю. Л. Бессмертного // Одиссей. Человек в истории — 1994. М., 1994. С. 318.

138

Revel J. Presentation. P. 10-13.

139

Revel J. Micro-analyse. P. 25.

140

Именно такую трактовку казуальной истории предлагал фактически в упомянутой выше работе М. Вовель (Vovelle М. Histoire serielle. Р. 48-49).

141

См., в частности: Chartier R. Intellectual History and History of Mentalities // Modern European Intellectual History. L., 1982; Burguiere A. La notion de «mentalites» chez Marc Bloch et Lucien Pebvre: deux conceptions, deux filiations // Revue de synthese. Serie 3. 1983. T . 104. № 111-112. P. 333-348; Revel J. Presentation. P. 10-13; Lepetit B. De 1’ echelle en histoire. P. 72-73.

142

Как уже отмечалось выше, кроме случаев девиантного поведения, определенные возможности для изучения индивидуального выбора открывают и ситуации, допускающие сосуществование нескольких сценариев поведения.

143

Понятие «индивид» используется здесь в своем самом общем смысле, без отнесения к какому бы то ни было историческому типу и тем более без того, чтобы подразумевать под ним новоевропейского индивида. См.: Баткин Л. М. К спорам о логико-историческом определении индивидуальности // Одиссей. Человек в истории — 1990. М., 1990. С. 59 и след.

144

См. новейший обзор по этой тематике: Aertsen J. A. Einleitung: Die Entdeckung des Individuums // Individuum und Individualitat im Mitte- lalter / Hrsg. von J. A. Aertsen, A. Speer. B.; N. Y., 1996. P. IX-XVII.

145

В заключении статьи речь идет о разделах первого выпуска «Казуса». — Примеч. сост.]

146

Бойцов М. А. Вперед, к Геродоту! // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 1999 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 2. М., 1999. С. 17-41.]

147

Уваров П. Ю. Апокатастасис, или Основной инстинкт историка // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2000 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 3. М., 2000. С. 15-32; Он же. Между «ежами» и «лисами». Заметки об историках. М., 2015. С. 10- 32.]

148

Речь шла о заседаниях семинара по истории частной жизни и повседневности, начавшего действовать в Институте всеобщей истории РАН под руководством Ю. Л. Бессмертного с 1994 г. Одним из побочных результатов работы семинара стал как сборник «Историк в поиске», так и сама идея альманаха «Казус». — Примеч. авт.}

149

В конце 1990-х гг. в Москве прошли гастроли театра марионеток Резо Габриадзе с его «Сталинградской битвой» (в первом варианте — «Песня о Волге»). Там, конечно, повествовалось не только про муравьев, но в финале муравьиха голосом Лии Ахеджаковой причитала по погибшему муравьенку...

Вот, кстати, вопрос об изменении времени: сейчас был бы возможен такой спектакль? — Примеч. авт.}

150

Тогда, в 1990-е гг., мормонская Церковь Иисуса Христа святых последних дней через основанный ею Центр семейной истории активно заключала договоры с обнищавшими восточноевропейскими архивами для микрофильмирования метрических книг и другой генеалогической документации. Микрофильмы свозились в особое хранилище в Скалистых горах. Дело в том, что для блаженства мормона в следующей жизни ему надо обеспечить правильное крещение для как можно большего числа людей, причем не обязательно живых. Первоначально задним числом крестили в основном своих предков, а затем круг «обращаемых посмертно» расширился. —Примеч. авт.}

151

Карсавин Л. П. Основы средневековой религиозности в ХП-ХШ веках преимущественно в Италии. СПб., 1915. С. 6.

152

См., например: Ястребицкая А. Л. Историк-медиевист Лев Платонович Карсавин (1882-1952). М., 1991.

153

Эксле О. Г. Немцы не в ладу с современностью. «Император Фридрих II» Эрнста Канторовича в политической полемике времен Веймарской республики // Одиссей. 1996. М., 1997.

154

Карсавин Л. П. Основы. С. 12-13.

155

Карсавин Л. П. Введение в историю (теория истории). Пг., 1920. С. 33-34.

156

Там же. С. 15.

157

Там же. С. 26.

158

Бицилли П. М. Очерки теории исторической науки. Прага, 1925.

159

Он ссылался при этом на перевод широко известной книги: Ланглуа Ш., Сеньобос Э. Введение в изучение истории. СПб., 1899.

160

Карсавин Л. П. Введение в историю. С. 25.

161

Карсавин Л. П. Введение в историю. С. 16.

162

Карсавин Л. П. Философия истории. СПб., 1993. С. 65.

163

Так, археологи, за редчайшим исключением, никогда не признаются в своих монографиях в том, что они очень любят ездить в экспедиции.

164

Карсавин Л. П. Введение в историю. С. 29.

165

Карсавин Л. П. Философия истории. С. 117-116.

166

Кисселъ М. А. Р. Дж. Коллингвуд — историк и философ // Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. М., 1980. С. 424.

167

Карсавин Л. П. Введение в историю. С. 10.

168

Там же. С. 26.

169

Там же.

170

Карсавин Л. П. Джиордано Бруно. Берлин, 1923. Книга была написана значительно раньше и должна была печататься в Петрограде, но выдворение автора на «философском пароходе» 1922 г. сделало ее издание в России невозможным.

171

Остается, правда, надежда, что когда-либо переведут с литовского его пространный курс «Истории европейской культуры», но, по всей вероятности, и он относится скорее к историософии, чем к конкретной истории.

172

Карсавин Л. П. Saligia, или Весьма краткое и душеполезное размышление о боге, мире, человеке, зле и семи смертных грехах. Пг., 1919; Он же. Noctes petropolitanae. Пг., 1922.

173

Бойцов М. А. Не до конца забытый медиевист из эпохи русского модерна // Карсавин Л. П. Монашество в средние века. М., 1992. С. 14.

174

В первом издании вместо слова «учитель» стояло «гуру», несколько более емкое слово. Но редактору это показалось неуместным. Можно, конечно, было побороться за «гуру», но это потребовало бы дополнительных экскурсов в биографию Э. Канторовича, и древо повествования рисковало превратиться в ветвистый куст. — Примеч. авт.}

175

Карсавин Л. П. Введение в историю. С. 33.

176

Там же.

177

Карсавин Л. П. Поэма о смерти. Каунас, 1932. С. 15.

178

Там же. С. 24.

179

Карсавин Л. П. Святые отцы и учители церкви: Раскрытие православия в их творениях. М., 1994. С. 138-140.

180

Лосский В. Н Догматическое богословие // Очерк мистического богословия Восточной церкви. М., 1991. С. 286.

181

Карсавин Л. П. Святые отцы. С. 138.

182

Тейяр де Шарден П. Феномен человека. М., 1987. С. 210.

183

Там же. С. 208.

184

Федоров Н Ф. Сочинения. М., 1982. С. 81. Примечательно, что для борьбы с идеей прогресса Федоров ссылается на Ренана и даже на Огюста Конта.

185

Семенова С. Николай Федоров: творчество жизни. М., 1990. С. 151-152.

186

Семенова С. Николай Федоров: творчество жизни. С. 65-66.

187

Синявский А. Д. (Абрам Терц). В тени Гоголя // Собрание сочинений. М., 1992. Т. 2. С. 290-291. См. показательное для нас название последней главы: «Мертвые воскресают. Вперед — к истокам!»

188

В ту пору еще жива была память о сенсации, когда русский писатель Андрей Макин за свой роман «Французское завещание» (написанный по-французски) получил сразу две литературные премии — Гонкуровскую и Медичи. Вот здесь мне вновь придется извиняться. Я читал «Le Testament fran^ais» по-французски. Но русская цитата, равно как и некоторые мысли, взята мною из эссе Татьяны Толстой «Русский человек на рандеву» (2000). Когда ты увлечен какой-то идеей, то подверстываешь под нее почти все, что читаешь в это время, в той или иной степени присваивая и приспособляя к себе чужие мысли. Никакой «Антиплагиат» меня в данном случае не поймал бы, но факт остается фактом — получается, что это я перевел пассаж Макина такими словами. Надо было написать: «Цит. по: Т. Н. Толстая...» Но я уже так перегрузил к тому времени сноски и текст уже настолько отходил от первого издания, что дополнительный «завиток» смотрелся бы совсем безвкусно. Все равно неудобно получилось. Увижу Татьяну Никитичну — извинюсь перед нею. — Примеч. авт.}

189

Makine A. Le Testament Fran^ais. Р., 1995. Р. 168-169, 251.

190

Тогда я еще не наткнулся на знаменитый пассаж Жюля Мишле о том, как он приходит в Национальный архив и начинает слышать ропот минувшего. «Эти бумаги были не бумагами, но жизнями людей, провинций, народов <.. .> все жили и разговаривали, они окружали автора стоязыкой армией <.. .> Спокойнее, господа мертвецы, будем соблюдать очередь, пожалуйста. Все вы имеете право на историю. Индивидуальное хорошо как индивидуальное, общее — как общее <.. .>. И по мере того, как я вдыхал их пыль, я видел, как они пробуждаются. Они поднимали из могилы кто руку, кто голову, как в „Страшном суде“ Микеланджело или в „Пляске смерти"’. Этот наэлектризованный хоровод, который они вели вокруг меня, я попытался воспроизвести в своей книге» {Michelet J. Histoire de France, Livre IV // (Euvres completes. P., 1974. T. 4. P. 613-614). — Примеч. авт.}

191

Бессмертный Ю. Л. Многоликая история (Проблема интеграции микро- и макроподходов) // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2000 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып.З.М., 2000. С. 52-61.]

192

Этот факт был замечен в науке по крайней мере со времен Анри Берра. С тех пор проблема «присвоения» отдельным человеком надындивидного опыта не перестает волновать историков. Одна из наиболее серьезных попыток решения этой проблемы принадлежит Норберту Элиасу. Из числа более новых работ упомяну: Chartier R. Intellectual History and History of Mentalities // Modem European Intellectual History. L., 1982; Burgiere A. La notion de «mentalites» chez Marc Bloch et Lucien Lebvre: deux conceptions, deux filiations // Revue de Synthese. 1983. Vol. 104. № 111-112; Jeux d’ echelles. La microanalyse a 1’ experience / Sous la dir. J. Revel. P., 1996.

193

См. об этом: Oexle О. G. Nach dem Streit. Anmerkungen uber «Makro-» und «Mikrohistorie» // Rechtshistorisches Journal. Lrankfurt a. M., 1995. № 14. He случайно Клифорд Еирц писал, что микроанализ — это то, чем занимается любой историк-практик.

194

Помимо материалов, опубликованных в сборнике «Историк в поиске: микро- и макроподходы к изучению прошлого» (М., 1999), см.: Mikrogeschichte — Makrogeschichte: komplementar oder inkommensurabel? / Hrsg. von J. Schlumbohm. Gottingen, 1998.

195

См. работы Б. Лепти, Ж. Ревеля, Ж. Фабиани, Е. С. Джонса и др., рассмотренные в материалах названного выше сборника «Историк в поиске...».

196

Это особенно характерно для подходов Дж. Леви, Э. Гренди, К. Еинзбурга, X. Медика, К. Пони. Заслуживает также особого внимания статья: Ginzburg С. Signes, traces, pistes. Racines d’ un paradigme de 1’ indice // Le Debat. 1980. № 5. P. 3-44 [рус. пер.: Гинзбург К. Приметы. Уликовая парадигма и ее корни // Еинзбург К. Мифы — эмблемы — приметы: Морфология и история. Сб. статей. М., 2004. С. 189-241].

197

Речь идет об особенностях истории как одной из социальных наук. Имея некоторые общие с ними черты, история, однако, отличается своей спецификой, которая до сих пор учитывалась недостаточно.

198

Берталанфи Л. фон. Общая теория систем: критический обзор // Исследования по общей теории систем. М., 1969. С. 74: «...человеческому поведению существенно не хватает рациональности». Автор этой работы, один из признанных классиков системного анализа, специально анализирует здесь своеобразие общественных структур и особенности их функционирования и приходит к выводу о необходимости признать их конститутивную специфику по сравнению со всеми известными структурами и системами.

199

Rosental P.-А, Construire le «macro» par le «micro» // Jeux d’ echelles. La micro-analyse а Г experience. P., 1996. P. 145; cp.: Barth F. Models of Social Organisation // Barth F. Process and Form in Social Life. L., 1981. Vol. I. P. 34-35.

200

Зелдин T. Социальная история как история всеобъемлющая // Тезис.1993. № 1.С. 161.

201

Берталанфи Л. фон. Общая теория систем. С. 65.

202

Об этом особенно подробно говорит Фредерик Барт (Barth F. Process. Р. 30-40). В самое последнее время специалисты в разных областях констатируют необходимость пересмотреть представления о понимании системности вообще. Подчеркивается, что большая или меньшая хаотичность свойственна всем явлениям природы и общества, что даже в строго детерминированных системах имеются элементы «хаоса», что «мы в принципе не можем дать „долгосрочный прогноз“ поведения огромного числа даже сравнительно простых механических, физических, химических и экологических систем. Можно предположить, что предсказуемое на малых и не предсказуемое на больших временах поведение характерно для многих объектов, которые изучают экономика, психология и социология» (Капица С. П., Курдюмов С. П., Малинецкий Г.Г. Синергетика и прогнозы будущего. М., 1997. С. 23 и след.).

203

Естественно, что это предполагает понимание исторического времени как «неоднородного», протекающего «неравномерно» в разные периоды и в разных отсеках системы (Капица С. И, Курдюмов С. П, Малинецкий Г. Г. Синергетика. С. 53; Савельева И. М., Полетаев А. В. История и время: в поисках утраченного. М., 1997. Гл. 5).

204

В упоминавшейся выше статье К. Гинзбурга убедительно показана исключительная познавательная важность отдельной детали, отдельного признака (/ ’ indice) для рационального — или интуитивного — понимания исследуемого в истории предмета (Ginzburg С. Signes. Р. 4).

205

Баткин Л. М. Леонардо да Винчи. М., 1990. С. 22.

206

В той или иной степени это касается не только социальных объектов: синергетический способ обработки информации предполагает особую эффективность тех его приемов, которые позволяют уяснить уникальные черты каждого из информационных массивов (Капица С. И., Курдюмов С. П., Малинецкий Г. Г. Синергетика. С. 34).

207

Я не касаюсь здесь вопроса о том, насколько реально такое изучение исторических персонажей для разных периодов прошлого. Ясно, что найти подробные данные о людях далекого прошлого очень непросто. Надо ли, однако, напоминать, что возможность «разговорить» источники зависит не только от них самих, но и от интеллектуальной активности исследователя?

208

Об этом свидетельствует уже накопленный в историографии материал. См., в частности, помимо статей в нашем альманахе «Казус», проанализированные в сборнике «Историк в поиске» работы Ч. Фитьян-Адамса, К. Гирца, С. Черутти, К. Байнум, X. Медика и мн. др.

209

О том, что ряд современных историков-профессионалов считают необходимым откликнуться на эти научные и общественные запросы, известно из ряда их высказываний. Так, итальянский историк Дж. Леви, отмечая важность «субъективистской» составляющей исторического прошлого, пишет, что «микроистория не намерена жертвовать познанием индивидуального ради обобщения: более того, в центре ее интересов — поступки личностей или единичные события <.. .> Перед микроисторией стоит альтернатива: принести в жертву индивидуальное ради обобщения или — наоборот — застыть перед неповторимостью индивидуального» (Леви Дж. К вопросу о микроистории // Современные методы преподавания новейшей истории: Материалы из цикла семинаров при поддержке Democracy Programme. M., 1996. С. 184). Леви, как и ряд других исследователей (Б. Лепти, Ж. Ревель, Ч. Фитьян-Адамс, С. Черутти, К. Гинзбург), хотел бы найти «парадигму, в центре которой было бы такое познание индивидуального, которое не отбрасывало бы формальное описание и научное познание даже индивидуального» [Там же. Курсив Ю. Л. Б. —Примеч. О. Ю. Бессмертной}.

210

Кнабе Г. С. Общественно-историческое познание второй половины XX века и наука о культуре // Кнабе Г. С. Материалы к лекциям по общей теории культуры и культуре античного Рима. М., 1993. С. 161; см. аналогично: Гинцбург К. Микроистория: две-три вещи, которые я о ней знаю // Современные методы преподавания. С. 220-221; Lepetit B. Le Present de Г histoire // Les formes de Г experience. Une autre histoire sociale / Sous la dir. B. Lepetit. P., 1995. P. 280; Kracauer S. History: The Last Things before the Last. L., 1969. P. 104-138.

211

Кнабе Г. С. Общественно-историческое познание. С. 161-163; кроме приведенных в предыдущем примечании высказываний об этой апории К. Гинзбурга, 3. Кракауэра и Б. Лепти, см. также цитируемое C. Г. Ким (Современная немецкая историография о возможностях микро- и макроанализа // Историк в поиске. С. 80) замечание Ю. Кокки: индивидуальный опыт не детерминирован структурами или процессами и потому, по мысли этого автора, не может быть предметом строгого научного анализа (Sozialgeschichte, Alltagsgeschichte, Mikro-Historie / Hrsg. von W. Schulze. Gottingen, 1994. S. 34 ff).

212

По мнению 3. Кракауэра, лучше всего это удавалось Марку Блоку в его «Societe feodale» с помощью «постоянного лавирования» между микро- и макроисторией, лавирования, которое «все время ставит под сомнение общее видение исторического процесса из-за встречающихся исключений и причин краткосрочного действия»; иные варианты посильного преодоления этой апории предлагает в цитированной работе Г. С. Кнабе (Общественно-историческое познание. С. 165-168).

213

О позитивистском ингредиенте в микроистории этого толка см.: Fabiani J. L. Compte rendu // Annales. E. S. С. 1998. № 2. P. 444; Леви Дж. К вопросу о микроистории. С. 168.

214

При публикации данной статьи в «Казусе-2000» Ю. Л. снял замечание, присутствовавшее здесь в предшествовавшем статье тексте доклада по следам конференции «Микро- и макроподходы к изучению прошлого», тогда казавшееся уже очевидным, но сегодня представляющееся важным, подчеркивающим его стремление избежать так называемой фрагментации истории (здесь скрытая ссылка на книгу Dosse F. L’ histoire en miettes: des «Annales» a la «nouvelle histoire». P., 1987): «Что сулит и чем грозит сосредоточение историка на изучении обособленных фрагментов („осколков“) прошлого, подробно рассматривалось в ходе дискуссии по статье М. А. Бойцова „Вперед, к Геродоту!^ <.. .>. Не возвращаясь к этой теме, остановлюсь на предложенных в самое последнее время компромиссных вариантах совмещения микро- и макроанализа». Бессмертный Ю. Л. Проблема интеграции микро- и макроподходов // Историк в поиске. Микро- и макроподходы к изучению прошлого. М., 1999. С. 296. —Примеч. О. Ю. Бессмертной.]

215

Так, по мнению, например, Ж. Ревеля, «опыт индивида или группы» может выражать «частную модуляцию глобальной истории» (Revel J. Micro-analyse et construction du social // Jeux d’ echelles. P., 1996. P. 30).

216

В числе примеров отечественных исследований этого рода можно было бы, в частности, назвать статьи Ю. П. Малинина, Л. А. Пименовой, О. В. Дмитриевой в альманахе «Казус-1996». Ряд исследований этого типа рассматриваются в докладах С. Г. Ким и Л. П. Репиной, опубликованных в сборнике «Историк в поиске».

217

Ким С. Г. Современная немецкая историография. С. 68, 86.

218

Помимо обсуждения этой проблемы в публикуемой выше статье Н. Е. Копосова [Колосов Н. Е. О невозможности микроистории // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2000 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 3. М., 2000. С. 33-51], см. также: Sozialgeschichte, Alltagsgeschihte. S. 19-20; Schwinn Th. Max Webers Konzeption des Mikro-Makro-Problems // Kolner Zeitschrifit fur Soziologie und Sozialpsychologie. Koln, 1993, S. 220-237.

219

Такого рода сочетание исследовательских подходов отчасти напоминает сочетание некоторых форм получения информации в квантовой механике, открытое в 1927 г. физиком Нильсом Бором и названное им «принципом дополнительности». Идея применения «своего рода дополнительности» к исследовательским методам в истории уже была в другой связи высказана М. М. Бахтиным и Л. М. Баткиным. Используя эту идею, я решился бы трактовать соотношение микро- и макроистории в сходном ключе и констатировать, что, хотя коллизия между данными подходами не может быть преодолена, они соединены друг с другом по принципу дополнительности.

220

Усков Н. Ф. Убить монаха... // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 1999 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 2. М., 1999. С. 199-235.]

221

Эко У. Разумеется, средневековье // Эко У. Имя розы. М., 1989. С. 434.

222

Там же. С. 84.

223

Ekkehardus IV. Casus sancti Galli / Hrsg. von H. F. Haefele. Darmstadt, 1980. C. 33. P. 76, 78; C. 35-38. P. 80-88; C. 41-44. P. 92-100; C. 46. P. 102-104.

224

Ibid. C. 43-44. P. 96-110. По соображениям экономии места мы отказались в дальнейшем от постоянных отсылок к тексту хроники в рамках указанных здесь глав и страниц. Ссылки приводятся лишь при цитировании других частей Casus sancti Galli.

225

В современном Эккехарду компендиуме канонического права, а именно в «Декрете» епископа Бурхарда Вормсского (1000-1025), содержится строгий запрет на прием в монастырь сервов без предварительного согласия их сеньора. Тому же, кто подучивал чужих сервов уйти в монастырь, надлежало понести покаяние. И вообще, по мысли Бурхарда, следовало с осторожностью относиться ко всякого рода незнакомцам, которые, придя в тот или иной монастырь, просят о постриге. Таким подозрительным личностям монашеское облачение следовало предоставлять только через три года (против одного года, как в уставе св. Бенедикта). Если же за этот срок выяснится, что проситель есть зависимое лицо, то его надлежит вернуть господину со всем, что он принес с собой (Burchardus Wormaciensis. Decretum // Patrologiae cursus... series latina (далее: PL). Vol. 140. L. VIII. C. 20. Col. 795-796; C. 24-25. Col. 796; C. 28. Col. 797).

226

Fichtenau H. Lebensordnungen das 10. Jh. Studien uber Denkart und Existenz im einstigen Karolingerreich. Stuttgart, 1984. Bd. 2. S. 472-479.

227

Annales Sangalenses maiores // Monumenta Germaniae historica. Scriptores (далее: MGH.SS). Vol. I. P. 73.

228

Wattenbach W., Holtzmann R. Deutschlands Geschichtsquellen im Mittelalter. Deutsche Kaiserzeit. Tubingen, 1948. Bd. 1. Hft. 2. S. 227.

229

О литургической «общности живых и мертвых» см.: Wollasch

I. Gemeinschaftsbewubtsein und soziale Leistung im Mittelalter // Friihmittelalterliche Studien. Bd. 9. 1975. S. 268-286; Memoria. Der geschichtliche Zeugniswert des liturgischen Gedankens im Mittelalter / Hrsg. von K. Schmid, J. Wollasch. Miinchen, 1984 (Miinstersche Mittelalter-Schriften. Bd. 48); Gedachtnis, das Gemeinschaft stiftet / Hrsg. von K. Schmid. Miinchen; Zurich, 1985. Итоги многолетних международных и междисциплинарных штудий, посвященных memoria в Средние века, подведены в: Memoria in der Gesellschaft des Mittelalters / Hrsg. von D. Geuenich, O. G. Oexle. Gottigen, 1994; см. там в особенности: Wollasch J. Das Projekt «Societas et Fraternitas». S. 11-31.

230

См. факсимильное издание плана: Der St. Gallen Klosterplan / Hrsg. von H. Reinhardt. St. Gallen, 1952. О плане в целом: Horn W., Born E. The Plan of St. Gall. Berkley, 1979. Vol. 1-3; Hecht K. Der St. Galler Klosterplan. Sigmaringen, 1983. Здесь S. 251-253; Berschin W. Karolingische Gartenkonzepte//Freiburger Diozesan-Archiv. 1984. Bd. 104. S. 11; Idem. Eremus und Insula. St. Gallen und die Reichenau im Mittelalter — Modell einer lateinischen Literaturlandschaft. Wiesbaden, 1987. S. 19-22.

231

Autenrieth J. Der Codex Sangallensis 915. Ein Beitrag zur Erforschung der Kapiteloffiziumsbiicher // Landesgeschichte und Geistesgeschichte. Festschrift fur O. Herding zum 65. Geburstag. Stuttgart, 1977; Schmid K. Briiderschaften mit den Monchen aus der Sicht des Kaiserbesuchs im Galliiskloster vom Jahre 883 // Churratisches und st. gallisches Mittelalter. Festschrift fur O. Clavadetscher zu seinem 65. Geburtstag. Sigmaringen, 1984. S. 173-194; Idem. Zu den Anfangen liturgischen Gedenkens an Person und Personengruppen in den Bodenseeklostem // Freiburger Diozesan-Archiv. 1980. Bd. 100. S. 59-78; Subsidia Sangallensia I.

Materialien und Untersuchungen zu den Verbriiderungsbuchern und zu den alteren Urkunden des Stiftsarchivs St. Gallen / Hrsg. von M. Borgolte, D. Geuenich, K. Schmid. St. Gallen, 1986; Geuenich D. Liturgisches Gebetsgedenken in St. Gallen // St. Gallen als Kulturzentrum. Darmstadt, 1990; ГойенихД. Конфратернитаты Санкт-Галлена // Культура аббатства Санкт-Галлен. Баден-Баден, 1996. С. 29-38. См. также литературу, указанную в примеч. 229.

232

Otlo S. Emmeramensis. Liber visionum / Hrsg. von G. Schmidt. Weimar, 1989. Visio [16]. P. 89-90. (MGH: Quellen zur geistesgeschichte des Mittelalters. Bd. 13.) См. также: Отлох Санкт-Эммерамский. Книга видений / Вступ, ст., пер. и коммент. Н. Ф. Ускова// Средние века. М., 1995. Вып. 58. С. 256-257. О предположительной датировке происшествия см. там же примеч. 47.

233

О ритуализме монашеской формы жизни см.: Fichtenau Н. Op. cit. Bd.2. S. 345-346. Обширный каталог предписываемых монаху эмоций содержит устав св. Бенедикта: Benedicti Regula / Rec. R. Hanslik // Corpus scriptorum ecclesiasticorum latinorum. Wien, 1977. Vol. 75 (далее: BR). CM.: Prologus. P. 1-9: «Итак следует подготовить сердца наши и тела к строгому послушанию святым предначертаниям» (40). Этот общий тезис затем развивается практически в каждой главе устава. См. прежде всего: С. 4 (Quae sunt instrumenta bonorum operum). P. 29-35; C. 5 (De oboedientia). P. 35-38; C. 7 (De humilitate). P. 39-52; C. 20 (De reverentia orationis). P. 75-76; C. 63 (De ordine congregationis). P. 145-148; C. 71 (Ut oboedientes sibi sint invicem). P. 161-162; C. 72 (De zelo bono quod debent monachi habere). P. 162-163. В C. 19 (De disciplina psallendi). P. 74-75, симптоматично подчеркивается (1): «Нам следует уверовать, что Бог повсюду, и глаза Господа во всяком месте различают доброе и злое...». Поэтому и надлежит так предаваться псалмопению, «чтобы наш ум был созвучен нашему голосу» (7). О монашеской теологии в целом: Leclercq J. Wissenschafit und Gottverlangen. Zur Monchstheologie des Mittelalters. Dusseldorf, 1963 (оригинальное издание на французском, 1957).

234

BR. С. 5. Р. 35: «...Таковы они, непреклонно оставляющие свое и отказывающиеся от собственной воли» (7); С. 7. Р. 43: «Итак, запрещаем поступать по собственной воле» (19).

235

О. Г. Эксле, акцентируя связь киновийного монашества именно с общежитием апостолов, вообще отказывается возводить монастырь к раннехристианской аскезе. См.: Oexle О. G. Das Bild der Modeme vom Mittelalter und die modeme Mittelalterforschung // Fruhmittelalterliche Studien. 1990. Bd. 24. S. 10.

236

Courois C. Die Entwicklung des Monchtums in Gallien vom heiligen Martin bis zum heiligen Columban (1957) // Monchtum und Gesellschaft im Friihmittelalter / Hrsg. von F. Prinz. Darmstadt, 1976. S. 25 (Wege der Forschungt. Bd. 112). См. также: Вебер M. Социология религии (типы религиозных сообществ) // Вебер М. Избранное. Образ общества. М., 1994. С. 191-231, особенно с. 198-199, 210; Он же. Теория ступеней и направлений религиозного неприятия мира // Там же. С. 7-43. См.: BR. Prologus. Р. 8: «Итак, нам следует основать школу служения Господу» (45), а также с. 73. Р. 164-165: «Тем, кто стремится к совершенству образа жизни, [следует обратиться] к учению святых Отцов... а также к Собеседованиям Отцов, Установлениям и их Житиям, но, кроме того, к Правилу святого Отца нашего Василия...» (2-6). Взаимоотношениям между монахами как братьями («старшими» и «младшими»), между ними как «детьми» и аббатом- «отцом», которые воспитывали смирение, послушание и любовь, отводилось едва ли не основное место в уставе св. Бенедикта. Самым страшным наказанием являлось для монаха, согласно уставу, excommunicatio (отлучение), означавшее не только лишение причастия, но и одиночество, исключение из семьи и отлучение, соответственно, от пути спасения. См.: BR. С. 23-28.

237

Уже Бенедикт допускал, что как богатые, так и бедные родители могут приносить своих детей в дар Богу и его святым (BR. С. 59. Р. 138-139). Однако во времена Бенедикта практика oblatio, по- видимому, еще не была слишком распространена. Лишь в эпоху Каролингов pueri oblati начинают преобладать над conversi. Во второй половине XI в. в кругах реформаторов монашества сформировалось убеждение в том, что монашеские обеты должно принимать только в зрелом возрасте и сознательно. Соответственно за родителями отрицалось право определять заранее выбор своего ребенка.

См.: Grundmann Н. Adelsbekehrungen im Hochmittelalter // Grundmann H. Ausgewalte Aufsatze. Stuttgart, 1976. Bd. 1. S. 127-131; Weitzel J. Oblatio puerorum // Vom mittelalterlichen Recht zur neuzeitlichen Rechtswissenschaft / Hrsg. von N. Brieskom u. a. Paderborn, 1994. S. 59- 74; Berend N. La subversion invisible. La disparition de 1’ oblation irrevocable des enfants dans le droit canon // Medievales. 1994. № 5. P. 123-136.

238

Hrabanus Maurus. De oblatione puerorum (829) // PL. 10. Col. 419-440; см. также о Готтшальке: Vielhaber К. Gottschalk der Sachse. Bonn, 1956 (Bonner historische Forschungen. Bd. 5).

239

Так, в житии св. Колумбана описывается случай, когда к святому явилась бесплодная пара — некий герцог и его благочестивая супруга — с просьбой помолиться о даровании им потомства. Колумбан предрек им, что супругов ожидает столько детей, сколько они пожелают, в том случае, если они принесут своего первенца в дар Богу. Так впоследствии и произошло (Ionas. Vita sancti Columbani / Ed. В. Krusch. Hannover; Leipzig, 1905. Lib. I. C. 14. P. 174-176 (MGH.SS.RG in usum scholarum)). Реформаторы же укоряли родителей за то, что они пытаются сбыть в монастырь неполноценных и увечных детей. О том, что такие упреки не были до конца беспочвенными, свидетельствуют хотя бы прозвища таких известных монахов, как Херманна из Райхенау —   Contractus (Сгорбленный, или даже скорее Стиснутый) и Ноткера Санкт-галленского — Balbulus (Заика). Ульрих из Хирзау в 70-е гг. XI в. говорил о родителях, которые своих детей «с крайней настойчивостью приносят Богу по обету, чтобы те стали монахами... и чтобы [таким образом] самим освободиться от [обязанностей] по их образованию и содержанию...» (Udalricus. Epistola nuncupatoria // MPL. 149. Col. 635-640).

240

Как известно, Бенедикт приравнивал вступление в монастырь к новому рождению. См.: BR. С. 63. Р. 145-148. Симптоматично, как Ратхер Веронский, симпатизировавший реформам, советовал отвечать своим родственникам: «Что мне и вам? Я умер...» {...dicite, quod antiqui solebant dicere: Quid mihi et vobis? Ego mortuus sum...}. CM.: Die Briefe des Bischofs Rather von Verona / Hrsg. von F. Weige // MGH. Die Briefe der deutschen Kaiserzeit. Munchen. 1977. Bd. I. № 3. S. 26.

241

Ekkehardus IV. Op. cit. C. 68-79. P. 144-166. О порядке цитирования см. примеч. 4.

242

См. анализ ономастического материала уникальной «Книги профессоров»: Das Professbuch der Abtei Sankt Gallen / Hrsg. von P. M. Krieg. Augsburg, 1931. См. также обширный ономастический материал санкт-галленской мемориальной традиции и документов: Subsidia Sangallensia I... с указанием дальнейшей литературы; Фоглер В. Очерк истории аббатства // Культура аббатства Санкт-Галлен. С. 9- 24.

243

Ekkehardus IV. Op. cit. С. 100. Р. 204; С. 2. Р. 20; С. 66. Р. 140; С. 32. Р. 76; С. 141. Р. 274; С. 99. Р. 202; С. 22. Р. 58; С. 109. Р. 218; С. 39. Р. 88. Подробнее весь комплекс вопросов, относящихся к санкт- галленскому самосознанию, рассмотрен нами в статье «Солнце взошло на Западе. Санкт-галленский монастырский патриотизм в раннее средневековье» // Средние века. М., 1998. Вып. 60. О цели и традициях монастырского образования и учености см.: Leclercq J. Op. cit. S. 19-171.

244

Оксенбайн П. Обучение и преподавание в монастыре св. Галла // Культура аббатства Санкт-Галлен. С. 133-144.

245

Св. Бенедикт допускал применение телесного наказания в отношении трех категорий монастырских насельников: детей, юношей и «бессовестных» (improbus\ которые не в состоянии понять, «каким суровым наказанием является отлучение» (BR. С. 23. Р. 86; С. 30. Р. 94). О том, что телесные наказания тем не менее не всегда воспринимались с должным смирением, сообщает современник Эккехарда, хронист Херманн из Райхенау. Под 1006 г. он рассказывает о назначенном в Райхенау аббате Иммо, настоятеле Горца и Прюма, который, будучи vir austerus, «постами, бичеванием и ссылками» подтолкнул некоторых монахов к бегству из монастыря. Один из недовольных, «монах знатный и по-ученому остроумный», написал даже в прозе и стихах сочинение, в котором оплакивалось современное состояние монастыря {Herimannus Augiensis (Contractus). Chronicon / Ed. G. H. Pertz // MGH.SS. Vol. 5. P. 118).

246

Ekkehardus IV. Op. cit. Passim. См. В особенности: С. 76. P. 158; С. 118. P. 230. Симптоматично, что в санкт-галленской историографической традиции в качестве наиболее общих вех истории выступают визиты императоров. См.: Вершин В. Латинская литература в Санкт-Галлене // Культура аббатства Санкт-Галлен. С. 152-153. На основе анализа комплекса санкт-галленских памятников: Усков Н. Ф. Указ. соч. Применительно к Gesta Karoli Ноткера Заики: Goetz H.-W. Strukturen der spatkarolingischen Epoche im Spiegel der Vorstellungen eines zeitgenossischen Monchs. Eine Interpretation der «Gesta Karoli» Notkers von Sankt Gallen. Bonn, 1981. S. 11-12.

247

BR. C. 2, 2. P. 19; C. 27, 5. P. 83 (ср. Лк 15: 5).

248

Ekkehardus IV. Op. cit. C. 57. P. 124; C. 59. P. 128, 130; C. 60. P. 130; C. 61. P. 132.

249

To есть Ульрих не был внесен в книгу поминовения санкт-галленских монахов.

250

BR. С. 2, 3. Р. 19-29.

251

BR. С. 63, 15.

252

Трудно сказать, воспринимал ли Эккехард в качестве причины конфликта ретийское происхождение Виктора, а затем и Энцелина. Но сам факт упоминания иной этнической принадлежности персонажей побуждает нас рассматривать ее в качестве одного из оснований индивидуального поведения.

253

BR. С. 1,2. Р. 17.

254

Еще авторы житий первых монахов подчеркивали своеобразный эгоизм аскетов, стремившихся, покинув общину, обрести личное спасение и, как св. Антоний, «лишь на себя одного обращать внимание», не участвуя в отправлении тех или иных общественных функций, хотя бы и в рамках церкви. См.: Athanasius. Vita Antonii. С. 3. Цит. по: Frank К. S. Geschichte des christlichen Monchtums. Darmstadt, 1993. S. 18-19. Бенедикт, противопоставляя киновитов genus sarabitarum, отмечает, что сарабиты «затворяются по двое, по трое или вовсе в одиночку без пастыря, но не в овчарне Господа, а в своей собственной; законом для них является все, к чему влечет похоть (pro lege eis est desideriorum voluptas)\ и что бы ни считали, к чему бы ни склонялись, называют святым, а все, чего не желают, полагают недозволенным». Еще хуже сарабитов гироваги, которые «всегда бродяжничают и ни в чем не знают постоянства, и служат собственным желаниям и соблазнам глотки» (semper vagi et numquam stabiles, etpropriis voluntatibus et gulae inlecebris servientes... (BR. C. 1. P. 18-19).

255

BR. C. 7. P. 39-52.

256

...Secundum uniuscuiusque qualitatem vel intellegentiam (BR. C. 2, 32— 33. P. 25).

257

Ibid. C. 61, 2-3. P. 141.

258

Хёйзинга Й Homo ludens. M., 1992. C. 17.

259

О взаимоотношениях между монахами: BR. С. 63. Р. 145-148, а также С. 69. Р. 150: «Следует остерегаться, чтобы в монастыре один монах дерзнул в том или ином деле защищать другого или как бы оберегать его, даже если они близки по крови. И да не осмелятся монахи поступать так тем или иным способом, поскольку это может послужить поводом для опаснейшей смуты. Если же кто-то сделает это, должен быть наказан с особой строгостью» (Praecavendum est пе quavis occasione praesumat alter alium defendere monachum in monasterio aut quasi tueri, etiam si qualivis consanguinitatis propinquitate ingantur. Nec quolibet modo id a monachis praesumatur, quia exinde gravissima occasio scandalorum oriri potest. Quod si quis haec transgressus fuerit, acrius coerceatur). См. также о взаимоотношениях с внешним миром: С. 54. Р. 126-127.

260

Vita Odonis Cluniacensis // MPL. Vol. 133. P. 735.

261

Уже в VI в. монахам запрещается иметь отдельные кельи. На смену им приходят общие дормитории, в которых, по-видимому, одновременно могло спать несколько десятков монахов. Так, по расчетам исследователей, дормитории, изображенный на санкт- галленском монастырском плане, должен был вмещать 77 монахов. В самом же Санкт-Галлене к концу IX в. проживало 103 человека (Horn W., Born Е. Op. cit. Vol. 1. P. 343-344). Бенедикт лишь при многочисленности братии допускал наличие нескольких дормиториев: Si potest fieri omnes in uno loco dormiant; sin autem multitudo non sinit, deni aut viceni cum senioribus qui super eos solliciti sint, pausent (BR. Cap. 22. P. 77). См. также: Schlosser J. Die abendlandische Klosteranlage des friihen Mittelalters. Wien, 1889. S. 10. Anm. 1.

262

Ekkehardus IV. Op. cit. C. 32. P. 76.

263

Haefele H. F. Einleitung // Ekkehardus IV Sangallensis. Casus sancti Galli / Hrsg. von H. F. Haefele. Darmstadt, 1980. S. 6.

264

Вообще же активность устной памяти, ее значение, в том числе для консолидации социальной общности, в «дописьменный» период не стоит игнорировать. О проблеме в целом см.: Richter М. The Oral Tradition in the Early Middle Ages. Turnhout, 1994. Особенно P. 16-20 (Typologie des sources du moyen age occidental. Fasc. 71).

265

Meyer O. Die Klostergriindung in Bayern und ihre Quellen im Hochmittelalter // ZRG Kan. Abt. 20. 1931. S. 123-201; Patze H. Adel und Stifterchronik // Blatter fur deutsche Landesgeschichte. 1964. Bd. 100; 1965. Bd. 101; Idem. Klostergriindung und Klosterchronik // 1977. Bd. 113. S. 89-121; Kastner J. Historiae fundationum monasteriorum. Friihformen monastischer Institutionsgeschictsschreibung im Mittelalter. Miinchen, 1974 (Miinchener Beitrage zur Mediaevistik und Renaissance- Forschungen. Bd. 8); JohanekP. Zur rechtlichen Funktion von Traditionsnotiz, Traditionsbuch und fruher Siegelurkunde // Recht und Schrift im Mittelalter. Sigmaringen, 1977. S. 131-160 (VuF. Bd.23); Holzfurtner L. Griindung und Griindungsiiberlieferung. Quellenkritische Studien zur Griindungsgeschichte der Bayerischen Kloster der Agilolfingerzeit und ihrer hochmittelalterlichen Uberlieferung. Miinchen, 1984. Особенно S. 4-18 (Miinchener Historische Studien. Abt. Bayerische Geschichte. Bd. 11).

266

См. об Эккехарде IV: Haefele H. F. Op. cit. S. 1-13; Вершин В. Указ, соч. С. 145-156. Ф.-И. Шмале находит некоторые параллели с хроникой Эккехарда IV лишь в сочинении его современника из Санкт-Эммерама в Регенсбурге, Арнольда, De miraculis beati Еmm eram і et de memoria beati Emmerami. CM.: Schmale F.-J. Funktionen und Formen mittelalterlicher Geschichtsschreibung. Darmstadt, 1993. S. 131.

267

Так, Ф.-Й. Шмале закономерно сравнивает хронику Эккехарда IV с «Книгой видений» Отлоха Санкт-Эммерамского (Schmale Е-J Op. cit. S. 131. Anm. 21). См. также: Отлох Санкт-Эммерамский. Указ. соч. Особенно С. 223-226.

268

Ekkehardus IV. Op. cit. С. 136. Р. 264.

269

Эккехард так говорит о Ноткере: «Святой, чтобы сказать по правде, господин Ноткер...» (Sanctus, ut vere asseram, domnus Nothkerus... — Ibid. C. 35. P. 80). Составленное в XIII в. житие Ноткера Заики (или Поэта) опиралось прежде всего на подробный рассказ Эккехарда IV. Политические обстоятельства (борьба пап и императоров) помешали канонизации Поэта. Лишь в 1512-1514 гг. Ноткер был официально объявлен местночтимым святым (Вершин В. Указ. соч. С. 154).

270

Так, анонимный автор Кведлинбургских анналов сетует на печальную судьбу монахов реформированной Фульды: «Они рассеялись и бродят повсюду... Теперь в наши времена, к несчастью, они сделались чем- то вроде зрелища для мира и пребывают себе на печаль, другим — на ужас». Сходная участь постигла монахов Корвея, Райхенау, Херсфельда (Annales Quedlinburgenses / Ed. G. H. Pertz // MGH.SS. II. a. 1013, 1014, 1006, 1004).

271

Бессмертный Ю. Л. Это странное ограбление... //Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 1996 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 1. М., 1997. С. 29-40.]

272

L’ Histoire de Guillaume le Marechai, comte de Striguil et de Pembroke regent d’ Angleterre de 1216 a 1219. Poeme fran^aise, p. p. la Societe de Г Histoire de France par Paul Meyer. T. 1-3. P. 1891-1901. Авторство трувера Жана (Johan) отмечено непосредственно в тексте поэмы — V. 19189. Как показал П. Мейер, опираясь на даты жизни и смерти самого Гийома и действующих в поэме исторических лиц, она была написана между 1219 и 1226 гг. (L’ Histoire de Guillaume. Т. 3. Р. VII- X). Пересказываемый здесь эпизод излагается в т. 1 поэмы, стихи 6677-6868; он относится к 1183 г. и предшествует внезапной смерти принца Генриха (1155-1183) — старшего сына короля Генриха II Плантагенета. В текстах ХП-ХШ вв. этот принц, получивший в удел от отца Нормандию, именуется обычно «молодым королем».

273

Meyer Р. Une bonne aubaine // Romania. 1886. P. 58.

274

Ibid.

275

Судя по высказываниям трувера и событиям, которые он упоминает, в момент написания поэмы ему было около шестидесяти лет. По его словам, он пользовался письменными заметками о жизни своего героя, предоставленными ему последним из оруженосцев Гийома — Жаном д’ Эрле, а также другими имевшимися в его распоряжении письменными материалами, включая даже административные акты. Особенно настойчиво трувер подчеркивает, что он пишет только о том, что видел своими глазами или узнал от надежного свидетеля и что является истинной правдой (см.: L’ Histoire de Guillaume. Т. 1. Р. 43, 47, 49, 50, 63, 85, 87, 176, 225, 231, 247, 269 etc). В этих ремарках звучит, видимо, отклик на обвинения в адрес поэтову склонных, по мнению ряда современников, к выдумкам — в противоположность хронистам, предпочитавшим прозаические жанры (см. примеч. 277).

276

Яркую характеристику трувера Жана дает Ж. Дюби: Duby G. Guillaume le Marechai ou le meilleur chevalier du monde. P., 1984. P. 40-43.

277

Spiegel G. M. De F oral a 1’ ecrit: la semantique social de la prose franchise au XIII siecle // Histoire et societe. Melanges offerts a Georges Duby. Aix-en-Provence, 1992. Vol. IV. La memoire, F ecriture et F histoire. P. 20 et suiv.

278

Под этими представлениями я понимаю здесь (вслед за Франсуа Артогом) в первую очередь субъективные «representances», а не объективные «representations» (Hartog Fr. L’ art du recit historique // Passes Recomposes: champs et chantiers de Г Histoire / Sous la dir. J. Boutier, D. Julia. P., 1995. P. 193).

279

«История Гийома Ле Марешаля» не раз использовалась в качестве одного из источников при изучении истории рыцарства. Наиболее интересная работа, основывающаяся на этом тексте, — названная выше книга Дюби. Спустя шесть лет после ее опубликования английский исследователь Д. Крауч (Crouch D. William Marshal. Court, Career and Chivalry in the Angevin Empire. L.; N. Y., 1990) подверг ее довольно резкой критике, в частности, за то, что в ней не использован источниковедческий анализ поэмы, проделанный в свое время С. Пейнтер (Painter S. William Marshal. Baltimore, 1933), и вовсе игнорируются сохранившиеся грамоты самого Гийома о его поземельных и иных сделках. Предпринятое Краучем исследование этих грамот позволило заметно уточнить данные о земельных владениях Гийома, об основанных им монастырях и о рыцарях, связанных с ним вассальными отношениями. В результате образ Гийома стал еще более реальным и конкретным.

280

О принадлежности к куртуазному миру как о важнейшем для рыцаря критерии социального деления см.: Duby G., Geremek В. Passions communes. Entretiens avec Philippe Sainteny. P., 1992. P. 86.

281

L’ Histoire de Guillaume. V. 6689-6692: «Si com li Maresch. dormeit, // E vos... une femme bele, // Ne sai s’ert dame ou damisele...»

282

Duby G. Le chevalier, la femme et le pretre. Le mariage dans la France feodale. P., 1981. P. 99.

283

См. об этом: Бессмертный Ю. Л. К изучению матримониального поведения во Франции ХП-ХШ веков // Одиссей. Человек в истории — 1989. М., 1989. С. 98 и след.

284

L’ Histoire de Guillaume. V. 6689-6691: «Si com il Maresch. dormeit, // E vos uns home qui beals esteit // E granz..V. 6749-6750: «.. .ce fu plus bel moigne // Que 1’ en trovast dusque Coloigne...»

285

Guiraut de Bornelh. Era can vei reverdezitzt. V. 57-64 (Kolsen A. Samtliche Lieder des Trobadors Gir. de Bornelh. Halle, 1910); Cudes s’avers fos ajostatz // Que’s cregues ni’s dobles engans? // Non es semblans! // Mas, desque seri’acolhitz // Fos gen partitz // Ses desmezure’e ses desrei. (Ужели для того растут богатства, // Чтоб рос и множился обман? // Да нет, никак! Лишь только соберешь добро, // Поделено оно должно быть благородно, // Без своеволья и неправды (Пер. Р. А. Фридман в: Любовная лирика трубадуров и ее истолкование // Ученые записки Рязанского госпединститута. Т. 34. Труды кафедры литературы. М., 1965. С. 178)).

286

Особенно ясно высказывался об этом один из современников Гийома — Бертран де Борн, см.: Gouiran G. L’ amour et la guerre: L’ oeuvre de Bertran de Born. Aix-en-Provence, 1985. P. 99 et suiv.

287

Как известно, именно в конце XII в. французские хроники засвидетельствовали примеры своеобразного рыцарского «потлача», когда похвалявшиеся largesse рыцари засеивали на глазах у соратников свои поля тысячами монет, приказывали варить еду на огне восковых факелов или же сжигали собственные конюшни вместе с дорогостоящими боевыми конями (см. об этом в описании праздника, устроенного при дворе Генриха II Плантагенета в Бокере в честь заключения в 1174 г. мира между королем Арагона и герцогом Нарбоны, которое приводит лимузенский хронист Жофруа де Вижуа (Geoffroi de Vigeois); хроника опубликована: Lable Ph. Novae bibliothecae manuscriptorum librorum. 1657. T. II). Об этой черте рыцарского поведения писали многие специалисты, в частности М. Блок (Bloch М. La Societe feodale. Р., 1968. Р. 432) и А. Я. Гуревич (Категории средневековой культуры. М., 1972. С. 226-227). Однако редко удается увидеть описание этого поведенческого стереотипа столь конкретно, как в действиях Гийома.

288

Как полагает Д. Крауч (Crouch D. William Marshal. Р. 7), трувер Жан дает Гийому столь лестную характеристику не только из-за его собственных заслуг, но, возможно, в пику соперникам Гийома из рода Уорика, чей легендарный представитель Gui de Warewick выступал в романе, написанном за 10-20 лет до поэмы о Гийоме, именно с этим титулом.

289

При этом противоречие жизненного опыта идеалам и их литературным воплощениям не ведет ни к исчезновению самих идеалов, ни даже к уменьшению их притягательности (см. об этом на другом материале: Khapaeva D. L’ Occident dans 1’ imaginaire russe // Information sur les Sciences sociales. P., 1994. Vol. 33. № 1. P. 553-569).

290

Тогоева О. И. Брошенная любовница, старая сводня, секретарь суда и его уголовный регистр (интерпретация текста или интерпретация интерпретации) // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2000 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 3. М., 2000. С. 237-267.]

291

Так, например, Пьер Браун, попытавшийся обобщить все упоминания о ведьмах в письмах о помиловании XIV-XV вв., начинает свою статью так: «Исследования о ведьмах сегодня уже столь многочисленны, что нет необходимости еще раз давать определение тем, кому они посвящены. Все мы согласны, что речь идет о неких магических действиях, которые не имеют ничего общего с рациональным мировосприятием, которые человек производит по отношению к окружающим его существам и предметам и которые очень часто носят негативный и незаконный характер» (Braun Р. La sorcellerie dans les lettres de remission du Tresor des chartes // Actes de 102e Congres national des societes savantes. Limoges, 1977. Section de philologie et d’ histoire jusqu’a 1610. P., 1979. T. II. P. 257).

292

Наиболее полную библиографию см.: Levack В. Р. The Witch-hunt in Early Modern Europe. L.; N. Y., 1987; Muchembled R. Sorcieres, justice et societe aux XVIe et XVIIe siecles. P., 1987. Библиографию по «женской истории» и гендерным исследованиям см.: Репина Л. П. «Новая историческая наука» и социальная история. М., 1998. С. 188-191.

293

Проблема «переноса» данных о ведовских процессах XVI-XVII вв. на более раннее время заслуживает отдельного разговора. В этой статье она будет затронута лишь в рамках основного сюжета.

294

Товар К. Прослывшие ведьмами: четыре женщины, осужденные прево Парижа в 1390-1391 годах // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2000 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. М., 2000. —Примеч. авт.}

295

Об особенностях работ французских исследователей по истории права см. статью: Тогоева О. И. «Уголовный регистр Шатле»: традиции и возможности изучения // Там же. С. 189-198.

296

Дело Марион и Марго по обвинению их в колдовстве записано: Registre criminel du Chatelet de Paris du 6 septembre 1389 au 18 mai 1392 / Ed. par H. Duples-Agier. 2 vols. P., 1861. Vol. 1. P. 327-363. Далее сноски на этот источник даются в тексте (RCh, том, страница). О поведении наших героинь в суде и некоторых процессуальных особенностях их дела см. также: Тогоева О. И. В ожидании смерти: молчание и речь преступников в зале суда (Франция, XIV в.) // Человек в мире чувств: Очерки по истории частной жизни в Европе и некоторых странах Азии до начала Нового времени / Под ред. Ю. Л. Бессмертного. М., 2000. С. 262-302.

297

«.. .auquel elle a eu et encore a la plus grant amour et affinite que elle ot oncques a homme qui soit au monde, ne qui ja sera» (RCh. I, 331).

298

«.. .en disant les grans amours qui avoient este entre eulx» (Ibid. I, 337).

299

«...acointe paravant ce qu’il Г espousast» (Ibid. I, 329).

300

Ibid. I, 337.

301

«.. .et qu’il se voult partir plus tost de sa compaignie que elle ne vouloit», «...pour estre plus enamouree de sondit ami Hainsselin». (Ibid. I, 331, 336). О чудодейственной силе, приписываемой в Средние века волосам и менструальной крови, см., например: Констебл Д. Бороды в истории. Символы, моды, восприятие // Одиссей-1994. Картина мира в народном и ученом сознании. М., 1994. С. 165-181; Blood Magic: The Anthropology of Menstruation / Ed. by T. Buckle. Berkeley, 1988.

302

«.. .il Г a amee aussi parfaittement et de grant ardeur d’ amour comme il faisoit paravant, et non plus» (RCh. I, 338).

303

«Dit avec ce, que quant elle sceust que sondit ami Ainsselin estoit fiance, elle feust moult couroucee, et encore estoit et est plus grandement... Et elle se recorde bien que alors elle peust bien dire ces paroles en substance: que avant qu’il feust un an, sondit ami pourroit bien estre couroucie, et que jamais il ne trouveroit femme qui tant de biens li feist comme elle li avoit fait» (Ibid. I, 332).

304

«.. .moult dolante, corrociee et desconfortee, disant que sondit amy estoit fiance de nouvel, et que elle ne povoit vivre ne durer de la grant ardeur d’ amour que elle avoit a lui, et que elle ne savoit que faire, que dire ne que devenir, en soy destordant et deschirant sa robe et ses cheveux» (Ibid. I, 353-354).

305

«Auquel jour de dimenche... icelle Marion de rechief vint en hostel d’ elle qui parle, et sembloit lors comme toute ediote» (Ibid. I, 355).

306

Carbasse J. M. Introduction historique au droit penal. P., 1990. P. 184— 199, 202.

307

«Люди нарушают право умышленно, в порыве чувств или случайно. Умышленно (proposito) — разбойники в шайке; в порыве чувств (impetu) — пьяные в драке, в том числе с оружием в руках; случайно (casu) — когда на охоте стрела, выпущенная в зверя, убивает человека» (Marci. D. 48, 19, И, 2).

308

А. N. X 2а (Уголовные регистры Парижского парламента). X 2а 6, f. 309 — 310А (14 mai 1356) — дело о частном вооруженном конфликте {guerre privee). Ответчик обвинялся в избиении родственника истца, от чего тот скончался, а также в «запугивании» его вдовы, от чего бедная женщина стала сама не своя и покончила жизнь самоубийством. X 2а 7, f. 280В — 282А (3 dec 1365) — дело об убийстве. Отец и сын обвинялись в убийстве своего соседа на пожаре. Защита делала упор на душевное нездоровье погибшего, который в приступе безумия (и под влиянием разыгравшейся трагедии) покончил жизнь самоубийством. Дело закончилось примирением сторон.

309

Ср. следующие определения безумия. В римском праве: «Безумный достаточно наказан безумием (Sufficit furore ipso furiosum рипігї)» (Mod. D. 48, 9, 9, 2). У Грациана: «Что же касается тех, кто не владеет собственным рассудком, они не могут быть призваны к ответу {Quod autem еа quae alienata mente sunt, non sint imputanda)» (C. 15, qu. 1).

310

Подробнее о теме сумасшествия в письмах о помиловании см.: Gauvard С. «De grace especial». Crime, Etat et societe en France a la fin du Moyen Age. P., 1991. P. 436-437.

311

Gauvard C. «De grace especial». P. 326-329.

312

В отличие от писем о помиловании, в судебных регистрах при использовании приема «уничижения» не наблюдается различий в мужском и женском дискурсе.

313

Подробнее об отношениях бывших сообщников в суде см.: Тогоева О. И. В ожидании смерти.

314

RCh. I, 344.

315

Ibid. I, 329, 337, 353, 357.

316

«Et pour ce, elle qui parle, en entencion de bien faire, pour cuider refresner 1’ ire de ladite Marion, li dist... que elle li diroit et feroit faire que sondit ami Hainsselin Г ameroit mieulx que femme de monde...» (Ibid. I, 354- 355).

317

Gauvard C. Op. cit. P. 436.

318

Ibid. P. 437: «.. .qu’il ne parloit ne mengioit en un deux ou trois jours et fasoit ou paignoit choses fantastiques».

319

Ibid.: «.. .s’en aloit par bois et par champs sifflant aus oiseaux tout seul en demourant deux ou trois jours tant qu’il perissoit de faim et le ramenoient les bonnes gens qui le trouvent».

320

«Et si est vrai que, depuis qu’il fut mis sur la claie jusqu’a sa mort, il ne faisait toujours que rire, comme il faisait en sa grande majeste, dont le plus des gens le tenaientpour vrai fou, car tous ceux qui le voyaient pleuraient si piteusement que vous ne ouissiez oncques parler de plus grands pleurs pour mort d’ homme» (Journal d’ un bourgeois de Paris de 1405 a 1449 / Ed. par C. Beaune. P., 1990. P. 60).

321

Soman A. Les proces de sorcellerie au Parlement de Paris (1565-1640) // Annales. E. S. C. 1977. № 4. P. 807.

322

MuchembledR. Op. cit. P. 102.

323

RCh. I, 362.

324

Идея о ведьме-сумасшедшей не получила дальнейшего правового развития. Только в работах Иоганна Вейера (Johann Weyer: «de Praestigiis Daemonum», 1563, «De Lamiis», 1582), ученика Агриппы и личного врача герцога Киевского, было высказано предположение о том, что женщины, обвиняемые в колдовстве, душевнобольные. Их показания в суде, с точки зрения Вейера, объяснялись естественной, чисто медицинской причиной — болезнью матки (меланхолией). Реакция французских демонологов на эти «предположения» была крайне негативной. Подробнее см.: Mandrou R. Magistrats et sorciers en France au XVIIe siecle. P., 1980. P. 127-129; Levack В. P. Op. cit. P. 56- 57. Однако вопрос о возможном сумасшествии ведьмы заслуживает отдельного рассмотрения. См., например, весьма интересные с этой точки зрения замечания К. Гинзбурга об одной неизданной проповеди Николая Кузанского (XV в.), в которой рассказана история двух старых женщин, не знающих «даже основных догм христианской веры» и названных проповедником «полоумными» (semideliras) (Гинзбург К. Опыт истории культуры: философ и ведьмы // Споры о главном / Отв. ред. Ю. Л. Бессмертный. М., 1993. С. 29-40).

325

RCh. I, 332.

326

«...ne voult aucunne chose confesser qui li portast prejudice» (Ibid. I, 333).

327

«...pour ce que autre chose que dit a dessus ne voult cognoistre...» (Ibid. I, 335).

328

«...la parfaite et tres-grant ardeur d’ amour que elle avoit a lui» (Ibid. I, 337).

329

«Взять белого петуха, убить его, свернув ему шею или сев на него. У этого петуха взять два яйца, положить их в перьевую подушку и оставить на 8 или 9 дней. После чего достать, сварить, истереть в порошок и этот порошок подсыпать в еду и питье для своего дружка» (Ibid.).

330

«...elle feroit bien tel chose que ledit Hainsselin, son ami, nonobstant qu’il feust mariez, retoumeroit a elle, et Г ameroit autant comme fait avoit paravant» (Ibid. I, 339).

331

Ibid. I, 342.

332

Барт P. Фрагменты речи влюбленного. M., 1999. С. 409. Конечно, слова Марион переданы в «Регистре Шатле» косвенно и звучат как «она любит его». Но, реконструируя перед судьями историю своей любви, Марион подсознательно обращается не к ним, а к Анселину, говоря ему: «Я люблю тебя». Таким образом происходит воссоздание некоего «травматического образа», который переживается в настоящем, а спрягается (проговаривается) в прошедшем времени (Там же. С. 114-115).

333

Там же. С. 84.

334

Там же. С. 84-85, 410.

335

«.. .que elle estoit en adventure d’ en yssir hors de ses sens, et sembloit mieulx estre foie femme, a son maintien et contenance, que autre» (RCh. I, 354).

336

X 2a 14, f. 250 (mai 1405): «...que estoit homme que plus elle aimoit et Г avoit plus chier tout nu que celui que son oncle lui reservoit».

337

X 2a 14, f. 241v — 245 (mars 1405): «.. .estoit le plus doulx, le plus bel et le mieulx parlant que onques elle n’avoit vu et qu’elle voit le cuer a lui plus volontiers en mariage que nul autre». Это дело опубликовано: Le Roux de Lincy. Tentative de rapt commise par Regnaut d’ Azincourt sur une epiciere de la rue Saint-Denis en 1405 // Bibliotheque de PEcole des Chartes. 1846. 2e serie. № 3. P. 316-333.

338

RCh. 1,331,338.

339

Gauvard C. Paroles de femmes: le temoignage de la grande criminalite pendant le regne de Charles VI // La femme au Moyen Age / Sous la dir. de M. Rouche. Maubeuge, 1990. P. 335-337.

340

Ibid. P. 336: «.. .ce n’est pas dist de preude femme de ainsi parler de 1’ amour, mais d’ en parler en public».

341

RCh. I, 336.

342

RCh. I, 334.

343

Ibid. I, 330.

344

Ibid. I, 328.

345

Ibid. I, 340, 353.

346

Ibid. 1,361.

347

В «Регистре Шатле» приводится дело некоей Катерины, жены Анри дю Рокье, сводни. За растление малолетней племянницы и торговлю ее телом Катерина была приговорена к позорному столбу и сожжению заживо. Несколько судей, впрочем, предлагали ограничиться только первой частью наказания (RCh. I, 42-47). Похожее дело было разобрано примерно в то же время (70-е гг. XIV в.) в Парижском парламенте. Некая женщина, проживающая в квартале Сен-Мартен в Париже, была обвинена в сводничестве и проституции и приговорена прево к позорному столбу на два часа на площади Les Halles, конфискации имущества и пожизненному изгнанию из столицы и всего королевства (X 2а 8, f. 390, s. d.).

348

Сюда примыкает второе дело о колдовстве из «Регистра Шатле» — Жанны де Бриг и Масет (RCh. II, 280-338).

349

Braun Р. Op. cit. Р. 261, 263.

350

Soman A. Op. cit. Р. 799.

351

Райцес В. И. Процесс Жанны д’ Арк. Л., 1964. С. 103.

352

Dupont-Bouchat М. S. La repression de la sorcellerie dans le duche de Luxembourg aux XVIe et XVIIe siecles // Dupont-Bouchat M. S., Frijhoff W., Muchembled R. Prophetes et sorciers dans les Pays-Bas, XVIe — XVIIIe ss. P, 1978. P. 142-144.

353

RossiaudJ. La prostitution medievale. P., 1988. P. 20-23, 67-68.

354

Ibid. P. 77, 171. Полностью противоположную точку зрения высказывал Л. Отис, полагавший, что возникновение публичных домов положило начало репрессиям в отношении проституток {Otis L. L. Prostitution in Medieval Society. L., 1985).

355

Le Goff J. Metiers licites et metiers illicites dans 1’ Occident medieval // Le Goff J. Pour un autre Moyen Age. P., 1977. P. 91-107. Томас Чобэмский,

в частности, писал: «Проститутки должны рассматриваться как наемные [рабочие]. Они отдают в наем собственное тело и [таким образом] выполняют работу. Отсюда проистекает принцип светского суда: женщина поступает плохо, становясь проституткой, но она не делает ничего дурного, получая за свою работу деньги... В грехе проституции можно покаяться и оставить себе заработанное, чтобы подавать милостыню» (цит. по: Ibid. Р. 107).

356

Murray М. The Witch-cult in Western Europe. L., 1921 (Oxford, 1963).

357

См., например: Russell J. B. A History of Witch-craft: Sorciers, Heretics and Pagans. L., 1980.

358

Cohn N. Europe’s Inner Demons. St. Albama, 1976.

359

Levack В. P. Op. cit. P. 16-17. Это, впрочем, не мешает ему устанавливать мифологические корни средневекового образа Дьявола (р. 28-32) и даже идеи о полетах ведьм на шабаш (р. 41)! Иными словами, ведьмы у Б. Левака летят — но никуда не прилетают...

360

Ibid. Р. 46-54. Он, в частности, пишет: «Когда мы видим 2000 неграмотных баскских крестьян, добровольно описывающих свое участие в грандиозных шабашах и происходящее там, мы можем быть совершенно уверены (fairly certain), что идеи элиты общества достигли их тем или иным путем» (р. 52).

361

Ginzburg С. I benandanti. Ricerche sulla stregoneria e sui culti agrari tra Cinquecento e Seicento. Torino, 1966. О новаторском подходе К. Гинзбурга к исследованию судебных протоколов см. статью: Тогоева О. И. «Уголовный регистр Шатле»: традиции и возможности изучения.

362

Ginzburg С. The Night Battles. Witchcraft and Agrarian Cults in the 16th and 17th centuries. Baltimore, 1983. P. XIV: «misinterpretation of my book». Критика «Benandanti» началась co статьи E. Монте (Monter E. W. Trois historiens actuels de la sorcellerie // Bibliotheque d’ Humanisme et Renaissance. 1969. № 31. P. 205-207), в которой работа Гинзбурга рассматривалась как не слишком удачное развитие идей М. Мюррей. Ученые высказывали по поводу казуса benandanti самые разные предположения, ни одно из которых не соответствовало интерпретации Гинзбурга. Как отмечал последний, часть его коллег (Расселл, Мидлфорт) в своей критике исходили из убеждения, что автор доказывает реальное существование шабаша (Ginzburg С. The Night Battles. Р. XIII). Для Н. Кона деятельность benandanti была связана с «состоянием транса» (Cohn N. Op. cit. Р. 223). С точки зрения Б. Левака, Гинзбург изучал языческие верования (witchbeliefs). а не колдовство (witch-craft), которое являлось изобретением судей и демонологов. Мысли о взаимовлиянии и взаимопроникновении народной и «ученой» культур Левак, по- видимому, не допускал (LevakB. Р. Op. cit. Р. 17-18). Наиболее резкое высказывание в адрес К. Гинзбурга принадлежит французскому историку Р. Мюшембле: «Слабая методологическая база, сравнимая с приемами М. Мюррей, приводит к популистскому видению крестьянской жизни. Авторы не охватывают всей проблемы [ведовства]. Они весьма охотно используют для ее классификации категории современной психологии. Они полностью отрицают критическое изучение источников и особенно их сопоставление, поэтому их теории вызывают к себе мало доверия. Больше того, они просто-напросто ведут в тупик... Что до Карло Гинзбурга, то он за 20 лет не породил ни единого противника или сторонника [своих идей]. Ни одна работа не доказала действенность его теории». «Это очень субъективные предположения, ведущие в пустоту» (Muchembled R. Op. cit. Р. 17-18, 255). Действительно, только через десять лет после выхода итальянского издания «Benandanti» методика Гинзбурга по работе с судебными регистрами получила дальнейшее развитие у Э. Леруа Ладюри: Le Roy Ladurie Е. Montaillou, village occitan de 1294 a 1324. P., 1975 [рус. пер.: Монтайю, окситанская деревня (1294- 1324). Екатеринбург, 2001].

363

Ginzburg С. Storia nottuma. Una decifrazione del sabba. Torino, 1989. См. также русский перевод его статьи за 1984 г.: Гинзбург К. Образ шабаша ведьм и его истоки // Одиссей-1990. Личность и общество. М., 1990. С. 132-146.

364

Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986. С. 53.

365

Гинзбург К. Образ шабаша. С. 134.

366

Пропп В. Я. Указ. соч. С. 52.

367

«.. .que elle avoit moult grant mal en sa teste et que le servel de la teste li cheoit sur les yeulx, sur le nez et en sa bouche...» (RCh. I, 328).

368

«.. .elle recordant des paroles et bons enseignemens que sa feue mere li avoit dittes et enseignees en sa jeunesse, dist a ceux qui la venoient prier et requerre...que au plaisir de Dieu elle le garrisist...» (Ibid.).

369

«...li pria que de ce elle li voulfist donner conseil et remede» (Ibid. I, 329).

370

«... voulant encliner a la peticion et requeste d’ icelie Marion, et pour la hoster des maulx, peines et travaux et courroux... fist lors deux chapeux d’ erbe terreste et d’ erbe aumosniere» (Ibid. I, 355).

371

Ibid. I, 347-350.

372

«...attendu Г estat, vie et conversacion d’ icelle, qui avoit este femme de vie dissolue, la confession d’ icelle Margot, les herbes et draplez souspeconnez trouvez en Г ostel d’ icelle, ce que telle personne ne puet savoir desvoulter qu ’il ne soit neccessite qu ’il sache la maniere comment Г en envoulte...» (Ibid. I, 330).

373

Подробнее об этих вопросах см.: Agrimi J., Crisciani C. Savoir medical et anthropologie religieuse. Les representations et les fonctions de la vetula (XHIe —XVe siecles)//Annales. E. S. C. 1993. № 5. P. 1281-1308.

374

RCh. I, 355-356.

375

Ibid. I, 360.

376

Функции действующих лиц волшебной сказки приводятся в соответствии со схемой, предложенной В. Я. Проппом в «Морфологии волшебной сказки» (любое издание, гл. 3).

377

Данную ситуацию можно трактовать и по-другому. Марго помогала Марион только два раза, но для сказочного сюжета оптимальное число — три. Возможно, поэтому в показаниях Марион вдруг всплыла ее приятельница Марион ла Денн, не имевшая прямого отношения к расследованию. Таким образом, упоминание о ней в тексте дела можно рассматривать как необходимую вставку.

378

Французский этнограф Робер Жалби, изучавший магические верования в современном Лангедоке, отмечает, что до сих пор импотенция полностью относится к проискам ведьм. Что до более раннего времени, то еще во второй половине XVIII в. во время слушаний одного дела об адюльтере обвиняемая прямо заявила судьям, что покинула мужа, так как он был околдован и не мог исполнять супружеский долг (Jalby R. Sorcellerie, medicine populaire et pratiques medico-magiques en Languedoc. Nyons, 1974. P. 132-133).

379

Пропп В. Я. Исторические корни. С. 53.

380

Анализируя процесс над испанским евреем, чье дело также попало в «Регистр Шатле», я высказывала предположение, что его концовка (обращение Соломона в христианство перед казнью) могла быть сознательно изменена Кашмаре в соответствии с его собственными взглядами на крещение иудеев. В качестве параллели мною был предложен христианский сюжет о раскаявшемся разбойнике (Тогоева О. И. Жизнь и смерть Соломона, еврея из Барселоны // Казус-1999. М., 1999. С. 282-290). Наличие сказочного сюжета уже не раз ставило под вопрос правдивость того или иного источника. Так, В. И. Райцес сомневался в подлинности рассказа о встрече Жанны д’ Арк с дофином, изложенного в «Записках секретаря ларошельской мэрии», отмечая, что мотив «троекратного испытания», которому якобы подверглась Жанна, — типично фольклорный (Райцес В. И. Жанна д’ Арк: Факты, легенды, гипотезы. Л., 1982. С. 117). Впрочем, И. Г. Франк-Каменецкий еще в 1935 г. писал: «Воспроизведение реального явления в слове содержит в себе акт генерализации. Но прежде чем понятие дано в логической абстракции, оно находит выражение в поэзии, где акт генерализации реализуется в конкретном образе, нередко заимствованном из круга мифологических представлений... Поэтому не удивительно, что даже в тех случаях, когда речь идет о художественном воспроизведении исторического события или же типичного явления социального быта, мы нередко находим в поэтической трактовке сюжета основные мотивы той или иной мифологической концепции» {Франк-Каменецкий И. Г. Разлука как метафора смерти в мифе и в поэзии // Известия АН СССР. 7-я серия: Отделение общественных наук. Л., 1935. № 2. С. 173). Сомнения в правдивости Кашмаре заставляют иначе поставить и давно интересующий историков вопрос: почему из всего архива Шатле уцелел только его регистр?

381

Soman A. Op. cit. Р. 801.

382

X 2а 25, f. 203: «...la grande renommee qui estoit que Galee estoit invo- cateresse d’ ennemis, faisoit morir gens et plusieurs autres sorceries».

383

Soman A. Op. cit. P. 799-803: отравления или наведение порчи чаще всего имели место между мужем и женой, родителями и детьми, между ближайшими соседями.

384

Гинзбург К. Образ шабаша. С. 140-141.

385

Как «смешанный» вариант может быть рассмотрено более позднее (1391) дело Жанны де Бриг и Масет. Процесс начинается с доноса свекрови Масет, которая обвиняет невестку в «околдовывании» ее сына и соответственно мужа Масет. Таким образом, Масет выступает здесь как «злая» ведьма, которую надлежит изобличить при помощи правосудия. Однако Жанна де Бриг сохраняет черты «доброй» ведьмы, так как ее роль заключается в помощи Масет, обратившейся к ней с просьбой вылечить мужа.

386

Gauvard Cl. Renommee d’ etre sorcieres: quatre femmes devant le prevot de Paris en 1390-1391 // Milieux naturels, espaces sociaux. Etudes offertes a Robert Delort. P., 1997. P. 703-716. Ксерокс этой статьи привезла мне в 1999 г. из Гёттингена О. Е. Кошелева.

387

Говар К. Прослывшие ведьмами: четыре женщины, осужденные прево Парижа в 1390-1391 годах // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2000 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 3. М., 2000. С. 221-236. К этому разделу по просьбе Ю. Л. Бессмертного я написала также короткое заключение, в котором попыталась объяснить разницу использованных методов и их связь с микроисторией: Тогоева О. И. О казусах и судебных прецедентах (вместо заключения) // Там же. С. 264-267.

388

В сильно переработанном виде статья вошла также в мою первую монографию: Тогоева О. И. «Истинная правда». Языки средневекового правосудия. М., 2006. С. 122-146.

389

Тогоева О. И. Еретичка, ставшая святой. Две жизни Жанны д’ Арк. М.; СПб., 2016.

390

Бойцов М. А. Неутешный вдовец, или Тяжба со Смертью // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2002 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 4. М., 2002. С. 73-93.]

391

Johannes von Tepl. Der Ackermann und der Tod. Text und Ubertragung / Hrsg. von F. Genzmer. Stuttgart, 1991. S. 72 (далее ссылки на это издание специально не оговариваются).

392

«... alle dinge haben sich verkeret: das hinder hervur, das voder hin hinder, das vnder gen berge, das ober gen tale, das ebich an das rechte, das rechte an das ebich hat die meist menige volkes gekeret». Ibid. S. 60.

393

«Horet, horet, horet newe wunder! Grausam vnd vngehorte teidinge fechten vns an». Ibid. S. 4.

394

«Dannoch, sun, wer du bist, melde dich vnd lautmere, was dir leides von vns widerfaren sei, darvmb du vns so vnzimlich handeist, des wir vormals vngewonet sein...» Ibid. S. 4.

395

Ibid. S. 30.

396

«Wene nicht, das du vnser herliche vnd gewaltige macht immer mugest geswechen». Ibid. S. 6.

397

«Dannoch nenne dich vnd versweig nicht, welcherlei sachen dir sei von vns so twenglicher gewalt begegent. Rechtfertig wellen wir werden, rechtfertig ist vnser geferte. Wir wissen nicht, wes du vns so frevelich zeihest». Ibid.

398

«Wir Tot, herre vnd gewaltigerauf erden, in der luft vnd meres strame». Ibid. S. 28.

399

Ibid. S. 16.

400

Ibid. S. 12.

401

«Furste himelirischer massenie». Ibid. S. 22.

402

«Herre von oberlanden, furste von vil selden». Ibid. S. 52.

403

Ibid. S. 67.

404

«Vnd das wir dir rechte geraten haben, des komen». Ibid.

405

«Werlich so stete vnd so geheure kam vns zu handen selten. Es sei dann die selbe die du meinest: anders wissen wir keine». Ibid. S. 8.

406

Можно перевести и как «волшебная палочка», но здесь, скорее всего, подразумевается «лоза» рудознатцев, указывающая на наличие ценных руд.

407

«Oder solten wir durch alfantzes, durch liebe oder durch leides willen die leute lassen leben, aller der werlte keisertum weren nu vnser, alle kunige hetten ir krone auf vnser haubet gesetzet, ir zepter in vnser hant geantwurt, des babstes stul mit seiner dreigekronten infel weren wir nu gewaltig». Ibid. S. 10-12.

408

«Physica mit iren mancherlei steurenden trenken». Ibid. S. 48.

409

«Juriste, der gewissenlos criste, hilfet da nicht mit rechtes vnd vnrechtes vursprechung, mit seinen krummen vrteilen». Ibid. S. 50.

410

«Мег knechte dann herren sach ich tot ligen. Da klaubtet ir einen aus den anderen als die teigen biren. 1st das rechte gemeet? 1st das rechte gerichtet? Geet so ewer sense haw vur sich?» Ibid.

411

«Richte, herre, rechte vber den falschen richter!» Ibid. S. 26.

412

«Du hast nicht aus der weisheit brunnen getrunken». Ibid. S. 16.

413

«Ein kluger Esel». Ibid. S. 32.

414

«ein vnuerrstendig welf bistu». Ibid. S. 16.

415

«Von Eseldorf weiser gotling». Ibid. S. 44.

416

«stumpfer pickel». Ibid. S. 40.

417

«als vil als ein esel leiren kan, als vil kanstu die warheit vememen». Ibid. S. 58.

418

«Ir ist gutlich vnd genediglich geschehen: bei frolicher jugent, bei stolzem leibe, in besten lebetagen, in besten wirden, an bester zeit, mit vngekrenkten eren haben wir sie in vnser genade empfangen». Ibid. S. 22.

419

«Wee vnd vngemach im, wer mit alters burden wirt vberladen: bei allem reichtum mub er arm wesen!» Ibid.

420

«als schiere ein mensche lebendig wirt, als schiere ist es alt genug zu sterben». Ibid. S. 36.

421

«eines ieglichen menschen schone muB eintweder das alter oder der tot vernichten. Alle rosenfarbe mundlein mussen ascherfarb werden, alle rote wenglein mussen bleich werden, alle lichte euglein mussen tunkel werden». Ibid.

422

«Weise mir ein hantvol schone frawen, die vor hundert jaren haben gelebet, aus genumen der gemalten an der wende, vnd habe dir des keisers krone zu eigen!.. LaB rinnen den Rein als ander wasser...» Ibid. S. 44.

423

«Weib, kint, schatz vnd alles irdisch gut muB etwas freuden am anfang vnd mere leides am ende bringen; alle irdische liebe muB zu leide werden: leit ist liebes ende...» Ibid. S. 20.

424

«als balde ein man ein weib nimpt, als balde ist er seibander in vnser gefengnuB. Zuhant hat er einen hantslag, einen anhang, einen hantsliten, ein joch, ein kumat, ein burde, einen sweren last, einen fegeteufel, ein tegeliche rostfeile, der er mit rechte nicht enberen mag, die weile wir im nicht tun vnser genade. Ein beweibter mat hat doner, schawer, fuchse, slangen alle tage in seinem hause. Ein weib stellet alle tage damach, das sie man werde: zeuchet er auf, so zeuchet sie nieder; wil er so, so wil sie sust; wil er dahin, so wil er dorthin — solches spiles wirt er sat vnd sigelos alle tage. Triegen, listen, smeichen, spinnen, liebkosen, widerburren, lachen, weinen kan sie wol in einem augenblicke; angeboren ist es sie. Siech zu arbeit, gesunt zu wollust, darzu zam vnd wilde ist sie, wann sie des bedarf». Ibid. S. 52.

425

«Der nacht gebrechen sei aller vergessen; von alters wegen schemen wir vns». Ibid. S. 54.

426

«Wann weibes vnd kinder habe ist nicht das minste teil der irdischen selden»; «kein mannes zucht kan wesen, sie sei dann gemeistert mit frawen zuchte»; «ein zuchtiges, schones, keusches vnd an eren vnuerrucktes weib ist vor aller irdischer augelweide»; «wer in frawen dienste ist, der muB sich aller missetat anen»; «einer reinen frawen fingerdrowen strafet vnd zuchtiget vur alle waffen einen frumen man»; «aller werlte aufhaltung, festung vnd merunge sint die werden frawen». Ibid. S. 54-56.

427

«Ein mensche wirt in sunden empfangen, mit vnreinem, vngenantem vnflat in muterlichen leibe generet, nacket geboren vnd ist ein besmiret binstock, ein ganzer vnlust, ein vnreiner mit, ein kotfa?, ein wurmspeise, ein stankhaus, ein vnlustiger spulzuber, ein faules as, ein schimelkaste, ein bodenloser sack, ein locherete tasche, ein blasebalk, ein geitiger slunt, ein stinkender leimtigel, ein vbelriechender harnkrug, ein vbelsmeckender eimer, ein betriegender tockenschein, ein leimen raubhaus, ein vnsetig leschtrog vnd ein gemalte begrebnu?. Es merke wer da welle: ein iegliches ganz gewurktes mensche hat neun locher in seinem leibe, aus den allen fleusset so vnlustiger vnd vnreiner vnflat, das nicht vnreineres gewesen mag». Ibid. S. 44.

428

«so werkberlichen kleinen klo?». Ibid. S. 46.

429

«in die gotheit vnd darvber gar». Ibid.

430

«Wes sol ich mich nu frewen? Wo sol ich trost suchen? Wohin sol ich zuflucht haben? Wo sol ich heilstet finden? Wo sol ich getrewen rat holen?» Ibid. S. 20.

431

«lichte sumerblumen». Ibid. S. 6 (подразумевается, очевидно, цветок маргаритки).

432

«mein auserwelte turteltauben». Ibid.

433

«mein durchlustige augelweide». Ibid. S. 8.

434

«mein erenreicher falke». Ibid. S. 12.

435

«edel der geburte». Ibid.

436

«reich der eren, schon, frutig vnd vber alle ire gespilen gewachsener persone, warhaftig vnd zuchtig der worte, keusche des leibes, gutter vnd frolicher mitwonung». Ibid.

437

«kurz vnd lustsam war mir alle weile tag vnd nacht, in gleicher masse freudenreich, geudenreich sie beide». Ibid. S. 6.

438

«in was wesens sol ich nu mein leben richten?» Ibid. S. 50.

439

«die sint mir beide offen». Ibid.

440

«vnuolkumen, bruchig vnd etwe vil mit sunden fant ich sie alle». Ibid.

441

«Weste ich, das mir in der ее gelingen solte als ее, in der wolte ich leben, die weile lebend were mein leben». Ibid. S. 52.

442

«Er sol den himel ansehen, dir mit aufgerackten henden danken alle tage». Ibid.

443

«Sage vns, do du am ersten dein lobelich weib namest, fandestu sie frum oder machtestu sie frum? Hastu sie frum gefunden, so suche verrnunftiglichen! Du findest noch viele tiichtigen, reinen Frauen auf Erden, deren eine dir zur Ehe mag werden...» и так далее. Ibid. S. 20.

444

Ibid. S. 34.

445

Ibid. S. 40.

446

Ibid. S. 38.

447

Ibid. S. 70.

448

Ibid. S. 42.

449

Уваров П. Ю. Два брата-адвоката // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 1996 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 1. М., 1997. С. 213-224.]

450

Инвентарь первых 14 книг был опубликован в начале XX в.

См.: Campardon Е., Tuetey A. Inventaire des registres des insinuations du Chatelet de Paris. Regnes de Francpois Ier et de Henri II. P., 1906. Благодаря поддержке Дома наук о человеке мне удалось поработать с оригиналами этих регистров, относящихся ко времени правления Генриха II (Archives Nationales, далее: AN, Y 92 — Y 100), и установить определенную типологию актов.

451

AN, Y 95, f. 158-161, что соответствует № 3269-3270 Инвентаря регистров. В Центральном хранилище нотариальных актов (Minutier central) сохранилась минута (то есть контрольный текст акта, оставшийся у нотариуса) только для первого документа: AN, МС, VIII-75.

452

Два фьефа, Левек и Гиенкур, покойный экюйе Гильом Дюмулен предназначил для того, чтобы выдать замуж Жанну Дюмулен, самую старшую из его племянниц. Но та позже решила уйти в монастырь Мобюиссон, и тогда дядя передал эти фьефы Шарлю Дюмулену.

453

То есть в Орлеанском университете. В Париже в силу исторических причин не было факультета римского права, поэтому подавляющее большинство будущих парижских чиновников и судейских доучивалось в Орлеане, получая там степень лиценциата или доктора римского права. Этот титул в XVI столетии был уже абсолютно необходим для того, чтобы стать адвокатом. Затем в течение двух- трех лет новички оставались в парламенте на положении стажеров — не вели дел, но ежедневно по утрам присутствовали на процессах, а после обеда слушали наставления более опытных коллег.

454

Следует отметить, что в регистрах Шатле акты были записаны в обратной хронологической последовательности. Это породило заблуждения у многих, кто писал об этой истории, в частности у такого знаменитого историка права, как Франсуа Оливье-

Мартен: Olivier-Martin F. Histoire de la coutume de la Prevote et vicomte de Paris. P., 1966. (reprint). T. II. P. 490.

455

Он сам рассказывает об этом в своих предисловиях к комментариям к «Консультациям» Александра Тартаньи в изданиях 1550и 1561 гг.: Annotationes super consultationes Alexandra [Tartagni] libri 7.

456

Consuetudines sive constitutiones almae Parisorum Urbis, atque ad eo totius Regni Franciae principales. Commentariis amplissimis... per D. Carolum Molinaum iureconsultum. P., 1539. Цит. по изд.: Francoforti, 1575.

457

Annotationes super consultationes Alexandro libri.7, cons. 214, § 2.

458

Цит. no: Brodeau L. La vie de m. Charles du Moulin. P., 1654. P. 17.

459

Non ad voluptatem et ad divitias sed ad restitutionem, et ad conservationem domus, et otii ad studia instauranda. Цит. no: Du Moulin Ch. Tractatus duo analytici... Prior de donationibus, vel confirmatis in contractu martimonii... P., 1578. § 84. P. 36. Точно теми же словами он объяснял и свой второй брак в 1558 г. (см.: Thireau J.-L. Charles du Moulin (1500-1556). Geneve, 1980. P. 46).

460

AN, MC, VII-68, акты от 13.05 и 03.06.1540 г.

461

Schnapper В. Les rentes au XVIe siecle: histoire d’ un instrument de credit. P., 1957.

462

Brodeau L. Op. cit. P. 23.

463

К сожалению, соответствующая серия регистров Канцелярии содержит немало лакун, и том, относящийся к 1547 г. (AN, JJ, 2577С), доходит лишь до ноября. Однако я почти уверен, что в основе текста письма, выданного Канцелярией, лежал акт отмены дарения от 19 июня 1547 г.

464

Как следует уже из второго акта, Ферри «изъял у него документы, дав ему понять, что всего лишь хочет представить их неким нотариусам [как доказательство того, что] он не является мошенником и что он их ему вернет незамедлительно. Однако он этого не сделал, но, напротив, стал отрицать, что их когда-либо видел, продал то, что было зарезервировано, чтобы выдать замуж их сестру, и долго вводил указанного заявителя в заблуждение...».

465

Следует отметить, что закон Константина говорил лишь о возможности отмены дарений, адресованных вольноотпущенникам. Именно в этом случае щедрость дарителя не должна была идти во вред его потомству. Однако в ходе рецепции римского права эта оговорка игнорировалась большинством юристов XV-XVI вв.

466

Loisel A. Le dialogue des avocats du Parlements de Paris // Divers traites des memoires de m. A. Loysel. P., 1651. P. 82-83.

467

Это была Маргарита Майар, дочь лейтенанта Шатле по уголовным делам.

468

Напомню, что дуэр — «вдовья доля», «douaire prefix» — это та часть семейного имущества, которую в случае смерти мужа получала его вдова. Дуэр мог определяться кутюмами или же оговариваться в брачном контракте. Как правило, он находился в определенном соотношении с приданым. Если жена умирала первой, то права на дуэр переходили ее детям, независимо от иных форм наследования. Даже если их отец женился вторично и у него родились новые дети, дуэр оставался неприкасаемой собственностью детей от первого брака.

469

Papon J. Instrument de premier notaire. Lyon, 1575. P. 355-358. Надо отметить, что труды Папона были весьма популярны у юристов «среднего звена», у «практиков». Однако французская «Всемирная биография», изданная в середине XIX в., отрицала какую-либо значимость его трудов, тогда как статья о Дюмулене выдержана в том же издании в самых возвышенных тонах, в том числе и рассказ о его тяжбе с неблагодарным братом.

470

Contenant que des et depuis 30 ans, qu’il a exerce 1’ estat d’ advocat en ladite cour, il est applique a conferer la pratique avec la theorique et pour le bonne et affectionne desir qu’il a eu, et a au public, avancement et promotion des lettres et abbreviation de la science des droictz et pratique... Текст привилегии воспроизводился Дюмуленом во многих изданиях. Я цитирую его по: Traicte de Г origine, progres et excelence du Royaume des Fran^oys... Lyon, 1561.

471

Cormier T. Rerum gestarum Henrici II regis Galliae libri quinque. P., 1667. P. 74.

472

Du Moulin Ch. Op. cit. § 85. P. 40.

473

Barnabe Le Vest. Arrests celebre et memorabies du Parlement de Paris. P., 1612. XLIX. P. 234-238. Позже это постановление упоминалось многими «арестографами» Старого порядка.

474

Brodeau L. Op. cit. Р. 62. Бродо работал над биографией Дюмулена в начале XVII в., приобретя его личные бумаги и книги с пометами у его зятя.

475

Термин Дж. Фарджа: Farge J. К. Le parti conservateur au XVIe siecle. Universite et Parlement de Paris a 1’ epoque de la Renaissance et de la Reforme. P., 1992.

476

AN, MC, XVIX-126.

477

Именно тогда она упомянула о своем дальнем родстве с Дюмуленами, надолго погрузив в тяжкие раздумья специалистов по генеалогии. Ее мать Анна Болейн происходила из рода, с XIV в. натурализовавшегося в Англии, возможно, что какое-то дальнее родство с бовезийской дворянской семьей Дюмуленов имело место. Во всяком случае, Анна Болейн, прибыв во Францию, прежде чем быть представленной ко двору, некоторое время жила в какой-то дворянской семье в Бовези. Возможно, это были Дюмулены.

478

Он прославился своим сводом законов Тенриха III — не менее величественным памятником, чем свод кутюмов Дюмулена. Став президентом Парламента, он останется в период Лиги в Париже и будет казнен за свои роялистские симпатии и недостаточное рвение в защите веры. См.: Barnavi Е., Descimon R. La Sainte Ligue, le juge et la potence. P., 1985.

479

Дмитриева О. В. Йоркширский «Расемон» (провинциальная трагикомедия елизаветинских времен) // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 1999 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 2. М., 1999. С. 297–321.]

480

Сжатая, но внятная характеристика политической ситуации в Йоркшире во второй половине XVI в. дана П. Хеслером. См.: The House of Commons. 1558–1603. L., 1981. 3 vols. Vol. 1. P. 280–295.

481

Подробнее о системе местного управления в Англии см.: Bevan A. The Henrician Assizes and the Enforcement of the Reformation. The Political Context of Law. L., 1987; Beard C. A. The Office of Justice of the Peace in England. N. Y., 1904; Cockburn J. S. A History of English Assizes. 1558–1714. Cambridge, 1972; Gleason J. M. The Justicies of the Peace in England. 1558 to 1640. Oxford, 1969; Putnam P. H. Justicies of the Peace in England for 1558–1680 // Bulletin of the Institute of Historical Research. L., 1926. IV. P. 144–156.

482

British Library. Lansdowne MS. 52. F. 182 (далее: Lansdowne).

483

The House of Commons 1558–1603 / Ed. P. W. Hesler. L., 1981. Vol. 3. P. 443.

484

Camden W. Britannia. L., 1870. 3 vols. Vol. 3. P. 291.

485

Lansdowne MS. 37/ 13. F. 28.

486

Ibid. MS. 15. F. 32.

487

Ibid. MS. 37/ 12. F. 26.

488

Lansdowne MS. 37/ 12. F. 26.

489

Ibid. MS. 37/13. F. 128.

490

Ibid.

491

Ibid. MS. 37/ 24. F. 52.

492

Ibid. MS. 37/ 19. F. 41.

493

Ibid.

494

Lansdowne MS. 37/19. F. 41.

495

Ibid. MS. 37, 19.

496

«Расемон» — ставший классическим фильм А. Куросавы, поставленный по мотивам новеллы Акутагавы Рюноскэ, фабула которой базируется на трех разных версиях одного и того же события, представленных его участниками.

497

Lansdowne MS. 37/ 12. F. 26.

498

Ibid. MS. 37/ 24. F. 52.

499

Ibid. MS. 37/ 22.F. 48.

500

Lansdowne MS. 37/ 27. F. 57.

501

Ibid.

502

Ibid.

503

Lansdowne MS. 38/ 68; MS. 36/ 52. F. 120, 121; Sloan MS. 2531. F. 151.

504

Lansdowne MS. 37/ 52. F. 120.

505

Хёйзинга Й. Homo Ludens. В тени завтрашнего дня. М., 1992. С. 93–104.

506

Lansdowne MS. 38/ 77. Doc. 2. F. 191.

507

Ibid.

508

Ibid. Doc. 1. F. 190.

509

Lansdowne MS. 38/ 77. Doc. 2. F. 191.

510

Ibid. F. 190.

511

Ibid.

512

Lansdowne MS. 38/ 77. Doc. 2. F. 190.

513

Ibid. F. 192.

514

Ibid. Doc. 1. F. 190.

515

Ibid. MS. 38/ 79. Doc. 1. F. 196; Doc. 2. F. 197; MS. 38/ 80. F. 198; MS. 38/ 81. F. 200; MS. 38/ 82. F. 202.

516

Ibid. MS. 38/ 79. F. 196.

517

Lansdowne MS. 38/ 81. F. 200.

518

Ibid. MS. 38/ 82. F. 202.

519

Lansdowne MS. 39/ 54. F. 199.

520

The House of Commons. Vol. 3.P. 443.

521

Lansdowne MS. 37/ 52. F. 120.

522

Lansdowne MS. 37/ 52. F. 121b.

523

Ibid. F. 120.

524

Ibid.

525

Ibid.

526

Ibid. F. 121b.

527

Lansdowne MS. 37/ 52. F. 120.

528

Кошелева О. Е. Побег Воина // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 1996 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 1. М., 1997. С. 55–86.]

529

В 1667 г. Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин получил думный чин боярина, должность главы Посольского приказа и титул «царственныя большия печати и государственных великих посольских дел оберегатель». На западный образец его называли канцлером.

530

Летописец Льва Вологодина, составлен в Устюге Великом в 1765 г. // Полное собрание русских летописей. Л., 1982. Т. 37. С. 140.

531

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1961. Кн. 5. С. 459-460; М., 1961. Кн. 6. С. 609.

532

Ключевский В. О. Курс русской истории. М., 1937. Ч. 3. С. 352-353.

533

Платонов С. Ф. Царь Алексей Михайлович // Исторический вестник. 1886. №5. С. 274.

534

Дипломатическая карьера Афанасия Лаврентьевича началась в 1642 г., когда он получил тайное и очень ответственное поручение: заниматься разведывательной деятельностью при дворе молдавского господаря.

535

Российский государственный архив древних актов (далее: РГАДА). Ф. 27. Ед. хр. 128. Л. 61.

536

Там же. Л. 1-2.

537

Об Афанасии Лаврентьевиче Ордине-Нащокине см.: Верх В. Ордин- Нащокин // Новоселье. 1845; Иконников В. С. Ближний боярин Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин // Русская старина. 1883. № 10-11; Ключевский В. О. Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин // Ключевский В. О. Сочинения. 1988. Т. 3; Эйнгорн В. О. Отставка А. Л. Ордина-Нащокина и его отношение к Малороссийскому вопросу // Журнал Министерства народного просвещения. 1897. №11; Соловьев С. М. Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин // Санкт- Петербургские ведомости. 1850. № 70; Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. СПб., 1874. Т. 4; Чистякова Е. В. Социально-экономические взгляды А. Л. Ордина- Нащокина // Труды Воронежского государственного университета. 1950. Т. 20; Курское Ю. В. Псковская городская реформа 1665 г. (к вопросу о социально-экономических взглядах А. Л. Ордина- Нащокина) // Ученые записки Ленинградского педагогического института им. А. И. Герцена. 1958. Т. 194; Галактионов И, Чистякова Е. Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин — русский дипломат XVII века. М., 1961; Они же. Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин // Око всей великой России. М., 1989 и др.

538

О побеге Воина Ордина-Нащокина впервые написал С. М. Соловьев в «Истории России с древнейших времен» (Кн. 6. С. 71-74), его краткий рассказ в дальнейшем был дополнен В. С. Иконниковым (Ближний боярин Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин // Русская старина. 1883. № 10) и В. Эйнгорном (Страница из биографии Воина Ордина-Нащокина // Вестник Европы. 1897. № 2) некоторыми сведениями, найденными ими при работе в архивах. Однако специально вопросом воссоздания биографии Воина никто не занимался.

539

Это возможно определить по дате начала его обучения грамоте в 1643 г., когда ребенку должно было быть от 5 до 7 лет.

540

Его крестильное имя Петр названо в грамоте польского короля, о которой мы будем говорить подробно. Имя «Воин» обычно давалось тем, кто был крещен Иваном (по Иоанну Воину). Поэтому имя Петр вызывает некоторое удивление. Интересно, что имя передавалось в роду: друга А. С. Пушкина Нащокина также звали Павлом Войновичем, хотя он принадлежал к другой ветви рода Нащокиных.

541

Галактионов И. В. Ранняя переписка А. Л. Ордина-Нащокина. Саратов, 1968. С. 43.

542

РГАДА. Ф. 96 (Сношения со Швецией). On. 1. 1660 г. Ед. хр. 2. Л. 442.

543

Там же. 1659 г. Ед. хр. 5. Л. 5. Среди свиты числятся многие другие родственники Афанасия Лаврентьевича: стольник Василий Богданович Нащокин, стряпчий Богдан Федорович Нащокин, дворянин по Новгороду Федор Васильевич Нащокин (Там же).

544

Видимо, иконы Тихвинской Богоматери, находившейся с ним при заключении Валиесарского перемирия.

545

РГАДА. Ф. 96. On. 1. 1660 г. Ед. хр. 2. Л. 120.

546

Там же. Л. 78.

547

Там же. Л. 170.

548

О них Афанасий Лаврентьевич писал: «Взял он (Воин. — О. К.) с собою двух человек от отцов да матерей, и те де люди к отцом да к матерем своим будут назад» (Там же. Л. 171).

549

Там же. Л. 252.

550

РГАДА. Ф. 96. On. 1. 1660 г. Ед. хр. 2. Л. 80.

551

В январе Хованский взял Брест и разгромил Полубенского. Проехал ли Воин до этой битвы или после — не ясно.

552

РГАДА. Ф. 96. On. 1. 1660 г. Ед. хр. 2. Л. 90.

553

Там же. Л. 252.

554

Данное мое утверждение, высказанное в первоначальной публикации статьи и основанное на том, что несколько топонимов «Красное» находятся на Украине, ошибочно. Речь идет о деревне Красной Псковского района, в 36 км от Пустошки. За указание на это я благодарю псковича, д-ра ист. наук Владимира Анатольевича Аракчеева. —Примеч. авт.}

555

Там же. Л. 252-253.

556

Там же. Л. 547.

557

Там же. Л. 171.

558

Колывань — русское название Таллина.

559

РГАДА. Ф. 96. On. 1. 1660 г. Ед. хр. 2. Л. 233.

560

Там же. Л. 234.

561

Акты Московского государства. М., 1894. Т. 3. С. 81.

562

РГАДА. Ф. 96. On. 1. 1660 г. Ед. хр. 2. Л. 175.

563

Там же. Л. 253.

564

Охранная грамота названа королем Яном Казимиром «печальной», то есть король в ней о Воине печаловался (заботился).

565

РГАДА. Ф. 96. On. 1. 1660 г. Ед. хр. 2. Л. 548. Полтаревич приехал к Афанасию Лаврентьевичу в Юрьев Ливонский (Тарту) 4 ноября 1660 г.

566

А. Л. Ордин-Нащокин в 1657 г. получил должность «лифляндского воеводы» и управлял всеми городами Прибалтики, занятыми русскими войсками в Русско-шведской войне.

567

РГАДА. Ф. 96. On. 1. 1660 г. Ед. хр. 2. Л. 441-442.

568

Возможно, дальнейшие архивные поиски смогут восполнить лакуны в истории Воина.

569

РГАДА. Ф. 96. On. 1. 1660 г. Ед. хр. 2. Л. 230.

570

Эти сообщения остаются для меня загадочными и не поддаются объяснению. Сохранилось письмо Ивана Колобова, зятя Афанасия Лаврентьевича, который пишет ему следующее: «Да сказывал мне в Новгороде гость Василий Никифоров, что встретил на Вышнем Волочке Воина Афанасьевича, поехал ко государю к Москве, дал Бог здорово, а был, де, у полского короля во Гданске» (Там же. Л. 235).

Эта встреча произошла на Мясопустной неделе, то есть в начале весны. Письмо без даты, и можно предположить, что хотя оно и находится в бумагах 1660 г., но относится к более позднему времени. Однако в послании царю от 2 апреля 1660 г. Ордин-Нащокин сообщает, что ему стало ведомо из писем «об нем, Войке, как он был во Гданске, и съехал, и которым путем-дорогою ехал к Москве и хто видел в дороге» (РГАДА. Ф. 96. On. 1. 1660 г. Ед. хр. 2. Л. 231). То есть, как кажется, речь идет именно о письме Колобова. Однако другие документы свидетельствуют о том, что Воин находился еще в то время в Гданьске.

571

РГАДА. Ф. 96. Оп. 2. 1661 г. Ед. хр. 2. Л. 123-124. Подписи Воина в письме нет, однако принадлежность письма именно ему более чем вероятна. Письмо ранее не публиковалось и не упоминалось.

572

Там же. Ф. 159. Оп. 2. Ед. хр. 2118. Л. 2-5 (1680 г.). Документ представляет собой судебное дело по иску Андрея фон Горна о невыплате долга Воином Нащокиным. Из дела ясно, что мать письмо Воина получила, но не ясно, заплатила ли. По решению суда Воину пришлось вернуть долг.

573

Записки Отделения русской и славянской археологии Российского археологического общества. СПб., 1861. Т. 2. С. 767; см. также: РГАДА. Ф. 27. Ед. хр. 197. Л. 5.

574

Записки Отделения русской и славянской археологии. С. 769; РГАДА. Ф. 27. Ед. хр. 197. Л. 3-4.

575

С. М. Соловьев писал, что Воин посетил Францию, вероятно, на основании данного свидетельства о знании им французского языка (Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. 6. С. 71). Мне не удалось найти сведений о пребывании Воина во Франции. Следует отметить, что Рейтенфельс вообще допускает много неточностей в своем повествовании, возможно, он неточен и в данном случае.

576

Рейтенфельс Я. Сказания светлейшему герцогу Тосканскому Козьме III о Московии / Ред. и пер. М. М. Станкевича. 1906. С. 160.

577

См.: Эйнгорн В. Страница из биографии Воина Ордина-Нащокина // Вестник Европы. 1897. № 2.

578

РГАДА. Ф. 210. Приказной стол. Ед. хр. 447.

579

Воин умер между 17 и 22 декабря 1681 г. (см.: РГАДА. Ф. 159. On. 1. Ед. хр. 725).

580

Цит. по: Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. 6. С. 71-74. Сами письма, наказ Ю. Никифорову и его отчет находятся в фонде «Сношения России со Швецией» в столбце, связанном с переговорами Ордина-Нащокина с Бент Горном: РГАДА. Ф. 96. On. 1. 1660 г. Ед. хр. 2.

581

Об этом определенно свидетельствуют слова Алексея Михайловича: «.. .и он, простец, и у нас, великого государя, тайно был и не по одно время и о многих делах с ним к тебе приказывали...». Тайно у царя бывали только доверенные ему лица. Следует отметить, что быть перед «государевыми очами» вообще, не говоря уже о том, чтобы беседовать с ним «тайно», являлось для служилого человека главным показателем успеха его карьеры.

582

См., например, сообщение кн. И. А. Хованского, сделанное незадолго до побега Воина, о том, что он как воевода решил поставить заставу от морового поветрия вокруг поместья Афанасия Лаврентьевича, «опасаясь того, что у него, Афонасья, в то поместье люди и крестьяня многие полского народу волные и иные приехали из Царевичева- Дмитриева города с сыном ево, и чтоб той болезнью не разболеться» (РГАДА. Ф. 27. Ед. хр. 128. Л. 94).

583

Там же. Ф. 96. Оп. 2. 1660 г. Ед. хр. 2. Л. 442-445.

584

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. 6. С. 71.

585

Ср.: «...московские порядки настолько ему опротивели, что в начале 1660 г. он самовольно уехал за границу» {Эйнгорн В. Указ. соч. С. 884). Г. В. Плеханов: Воин «возмущался всем складом допетровской русской жизни. Молодой Нащокин был первой жертвой умственного влияния Запада на Россию» {Плеханов Г. В. Собр. соч. М., 1925. Т. 10. С. 146).

586

Путешествие в Московию... описанное самим бароном Мейербергом. М„ 1874. С. 37.

587

РейтенфелъсЯ. Указ. соч. С. 123.

588

РГАДА. Ф. 27. Ед. хр. 128. Л. 61.

589

РГАДА. Ф. 96. Оп. 2. 1661 г. Ед. хр. 2. Л. 171.

590

Самого Алексея Михайловича в молодости также интересовали иноземцы и их обычаи. См.: Кошелева О. Е. Детство и воспитание царя Алексея Михайловича // Свободное воспитание. Педагогический альманах. 1993. Вып. 3. С. 52-62.

591

См. его донесение на с. 321 наст, статьи.

592

Акты Московского государства. Т. 3. С. 81.

593

См., например: «Список стольников и стряпчих, битых батогами перед разрядным приказом». Копия XVIII в. со списка XVII в., сделанная Г. Ф. Миллером (РГАДА. Ф. 199. Портфель 385. Ч. 1. Ед. хр. 4).

594

Там же. Ф. 96. Оп. 2. 1661 г. Ед. хр. 2. Л. 242.

595

Крестоцеловальная запись царю Алексею Михайловичу // Собрание государственных грамот и договоров. М., 1822. Т. 3. С. 422.

596

Это огромная по тем временам сумма денег.

597

РГАДА. Ф. 96. On. 1. 1661 г. Ед. хр. 2. Л. 119-120.

598

Там же. Л. 122.

599

Там же. Л. 84, 171.

600

Там же. Л. 171.

601

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. 6. С. 74.

602

РГАДА. Ф. 96. On. 1. 1661 г. Ед. хр. 2. Л. 243.

603

Грамота боярину В. П. Шереметеву // Записки Отделения русской и славянской археологии. Т. 2. С. 736-737.

604

Грамота боярину В. П. Шереметеву. С. 768-769; РГАДА. Ф. 27. Ед. хр. 197. Л. 3-4.

605

Записки Отделения русской и славянской археологии. С. 771.

606

Русская историческая библиотека. Т. 21. Ч. 1. Стб. 102.

607

Цит. по: Эйнгорн В. Указ. соч. С. 886.

608

Местничество — счет служебными местами предков — определяло и место служилого человека в высших кругах московского общества того времени. Афанасий Лаврентьевич не дожил двух лет до его отмены.

609

Не только современники, но и потомки считали, что поступок Воина бросает тень на его отца: в работах советских историков об Афанасии Лаврентьевиче Ордине-Нащокине о побеге его сына никогда не упоминалось, и это, конечно, не случайно.

610

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. 6. С. 73.

611

«А я про то вовсе ничего не знал. Смертной казни достоин я безо всякого милосердия, если что-нибудь знал», — писал Афанасий Лаврентьевич (Там же. С. 74).

612

РГАДА. Ф. 96. Оп. 1. 1660 г. Ед. хр. 2. Л. 232.

613

Когда царь писал Афанасию Лаврентьевичу эти строки, он полагал, что дело может дойти еще и до убийства отцом сына.

614

РГАДА. Ф. 96. Оп. 1. 1660 г. Ед. хр. 2. Л. 122.

615

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. 6. С. 73.

616

Флоря Б. Н. Материалы к биографии Ивана Бегичева // Герменевтика древнерусской литературы XVII — начала XVIII века. М.: ИМЛИ, 1992. Сб. 4.

617

РГАДА. Ф. 210. Московский стол. Ед. хр. 270; Ф. 150. Дела о выездах иностранцев. Ед. хр. 3; Ф. 389. Литовская метрика. Ед. хр. 131. Л. 295–296; Акты Московского государства. Т. 2. № 838.

618

Успенский Б. А. Дуалистический характер русской средневековой культуры (на материале «Хождения за три моря» Афанасия Никитина) // Избранные труды. М., 1994. Т. 1. С. 257–258.

619

Приношу благодарность Л. В. Мошковой за помощь при работе над текстом.

620

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. 6. С. 71–73.

621

Пасха в високосный 1660 г. пришлась на 22 апреля.

622

См.: Творения иже во святых отца нашего Василия Великого, архиепископа Кесарии Каппадокийския. СПб., 1911. Т. 2. С. 100-108.

623

Vorlaufinger Katalog Kirchenslavischer Homilien des beweglichen Jahreszyklus. Aus Handschriften des 11-16 Jahrhunderts vorweigend ostslavischer Provenienz / Zusammengestellt von Tat’jana V. Certoriskaja unter der Redaction von Heinz Miklas. Westdentscher Verlag, 1994. S. 755.

624

Здесь и далее текст, взятый в угловые скобки, в документе зачеркнут.

625

Строка утрачена — сохранилось «прикосновением бла...».

626

Пименова Л. А. Как судейский крючок женился на герцогине, или Три версии одной истории // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 1999 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 2. М., 1999. С. 236-266.]

627

Ebbighausen R., Neckel S. Anatomie des politischen Skandals. Frankfurt a. M., 1989.

628

Antoine M. Le Conseil du Roi sous le regne de Louis XV. Geneve, 1970. P.261-262.

629

Задача упрощалась тем, что Антуан в своей книге дает отсылки к архивным фондам, касающимся де Жьяка.

630

Герцоги, как правило, заключали браки либо в своей среде, либо с дочерьми родовитых военных. Если они снисходили до дочерей дворян мантии, то в таких случаях отец невесты обычно являлся министром или президентом Парламента. Брачные союзы между семьями герцогов и финансистов были крайне редки (см.: Labatut J.

Р. Les dues et pairs de France au XVIIe siecle. P., 1972. P. 140-141, 193).

631

Correspondance complete de la marquise du Deffand. P., 1865. Vol. 1. P. 16.

632

Ibid. P. 37.

633

Crequy V. de. Souvenirs de la marquise de Crequy de 1710 a 1803. P., 1840-1842. T. 2. P. 5.

634

Correspondance secrete entre Marie-Therese et le comte de Mercy-Argen- teau / Ed. A. d’ Arneth, M. A. Geffroy. P., 1875. Vol. 2. P. 66.

635

В Лувре хранится портрет герцогини де Шон в образе Гебы кисти Ж.- М. Натье.]

636

Senac de Meilhan G. Le Gouvemement, les moeurs et les conditions en France avant la Revolution. P., 1862. P. 318-320.

637

Элиас H Придворное общество: Исследования по социологии короля и придворной аристократии. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 138-142.]

638

Crequy V. de. Op. cit. T. 5. P. 236-244.

639

Chaussinand-Nogaret G. Les financiers de Languedoc au XVIIIe siecle. P„ 1970. P. 280-281.

640

Goncourt E., J. de. Portraits intimes du XVIIIe siecle. P., 1879. P. 209.

641

О возникшем на этой почве конфликте между двумя дамами см.: Correspondance complete de la marquise du Deffand. Vol. 1. P. LXV, 224.

642

Описание этого скандала см.: Chroniques pittoresques et critiques de Г Oeil de boeuf. P., 1832. T. 8. P. 99-100.

643

Laine P.-L. Liste genealogique de noble et illustre famille Giac en Auvergne et en Guienne. P., 1847. P. 3-4; Dictionnaire de biographie fran^aise. Fasc. XC. P., 1982. P. 1431-1432.

644

Goncourt E., J. de. Op. cit. P. 210.

645

Correspondance secrete entre Marie-Therese et le comte de Mercy- Argenteau. T. 2. P. 66.

646

Crequy V. de. Op. cit. T. 2. P. 5-6.

647

Correspondance secrete entre Marie-Therese et le comte de Mercy-Argen- teau. T. 2. P. 66.

648

Когда в 1788 г. де Жьяк стал добиваться возмещения убытков, понесенных в результате отрешения его от работы в королевском совете, то в составленной им докладной записке он, помимо всего прочего, доказывал свое происхождение от знатных предков. Он с негодованием писал о том, как после первой женитьбы недоброжелатели стали распространять при дворе порочащие его слухи, что он-де всего лишь сын прокурора (Archives Nationales (далее: AN). Н 1455. № 127). Очевидно, эти слухи о низком происхождении де Жьяка были связаны с разницей в социальном статусе между ним и супругой-герцогиней. Служба генерального контроля финансов в своих замечаниях по поводу этой записки на сей счет высказалась так: «Г-н де Жьяк доказывает свое происхождение, хотя его уже не оспаривают» (AN. Н 1455. № 123). В изданной в XIX в. генеалогии рода де Жьяков он именуется даже маркизом, но генеалогист не уточняет, с какого времени Марсьяль-Анри носил этот титул (см.: Laine P.-L. Op. cit. Р. 3-4).

649

Сгёдиу V. de. Op. cit. T. 2. P. 7.

650

Correspondance secrete, politique & litteraire, ou memoires pour servir а Г histoire des cours, des societes & de la litterature en France, depuis la mort de Louis XV. L., 1787. T. 2. P. 61. Интендант Парижа Бертье де Совиньи, купивший должность у де Жьяка, будет растерзан парижской толпой в июльские дни 1789 г.

651

Senac de Meilhan G. Op. cit. P. 319.

652

Correspondance complete de la marquise du Deffand. Vol. 1. P. LXVI.

653

Chamfort S.-R.-N. Produits de la civilisation perfectionnee: maximes et pensees; caracteres et anecdotes. P., 1905. P. 161-162. Шамфор отводит роль нежеланного мужа герцогу де Шону, что явно ошибочно. Герцог скончался в 1769 г., задолго до своей супруги. Она умирала, будучи женой де Жьяка.

654

Laine P.-L. Op. cit. Р. 3-4; Rey A. Martial de Giac // Memoires de la Societe historique et archeologique de Г arrondissement de Pontoise et du Vexin. Pontoise, 1903. T. XXV. P. 74-81.

655

Crequy V. de. Op. cit. T. 2. P. 6.

656

Согласие дофины требовалось, так как герцогиня де Шон входила в ее свиту.

657

Correspondance secrete entre Marie-Therese et le comte de Mercy- Argenteau. T. 2. P. 66.

658

В основу этого многотомного издания легла рукописная газета литератора Башомона, которая поначалу циркулировала в одном из парижских салонов, а затем стала печататься за границей. В интересующий нас период «Секретные записки» составляли преемники Башомона: в 1770-е гг. это был Пиданза де Меробер, а в 1780-е — Муфль д’ Анжервиль.

659

Речь идет о привилегии сидеть на табурете во время королевских званых ужинов, которой пользовались герцогини.

660

Memoires secrets pour servir a 1’ histoire de la republique des lettres en France depuis MDCCLXII jusqu’a nos jours. L., 1786. T. 21. P. 217.

661

Labatut J.-P. Op. cit. P. 188-190. Заметим, что ни современники, ни историк не сочли этот брак скандальным. Впрочем, в данном случае жених был хотя и дворянином мантии, но все-таки министром, а не докладчиком прошений.

662

Barbier Е. J. F. Journal historique et anecdotique du regne de Louis XV. P., 1847-1856. 8 vols. Vol. III. P. 74.

663

Bluche F. L’ origine des magistrats du parlement de Paris au XVIIIe siecle (1715-1771). Dictionnaire genealogique. P., 1956. P. 23.

664

Antoine M. Op. cit. P. 256-260.

665

Crequy V. de. Op. cit. T. 5. P. 194.

666

Memoires secrets. L., 1786. T. 27. P. 155.

667

Voltaire F. M. Siecle de Louis XIV. P., 1847. P. 338.

668

Ibid.

669

Laine P.-L. Op. cit. P. 3-4.

670

Crequy V. de. Op. cit. T. 2. P. 7.

671

Correspondance secrete, politique & litteraire. L., 1787. T. 10. P. 62.

672

Элиас Н. Указ. соч. С. 67.]

673

ChamfortS.-R.-N. Op. cit. Р. 121-122. Имеется и другой вариант этой же остроты. Мадам де Шон будто бы сказала, «что в глазах буржуа герцогине всегда не больше тридцати лет» (Correspondance complete de la marquise du Deffand. Vol. 1. P. LXVI). Если эта женщина и говорила что-либо подобное, то версия Шамфора передает ее слова, несомненно, ближе к оригиналу. Другая версия, которая пользуется гораздо большей популярностью и охотно повторяется многими авторами, похожа на хорошо отшлифованный временем афоризм, утративший связь с обстоятельствами своего появления на свет. Реальная мадам де Шон не назвала бы де Жьяка «буржуа», так как он, в отличие от нее самой, принадлежал к старому дворянскому роду.

674

Morvan de Bellegarde J.-В. Reflexions sur le ridicule, et sur les moyens de 1’ eviter, ou sont representez les differens Caracteres & les Moeurs des Per- sonnes de ce Siecle. 7e ed. augmentee. Amsterdam, 1707. P. 384-385.

675

Correspondance secrete entre Marie-Therese et le comte de Mercy- Argenteau. T. 2. P. 69-70.

676

О женитьбе де Жьяка на герцогине вновь заговорили в 1780 г. в связи с тем, что опальный докладчик прошений обратился к королю с ходатайством снять с него обвинения и восстановить во всех правах в королевском совете. О письме, составленном де Жьяком на имя короля, речь пойдет ниже.

677

Correspondance secrete, politique & litteraire. T. 10. P. 62.

678

Де Жьяк, доказывая, как несправедливо с ним обошлись, постоянно подчеркивал тот факт, что под докладной запиской стояло всего 14 подписей. Для того чтобы вынести обвинение против судьи, требовалось собрать не менее двух третей голосов членов той корпорации, к которой он принадлежал, а в совете было свыше 140 членов (Memoire pour M-r de Giac // AN. H 1455. № 127).

679

Relation de M. d’ Aguesseau // AN. К 522. № 6. F. 2.

680

Relation de M. d’ Aguesseau // AN. К 522. № 6. F. 3.

681

Ibid. F. 4.

682

Ibid. F. 3.

683

22 novembre 1773. Lettre adressee au Roy par 19 de MM. les Conseillers d’ Etat // Ibid. F. 4.

684

Ibid.

685

Memoire adresse au Roi par M. de Giac et qu’il m’a adresse le 24 Juillet 1778//Ibid. F. 6.

686

Correspondance secrete, politique & litteraire. T. 10. P. 62-63.

687

Los Angeles Times. 1997. Jan. 19; Buzz, 1977, Apr. Информацию об этом деле мне любезно предоставил американский социолог Джон Уайтли.

688

О дискуссии по этим вопросам в историографии см.: Goodman D. Public Sphere and Private Life: Toward a Synthesis of Current Historiographical Approaches to the Old Regime // History and Theory. 1992. Vol. 31. № 1.

689

Correspondance secrete, politique & litteraire. T. 10. P. 62.

690

О реформе Мопу см.: Egret J. Louis XV et Г opposition parlementaire. P., 1970; Echeverria D. The Maupeou Revolution. Louisiana State Univ. Press, 1985.

691

Речь идет о мадам Дюбарри. Неприязнь королевской четы к последней фаворитке покойного монарха была общеизвестна, и де Жьяк, стремясь выставить себя в как можно более выгодном свете, не преминул записать ее в число своих врагов.

692

Memoire pour M-r de Giac // AN. H 1455. № 127.

693

Как мы уже знаем из «Секретной корреспонденции», это произойдет спустя полтора года, в 1775 г., когда бывшая дофина Мария- Антуанетта уже станет королевой Франции.

694

Этот слух не подтвердился.

695

Hardy S.-P. Mes loisirs, ou Journal d’ Evenemens, tels qu’ils parviennent a ma connoissance, commengant а Г annee 1772 // Bibliotheque Nationale de France, manuscrits frangais 6681 (mf. 2567). P. 237.

696

См. об этом: Thomas Ch. La reine scelerate: Marie-Antoinette dans les pamphlets. P., 1989.

697

Михина E. M. Недолгая жизнь Николая Сунгурова // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2003 / Под ред. М. А. Бойцова и И. Н. Данилевского. Вып. 5. М., 2003. С. 126-162.]

698

Центральный исторический архив г. Москвы (далее: ЦИАМ). Ф. 94. Оп. 1. Д. 40.

699

Московский некрополь. СПб., 1908. Т. 3. С. 174.

700

ЦИАМ. Ф. 203. Оп. 744. Д. 1905. Л. 363 об.

701

Герцен А. И. Былое и думы. Ч. 1-5. М., 1969. С. 132, 134-136.

702

Костенецкий Я. И. Воспоминания из моей студенческой жизни // Русский архив. 1887. Кн. 1. С. 99-117, 229-242, 321-349; Кн. 2. С. 73- 81,217-242.

703

Костенецкий Я. И. Воспоминания из моей студенческой жизни // Русский архив. 1887. Кн. 2. С. 73-76.

704

Костенецкий Я. И. Воспоминания из моей студенческой жизни // Русский архив. 1887. Кн. 2. С. 235-236.

705

Эйхенбаум Б. М. «Тайное общество Сунгурова» (по неизданным документам из Архива III отделения Собственной ЕИВ канцелярии) // Заветы (СПб.). 1913. № 3. Отд. 2. С. 15-37; № 5. С. 45-63.

706

Там же. № 3. Отд. 2. С. 16, 17, 34.

707

История Москвы. М., 1954. Т. 3. С. 408-410.

708

Федосов И. А. Революционное движение в России во второй четверти XIX века (революционные организации и кружки). М., 1958. С. 92- ЮЗ.

709

Насонкина Л. И. Московский университет после восстания декабристов. М., 1972. С. 227-262.

710

Государственный архив Российской федерации (далее: ГАРФ). Ф. III Отделения, 1-я экспедиция, 1831 г. Д. 353.

711

ЦИАМ. Ф. 16. Оп. 31. Д. 470.

712

Российский военно-исторический архив (далее: РГВИА). Ф. 801. Оп. 64/5, 1832 г., св. 2. Д. 2. Ч. 1-4. Экстракт этого дела см.: Сазонов. Тайное общество (Военно-судное дело 1831 г. по архивным данным) // Русский архив. 1912. Вып. 12. С. 481-495. Далее ссылки на материалы трех указанных следственных дел из ГАРФ, ЦИАМ и РГВИА даются в тексте; дела обозначаются соответственно литерами А, В и С и указываются номера листов (для последнего дела — также номер части).

713

Сведений об обучении Сунгурова в Благородном пансионе мне ни в фонде Московского университета, ни в фонде попечителя Московского учебного округа обнаружить не удалось. В то время в университете учился другой Николай Сунгуров (Николай Алексеевич), окончивший Владимирскую гимназию (ЦИАМ. Ф. 418. On. 119. Д. 353). Возможно, отсюда и возникли слухи, повторенные Герценом, что «наш» Сунгуров окончил университетский курс.

714

Очки в те времена воспринимались как знак некоего вольномыслия (см.: Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII — начало XIX века). СПб., 1994. С. 129).

715

Костенецкий Я. И. Указ. соч. Кн. 2. С. 73-74.

716

Костенецкий Я. И. Указ. соч. Кн. 2. С. 73.

717

Дело это темное. Есть основания предполагать, что и в доносе на поляков Поллоник опередил Сунгурова (А, л. 2), однако характер поступка последнего от этого ничуть не меняется.

718

«Что и точно подействовало очень хорошо», — пояснит он потом. И еще любопытная подробность: Сунгуров так увлекся своей ролью, что выговаривал Муханову, зачем поляки арестованы на квартирах, а не в пути (в последнем случае было бы легче доказать их вину). «На что он, г. Муханов, сказал ему, чтоб не беспокоился и что это уже не его дело, вмешиваться в дела правительства, которое само знает, как действовать» (С., ч. 3, л. 386).

719

Муханов оттягивал очную ставку сколько мог. Любопытны приводившиеся им отговорки: «по болезни», «по случаю не совершенно оставившей меня болезни», «если ничто не воспрепятствует» и т. д. (С, ч. 3, л. 266-284). Сунгуров, подписывая свои показания военному суду, выразил недоверие председателю: «он при даче мне очной ставки с г. полковником Мухановым явно его обстаивал (так!), делал заграждения речам моим и показал свое пристрастие...» (С, ч. 3, л. 400 об.).

720

См также: ГАРФ. Ф. III Отделения. 1831 г. Д. 507.

721

Так в тексте не один раз. Остается предположить, что Сунгуров только слышал эту фамилию, но не знал, как она пишется.

722

Приведем этот план так, как он изложен в доносе Поллоника. «.. .Во время холеры, ежели Москва будет оцеплена, завладеть сею столицею <.. .> Взяв столицу, читать составленную конституцию; а г. московского военного генерал-губернатора захватить и держать в виде аманата (заложника. — Е. М.) с тем, чтобы он предписал окружным губернаторам около Москвы выслать депутатов к выслушанию конституции. К завладению столицы полагают употребить квартирующую здесь артиллерийскую роту и идущую таковую же из Орла; в чем также полагают надежду на польских офицеров и русских, вступивших в их общество».

На другой день Поллоник добавил к изложенному Сунгуровым плану следующее: «Как у нас находится из 16-й дивизии 57 человек офицеров, которые из своей дивизии по крайней мере 1500 человек солдат имеют на своей стороне и готовых заодно с ними действовать, также в селении Хорошове, говорил, находится около ста человек солдат, присланных из польской армии, которые готовы каждую минуту к возмущению, лишь бы только выдать им оружие, да общество их, говорил, может выставить 1000 человек; первым долгом по завладении артиллериею поставляли они возмутить находящихся на фабриках людей и всю чернь московскую, которых они надеялись привлечь, сей час дав им разбить питейные домы и обещая им богатый грабеж, завладеть всеми присутственными и прочими местами, где казенные суммы находятся, по завладении ими выдать солдатам и всей черни, приставшей к их шайке, большое денежное награждение. Тех же (особливо купечество), которые не пристанут добровольно к скопищу, заставить насильно повиноваться; взяв же прочие присутственные места и служащих в них, иных деньгами, обещанием больших мест привлечь на свою сторону. Когда же они не будут нужны, можно избавиться от них виселицею. Далее, как полиция и прочие команды, учрежденные для надсмотру за порядком, всегда народ ненавидит <.. .> то непременно, для удовлетворения их ненависти и для большего привлечения к себе черни, всех перевешать или предать на волю пьяной и буйной черни как их утеснителей; потом освободить всех арестантов, которые верно будут на стороне освободителей; далее, взять непременно арсенал, хотя здесь и мало оружия, но сколько есть раздать его народу». Потом следовал уже известный нам пункт о генерал-губернаторе, депутатах и конституции и далее: «Разослать по всем губерниям прокламации к народу для возбуждения ненависти к государю и правительству в таком роде: что, как теперь из донесений о действиях с польскими мятежниками никакого нет известия о цесаревиче Константине Павловиче, то внушить народу, что цесаревич Константин Павлович шел в Россию с войсками польскими для того, чтобы отобрать всех крестьян от помещиков и сделать их вольными, не брать с них никаких податей, равно как с мещанства и с прочих платящих подати классов, а жить всякому для себя, кто как хочет, и что за это государь велел заключить цесаревича в крепость или даже, можно сказать, и умертвил, чем можно весь простой народ привлечь на свою сторону. Потом составить шайку тысяч в пять человек, пойти на Тулу и взять оружейный завод, где находится до 6 тысяч человек оружейников, которые угнетены наравне с каторжанами и которые по первому призыву и по раздании им денег будут с охотою каждый день доставлять по нескольку сот или тысяч ружей <.. .> Если же все эти планы их не исполнятся, то тогда им можно будет очень легко бежать, только пробраться до Архангельска, а там, как гражданский тамошний губернатор Филимонов в их обществе и сам должен будет опасаться открытия и бежать, то он приготовит им корабли, и они могут бежать в Англию или куда им будут угодно» (С, ч. 1, л. 5 об., 7 об. — 8 об.).

723

В Кривцах тоже проводились, видимо, определенные розыскные действия, но в документах следствия это отражения не нашло. Но об этом свидетельствует одно слово в клировых ведомостях сельской церкви. В графе о поведении местного священника, заполнявшейся его начальством (благочинным), Наума Петрова, определенного в Кривцы еще в 1800 г., награжденного крестом в память 1812 г., всегда аттестовали так: «поведения честнаго». И вдруг в 1834 г. появляется запись, дотоле ни разу мне не встречавшаяся и поставившая меня в тупик (в то время я еще не знала истории Николая Сунгурова). Теперь сообщалось, что поведения он «скрытного» (ЦИАМ. Ф. 203. Оп. 744. Д. 1957. Л. 346).

724

См.: Аксенов А. И. Генеалогия московского купечества XVIII века. М., 1988. С. 63,86.

725

Возможно, в публикации опущены какие-либо важные для нас детали, но архивных соответствий этим данным мне пока обнаружить не удалось.

726

Материалы для истории московского купечества. М., 1886. Т. 4. С. 252.

727

Там же. Т. 4, приложение 1. М., 1887. С. 3.

728

Аксенов А. И. Указ. соч. С. 63-64.

729

См.: Романович АЕлаватинский А. Дворянство в России от начала XVIII века до отмены крепостного права. Киев, 1912. С. 230; см. также: Шепелев Л. Е. Чиновный мир России. XVIII — начало XX века. СПб., 1999. С. 152-153.

730

ЦИАМ. Ф. 4. Оп. 6. Д. 1156. Л. 4.

731

Романович-Славатинский А. Указ. соч. С. 22-23.

732

См.: Андреев А. Ю. Московский университет в общественной и культурной жизни начала XIX века. М., 2000. С. 192-206; Кулакова И. П. Московский университет в историко-культурной среде XVIII века: Канд. дис. М., 2002.

733

Дмитриев М. Главы из воспоминаний моей жизни. М., 1998. С. 69.

734

Жестокость наказания Сунгурова, затем смерть его, по-видимому, сделали его в глазах университетского сообщества скорее героем, чем доносчиком (вопрос о доносительстве поставил Костенецкий только спустя несколько десятилетий). Зато к Поллонику, оправданному судом и продолжившему учебу в университете, имя доносчика приклеилось прочно. Окончив университет, он не мог найти себе места — «по разнесшемуся в Москве об этом слуху», «претерпевая разные упреки и насмешки». Он обращался в III Отделение, рассчитывая сначала, что за его «услугу» его «государь определит на службу», однако Бенкендорф распорядился объявить просителю, что «во вверенной мне части вакансий не имеется». Поллонику пришлось выпрашивать хотя бы место письмоводителя. Вообще, следователи к оказавшему им «услугу» Поллонику отнеслись достаточно пренебрежительно, даже не записав правильно его фамилию: в доброй половине документов он именуется Поллониным (А, л. 488, 489,513,540).

735

ЦИАМ. Ф. 16. Оп. 31. Д. 680.

736

См.: Голубовский Д. А. Извет как исторический источник. М., 2001 (рукопись).

737

Куприянов А. И. «Пагубная страсть» московского купца // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 1996 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 1. М., 1997. С. 87-106.]

738

Литвак Б. Г. Коллоквиум североамериканских историков-русистов // Отечественная история. 1995. № 4. С. 221.

739

Лебина Н. Б., Шкаровский М. В. Проституция в Петербурге (40-е годы XIX века — 40-е годы XX века). М., 1994. С. 6, 7.

740

Карпинский С. «Ввезен из-за границы...»? Гомосексуализм в русской культуре и литературе // Литературное обозрение. 1991. № 11. С. 104— 107. См. также: Levin Е. Sex and Society in the World of Orthodox Slavs (900-1700). Ithaca; L., 1989; Sexuality and Body in Russian Culture. Stanford, 1993.

741

Преображенский А. А. «Памятная книга» московского купца середины XIX века // Российское купечество от средних веков к новому времени. М., 1993. С. 140-143.

742

Центральный государственный архив г. Москвы. Ф. 2330. Оп. 1. Д. 986. Л. 24 (далее: ЦГАМ; при цитировании дневников П. В. Медведева указываются только номера дел и листов).

743

Д. 984. Л. 25, 29 об.

744

Д. 986. Л. 1 об.

745

Там же. Л. 8.

746

Д. 986. Л. 2, 19 об.

747

Д. 984. Л. 28 об.; Д. 986. Л. 22.

748

Д. 984. Л. 13 об., 23.

749

Д. 986. Л. 39 об.

750

Д. 986. Л. 62 об.

751

Там же. Л. 5 об.

752

Д. 984. Л. 13 об.

753

Там же.

754

Д. 986. Л. 4 об., 70.

755

Там же. Л. 34 об.

756

Там же. Л. 36 об. — 37.

757

Д. 986. Л. 5.

758

ЦГАМ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 5993.

759

Там же. Ф. 203. Оп. 290, 291, 292.

760

Д. 986. Л. 5 об.

761

Д. 984. Л. 18 об.

762

Д. 986. Л. 43.

763

Дымман Е. Наука жизни, или Как молодому человеку жить на свете. СПб., 1859. С. 306.

764

ЦГАМ. Д. 984. Л. 11, 12.

765

Там же. Л. 12.

766

Там же. Л. 39 об.

767

Д. 984. Л. 39 об.

768

Там же. Л. 32.

769

Дымман Е. Указ. соч. С. 301.

770

Д. 986. Л. 40.

771

Д. 986. Л. 16.

772

Там же. Л. 43.

773

Кузнецов М. Историко-статистический очерк проституции и развития сифилиса в Москве. СПб., 1871. С. 104, 118, 126–128.

774

Д. 986. Л. 31.

775

Д. 986. Л. 7.

776

Там же. Л. 50.

777

Д. 986. Л. 30–31.

778

Там же. Л. 31 об.

779

Там же. Л. 40 об.

780

Там же. Л. 46.

781

Там же.

782

Замоскворечье, или Вот как живет да поживает русское купечество нынешнего мудреного, промышленного XIX века. М., 1859. С. 26.

783

Д. 986. Л. 46.

784

Там же. Л. 43 об.

785

Д. 984. Л. 26 об.

786

Смирнов В. П. Судьба одной речи (18 июня 1940 года: эпизод — событие — символ) // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 1999 / Под ред. Ю. Л. Бессмертного и М. А. Бойцова. Вып. 2. М., 1999. С. 171–194.]

787

Marechai Petain. La France nouvelle. Appels et messages. 17 juin 1940 — 17 juin 1941. P., 1941. P. 15-16. В этом официальном сборнике речей Петэна сказано: «Надо постараться прекратить борьбу». По сравнению с радиовыступлением текст был фальсифицирован, чтобы избавить Петэна от обвинений в призыве к капитуляции. Подробнее см.: Ferro М. Petain. Р., 1987. Р. 87-88.

788

Churchill W. War Speeches. 1940-1945. L., 1946. P. 3-4.

789

Речь де Голля не записывалась на пленку; сохранился только ее письменный текст. См.: Lacouture J. De Gaulle. Р., 1984. Т. 1. Р. 371.

790

Discours et messages du general de Gaulle. 18 juin 1940 — 31 decembre 1941. L., 1942. P. 1-2. Рус. пер. см.: Голль Ш. де. Военные мемуары. М., 1957. Т. 1. С. 331-332.

791

Lacouture J. Op. cit. Т. 1. Р. 273-279.

792

Nogueres L. Le veritable proces du Marechai Petain. P., 1955. P. 603-605.

793

Journal officiel de la Republique fran^aise. Lois et decrets. 1940. 10. XII. P. 6044.

794

Discours et messages du general de Gaulle. P. 3, 4, 17 etc.

795

В 1940 г. оставался в живых еще один маршал Франции — Луи Франше д’ Эсперз, но он был инвалидом.

796

Lacouture J. Op. cit. Т. 1. Р. 70-73.

797

Голль Ш. де. Указ. соч. Т. 1. С. 120.

798

Gaulle Ch. de. NQXS Г armee de metier. 2me ed. Alger, 1944. P. 50.

799

Churchill W. The Second World War. L., 1951. Vol. II. P. 213.

800

Ibid.

801

Churchill ffl. War Speeches. P. 23.

802

Churchill W. The Second World War. Vol. II. P. 354-355.

803

Голлъ Ш. де. Указ. соч. Т. 1. С. 29.

804

Discours et messages du general de Gaulle. P. 20.

805

По свидетельству близкого сотрудника де Голля М. Шумана, генерал был убежден, что «в один прекрасный день Германия объявит войну СССР». См.: Michel Н. Les courants de pensee de la Resistance. P., 1962. P. 222.

806

Michel H. Les courants de pensee de la Resistance. P. 222.

807

Amouroux H Le 18juin 1940. P., 1964. P. 364-368.

808

В наиболее полной форме эти идеи изложены в посланиях Петэна 11 июля, 2 и 11 октября 1940 г. См.: Marechai Petain. Op. cit. P. 27-31, 67- 71, 73-84.

809

Подробнее см.: Laborie P. L’ opinion frangaise sous Vichy. P., 1990. P. 223-228.

810

Le Temps. 1940. 20.XI.

811

Paris-Soir. 1940. 24.VIII.

812

Le Petit Dauphinois. 1940. 10.X.

813

Laborie P. Op. cit. P. 230.

814

Ibid. P. 239.

815

Le Temps. 1941. l.III.

816

Ibid. 1940. 20.XII.

817

Ibid. 21.XI.

818

Ibid. 1941.29.1.

819

LaCroix. 1940. 15.XI.

820

Ibid. 1941. 17.V.

821

Aron R. Histoire de Vichy. 1940-1944. Р., 1954. Р. 162-163.

822

Le Temps. 1940. 28.XII.

823

Ibid. 1941.

824

На самом деле Манифест ФКП появился, видимо, во второй половине июля 1940 г. Его главным автором был Ж. Дюкло; М. Торез тогда находился в Москве.

825

Манифест 10 июля распространялся в виде листовок без указания даты. Его полный текст напечатан: L’ Humanite clandestine. 1939-1944 / Sous la redaction de G. Willard. P., 1975. T. 2. P. 515-516.

826

Подробнее см.: Смирнов В. П. Коминтерн и поражение Франции // Вторая мировая война: Актуальные проблемы. М., 1995. С. 28-35.

827

Liberte. 1941. №3. lOjan.

828

Note № 9 au sujet de Г activite seditieuse des partisans de Г ex-general de Gaulle du 15 fevrier au 28 fevrier 1941 // Трофейные документы.

Центральный государственный архив Октябрьской революции СССР (далее: ЦГАОР). Ф. ЗА-14. Оп. 1. Д. 2 (ныне — ГАРФ).

829

Там же. Д. 4.

830

La copie d’ une note relative a 1’ activite seditieuse des partisans de Г exgeneral de Gaulle de septembre au 15 novembre 1940 // Там же. Д. 1.

831

Bureau M. A. Le movement gaulliste. 25.XL 1940. Synthese sur le mouvement gaulliste en France, aux colonies, а Г etranger // Там же. Ф. 3A-146. On. 1. Д. 1.

832

Там же.

833

Там же.

834

Там же.

835

Архив внешней политики Российской Федерации (далее: АВП РФ).

Ф. 013. Оп. 3. Папка 9. Д. 136. Л. 77.

836

Там же. Л. 6.

837

The Daily Herald. 1940. 19.VI.

838

Bulletin officiel des forces fran?aise libres. L., 1940. 15 ao?t. P. 1.

839

См., например: The Times. 1940. 2.VII, 9.VII, 8.VIII.

840

Правда. 1940. 21.VI; Известия. 1940. 24.VI.

841

См., например: Известия. 1940. 26.VI, 29.VI, 4.VIII.

842

Inspection g?n?rale des Services des Renseignements g?n?raux. La pro- pagande anglaise et anti-allemande en Zone libre // ЦГАОР. Ф. 3А–14. Оп. 1. Д. 6.

843

Foucaucourt H. de. Naissance du mythe gaulliste. P., 1984. P. 112.

844

L' Oeuvre. 1940. 28.VIII.

845

Ibid. 24.VIII.

846

L' Effort. 1940. 27.VIII.

847

Laborie P. Op. cit. P. 311.

848

Gaulle Ch. de. M?moires de guerre. P., 1959. T. 3. P. 277.

849

Michel H. Les courants. P. 30.

850

Michel H. Les courants. P. 28–31.

851

Speeches of General de Gaulle. L., 1942. Vols. 1–2; Discours et messages du g?n?ral de Gaulle (18 juin — 31 decembre 1941). L.; N. Y.; Toronto, 1942; G?n?ral de Gaulle. La France n'a pas perdu la guerre. Discours et messages. N. Y., 1944.

852

Barr?s Ph. Charles de Gaulle. N. Y., 1941; Gaulmier J. Les ?crits du g?n?ral de Gaulle. Beyrouth, 1942.

853

Aglion R. L' ?pop?e de la France combattante. N. Y., 1943; Grand Combe F. The Three Years of Fighting France. L., 1943.

854

Lacouture J. Op. cit. T. 1. P. 157.

855

P?tain Ph. Quatre ann?es au pouvoir. P., 1949. P. 35.

856

Proc?s du mar?chal P?tain. Compte rendu in extenso des audiences transmis par le Secr?tariat g?n?ral de la Haute Cour de Justice. P., 1945. P. 9.

857

Ferro M. Op. cit. P. 653.

858

Proc?s du mar?chal P?tain. P. 386.

859

См., например: L' Humanit?. 1945. 19.VI; Le Monde. 1946. 18.VI, 19.VI.

860

Soulairol J. Charles de Gaulle, le lib?rateur. s. l., 1944.

861

Bloch. J.-P. Charles de Gaulle, le premier ouvrier de France. P., 1944.

862

Gourdon P. Le g?n?ral de Gaulle, serviteur de la France. P., 1945.

863

G?n?ral de Gaulle. Discours de guerre. P., 1944–1945. T. 1–3.

864

Michel H. Bibliographie critique de la R?sistance. P., 1964. P. 12.

865

Kerillis H. de. De Gaulle dictateur. Montr?al, 1945.

866

Muselier H De Gaulle contre le gaullisme. P., 1946. P. 39.

867

Ibid. P. 71.

868

Thorez M. La France depuis la capitulation de Rethondes. Moscou, 1944.

P. 216. Во Франции опубликовано в 1945 г. Рус. пер.: Торез

М. Избранные произведения. М., 1959. Т. 1. С. 571.

869

L’ Humanite. 1945. 6.VI.

870

Ibid.

871

Ibid. 12.VI.

872

Ibid. 19. VI.

873

Ibid. 10. VII.

874

Thorez М. Une politique franchise. Р., 1945. Р. 18-19.

875

Thorez М. Fils du people. P., 1949. P. 176-177, 179.

876

Histoire de la France contemporaine. P., 1980. T. VI. P. 18.

877

Подробнее см.: Смирнов В. П. Указ. соч. С. 26-31.

878

ColonelPassy. Souvenirs. P., 1947-1951. T. 1-3.

879

Soustelle J. Envers et contre tout. P., 1950. T. 1-2.

880

Gaulle Ch. de. Memories de guerre. T. 1. L’ Appel. P., 1954.

881

Michel H. Histoire de la Resistance (1940-1944). P., 1950. («Que-sais- je?»). P. 7. Во втором и во всех последующих изданиях этой книги Мишель внес существенное уточнение: «С этого момента родилось Сопротивление за пределами Франции» (курсив мой. — В. С.). Michel Н. Histoire de la Resistance (1940-1944). 2me ed. P., 1958. («Que-sais- je?»). P. 7.

882

Thorez M. Le combat pour la republique et pour 1’ independance nationale // Cahiers du Communisme. 1947. Nov. № 11. P. 1118-1119.

883

Wurmser A. De Gaulle et les siens. P., 1947. P. 54.

884

Ibid. P. 44 45.

885

Ibid. P. 43.

886

Varisere J. Petain avait raison. P., 1949.

887

Ferro M. Op. cit. P. 707.

888

Aron R. Op. cit. P. 94.

889

Ibid. P. 64.

890

Viansson-Ponte P. Histoire de la Republique gaullienne. P., 1970. T. 1. P. 503.

891

Le Monde. 1958. 3.VII.

892

Rousso H. Le syndrome de Vichy de 1944 a nos jours. P., 1990. P. 89.

893

Ibid. P. 19.

894

Le Monde. 1958. 19.VI.

895

Grimal H., Moreau L. Histoire de France. Cours ?l?mentaire. P., 2. P. 93.

896

Audrin E., Audrin M., Dechappe L. Notre France. Son histoire. Cours ?l?mentaire. P., 1958. P. 93.

897

Michel H. Bibliographie critique de la R?sistance. P. 12.

898

Amouroux H. Op. cit. P. 9.

899

Mauriac F.De Gaulle. P., 1964. P. 17.

900

Les lieux de m?moire. La Nation / Sous la dir. de P. Nora. P., 1986. T. 3. P. 307.

901

Gaulle Ch. de. Discours et messages. P., 1970. T. 1–5.

902

Gaulle Ch. de. Lettres, notes et carnets. P., 1980–1985. T. 1–12.

903

Lacouture J.Op. cit. T. 1. P. 5.

904

Bourderon R., Willard G. 1940: de la d?faite ? la R?sistance. P., 1990. P. 106–107.

Content

Акельев Е.В., Велижев М.Б. (сост.).
Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. Антология

О. Е. Кошелева «Микроистория»: несколько слов к читателю новой книжной серии

Е. В. Акельев, М. Б. Велижев И снова «Казус»?

О. Ю. Бессмертная Лаборатория «Казуса»: о статьях Ю. Л. Бессмертного

ЧАСТЬ 1 Размышления о «Казусе», историческом знании и историках

Ю. Л. Бессмертный Что за «Казус»?.. 110

М. А. Бойцов Вперед, к Геродоту! 146

П. Ю. Уваров Апокатастасис, или Основной инстинкт историка 147

Ю. Л. Бессмертный Многоликая история (проблема интеграции микро-и макроподходов) 191

ЧАСТЬ 2 Казусы в поведении, праве и политике на западе и востоке Европы в IX–XX вв.

Н. Ф. Усков Убить монаха...220

Ю. Л. Бессмертный Это странное ограбление… 271

О. И. Тогоева Брошенная любовница, старая сводня, секретарь суда и его уголовный регистр (интерпретация текста или интерпретация интерпретации) 290

М. А. Бойцов Неутешный вдовец, или Тяжба со Смертью 390

П. Ю. Уваров Два брата-адвоката 449

О. В. Дмитриева Йоркширский «Расемон» (провинциальная трагикомедия елизаветинских времен) 479

О. Е. Кошелева Побег Воина 528

Л. А. Пименова Как судейский крючок женился на герцогине, или Три версии одной истории 626

Е. М. Михина Недолгая жизнь Николая Сунгурова 697

А. И. Куприянов «Пагубная страсть» московского купца 737

В. П. Смирнов Судьба одной речи (18 июня 1940 года: эпизод — событие — символ) 786

Сведения об авторах

Комментарии