Гарольд С. Дойч

Заговор против Гитлера. Деятельность Сопротивления в Германии. 1939—1944

От автора

Редко можно встретить другое историческое исследование, при написании которого автор был бы столь же обязан многим людям, так или иначе связанным в свое время с Сопротивлением.

Деятельность оппозиции во всех ее аспектах, включая практические операции и каналы связи, была тщательно законспирированной. Каких–либо официальных документов, касающихся второго этапа этой деятельности, практически не сохранилось – заговорщики старались оставлять как можно меньше следов. Документы, касающиеся посредничества Ватикана в установлении контактов внутригерманской оппозиции с английским правительством, судя по всему, повсеместно систематически уничтожались в ходе работы; а те, которые сохранились, возможно, надежно спрятаны в британских архивах и на данный момент являются недоступными для исследователей. Что же касается документов неофициального и частного характера, то они в значительной мере утеряны для истории и ее исследователей: огромное количество таких материалов попало в руки нацистов после неудачной попытки покушения на Гитлера в июле 1944 года, и все эти материалы почти полностью безвозвратно канули в небытие вместе с Третьим рейхом. Другие документы были спешно уничтожены участниками заговора с целью ввести в заблуждение агентов гестапо, идущих за ними по пятам, и таким образом избежать смерти. Та малая толика этих документов и материалов, которая оказалась доступной после 1945 года, позволяет получить лишь отрывочное представление и только о некоторых аспектах деятельности оппозиции, поскольку ее работа была поставлена таким образом, что правая рука зачастую не знала, что делает левая.

Поэтому если основываться лишь на имеющихся письменных источниках, то это навряд ли поможет высветить все темные углы и воссоздать полную картину происходившего. Некоторые исследователи пытались вырваться из этого замкнутого круга, обращаясь напрямую к тем свидетелям и участникам событий, которые были еще живы, однако обычно общались лишь с теми, кто был доступен, так сказать, находился под рукой. В результате полученная информация не позволяла воссоздать полную картину деятельности оппозиции. Поэтому возникла необходимость побеседовать со всеми без исключения участниками этих событий, которые были еще живы, собрать и обработать информацию всесторонне и системно.

Значение этой информации конечно же зависело от той роли, которую играл тот или иной человек в упомянутых событиях, будь то свидетель или непосредственный участник. Безусловно, я всем им очень признателен за то, что они нашли возможным уделить мне свое время и сообщить столь важную для меня информацию. Однако есть несколько человек, которых я хотел бы поблагодарить особо.

Поистине неоценимую услугу оказал мне генерал–майор в отставке Герман фон Витцлебен, предоставив обширный материал, включая личные показания и заявления тех, кто имел отношение к предмету моего исследования.

Наиболее важную и ценную информацию для настоящей книги из всех, с кем довелось общаться, предоставил доктор Йозеф Мюллер, бывший министр юстиции и руководитель ХСС (Христианского социалистического союза) Баварии. Общаясь в общей сложности около трех суток, мы провели более тридцати встреч, во время которых он снабдил меня поистине бесценной информацией, рассказав о своей деятельности по установлению контактов с Ватиканом, а через него – с Англией.

В течение восьми лет я семь раз встречался с преподобным Робертом Ляйбером, который помог мне приоткрыть завесу над той ролью, которую сыграл папа Пий XII в контактах оппозиции с Ватиканом. Весной 1966 года он прочитал предварительный вариант моей рукописи, посвященный этому вопросу. Заключительная встреча была запланирована на 18 февраля 1968 года; но именно утром этого дня Р. Ляйбер скончался. В течение предшествующих четырех дней, несмотря на тяжелое физическое состояние, он посмотрел ту часть книги, которая была посвящена контактам с Ватиканом, и сделал три замечания на полях. Его с трудом удалось разубедить продолжать изучать рукопись вплоть до самых дверей операционной.

Преподобный Жан Шарль–Руа предоставил мне информацию первостепенной важности, полученную от его отца, который был французским послом в Ватикане в период, рассматриваемый в моем исследовании. Я получил доступ к большей части корреспонденции, которую направлял посол Франсуа Шарль–Руа в те критические месяцы.

Я также благодарен тем, кто помог мне получить важную информацию, касающуюся контактов оппозиции с Бельгией и Нидерландами. Так, историческое управление министерства иностранных дел Бельгии предоставило мне возможность ознакомиться с текстом двух телеграмм, полученных из бельгийского посольства в Ватикане. Жан Ванвелкенхайзен из Брюссельского университета любезно предоставил мне возможность сделать копии с сообщений генерала Жоржа Готалса, который был в то время бельгийским военным атташе в Берлине, а также с его комментариями по поводу встречи с генеральным аббатом Премонстрийского ордена Губертом Нутсом.

Особую благодарность и признательность я хотел бы выразить бывшим членам оппозиции, работавшим в германском министерстве иностранных дел, содействие и поддержка которых стали для меня поистине незаменимыми. Это посол Хассо фон Эцдорф, Эрих Кордт, Альбрехт фон Кессель, Вернер Хааг и его жена Инга. Последние помогли мне найти самый важный документальный источник, использованный в настоящей работе, – дневники и бумаги Гельмута Гроскурта. Именно Хааг предоставил мне личный дневник Гроскурта и помог обнаружить его военный дневник, а также сопутствующие документы, которые хранились в одной из почти забытых папок госдепартамента США и которой никто не пользовался с 1946 года.

Как мне неоднократно придется упоминать на последующих страницах данной работы, одной из основных проблем, стоявших перед исследователями данной темы, о чем с сожалением говорили многие из тех, кто занимался тем периодом, являлось отсутствие официальных английских документов. Когда писалась эта работа, срок, после которого разрешалась публикация документов, был сокращен с пятидесяти лет до тридцати. В этой связи можно ожидать всплеска исследовательской активности в 60—70–х годах, которая, возможно, поможет пролить свет на многие противоречивые и еще недостаточно изученные вопросы, связанные с деятельностью оппозиции Гитлеру в начальный период Второй мировой войны. Однако, судя по всему, в отношении контактов оппозиции с Ватиканом этим надеждам вряд ли суждено сбыться. Во время эвакуации союзных войск из Дюнкерка Йозеф Мюллер передал отцу Ляйберу просьбу от группы заговорщиков в Берлине, чтобы Ватикан попросил англичан уничтожить все документы, содержащие информацию о попытках оппозиции использовать Ватикан в качестве посредника для установления контактов с английским правительством. Ватикан, безусловно, был очень рад подобной просьбе, поскольку в случае оккупации Англии гитлеровцами эти документы могли попасть в их руки, что могло иметь для Ватикана негативные последствия. Тогдашний посол Англии в Ватикане покойный герцог Лидский подтвердил, что он передал в Лондон такую просьбу, правда, он отметил, что не знает, была ли она выполнена.

Сейчас можно с уверенностью сказать, что из отправляемых английским послом сообщений тщательным образом отбиралось все, связанное так или иначе с посредническими услугами Ватикана. Многие из них, скорее всего, были уничтожены в соответствии с поступившей от Ватикана просьбой. В то же время часть из них, возможно, хранится в особо засекреченных архивах английского МИДа (с учетом того, что практически вся информация, хранящаяся на многочисленных архивных стеллажах английского внешнеполитического ведомства, относящаяся к контактам с Ватиканом в тот период, является засекреченной, можно с уверенностью утверждать, что именно сюда была помещена значительная часть поступавшей информации по этому вопросу).

Много материала, использованного в данной работе, удалось мне собрать во время годичной стажировки в Германии в 1957—1958 годах, где я работал в качестве исследователя от Центра Фулбрайта. Именно в то время мне удалось познакомиться с некоторыми важными аспектами деятельности антигитлеровского Сопротивления накануне и в годы Второй мировой войны.

Гарольд С. Дойч

Введение

Второй этап заговора против Гитлера

Уже несколько десятилетий прошло со времени краха гитлеровского Третьего рейха, однако интерес к этой теме еще далеко не исчерпан. Постепенно расширяясь, он охватил и деятельность оппозиции нацистскому режиму. При этом возник ряд сложностей в том, чтобы определить действительное место и роль антигитлеровского Сопротивления в раскладе политических сил того времени. Одной из причин этого стал необъявленный союз антигерманских и пронацистских сил. Тому факту, что последователи Гитлера не хотели признавать значение деятельности тех, кто выступал против его агрессивной политики, удивляться не приходится. Однако и в странах антигитлеровской коалиции подход к рассмотрению данного вопроса не был однозначным.

Перед войной и в самом ее начале многие в западных странах с готовностью и охотой верили в существование в Германии мощной оппозиции нацистскому режиму. Подобная убежденность существовала параллельно с надеждой на то, что войны удастся избежать, а если она и начнется, то ее можно будет быстро остановить, не доводя дела до серьезных жертв.

Однако позднее, когда Англия фактически оказалась прижатой к стене и ей пришлось пройти сквозь мучительные испытания, а в США благодушное и самодовольно–беспечное отношение к нацизму сменилось сначала глубокой озабоченностью, а затем яростной решимостью борьбы с ним, первоначальные настроения коренным образом изменились. Теперь было уже неинтересно вникать в то, какая часть германского общества и в какой степени была соучастником нацистского режима. Если бы западные союзники признали наличие в Германии реально существующей действенной и жизнеспособной оппозиции, им бы пришлось умерить свой порыв к свершению возмездия и разжать кулаки, которые были уже готовы для нанесения нокаутирующего удара. Вопрос теперь стоял только так: полная победа, безоговорочная капитуляция и массовое возмездие по отношению к побежденным. В подобной атмосфере все попытки оппозиции заявить о себе были проигнорированы, все ее усилия выйти на контакт с союзниками были пренебрежительно отвергнуты. Когда силы антигитлеровского Сопротивления нанесли наконец в июле 1944 года удар – который, правда, оказался неэффективным и не принес успеха – по нацистскому режиму, в западных странах о заговорщиках говорили с не меньшим пренебрежением и презрением, чем пропагандистская машина Геббельса. Это отношение сохранилось и после войны, и именно оно стало препятствием к тому, чтобы пролить свет на деятельность оппозиции и действительно понять, какую скрытую и невидимую борьбу вели подпольно действовавшие силы антигитлеровского Сопротивления.

В Германии нежелание тщательно изучить и задокументировать деятельность антигитлеровской оппозиции наблюдалось не только среди бывших нацистов. Миллионы немцев, безропотно сносившие нацистский режим, не хотели получить подтверждение того, что сопротивление режиму было в принципе возможно и что многие их соотечественники сделали именно этот выбор, чреватый мученичеством и смертельной опасностью. А чем больше утверждался тезис о практически всеобщем соучастии и попустительстве всех немцев в том, что нацистский режим мог безнаказанно творить, тем больше притуплялось, а то и вовсе снималось чувство личной вины. Признание и подтверждение того, что кто–то сделал иной выбор, было бы равносильно признанию собственной вины и собственной неспособности сделать аналогичный выбор.

Однако со временем эти настроения ослабли и появилось больше возможностей изучить и объективно оценить роль и значение сил Сопротивления нацистскому режиму в период с 1933 по 1945 год. В то же время полноценно и всесторонне исследовать этот вопрос на основе документальных источников по–прежнему затруднительно. Имеющиеся документы по временному периоду распространены крайне неравномерно. Львиная доля их приходится на время, когда произошли хорошо известные драматические события июля 1944 года. И хотя именно в тот момент планы оппозиции реализовались в конкретные практические действия, было бы абсолютно неверным утверждать, что никогда прежде у сил Сопротивления не было более благоприятной возможности для успешного осуществления их планов.

Сопротивление охватило представителей тех слоев германского общества, интересам которых был нанесен прямой ущерб или же их идеалы и чувства были попраны нацистами. Степень активности и решительности участников оппозиции зависела от того, какую общественную группу они представляли (политические, религиозные, военные круги и т. д.), а также от степени их организованности и профессионализма руководителей. Контакты между всеми группами оппозиции, не считая коммунистов[1], начали устанавливаться начиная примерно с 1936 года, однако действенными и достаточно эффективными они стали лишь в середине войны.

А в 1938 году у оппозиции впервые появилась реальная возможность свергнуть нацистский режим. Этому содействовали два благоприятных фактора.

Во–первых, серьезный кризис в отношениях Гитлера с армейским руководством привел к тому, что ряд высших военных чинов примкнул к оппозиции. Без поддержки тех, кто контролировал армию и полицию, нечего было и надеяться на успех в свержении нацистского режима; появление в рядах оппозиции группы военных стало важнейшим для нее приобретением, усилившим в первую очередь подпольно–конспиративную составляющую ее деятельности. Теперь наиболее решительно настроенные представители оппозиции могли использовать в своей деятельности возможности командных и штабных центров германской армии. И хотя среди военных оппозиция была сфокусирована в основном вокруг одного основного центра, но именно он и являлся главным хранителем того самого ключа, который мог открыть ворота, ведущие к власти.

Во–вторых, с 1938 года среди оппозиции, по крайней мере среди наиболее информированных ее представителей, твердо сформировалось понимание того, что политика Гитлера неизбежно ведет к войне. Не пытаясь определить, что играло большую роль – факторы морального характера или сугубо прагматические соображения, – можно смело утверждать, что именно необходимость противодействия возникновению войны стала тем вопросом, по которому мнение всех участников оппозиции было единым. Как избежать войны, а если она все же начнется, то как ее остановить – этот вопрос стал темой постоянного обсуждения в рядах оппозиции и считался столь же важным, как и смещение Гитлера; при этом все понимали прямую взаимосвязь между этими вопросами. А эта взаимосвязь была столь очевидна и велика, что оба вопроса превратились в двуединый. Именно попытки предотвратить развязывание войны стало той основой, на которой оппозиция привлекала в свои ряды новые силы – тех, кто был противником нацистского режима. Становилось все более очевидным, что единственной возможностью избежать войны (а позднее остановить ее) является отстранение Гитлера от власти.

Для того чтобы лучше понять, как действовала оппозиция, следует выделить в ее деятельности ряд этапов или периодов; их даже можно назвать «раундами», во время которых она вела свой «незримый бой». Причем главным ее противником был не Третий рейх, который, к счастью для оппозиции, и не подозревал, что против него замышлялось, а неблагоприятные обстоятельства, подстерегающие ее на судьбоносных поворотах и перепутьях, а также слабость и уязвимость в ее собственных рядах. Каждый «раунд» представлял собой законченный самостоятельный период, когда обстановка внутри страны давала основания быть готовыми к выступлению, поддержка западных держав была более или менее четко обозначена и намечалась, по крайней мере предварительная, дата начала практических действий.

В сжатом виде посредством небольшой таблицы можно выделить четыре основных периода:

Предметом настоящего исследования является второй из вышеупомянутых периодов. О нем за пределами Германии известно меньше всего. Поскольку первый период ассоциируется с Мюнхенским кризисом[2], а во время третьего и четвертого периода произошли широко известные по своей важности и драматизму события, то именно к этим периодам и было привлечено особое внимание. Однако во время второго периода сложилась весьма благоприятная обстановка для осуществления планов оппозиции. Именно в это время ряд высших военных чинов был готов действовать. Только в этот период враждебная Германии иностранная держава[3] положительно отнеслась к планам оппозиции и выразила ей поддержку. И также именно в этот период появился влиятельный международный посредник, которым стал Ватикан, готовый помочь установлению контактов оппозиции с западными державами.

О данном периоде деятельности оппозиции написано очень немного и отрывочно, основные эпизоды обозначены лишь «мазками», причем вся имеющаяся литература издана только на немецком языке, а на других, включая английский, материалов крайне мало. Если об этом периоде вскользь и упоминается, то лишь в контексте исследования «заговора 20 июля 1944 года», которому и посвящены практически все имеющиеся материалы. С тех пор как в 1957 и 1958 годах вышли две прекрасные работы немецких исследователей Э. Хорста и К. Сендтнера, посвященные данному вопросу, ничего действительно ценного и интересного в добавление к их трудам создано не было. Автору этой книги посчастливилось получить доступ к материалам, которые ранее не были доступны для исследователей. В частности, в настоящей работе гораздо более широко, чем когда бы то ни было, использованы свидетельства участников и очевидцев описываемых событий, которые были живы во время работы над книгой. Удалось заглянуть в глубь многих событий, которые раньше рассматривались лишь вскользь и поверхностно, а также пролить свет на то, о чем до этого практически ничего не было известно.

Итак, начнем с того, что же представляла собой оппозиция, попробуем как бы заглянуть внутрь ее.

Глава 1

Что представляла собой оппозиция

20 июля 1944 года в 12 часов 42 минуты пополудни в ставке Гитлера в Восточной Пруссии «Вольфшанце» («Волчье логово») произошел взрыв. Взорвалась пластиковая бомба, спрятанная в портфеле, который за несколько минут до этого был поставлен буквально под ноги Гитлеру. Однако фюреру нацистского рейха повезло. Портфель кому–то помешал, и тот передвинул его за одну из массивных опор стола. Гитлер отделался лишь легкими ранениями, причем настолько легкими, что уже вечером того же дня он встречал на вокзале Муссолини и присутствовал на приеме, который несколько часов спустя был дан в честь прибывшего гостя.

Покушение на Гитлера вызвало во всем мире взрыв слухов и любопытства. А что означало это событие для оппозиции? В Германии официальная оценка произошедшего была быстро озвучена по приказу Геббельса. «Небольшая группка офицеров, кучка отщепенцев, не имеющая никакого отношения к боевым действиям на фронте, бросила вызов Провидению, предав нашего любимого лидера и нашу страну». Реакция на Западе мало чем отличалась от вышеупомянутой, как по форме, так и по содержанию. Произошедшее презрительно назвали «заговором генералов»; так его называли и в течение нескольких последующих лет, а главной его целью определили попытку освободить германский корабль от политического балласта в лице Гитлера, спасти и сохранить таким образом ресурсы и возможности страны для новых завоеваний в будущем. «Генералов» обвиняли в том, что они хотели не дать союзникам одержать решительную и полную победу над Германией, победу, которая лишь одна могла полностью решить «германский вопрос». События, связанные с заговором, впервые вырвались наружу лишь в 1944 году, когда их все увидели воочию, но подготавливались они в течение большей части предыдущего десятилетия. Многие из тех, кого планировалось включить в состав временного правительства, которое оппозиция намеревалась создать в случае успеха заговора, уже рассматривались как кандидаты при аналогичных попытках, готовившихся с 1938 года, когда началась активная борьба против нацистского режима. Уже к тому времени упоминавшиеся кандидаты, а также те, кого они хотели привлечь и на поддержку кого рассчитывали, работали вместе два–три года. Однако более всего в истории антигитлеровской оппозиции впечатляет прочность и твердость ее основного ядра. Разные люди то вступали в ряды оппозиции, то покидали их; те, кто «держал нос по ветру», отходили в сторону при любом неблагоприятном развитии событий, но те люди, которые составляли ее основное ядро, оставались верны своему делу до конца. Включившись в активную борьбу еще до начала войны, они оказались в первых рядах тех, кто не колеблясь «вышел на ринг», готовые к бою, когда гонг возвестил о начале четвертого раунда тем роковым июлем 1944 года.

Как оппозиция объединяла и расширяла свои ряды

Мне бы не хотелось скрупулезно описывать, как расширялись и укреплялись различные группы и силы оппозиции и как шло их частичное объединение до 1938 года, а также подробно останавливаться на основных событиях первого раунда. Сейчас я хотел бы сравнить описываемые события скорее с театральной пьесой, чем с боксерским поединком, и представить главных действующих лиц, а также рассказать об основных событиях вступительного акта. Во–первых, надо ясно понимать, что оппозиция не могла представлять собой единую и четко организованную группу с единым руководством, согласованными общими целями и задачами. Оппозиция в нацистской Германии не была, да и не могла быть организацией со строгой дисциплиной и подчинением, четко следующей единой линии и строго выполняющей все поставленные задачи. Действительно, некоторые тайные организации порой следовали самой жесткой дисциплине, которую их члены должны были соблюдать иногда под страхом смерти. Такие примеры можно было встретить среди некоторых групп Сопротивления в ряде европейских стран во время Второй мировой войны. Но у них было важное моральное преимущество: наличие ясно выраженного внешнего врага и полная поддержка и сочувствие со стороны соотечественников. Это было одной из причин того, что у них была определенная возможность осуществлять контроль как за членами организации, так и за теми, кто работал за ее пределами. Насколько позволяла обстановка, до определенного момента им удавалось сохранять строгую дисциплину среди членов организации, а также «приковывать к позорному столбу» противников и несогласных. Ничего подобного в антинацистской оппозиции в Германии не наблюдалось, если не считать коммунистов, которые придерживались позиции, что для достижения поставленных задач следует использовать все возможные средства.

На первоначальном этапе группы оппозиции формировались стихийно, почти случайно. Люди схожих взглядов группировались вокруг наиболее сильных личностей, разделяющих аналогичные убеждения, чтобы обменяться мнениями и заручиться моральной поддержкой. Аналогичные группы складывались и в других профессиональных и общественных сферах, и между ними возникали неофициальные доверительные контакты. Роль лидера в данном случае была очень велика, поскольку именно лидер мог установить контакты с людьми аналогичного общественного положения в других местах Германии. На следующем этапе возникали связи между оппозиционными группами различных взглядов и мировоззрений. Католики вступали в диалог с протестантами; консерваторы, либералы и социалисты обменивались мнениями и искали точки соприкосновения. Когда речь шла о более узких по составу группах, то сначала возникали контакты строго на местном уровне, а потом уже они распространялись на региональный и федеральный. Иногда, правда, получалось наоборот. Сначала известные в национальном масштабе люди устанавливали контакты между собой, а вслед за этим возникали связи между их последователями и единомышленниками на региональном и местном уровнях.

Таким образом, линии контактов и связей разрастались, однако четкой, устойчивой связи не было, и она часто носила весьма путаный характер. Никто не мог претендовать на контроль за всей возникшей сетью, если этот «винегрет», представлявший собой настоящий лабиринт из запутанного переплетения взаимодействий, можно было назвать организацией или какой–то организационной сетью в строгом смысле этого слова. Элементарные правила конспирации требовали, чтобы каждый знал строго лишь то, что было знать необходимо, а личные контакты были сведены к минимуму; многие друг с другом не были лично знакомы, даже если им и приходилось находиться в одной компании. В этой рискованной и опасной игре не действовал принцип «знание – сила», поскольку владение слишком большим количеством информации было смертельно опасно как для самого человека, так и для его товарищей. Ведь если человек действительно чего–то не знал, он не мог рассказать об этом даже под пыткой[4].

Являлось обычной практикой, что во время встреч участников разных оппозиционных групп личного представления не было вообще[5].

Беседы могли продолжаться до рассвета, и при этом каждый мог знать не более двух–трех человек из всех присутствующих.

«Мотор» оппозиции

Хотя отношения и взаимодействие внутри оппозиции были сложными и напоминали спутанный клубок или причудливую паутину, был один человек, к которому в определенном смысле сходились все нити и который являлся ключевой авторитетной фигурой, а также связующим звеном, обеспечивающим какую–то степень целостности антигитлеровской оппозиции. Таким человеком был Карл Фридрих Герделер, который занимал пост обербургомистра сначала Кёнигсберга, а затем Лейпцига. Некоторое время, правда непродолжительное, он был имперским комиссаром по ценам.

Герделер приобрел широкую известность как экономист государственного уровня, а также управленец муниципального уровня власти. В Германии до прихода к власти Гитлера, чтобы стать руководителем крупного города, требовалось проявить недюжинные, если не исключительные, управленческие способности; только в этом случае была возможность подняться по муниципальной служебной лестнице. Те, кому это удавалось, пользовались столь высокими авторитетом и популярностью, что зачастую рассматривались как серьезные кандидаты на пост рейхсканцлера. И действительно, как Герделер, так и его основной конкурент, обладавший столь же высоким авторитетом, Конрад Аденауэр, работавший в Кёльне, время от времени рассматривались как кандидаты на этот пост, когда речь заходила о перестановках в правительстве.

С учетом этих обстоятельств национал–социалисты не решались уволить его с государственной службы, несмотря на его более чем откровенные критический настрой и неприязнь к фашистскому режиму. Автор настоящей работы лично имел возможность убедиться в глубоком неприятии нацизма Герделером, а также в том, насколько открыто и откровенно он об этом говорил. Собирая информацию и исследуя режим Гитлера под видом изучения изменений в местном управлении, автор посетил в 1936 году Лейпциг и встретился с Герделером. Обычно в начале всех своих встреч тот сразу давал понять свое отношение к режиму Третьего рейха. Так, задав вопрос: «Какая, на ваш взгляд, самая первоочередная и важная проблема, стоящая сейчас перед Германией?», он сам же на него безо всяких раздумий и сомнения и ответил: «Сегодня в Германии в первую очередь необходимо возродить элементарную честность и порядочность». После этого он перечислял своему удивленному собеседнику, как это было и в случае с автором, факты беззакония и произвола со стороны нацистского режима и целый перечень того, что, по его мнению, было незаконным, безнравственным и совершенно непотребным в тех порядках, которые существовали в гитлеровской Германии. При этом он упоминал и те проблемы, которые лично у него существовали в отношениях с нацистами. Провожая в конце беседы гостя до дверей, он показывал ему видный из окна его кабинета памятник Мендельсону, который стоял напротив здания городской ратуши. «Вот одна из моих проблем, – говорил он. – Эти коричневорубашечники добиваются от меня согласия на снос памятника. Но если они его хоть пальцем тронут, я немедленно подам в отставку». Менее чем через год Герделер доказал, что он из тех, кто держит свое слово: когда в его отсутствие памятник был снесен, он ушел в отставку. Такой способный управленец, как он, был желанным кандидатом на руководящую работу в крупных компаниях – ему немедленно поступило предложение занять высший исполнительный пост в знаменитом концерне Круппа. Гитлер лично вмешался, чтобы не дать этому назначению состояться. Крупп предложил Герделеру финансовую компенсацию – тот взял лишь на командировочные расходы, поскольку перед войной ему очень часто приходилось ездить за рубеж.

Герделера называли «главным мотором» оппозиции. С самого начала он стал безусловным лидером входивших в нее консервативно настроенных элементов. Как и большинство государственных служащих, он склонялся к отстаиванию национальных интересов; при этом он был сторонником восстановления умеренной монархической власти. В свою очередь, для входивших в оппозицию либералов и социалистов, которые не были хорошо знакомы ни с ним, ни с его взглядами, было трудно согласиться с тем, чтобы именно Герделер возглавил в будущем коалиционное временное правительство в качестве канцлера. Однако по мере более близкого знакомства подобные опасения и настороженность сменялись доверием[6].

Для тех, кто его знал, Герделер был воплощением надежности, честности, порядочности и справедливости. Нельзя было сомневаться в его искренности, когда он категорически выступал против «заговора внутри заговора», имевшего целью использование свержения нацистского режима для того, чтобы навязать народу Германии какую–либо форму правления против его воли. Немцам, подчеркивал он, должна быть предоставлена возможность самим свободно решать свою судьбу и определять свое будущее.

На последнем этапе существования оппозиции стала просматриваться некоторая тенденция поставить под сомнение лидерство Герделера. Однако носителями таких взглядов были не либералы или социалисты, а идеалистически настроенные молодые аристократы, которые выступали за более решительный разрыв с прошлым страны и практически полный отказ от него. Они считали, что Герделер слишком рьяно выступает за следование национальным традициям, и действительно, во взглядах и действиях Герделера вначале было много такого, что подтверждало подобное мнение. Однако опыт борьбы с самыми реакционными проявлениями крайнего национализма в политике Гитлера явился поистине очищающим как для него, так и для тех, кого раньше относили к «националистам»; в их мировоззрении произошли существенные изменения. Что касается лично Герделера, то таким переменам содействовали его многочисленные поездки за рубеж начиная с 1934 года; особенно способствовала большей широте его взглядов программа систематических зарубежных поездок, которые он осуществлял в 1937—1939 годах. В конце 30–х годов он пришел к убеждению, что международная обстановка того времени позволяла Германии обеспечить свои национальные интересы дипломатическими средствами. Своим друзьям в военных кругах он неоднократно говорил, что если начнется война, то единственным ее виновником будет нынешнее руководство Германии, и что в любом европейском конфликте Германия в конце концов неизбежно потерпит поражение.

Тем не менее, как по мнению молодых участников оппозиции, так и некоторых других, Герделер слишком упорно, если не сказать упрямо, придерживался консервативных взглядов. И хотя искренность его помыслов и действий, а также верность делу оппозиции не ставились под сомнение, все же не было полной уверенности в том, что он обладает достаточной гибкостью ума и готовностью внести поправки в свои идеалы, чтобы успешно решать те проблемы, с которыми пришлось бы столкнуться Германии после окончания войны.

К ценным качествам Герделера относили его умение быстро схватить суть происходящего, великолепную память, которая поражала следователей, допрашивающих его в тюрьме в 1944 году, а также то, что он являлся поистине неистощимым кладезем ценной информации. Однако, наверное, еще большую ценность представляли та преданность делу, энергия и решительность, с которыми он занимался делами оппозиции. Он поспевал буквально везде как в самой Германии, так и за ее пределами. В качестве прикрытия своей деятельности Герделер использовал работу на концерн Роберта Боша, штаб–квартира которого находилась в Штутгарте, который был знаменит на весь мир производством автомобильных запчастей и других разнообразных механических и электротехнических изделий.

Высокого роста, довольно крепкого сложения, в мягкой шляпе и просторном пальто, напоминавшем плащ–накидку, Герделер практически никогда не расставался со своей кривой тростью, чем в какой–то степени отвечал приставшему к нему прозвищу «цирковой наездник».

Доктор Франц Рейтер, один из немногих оставшихся в живых из тех, кто работал вместе с Герделером, так отзывался о неутомимой и разнообразной деятельности этого человека:

«Придя на работу, Герделер сразу заходил ко мне, и затем все заслуживающее внимания направлялось моему начальнику (генералу Томасу). Среди прочего направлялось много писем и документов, а также материалы, касающиеся состояния нашего общего дела, информация по экономическим и военным вопросам, по проблемам, связанным с внутренним положением и внешней политикой.

В 1939 году и в последующие годы я встречал Герделера сотни раз и на Кюрфюрстенштрассе, и в моем частном офисе, и в доме, где я жил, который находился в довольно удаленном месте, и в гостинице, где Герделер постоянно находился».

То же самое могли сказать и другие люди, являвшиеся ключевыми фигурами в сборе разведывательной информации и поддержании контактов. Герделер использовал собранную информацию для подготовки многочисленных аналитических материалов и меморандумов, а также в личных контактах со многими людьми, которых он старался приободрить, «зарядить» на активную работу и помочь им найти свое место в общих усилиях по свержению нацистского режима. Однако, будучи «мотором» оппозиции, он работал чересчур «громко». При первом же общении с епископом Берлинским фон Прейшингом он заявил своему ошеломленному и напуганному собеседнику: «Нацистский режим должен быть искоренен». Когда Герделер был возбужден, он не мог сдерживаться и говорил очень громко и эмоционально. И лишь преданность его сотрудников и друзей позволяла избежать катастрофических для него последствий. Один офицер, который встретился с Герделером в доме знаменитого хирурга Фердинанда Шауэрбуха, пришел в ужас, когда услышал, как шофер Герделера по дороге домой спросил: «Когда же все это кончится? Когда убьют Гитлера?» Этот человек сидел на кухне вместе с хозяином дома и слышал часть того, что Герделер говорил в соседней комнате.

То, что арест Герделера до лета 1944 года даже не рассматривался, остается одной из самых удивительных загадок, связанных с оппозицией. Некоторые из его друзей считали, что разгадка заключалась в том, что, по мнению гестапо, громко лающая собака навряд ли сможет укусить. Вероятнее всего, тот огромный авторитет, которым Герделер пользовался в высших политических, военных и деловых кругах, содействовал тому, что нацисты воздерживались от каких–либо действий против него без исчерпывающих доказательств и улик.

Авторитет Герделера в тех кругах, сотрудничество и поддержка со стороны которых были очень важны для оппозиции, также был одной из причин того, что в оппозиции закрывали глаза на отсутствие какой–либо осторожности со стороны Герделера. Другим серьезным и опасным недостатком Герделера было то, что он нередко выдавал желаемое за действительное. Хотя его постоянный и неистощимый оптимизм помогал поддерживать дух соратников в минуты уныния и разочарования, даже его друзья скептически относились к его прогнозам и оценкам. Однако он обладал такой моральной силой и таким авторитетом, что люди тянулись к нему, как ни к какому другому участнику оппозиции. Поистине с евангельским жаром и страстностью бичевал он преступное беззаконие, бесчеловечность нацистского режима, коррупцию, в которой тот погряз. Никто с таким жаром, доводя буквально до белого каления себя и окружающих, не обрушивался на зверства нацистов по отношению к евреям, а позже и к другим порабощенным народам, на неслыханные издевательства и изуверства, творившиеся в концлагерях. В значительной степени благодаря Герделеру появился еще один пункт, по которому, помимо стремления не допустить внешних авантюр, точки зрения различных групп оппозиции совпадали и который являлся еще одним общим знаменателем, связывающим и цементирующим разрозненные группы в единое целое. Таковым было требование честности и порядочности, о чем столь красноречиво говорил в своих выступлениях Герделер. Отдельные обиды и недовольство тех или иных групп оппозиции, их особые, подчас весьма эгоистические интересы вполне укладывались в страстный призыв соблюдать старые традиционные принципы, что являлось наиболее широкой платформой для объединения. Таким образом, концепция «честной Германии» (иногда ее формулировали, как «другая Германия») очень помогла в преодолении распрей внутри оппозиции и обеспечении согласованности ее действий. Под этим знаменем все оппозиционные силы – католики и протестанты, правые, левые и центристы, военные и гражданские – могли без труда найти общую основу для совместной борьбы.

Благодаря «моторной» энергии Герделера началу слабые, глубоко законспирированные и в значительной степени бездействующие и не связанные между собой оппозиционные группы стали постепенно укрепляться и устанавливать между собой рабочее взаимодействие, хоть этот процесс и шел весьма медленно. В то же время определялись ключевые фигуры в трех основных секторах оппозиции, ее главных составляющих, которые сохранили роль ядра и основных оппозиционных центров во втором «раунде».

Политическая составляющая оппозиции

Ввиду того что в оппозиции были представлены самые разнообразные общественные слои и группы, весьма трудно дать какие–то четкие определения ее общей направленности; как представляется, наиболее удачным будет словосочетание «политическая составляющая». В нее входили как представители партий, сохранившихся с времен Веймарской республики, так и граждане, не входящие ни в какие партии и представляющие самые разнообразные профессиональные слои: предприниматели, юристы, профсоюзные лидеры и учителя. Все они объединялись вокруг группы Герделера, которая являлась своего рода естественным центром оппозиции. Члены этой группы регулярно встречались раз в неделю или две в Берлине, в доме доктора Альфреда Небгена. Вначале в этой группе были в основном представлены правые и центристы. Неоценимый вклад в работу группы внесли католики–центристы, поскольку у них уже имелись налаженные связи с представителями бывших христианских (католических) профсоюзов. Руководители этих профсоюзов могли успешно устанавливать контакты с теми, кто занимал в свое время ведущие позиции в свободных (социал–демократических) профсоюзах. Таким образом, Герделер получил возможность со временем рассчитывать на сотрудничество со стороны тех, кто придерживался умеренно левых взглядов и кто вначале без всякого энтузиазма относился к перспективе того, чтобы Герделер стал канцлером. Впоследствии группа Герделера установила связи практически со всеми оформившимися некоммунистическими силами, которые играли более или менее значимую роль после захвата власти Гитлером.

Оппозиция внутри МИДа

Рост оппозиционных настроений внутри внешнеполитического ведомства шел шаг за шагом по мере расширения политической составляющей оппозиции в целом и вовлечения в ее деятельность все большего числа людей по всей стране. У работников этого ведомства, как ветеранов, так и молодых, за исключением тех, кто буквально только что появился на дипломатической службе, были все основания с лихвой вернуть Гитлеру его презрение, отвращение и ненависть к дипломатической службе и работникам внешнеполитического ведомства[7].

Сотрудники внешнеполитического ведомства обладали глубокими и разносторонними знаниями и профессиональной подготовкой, а также были хорошо знакомы с положением дел в странах, где отсутствовали тоталитарные порядки; поэтому они обладали достаточным иммунитетом против тех штампов и идеологических установок, которые фанатично пытались вдалбливать немцам нацисты. Одним из наиболее характерных подтверждений этого является тот факт, что, несмотря на активное идеологическое давление, которое нацисты осуществляли в течение почти двенадцати лет, практически весь руководящий состав МИДа и дипломаты старшего звена не изменили своему вероисповеданию. Гауляйтер (руководитель районного отделения нацистской партии) Бохль, главный «надсмотрщик» нацистов в министерстве, раздраженно писал шефу полицейских служб рейха Гиммлеру 25 сентября 1944 г., что 625 из 690 сотрудников высшего звена по–прежнему считают себя протестантами (506 человек) или католиками (119). И только 65 человек, в основном нацистские партийные назначенцы или представители Союза нацистской молодежи, написали в анкетах, что они «верующие», что на самом деле говорило о прямо противоположном. По мнению Бохля, это означало, что 625 сотрудников высшего звена внутренне отвергают национал–социализм.

Конечно, в дипломатической среде существовала дистанция огромного размера между внутренним неприятием режима и готовностью активно бороться с ним. Сторонников борьбы было, к сожалению, крайне мало, хотя многие готовы были немедленно «разбежаться» в случае свержения Гитлера. К тем нацистским назначенцам, которых Гитлер направлял присматривать за дипломатами, относились с презрением и пренебрежением, смешанным с высокомерием и чувством собственного превосходства. В первые годы нахождения фашистов у власти удавалось предотвращать активное вмешательство нацистов в профессиональную работу ведомства благодаря главным образом государственному секретарю (заместителю министра иностранных дел) Бернхарду фон Бюлову. Однако после его смерти в 1936 году противостоять нацистам столь же эффективно уже не удавалось. Сдерживающие барьеры окончательно рухнули с назначением на пост министра иностранных дел в феврале 1938 года самодовольного, тщеславного и властного Иоахима фон Риббентропа. Единственным «лучом света в темном царстве» было назначение на пост госсекретаря барона Эрнста фон Вайцзеккера.

Казалось бы, если смотреть с точки зрения Риббентропа, назначение Вайцзеккера его замом выглядело странным: ведь Вайцзеккер был сторонником всего того, что пытался искоренить в МИДе Риббентроп. Однако единственной альтернативной кадровому дипломату на этой должности был бы назначенец от нацистской партии, который мог бы стать прямым конкурентом Риббентропа. Последний и так был весьма недоволен наличием в его ведомстве должности «надсмотрщика» в лице гауляйтера, на которой активно работал Бохль. А поскольку наиболее высокую дипломатическую должность из кадровых дипломатов занимал в то время Вайцзеккер, то именно он и был одним из главных претендентов на пост госсекретаря. К счастью для оппозиции, Риббентроп, практически ничего не знавший о Вайцзеккере, обратился за информацией к Эриху Кордту, руководителю коллегии МИДа. Кордт, который видел Риббентропа насквозь и умел читать его намерения и устремления, отметил, что Вайцзеккер будет в случае его назначения на этот пост «более чем просто подчиненный»; ведь он в прошлом был морским офицером и поэтому «знает, как подчиняться и выполнять приказы». Это как раз было то, чего хотел Риббентроп, который тут же, придав своему лицу выражение крупного государственного деятеля, огласил свое решение: «Так он умеет подчиняться и выполнять приказы? Тогда пригласите его сегодня пообедать со мной».

То, что Вайцзеккер хорошо разбирался в политических и общественных вопросах, в значительной степени объяснялось семейными традициями – он был сыном премьер–министра бывшего королевства Вюртембергского. Его служба во флоте во время Первой мировой войны на высоких офицерских должностях, включая штабную работу, расширила его кругозор. Поступив на дипломатическую службу в середине 20–х годов, он уверенно чувствовал себя на любой из должностей во внешнеполитическом ведомстве, которую ему приходилось занимать, и в 1936 году получил должность руководителя политического департамента, которая считалась третьей по значимости из всех должностей МИДа. Что же касается его антипатии к нацизму, то это было в значительной степени вызвано тем, что за рубежом ему пришлось работать с людьми, придерживавшимися разумных политических взглядов, – со швейцарцами, датчанами и норвежцами. Когда он вернулся в Берлин из своей последней загранкомандировки, где занимал пост советника в германском посольстве в Берне, внутри МИДа уже шло формирование оппозиционного ядра вокруг Эриха Кордта. А в 1938 году, когда Вайцзеккер занял пост государственного секретаря, он стал основной опорой и в конце концов руководителем оппозиционного кружка внутри министерства.

Эрих Кордт и его брат Тео, оба родом из Рейнской области и ревностные католики, продолжали играть активную роль в оппозиции внутри внешнеполитического ведомства. Именно Эрих Кордт подготовил по согласованию с Вайцзеккером ноту в адрес Англии во время Мюнхенского кризиса, в которой призывал англичан занять максимально жесткую позицию. А Тео Кордт, работавший в то время временным поверенным в Англии, доставил ее вечером 7 сентября 1938 г. на Даунинг–стрит, английскому министру иностранных дел лорду Галифаксу. Несколько ранее, в 1934 году, Эрих Кордт получил первое серьезное задание от группы Сопротивления внутри министерства – противодействовать вмешательству Риббентропа в работу внешнеполитического ведомства. Этот все более и более входивший во вкус «досточтимый государственный деятель» хотел прибрать к рукам как можно больше полномочий во внешнеполитических вопросах после того, как стал главным полномочным представителем рейха на переговорах по разоружению. Вскоре он добавил к этому титулу еще один, звучащий туманно, но угрожающе: «специальный заместитель фюрера по внешнеполитическим вопросам». Для того чтобы держать этого незваного гостя, буквально вторгшегося в министерство, на дистанции, а по возможности и сбить с него спесь, госсекретарь фон Бюлов решил приставить к нему кадрового дипломата; его выбор пал на Кордта. Подобное «назначение» было чревато немалыми и подчас рискованными осложнениями, и Кордт лишь пунктуально выполнял указания Бюлова, испытывая при этом большие опасения и дурные предчувствия. В частности, Кордту были даны инструкции вообще не вносить никаких поправок и изменений в текст документов, которые Риббентроп направлял Гитлеру[8].

Представители оппозиции находились в плену естественной иллюзии, что такая посредственная личность, как Риббентроп, не обладавший системным умом, стиль документов которого был высокопарным и хаотичным, без помощи профессионального дипломата быстро продемонстрирует свое несоответствие занимаемой должности. Однако фюрера вполне устраивал тот «поток сознания», который находил отражение в документах, в изобилии поступавших к нему от Риббентропа, как с точки зрения стиля, вполне отвечавшего вкусам самого Гитлера, так и с точки зрения содержания. И к ужасу сотрудников министерства, акции Риббентропа в рейхсканцелярии постоянно росли.

В последующие годы Кордту нередко приходилось работать непосредственно с Риббентропом и он получил хорошее представление о существе, основных направлениях, а также формах и методах внешней политики нацистов. Поэтому совершенно естественно, что он стал одной из ключевых фигур оппозиции, сформировавшейся внутри МИДа. Бросается в глаза, что лидерами оппозиции были в основном молодые люди. Все они родились в ХХ веке и начали дипломатическую службу в десятилетие с 1925 по 1935 год. Безусловно, многие из их старших коллег относились к нацизму враждебно, даже с отвращением – как к его теории, так и к практике. Однако они «обюрократились» и были слишком озабочены сугубо личными вопросами – кто ждал назначения послом, кто дополнительных привилегий и льгот при выходе на пенсию, – чтобы активно противостоять нацистскому режиму, не говоря уже о прямой подпольной борьбе. Люди следующего за ними поколения были менее восприимчивы к «трелям» Гитлера, причем они обладали в этом плане более сильным иммунитетом и по сравнению с самым молодым поколением дипломатов. Гиммлер как–то заметил в этой связи, что как поколение Первой мировой войны, так и нынешнее является «замечательным». А вот тех, кто сформировался в 20–х годах, он назвал «ненадежными». По этому поводу один из членов «кружка Вайцзеккера» заметил, что Гиммлер сказал правду, поскольку представители «ненадежного» поколения «достаточно молоды, чтобы иметь желания, и достаточно зрелы, чтобы думать».

Эти люди тянулись к Вайцзеккеру за вдохновением, советом и защитой. Для них он был «добрым духом» министерства, началом и силой, противостоящей Риббентропу.

Безусловно, их доверие и поддержка Вайцзеккера возрастали по мере того, как он содействовал назначению на ответственные посты в министерстве, а также привлечению к серьезной работе внутри оппозиции именно представителей этой возрастной группы. По мнению Вайцзеккера, ветераны дипломатической службы были слишком закостенелыми во взглядах и подходах к работе и не обладали достаточной восприимчивостью к новому и достаточной способностью к поиску творческих и нестандартных решений, необходимых для того, чтобы справиться с проблемами и вызовами, которые неизбежно встали бы перед Германией после смены режима. Людям из своего ближайшего окружения он неоднократно говорил, что именно те, кому от двадцати до сорока, будут востребованы «на передовой» для решения этих задач. До начала войны, особенно при поддержке Альбрехта фон Кесселя в качестве посредника, он сумел привлечь многих представителей этой возрастной группы для работы внутри Сопротивления в целях поддержки мира и предотвращения войны.

В этом вопросе Вайцзеккеру было легче заручиться поддержкой широкого круга людей, которые не могли открыто выступать против нацистского режима. Это совпадало с подходом и системой приоритетов и самого госсекретаря. Его собственное неприятие и ненависть к нацистскому режиму активно выражались в первую очередь в борьбе за сохранение мира, а после начала войны – за его восстановление. Эта тема проходит красной нитью через все его воспоминания, написанные после войны; это же подтверждается свидетельствами из самых разнообразных кругов и источников. Ни во время Мюнхенского кризиса, ни в последующие годы он не давал ни малейшего повода быть причисленным к наиболее решительным и готовым на крайние меры представителям оппозиции, которые были согласны использовать и войну, «если это приведет к свержению Гитлера». Однако он делал все, что было в его силах, использовал любую возможность, чтобы заручиться поддержкой среди представителей самых разных взглядов и мировоззрений с целью предотвратить катастрофу, к которой, по его убеждению, Германию со все возрастающей скоростью толкала политика Гитлера. Возможно, еще будет написана история (и она должна быть написана) о возникшем тайном триумвирате «апостолов мира», к которому помимо Вайцзеккера относились швейцарец Карл Буркхардт и итальянец Бернардо Аттолико.

Буркхардт, видный историк, ярко выделялся как своими внешними данными, так и интеллектом.

В 1937 году он неохотно согласился занять пост верховного комиссара Лиги Наций в Данциге, взвалив тем самым на себя тяжелую и неблагодарную ношу. На его окончательное согласие в значительной степени повлияли заверения в поддержке его деятельности на этом посту со стороны Франции, а также просьбы со стороны Вайцзеккера, который сделал все от него зависящее, чтобы с этим назначением согласились в Берлине. Было непросто убедить Гитлера не делать скандала из очередного назначения Лигой Наций своего представителя в городе, который фюрер считал частью германской территории. Буркхардт и Вайцзеккер быстро подружились во время деловых командировок последнего в Швейцарию, и теперь Вайцзеккер красноречиво убеждал своего друга, что в Данциге решается судьба мира в Европе и что этот вопрос может стать важнейшим в отношениях между Германией и Польшей. А поэтому Буркхардт должен согласиться на это назначение, получив таким образом возможность внести активный вклад в предотвращение войны. Также активно убеждал Буркхардта занять этот пост и Джузеппе Мотта, руководитель политического департамента МИД Швейцарии. Мировая обстановка в мире и новая расстановка сил в Европе складываются так, подчеркивал он, что само существование Швейцарии ставится под угрозу.

Заняв этот пост, Буркхардт быстро понял, что он отнюдь не переоценивал связанные этим назначением трудности. Он оказался буквально зажатым между откровенными политическими интригами и махинациями нацистов, с одной стороны, и твердолобостью, отсутствием гибкости и недальновидностью польского руководства – с другой. В часто возникавших сложных и почти тупиковых ситуациях единственным утешением и «лучом света» для него была твердая и постоянная поддержка со стороны Вайцзеккера. Связь между собой они поддерживали через графа Ульриха фон Шверин–Шванефельда, одного из молодых дипломатов, входивших в окружение Вайцзеккера, у которого в Данцигском «коридоре» было поместье, и его появления там не должны были вызывать вопросов. Однако, когда выяснилось, что за Шверин–Шванефельдом установлено наблюдение, Буркхардт предложил Вайцзеккерру прибегнуть к шифрованной переписке, смысл которой был бы ясен только им[9]. Более двух лет и Буркхардт, и Вайцзеккер не жалели сил, чтобы попытаться сгладить польско–германские противоречия и таким образом разогнать все более сгущавшиеся тучи военного конфликта. В ходе их сотрудничества Буркхардт получил представление об оппозиции внутри германского МИДа, как бы заглянув внутрь ее. В результате он фактически присоединился к оппозиции, оказывая помощь и содействие в ее работе; так, однажды он спешно выехал в Берн по заданию Вайцзеккера для того, чтобы передать послание оппозиции английскому правительству.

Последним в этом трио, в котором каждый считал сохранение мира своим личным долгом, был посол Италии в Берлине Аттолико. Трудно представить себе кого–либо внешне менее всего похожего на дипломата, нежели Аттолико. Встретившемуся с ним в коридорах МИДа могло показаться, что это какой–то рассеянный профессор, который забыл дома шляпу, трость и пальто, заблудился и не знает, куда идти дальше. Это впечатление еще более усугублялось его сутулостью, что часто бывает с близорукими людьми, которые как бы опасаются на что–нибудь налететь. Однако за толстыми стеклами очков живо сверкали глаза, в которых читались ум и чувство юмора. Очень скоро окружение Вайцзеккера смогло убедиться в живости ума и проницательности итальянского дипломата. Аттолико не говорил по–немецки, и круг его знакомых в Берлине был довольно узок. Поэтому он был очень разборчив в контактах и устанавливал доверительные отношения лишь с теми официальными лицами, к которым испытывал уважение. Именно такого рода отношения установились у него с Вайцзеккером и Эрихом Кордтом; очень скоро они переросли в откровенно дружеские. Их взгляды не только сходились в определении общей цели – сохранить мир, но и в методах ее достижения. По их мнению, дальнейшее укрепление итало–германских связей способствовало бы созданию порочного круга, когда оба диктатора поддерживали бы друг друга в проведении авантюристической политики. В своем противодействии этому зловещему «сотрудничеству ради агрессии» они нашли единомышленника в лице немецкого посла в Риме Ульриха фон Хасселя и могли рассчитывать на его поддержку, пока его самого не отозвали из Рима за «равнодушие» к укреплению итало–германского сотрудничества и недостаточное рвение в этом вопросе. В том, что в 1939 году Италия временами выступала в качестве тормоза, а не стимулятора внешнеполитических авантюр Гитлера, личная заслуга принадлежала, безусловно, Аттолико.

Связующим звеном между Буркхардтом и Аттолико, каждый из которых по мере своих сил и в рамках своих профессиональных обязанностей пытался сделать все, чтобы предотвратить надвигавшуюся катастрофу, являлся Вайцзеккер. Благодаря ему они не только поддерживали связь между собой, но и черпали силы и уверенность в своей деятельности – это было настоящее триединое целое. Буркхардт, который пережил войну, публично подтверждал это. Аттолико, умерший в 1942 году, высказал свое мнение о роли германского госсекретаря во время встречи с Буркхардтом, организованной весной 1939 года польским послом в Берлине Йожефом Липским. Его мнение дошло до нас в следующем изложении Буркхардта:

«Я болен, – сказал мне Аттолико, – и жить мне осталось недолго. Я надеялся, что мне удастся пожить последние несколько лет просто для себя, вырвавшись из этой ужасной атмосферы. Но я не могу сделать это. Я должен предпринять все, что в моих силах, чтобы остановить это безумие, этот преступный безумный кошмар, я имею в виду угрожающий разразиться конфликт между Германией и Польшей. Сейчас все поставлено на карту: мы стоим на пороге Второй мировой войны». Он говорил быстро и страстно, его дыхание сбивалось, и он держался за сердце, как будто чувствовал сильную боль. «Однако все вокруг, – продолжал он, – погрязли в заговорах, везде люди буквально сами жаждут катастрофы. Поляки сами ужасно осложняют нам работу, ну а здесь, в Берлине, нам приходится иметь дело с опасными и безответственными идиотами, которые ничего не понимают в современном мире, не отдают себе отчета в том, что одного выстрела достаточно, чтобы выпустить наружу те силы, которые неизбежно приведут к новой мировой войне с роковыми и ужасными последствиями». Он отвернулся и заговорил более спокойно: «В Италии ситуация не намного лучше. Здесь нет серьезных, зрелых и ответственных людей; нет настоящей дипломатии. Все выходит из–под контроля; влияние Берлина становится все более и более определяющим, а это может иметь роковые последствия».

«Силы оппозиции в Германии достаточно сильны, и они растут, – ответил я Аттолико. – Каждый день ко мне приходят люди, которые крайне возбуждены и взбудоражены, полны горечи и отчаяния и готовы практически на все». Я привел ему целый ряд конкретных примеров, с которыми мне пришлось столкнуться за последнее время.

«Те, о ком вы рассказали, – сказал итальянский посол, – консерваторы, офицеры, иногда социалисты, – все это в основном случайные люди; их действия бессистемны, они никак не организованы, у них нет четких целей и задач. Они опрометчивы и неосторожны. Немцы никудышные конспираторы. Для хорошего конспиратора требуется то, чего у них нет: выдержка и терпение, знание людей, психологизм, такт. Нет, они все закончат в тюрьмах и концлагерях. Нельзя рассчитывать на открытое выступление против режима, который в любой момент готов применить против противников любые доступные для него средства. В подобной ситуации нужна огромная выдержка, ловкость, хитрость и притворство, какими обладали Талейран и Буше. Но где вы здесь найдете Талейрана?!

Впрочем, есть один человек, – вдруг очень мягко сказал он, наклонившись поближе ко мне. – Да, есть один человек. Вы его знаете; и ему приходится вести очень сложную и опасную игру. Он является немецким патриотом, но по мировоззрению, подходам и манерам он настоящий европеец. Он делает все, чтобы предотвратить войну, и делает это с таким упорством и настойчивостью, что это вызывает восхищение. Причем он работает виртуозно, не давая никаких поводов к обвинениям, и умело обходит все сложности и подводные камни. Однако для него большую опасность представляет то, что работающие рядом с ним так называемые «конспираторы» проявляют удивительную неосмотрительность, наивность и неосторожность. Возьмите, например, такого человека, как Хассель, который много говорит и выражает недовольство совершенно открыто… Именно такие люди и представляют опасность для человека, о котором я говорю; как вы поняли, я говорю о Вайцзеккере. Он поддерживает контакты с Фричем, Беком, Витцлебеном, а также с тем же Хасселем; но если он хочет добиться своей цели, ему неизбежно придется пожертвовать своими отношениями с кем–то из них».

«А какова его цель?» – спросил я. Посол медленно возвел обе руки вверх. «Его цель, – ответил он, – такая же, как и у меня: предотвращать, предотвращать и еще раз предотвращать войну! Вы знаете, – сказал он, – все остальное проще. Самое легкое – уехать в эмиграцию и выступать оттуда с протестами. Однако и открытое выступление, и заговор требуют меньше сил, выдержки и мужества, чем кропотливые ежедневные попытки выжать что–либо из суровой повседневной реальности, действуя безо всякого пафоса, делая монотонную черновую работу, вновь и вновь терпя поражения, но также вновь и вновь поднимаясь на борьбу снова и продолжая делать ту же работу; стиснув зубы, заставлять себя делать то, что вызывает порой неприязнь и отвращение, причем делая это с упорством и безо всякой личной или корыстной заинтересованности, соблюдая при этом бдительность и осторожность, всегда находясь начеку и сохраняя выдержку в атмосфере постоянного напряжения. Представьте себе на минуту, что это значит – иметь такого начальника, как Риббентроп. Ведь это совершенно невежественный человек, абсолютно не разбирающийся ни в истории, ни в международном праве, ни в экономике. Он самый настоящий дилетант и при этом еще и весьма посредственная личность, обладающая способностями явно ниже средних. Он тем и опасен, что, чувствуя все это, пытается компенсировать свое профессиональное неумение злоупотреблениями властью, которой он обладает, и ставкой на грубые силовые методы. В этом он находит своего рода «утешение». Он всегда пытается довести ситуацию до крайностей, всячески потакая примитивным устремлениям своего ненормального шефа – Гитлера… И с таким человеком Вайцзеккеру приходится находиться рядом и работать изо дня в день, пытаясь в меру сил создать хоть какой–то противовес его невежеству и сумасбродным выходкам…

Вы спросили, какова его цель, чего он хочет и добивается. Того же, чего и я – предотвратить войну, чего бы это ни стоило. В Мюнхене это получилось – тогда еще никто не был готов воевать. Получится ли снова? Захват Праги – это уже слишком, это, конечно, неприемлемо. До этого Вайцзеккер сделал все возможное, чтобы отговорить Гитлера от этой затеи и убедить его придерживаться Мюнхенского соглашения. Он говорил максимально откровенно – насколько это было возможно с этим маньяком–одиночкой, этим тираном, постоянно извергающим что–то на грани бреда. А теперь представьте на минуту, сколько ему придется сделать, чтобы избежать решающей катастрофы, которой была бы война с Польшей. Он должен обладать точной информацией, хоть это и дьявольски трудно, о приготовлениях СС, о разрабатываемых тайных операциях с их участием… Нет, я испытываю полное доверие к Вайцзеккеру – только к нему одному».

На вопрос Буркхардта о том, что такой человек, как Вайцзеккер, станет делать, если в августе разразится война, Аттолико ответил, что он должен обязательно остаться в этом случае на своем посту, поскольку лишь он сможет попытаться что–то предпринять и добиться. Аккуратно действуя «из–за кулис», он смог бы помочь избежать многих опасностей, предотвратить немало зол и спасти жизни многих людей.

«Я говорю с вами предельно откровенно, как мужчина с мужчиной, и очень рассчитываю на то, что вы сделаете все от вас зависящее, чтобы не допустить, чтобы произошел полный разрыв из–за Данцига. Очень прошу вас не идти по легкому пути – в знак протеста уехать из Данцига. До конца, до крайнего предела пытайтесь сглаживать острые углы, умиротворять обе стороны, убеждать их воздержаться от конфликта».

Предсказание Аттолико о том, что на своем посту Вайцзек–кер будет держаться до конца, подтвердилось не полностью. Его слова о том, что работа с таким непереносимым человеком, как Риббентроп, – это ежедневные мучения, оказались не преувеличением. Много раз госсекретарю приходилось обращаться с просьбой об отставке, и бесчисленное множество раз он действительно был настроен уйти. Лишь просьбы со стороны оппозиционеров понуждали его остаться на своем посту. Для оппозиции Вайцзеккер был не только авторитетом и опорой; они также считали, что, будучи хорошо знаком со всеми тонкостями и нюансами политики на высшем уровне, он, как никто другой, сможет успешно провести переговоры о мире в случае переворота и свержения Гитлера[10].

Также принимались во внимание тесные связи Вайцзеккера с оппозиционно настроенными людьми среди военных и его высокий авторитет в официальных кругах.

Льюис Нэмир в своей работе, рассказывающей о нацистской Германии, поставил под сомнение то, насколько искренне и реально Вайцзеккер выступал против гитлеровского режима. Подобный подход основан главным образом на опубликованных архивных материалах германского МИДа, однако эти документы использовались оппозицией не для того, чтобы продемонстрировать свои истинные взгляды, помыслы и намерения, а как раз наоборот, для того, чтобы их скрыть. Гораздо более серьезным и надежным источником для выводов являются практически единодушные свидетельства участников Сопротивления, работавших во внешнеполитической сфере, в том числе и в МИДе, которым удалось пережить войну.

Оппозиция среди военных

Первые отдельные попытки (в общем–то случайные и бессистемные) обратить внимание ключевых фигур из высшего военного руководства на все возрастающий экстремизм и авантюризм нацистов и на все более опасный крен их внешнеполитического курса делались еще в 1936 году.

Главным адресатом таких обращений было Верховное командование сухопутными силами (ОКХ).

Возглавляемые Герингом ВВС (люфтваффе), – детище самого Гитлера, практически полностью являлись составной частью нацистской машины. Военно–морские силы, пострадавшие от Версальского договора еще в большей степени, чем сухопутные, были благодарны новому режиму за освобождение от «кандалов», которыми в известной степени являлись ограничения, наложенные на них англо–германским соглашением от 18 июня 1935 года. Руководители ВМС были привержены нацистскому режиму в меньшей степени, чем руководство военно–воздушных сил, но в большей – по сравнению с руководством сил сухопутных.

Отношение к Гитлеру со стороны военных, включая высший офицерский состав, изначально было неоднозначным. С учетом традиций и мировоззрения, характерных для военной касты, они с презрением и негодованием относились к примитивно–упрощенческим взглядам и подходам нацистов к общественным вопросам в целом, к их откровенному авантюризму в экономических и культурных вопросах. Они, с одной стороны, были сторонниками «сильной руки», но в то же время у них вызвали опасения явные признаки узурпации власти и даже откровенной тирании. Первые годы пребывания Гитлера у власти создавали в целом обнадеживающее впечатление по поводу его внешнеполитического курса, однако уже тогда появились тревожные сигналы необоснованного риска и откровенного авантюризма в этой области, что проявилось в поддержке путча местных нацистов в Австрии в 1934 году.

Вызывала настороженность и политика Гитлера в вопросах религии. Однако все это уравновешивалось в глазах военных фактической денонсацией Гитлером Версальского договора и тем, что он с еще большим рвением, чем они сами, осуществлял укрепление и перевооружение вооруженных сил в соответствии с той программой, которая была разработана и активно претворялась в жизнь. В июне 1934 года он провел кровавую чистку коричневорубашечников – штурмовиков СА, являвшихся полицейскими военизированными формированиями нацистской партии, чтобы взять под свой контроль все силовые структуры и военизированные формирования в стране. И хотя при этом были убиты и некоторые военные, в частности генералы Шлейхер и фон Бредов, военное руководство фактически посмотрело на это сквозь пальцы, исходя из того, что «лес рубят – щепки летят».

В середине 30–х годов весь офицерский корпус был захвачен процессом стремительного перевооружения армии и ее значительным укреплением – это сопровождалось новыми назначениями для многих из них и общим повышением статуса военного в обществе. Этот период в истории Третьего рейха (1934—1936 гг.) характеризовался умеренностью и сдержанностью; даже самые ярые критики нацистского режима считали, что он на пути к тому, чтобы «остепениться» и стать политически зрелым и ответственным. Первым сигналом и поворотным пунктом, свидетельствующим о готовности Гитлера к рискованным и авантюрным внешнеполитическим шагам, было введение войск в демилитаризованную Рейнскую область, хотя операция и прошла успешно и могла быть занесена Гитлером в его актив.

Среди наиболее информированной части высших военных кругов уже было известно, что Гитлер стал все более откровенно говорить о необходимости и неизбежности войны как средства для выполнения тех задач, которые он ставил перед Германией. Другой момент, вызывавший беспокойство, был связан с экономическим курсом нацистов, который называли «бандитской» или «грабительской» экономикой. Этот курс истощал и растранжиривал национальные ресурсы; форсированный экономический рост, обеспечивавшийся принудительной трудовой мобилизацией и другими подобными методами, являлся в значительной степени неестественным и грозил полным экономическим крахом после перегрева экономики в ходе этого неэкономического подстегивания ее роста.

Для того чтобы разъяснить максимальному количеству военных, особенно тем, кто работал в Генштабе, что на самом деле происходит, руководители оппозиции организовали своего рода просветительскую кампанию. Были, в частности, подключены министр экономики Ялмар Шахт, а также генерал Георг Томас, являвшийся руководителем департамента военной экономики, входившего вначале в состав военного министерства, а после расформирования этого министерства – в состав Верховного командования вооруженными силами. Шахт говорил перед офицерской аудиторией предельно откровенно, порой настолько, что это вызывало изумление, что бы о нем ни говорили и как бы к нему ни относились, никто никогда не мог обвинить его в недостатке мужества. Томас в ряде своих выступлений говорил о возможности успеха в случае «молниеносной войны», однако подчеркивал при этом, что при затяжном конфликте Германия окажется в очень уязвимом положении.

Шок и потрясение от захвата Рейнской области в 1936 году затмила история с Бломбергом и Фричем в 1938 году: оба эти генерала вынуждены были покинуть свои посты из–за скандалов, связанных с их личной жизнью. Фельдмаршал Вернер фон Бломберг, военный министр и главнокомандующий вермахтом (вооруженными силами Германии), при поддержке Геринга и с разрешения Гитлера женился во второй раз, взяв в жены женщину, которая до этого была его любовницей. Сразу после свадьбы стали распространяться слухи о прошлом фрау Бломберг; оказалось, что в полиции на нее имелось досье, и данные этого досье были сообщены Герингу, а он, в свою очередь, сообщил об этом Гитлеру. За этим последовало увольнение Бломберга и встал вопрос о его преемнике. По здравой логике основным претендентом на этот пост был Вернер фон Фрич, пользовавшийся авторитетом главнокомандующий сухопутными силами; именно с этого поста становились в прошлом военными министрами как Германии, так и Пруссии. Однако Гитлер менее всего хотел видеть на этом посту Фрича, который постоянно противодействовал политике Гитлера и являлся своего рода тормозом и препятствием для ее активного осуществления. История навряд ли ответит на вопрос, явилось ли то, что произошло потом, счастливым стечением обстоятельств для Гитлера, или же все это было им спланировано с самого начала. Именно в этот наиболее подходящий для фюрера момент и произошел второй скандал. На основании данных, предоставленных людьми Гиммлера, Фрич был обвинен в гомосексуализме. Благодаря энергичным усилиям оппозиции, центр которой находился в абвере (военная разведка), все эти обвинения были сняты как не имеющие под собой никаких оснований, но Гитлер успел воспользоваться ситуацией и достичь того, чего хотел: Фрич был уволен со своего поста, военное министерство было вообще упразднено, вместо него создано Верховное командование вооруженными силами (ОКВ), а главнокомандующим Гитлер назначил самого себя. Начальником штаба он умышленно утвердил Вильгельма Кейтеля, получив на него характеристику как на ничтожную личность, совершенно лишенную творческого, созидательного мышления, который умел лишь много работать и послушно выполнять приказы. Геринг, вполне вероятно, потому и поддержал Бломберга, когда тот сделал неосторожный шаг и женился во второй раз, что рассчитывал занять его место; однако его надеждам не довелось сбыться, и он, что было для него весьма унизительно, остался в стороне и получил лишь звание фельдмаршала[11].

Фрич не только не получил повышения, но и потерял тот пост, на котором находился; Гитлер просто не стал его восстанавливать на этой должности, «забыв» об этом. Фрич был направлен на ничего не значащую должность почетного (в ранге полковника) командира полка, которым он ранее командовал[12].

В ходе чистки среди военных шестнадцать генералов, занимавших высшие военные должности, лишились своих постов; еще сорок четыре были перемещены на другие должности. Командующим сухопутными силами был назначен генерал–полковник Вальтер фон Браухич.

Хотя до военных, занимавших высшие командные и штабные должности, дошла лишь дозированная и явно «разбавленная» версия скандальных интриганских историй с Фричем и Бломбергом, этого оказалось достаточно, чтобы вызвать у них возмущение и ярость. Попытки оппозиции побудить их к немедленным активным действиям успеха не имели, но у них осталось чувство неприязни и горечи, а также разочарования в Гитлере лично. И когда появились достоверные сведения, что Гитлер собирается совершить безрассудное нападение на Чехословакию, это подействовало на них, как ничто другое. Не касаясь соображений морального плана, военное руководство сходилось в убеждении, что Германия в настоящий момент не готова к подобному военному конфликту. Другим важным фактором, побуждавшим военных на ключевых командных должностях задуматься о возможности переворота, являлось наличие очень сильных антивоенных настроений в германском обществе, что обещало всенародную поддержку любого шага, имевшего целью предотвратить войну.

К лету 1938 года оппозиция в военной среде сформировалась, и ее контуры обозначились довольно четко. Она действовала в унисон с оппозицией в обоих гражданских секторах, а иногда действия всех трех оппозиционных составляющих пересекались между собой. Если в политическом секторе признанным лидером был Герделер, а во внешнеполитическом – Вайцзеккер, то среди военных такое положение занял генерал Бек.

Трудно себе представить кого–либо столь же непохожего на распространенный как в общественном сознании, так и в Голливуде стереотип прусского генерала, как Людвиг Бек. Уроженец Западной Германии, страстный поклонник французской культуры, человек высокого и утонченного ума, позволившего ему стать членом знаменитого сообщества ученых, которое называлось «Общество встреч по средам», он ни намеком не напоминал той твердолобости, заскорузлого консерватизма и ограниченности, с которыми ассоциируются представители старой военной касты. Его ни на мгновение нельзя себе представить с моноклем, который так хорошо подходил для такой личности, как Фрич. Его внешность вполне гармонировала с его внутренними качествами: худощавое, обтянутое кожей лицо, чувственное, с правильными чертами; слегка запавшие и немного грустные глаза. Он был верующим христианином, приверженцем аскетического образа жизни.

Тем не менее назначение Бека на пост начальника Генерального штаба сухопутных сил, последовавшее 1 октября 1933 года, было вызвано в первую очередь тем, что, по мнению Бломберга, он будет на этом посту более сговорчив и управляем, чем неуступчивый и жесткий уроженец Баварии генерал Вильгельм Адам. Бека обвиняли в приспособленчестве за точку зрения, которая просматривалась как общая тенденция среди многих групп, как внутри военных, так и гражданских кругов, согласно которой нацисты и Гитлер явно недооценивались; считалось, что их можно использовать для укрепления и перевооружения вооруженных сил, а также для обеспечения проведения политики, в большей степени отражающей национальные интересы Германии, а затем, говоря словами Цицерона в отношении будущего императора Августа, «воздать хвалу, поблагодарить и выбросить прочь»[13].

Как и все военные, Бек приветствовал программу перевооружения армии; в курсе на ее укрепление он видел одну из положительных и сильных сторон существовавшего режима. Также не вызывает сомнений, что вначале он был совершенно искренне уверен, что если Гитлер зайдет слишком далеко, армия в любой момент сможет вмешаться. Как и многие во всем мире, Бек, скорее всего, считал, что нацизм и нацистский режим со временем видоизменятся в лучшую сторону, станут более «зрелыми» и приемлемыми для общества, избавившись в ходе развития от своих наиболее неприятных черт. Как говорил Бек, нацизм, «как о кремень, разобьется вдребезги о то лучшее, что есть в немецком народе». К сожалению, либо упомянутые Беком лучшие качества немецкого народа оказались не столь тверды, либо сам нацизм представлял собой более твердую «породу», чем предполагал Бек.

Как и для большинства военных, дело Бломберга– Фрича стало для Бека событием, вызвавшим, с одной стороны, глубокое разочарование, а с другой – способствовавшее прозрению и освобождению от иллюзий, тем более что как начальник штаба вооруженных сил он имел возможность наблюдать за всем происходящим, что называется «в упор». Для Бека самое важное заключалось в сути этой истории, а не в тех отвратительных деталях, которые ее сопровождали. Он понял, что произошло нечто очень важное, имеющее решающее значение для всего последующего развития событий. То положение, которое занимал Фрич, и то влияние и авторитет, которыми он пользовался, являлись гарантией того, что армия сможет вмешаться, если нацисты откровенно «выйдут за рамки» и их действия будет уже более невозможно терпеть. То, как Фрич был снят со своего поста, говорило о том, что эта точка уже пройдена, причем бесповоротно. Одновременно с этим сам факт его отстранения означал, что предполагаемой гарантии против крайностей со стороны нацистов более не существует.

Хотя Бек, как и Герделер, испытывал яростное негодование по поводу бесчеловечных выходок нацистов, находящихся за рамками принятого в цивилизованном обществе, главным для него, как и для Вайцзеккера, было то, что нацисты толкали страну к войне. Хотя Бек был сторонником того, чтобы восстановить военную мощь Германии и вновь превратить ее в полноценную военную державу, он в то же время, как отмечал Уилер–Беннетт, «не считал войну главной задачей для солдата; по его мнению, военная мощь Германии должна быть доведена до такого уровня, чтобы уменьшить риск возникновения войны, делая невозможным как нападение на Германию, так и безнаказанное попирание ее интересов».

В 1935 году произошел эпизод, свидетельствующий, что уже тогда у Бека вызвала опасения склонность Гитлера к внешним авантюрам. В это время ему поручили подготовить оперативный план боевых действий на случай войны с Чехословакией. Бек, как обычно, четко и профессионально выполнил поставленную перед ним задачу, но, передавая документ Гитлеру, предупредил его, что разработка носит сугубо теоретический характер и что если фюрер всерьез захочет применить ее на практике, то он (Бек) вынужден будет подать в отставку. Для начальника Генерального штаба одного из основных видов войск Германии такое замечание было поистине уникальным и не имело прецедентов.

В 1936 году, когда был осуществлен ввод войск в Рейнскую область, военное командование было охвачено беспокойством и почти паническими настроениями. На совещании у Гитлера, состоявшемся 5 ноября 1937 года в имперской канцелярии, военные смогли убедиться в том, что Гитлер самым серьезным образом намеревается начать войну. Весной следующего года стало ясно, что, проглотив Австрию, Гитлер постарается использовать нарастающий кризис в отношениях с Чехословакией, чтобы напасть на эту страну уже летом 1938 года. Это явилось решающим поворотным пунктом для Бека и тех оппозиционных сил среди военных, которые сгруппировались вокруг него.

Весной и летом 1938 года стали завязываться первые контакты между различными составляющими оппозиции. Помимо плетения заговоров представители оппозиции начиная с этого времени активно обсуждали планы обустройства государства и общества после падения нацизма. Обсуждались, составлялись и пересматривались различные варианты состава временного правительства; это было приятное, но чрезвычайно опасное для его участников занятие; особенно это касалось политического сектора оппозиции. Эта бумажная «игра» впоследствии стоила жизни многим ее участникам. К тому времени в группах Бека и Герделера сложилось мнение, что после переворота Бек должен стать главой государства в должности имперского регента, а Герделер – рейхсканцлером. Именно в это время остро прозвучал тезис о том, что следует руководствоваться зовом совести, особенно если придется выбирать между двух зол. Призывая своих товарищей не выполнять приказы Гитлера, если тот, как ожидалось, примет решение напасть на Чехословакию, Бек объяснял необходимость этого тем, что, по его мнению, «Генеральный штаб является совестью армии». Вот как он писал об этом:

«История еще осудит этих деятелей за кровопролитие, если они не будут действовать в соответствии с политическим благоразумием и собственной совестью… Подчинение воинскому приказу тоже имеет свой предел, переступать который не позволяют знания, совесть и чувство ответственности. Если же предупреждения и призывы честных военных остаются неуслышанными, они должны и имеют право покинуть занимаемые посты. Если все они будут действовать решительно, война не пройдет, но если солдат, находящийся на высшем посту, по политической слепоте и недомыслию в судьбоносные времена ограничит свои обязанности и задачи рамками воинских приказов и не проникнется чувством ответственности за нацию в целом, он отяготит свою совесть. Судьбоносные времена требуют судьбоносных решений».

После долгих мучительных переживаний и внутренних поисков Бек принял для себя ясное и окончательное решение. Во время кризиса в сентябре 1938 года он уже не имел возможности принимать какие–либо серьезные военные решения или влиять на них. 18 августа 1938 года он отказался подчиниться требованию Гитлера о полном и беспрекословном выполнении любых принятых им политических решений и подал в отставку в знак протеста против как этого требования, так и планировавшегося вторжения в Чехословакию. Его отставка последовала слишком рано, и она была осуществлена слишком тихо – в частном порядке безо всякой огласки. Поэтому она не оказала того влияния на развитие обстановки, какое могла бы оказать. Если бы эта отставка состоялась в разгар кризиса несколько недель спустя и если бы о ней громогласно было объявлено на весь мир, она могла бы иметь поистине сокрушительный эффект и вызвать революционную ситуацию в Германии. Но Бек позволил своему главнокомандующему убедить себя не объявлять об отставке немедленно, в результате чего широкой общественности стало известно об отставке лишь в октябре 1938 года, когда об этом было официально объявлено. В последний раз, который, наверное, оказался для него роковым, Бек позволил традициям и привычным взглядам той военной касты, к которой он принадлежал, взять верх над доводами политической целесообразности, требовавшими принять важное политическое решение. Он сделал выбор, который оказался не его собственным.

Пик первого раунда

Тихая отставка Бека не привела к тому, что оппозиция потеряла своего человека на этом ключевом посту и возможность его использовать. Преемником Бека на посту начальника штаба сухопутных сил стал его бывший заместитель генерал Гальдер, который так же, как и Бек, был предан делу оппозиции и разделял ее взгляды. Фактически одного сторонника оппозиции сменил другой; в то же время это были очень разные люди. Франц Гальдер был уроженцем Баварии, католиком. Как и его бывший начальник, он тоже ненавидел нацистский режим. Однако подобное отношение к нацистам появилось у него гораздо раньше, чем у Бека. В 1919 или 1920 году друзья–офицеры уговорили его посетить мероприятие, на котором выступал Гитлер. Гальдер в результате проникся глубоким отвращением как с самому Гитлеру, так и к его идеям. По его собственному признанию, с тех пор его отношение ни к тому ни к другому не менялось.

Будучи заместителем Бека, Гальдер активно выступал за более решительные действия, особенно во время кризисной ситуации, связанной с отставкой Фрича, когда Гальдер настаивал на немедленном принятии самых жестких и решительных мер. Позднее, заняв пост, на котором ранее находился Бек, Гальдер признал, что был не прав: «Я понял, что вы тогда были правы. Только заняв этот пост, понимаешь, как велика ответственность, когда все зависит от тебя».

Те, кто пытался рассказать о Гальдере, тщетно старались найти яркие краски для описания в общем–то бесцветной и ничем особо не выделявшейся личности. Говорили, что он был похож на школьного учителя, мелкого чиновника или профессора. Хотя внешность его была запоминающейся: коротко стриженные волосы, усы, живое, подвижное лицо, казавшееся чуть перекошенным и обладавшее неким сардоническим выражением. Порой слишком много внимания уделяется тому факту, что он носил пенсне, а не очки или монокль. Многие носят то же самое, но их почему–то на этом основании не называют педантами, склонными обращать внимание на всякие мелочи. Гальдер был вполне живой человек, его можно было легко завести, и тогда становилось ясно, что это человек немалых страстей и темперамента; его уж никак нельзя было назвать флегматиком. Те, кто знал его близко, говорили, что у него часто появлялись на глазах слезы, если что–то брало его за душу.

Конечно же отвращение Гальдера к Гитлеру не привело к уменьшению или сокращению тех контактов, которые ему приходилось иметь с ним по служебным делам как начальнику Генерального штаба сухопутных сил. Уже самая первая встреча с Гитлером после назначения Гальдера на новый пост укрепила его во мнении, что Гитлер является отъявленным лжецом. После одного замечания Гитлера последовал следующий обмен репликами:

«Гитлер. Вы должны с самого начала понять и запомнить одну вещь: вы никогда не узнаете о моих мыслях и намерениях до того, как я отдам приказ.

Гальдер. Мы, солдаты, привыкли к четкому и ясному выражению мыслей.

Гитлер (улыбаясь и делая отрицательное движение рукой). Нет, в политике все по–другому. Вы никогда не узнаете, что у меня на уме и о чем я думаю на самом деле.

А людям, которые хвастаются, что они знают мои мысли, я лгу еще больше»[14].

Гальдер ясно понял, что Гитлер не собирается и дальше терпеть то, что он пренебрежительно назвал «комплексом Бека» среди военных, имея в виду тезис о том, что Генеральный штаб является совестью армии и не может согласиться с безответственным использованием вооруженных сил. Это только еще усилило отвращение Гальдера к нацистскому режиму и лично к Гитлеру, и это чувство в дальнейшем не ослабевало, внушая надежду членам оппозиции, что в решающий момент Гальдер будет их союзником. Однако вопреки этим ожиданиям зачастую он оказывался совершенно равнодушным к их усилиям, а также, что было еще хуже и имело роковые последствия, выражая вначале оппозиции поддержку, в острой ситуации он уходил в сторону. Этим он напоминал лошадь, которая сначала буквально рвется к тому, чтобы преодолеть барьер, но останавливается, когда наступает момент прыжка. Это, конечно, не говорит о том, что ему вообще не хватало решимости и выдержки. Нет никаких оснований утверждать, что у него не хватало «мужества на поле боя» или что он терял голову в критических ситуациях. Следует помнить, что начальник штаба вооруженных сил в Германии нес прямую ответственность за проводимые операции, в то время как Верховный главнокомандующий принимал решения лишь по главным, основополагающим вопросам. Как и большинство тех, кто занимал этот пост, Гальдер хорошо справлялся с возложенными на него задачами, а порой действовал просто великолепно, показав себя профессионалом высокого класса. Ряд его положительных и сильных качеств проявился в ходе допросов во время ареста в 1944—1945 годах; он проявил себя самым наилучшим образом, сумев выдержать жесточайшее давление, которое на него оказывалось. Один из видевших Гальдера в концлагере характеризовал его как человека «с самыми сильными нервами» среди всех высокопоставленных заключенных[15].

Помимо Гальдера оппозиция могла рассчитывать и на других людей, занимавших ключевые позиции в Генеральном штабе сухопутных сил, о чем подробнее будет рассказано в следующей главе. Наиболее важную роль играл генерал Карл Гейнрих фон Штюльпнагель, который сменил Гальдера на посту заместителя начальника штаба и являлся генералом–квартирмейстером (он отвечал за проблемы, связанные с управлением войсками). Именно он сыграл решающую роль 20 июля 1944 года в Париже, приказав арестовать все находившееся там руководство СС. Он был полностью привержен делу оппозиции, выступая за самые смелые решения, и всегда был выдержан и хладнокровен, за исключением одного случая, когда один из самых сильных нервных срывов Гальдера сказался и на нем. Он, казалось, имел большое влияние на Гальдера, который очень его ценил и высоко о нем отзывался как во время, так и после войны.

Однако главный вопрос, имевший действительно ключевое значение, заключался в том, чего можно было ожидать от сменившего Фрича на посту главнокомандующего германскими сухопутными силами генерала фон Браухича. Вот, действительно, где была настоящая загвоздка!

Генерал–полковник Вальтер фон Браухич происходил из аристократической семьи с устоявшейся давней традицией служения Прусскому государству. Юношей он принадлежал к корпусу пажей и был личным пажом императрицы Августы–Виктории. Гальдер характеризует его как очень тонкого и разносторонне развитого человека. Обладая солдатской статью и выправкой, он в то же время производил впечатление человека ухоженного и заботящегося о своей внешности. По манере поведения он был спокойным, с чувством собственного достоинства, довольно сдержанным и даже несколько «ушедшим в себя». Конечно, превращение из пажа императрицы в «фаворита» Гитлера, которому была уготована роль послушного исполнителя, оказалось для него чрезмерным испытанием. Для хорошо воспитанного человека, настоящего джентльмена, иметь дело с такой маниакальной личностью, как нацистский фюрер, было поистине мучением. И менее всего у него получалось вступать с Гитлером в словесные баталии. Командующий сухопутными силами успевал сказать лишь несколько слов, как Гитлер его перебивал и начинал один из своих знаменитых монологов, во время которых Браухич испытывал состояние, близкое к физической агонии. Вначале он, как и положено, сам рассказывал начальнику штаба о результатах встреч и бесед с Гитлером или об отсутствии таковых. Однако со временем личный пересказ контакта с фюрером стал для него настолько неприятным и болезненным, что он стал передавать информацию через начальника оперативного отдела полковника Хейзингера. В конце концов для него стало трудным и это, и он стал передавать информацию Хейзингеру через своего адъютанта. Ему ничего не оставалось, как прямо признаться Гальдеру, что Гитлер оказывает на него устрашающее воздействие одним своим присутствием: «Я прошу понять меня правильно. Я знаю, что вы мной недовольны. Но когда этот человек стоит передо мной, я физически ощущаю удушье и не могу вымолвить ни слова».

Другие свидетели, имевшие возможность своими глазами видеть происходящее, также подтверждают, что нацистский диктатор оказывал в буквальном смысле слова физическое воздействие на Браухича. Как свидетельствует генерал Варлимонт, командующий сухопутными силами «часто выглядел совершенно парализованным».

Во всем, что касалось отношений с Гитлером и нацистским режимом в целом, Браухич был «слабым звеном», человеком, на которого оппозиция менее всего могла положиться. Помимо его личных качеств здесь играли свою роль еще и некоторые дополнительные обстоятельства. Браухич принял в качестве дара от Гитлера около 250 000 рейхсмарок, чтобы оплатить финансовые претензии своей первой супруги и вступить во второй брак. С тех пор ему приходилось вести мучительную внутреннюю борьбу всякий раз, когда предлагавшийся вариант развития событий не совпадал с его взглядами, но который из чувства долга и признательности за предоставленную помощь он должен был бы поддержать. В довершение к этому его вторая жена оказалась истовой нацисткой. Кто знает, может, именно эти обстоятельства сыграли самую важную роль в том, что он занял наиболее рациональную и безопасную для себя позицию, чем его коренные разногласия с Беком, а затем, в меньшей степени, с Гальдером относительно более активной и независимой позиции, которую должно занимать военное руководство. В любом случае Браухич отказался выполнить настойчивые просьбы сначала Бека, а затем сменившего его на посту начальника штаба Гальдера передать Гитлеру подготовленные документы, где излагалась точка зрения, отличная от той, которую занимал нацистский фюрер, не говоря уже о том, чтобы возглавить заговор против него, который должен был привести к перевороту.

Хотя некоторые ведущие фигуры оппозиции, которым в будущем было суждено сыграть очень важную роль в ее деятельности и которые наверняка были в курсе готовящегося переворота, в тот момент работали в ОКХ, нет оснований полагать, что в 1938 году именно ОКХ был центром подпольной заговорщической деятельности, где была сконцентрирована вся организационная работа, связанная с разработкой и осуществлением планов переворота. В то время сначала Бек, а затем и Гальдер делали ставку на гораздо более слаженную законспирированную группу, находившуюся непосредственно внутри «вотчины» Гитлера – в Верховном командовании вермахта – ОКВ. И хотя между двумя главными фигурами в ОКВ – начальником штаба Кейтелем и начальником операционного отдела Йодлем – велось активное соперничество за то, чтобы заслужить большую благосклонность Гитлера, большинство офицеров среднего звена были охвачены разочарованием и недовольством. А люди, стоявшие во главе таких важнейших направлений, как разведка и военная экономика, вполне разделяли взгляды оппозиции. Возглавлявший военную экономику генерал Георг Томас не скрывал своего отрицательного отношения к тем крайностям, которые Гитлер проявлял в области военного строительства и вооружения армии, а также во внешней политике. Руководитель военной разведки – абвера, адмирал Вильгельм Канарис, специалист по тайным операциям, не вызывал у нацистов особых подозрений, хотя внутренне он давно уже отверг нацистский режим и не считал себя обязанным хранить ему верность. Канарис был личностью исключительно сложной; вероятно, его главной характерной чертой было неприятие насилия, крайние формы которого вызывали у него отвращение и буквально физическую тошноту. Для тех, кто его знал или изучал его деятельность, всегда оставалось загадкой, как человек в столь сильной степени являвшийся фаталистом и часто говоривший о бессмысленности вмешательства в естественных ход событий, в то же время столь часто предпринимал активные усилия, чтобы попытаться направить развитие этих событий в нужном ему направлении. В конце концов, история, возможно, покажет, что он был гораздо более вовлечен в деятельность Сопротивления, чем многие его видные представители. Нет прямых свидетельств, что он был одним из главных участников оппозиции в 1938 году, однако он уже в то время активно оказывал скрытую поддержку ее деятельности; он осуществлял своего рода оперативное обеспечение заговора против Гитлера – под его надежным крылом, используя нужные ведомства, осуществлялись как разработка различных вариантов операции, так и практические шаги по их подготовке, включая контакты, поездки и т.д.

За планирование и осуществление переворота в 1938 году специально отвечала группа из наиболее активных и решительных участников заговора, сформировавшаяся вокруг двух руководителей отделов абвера – полковника Ганса Остера, начальника штаба и руководителя Центрального управления, и майора Гельмута Гроскурта, возглавлявшего Второй отдел, занимавшийся подрывными операциями и организацией актов саботажа. В группу входили верные и преданные люди, наиболее известными из которых являлись капитан корвета Франц Лидиг, австрийский полковник Эрвин фон Лахузен, капитан Фридрих Вильгельм Гинц, а также штатское лицо – Ганс Бернд Гизевиус.

Если Бека летом 1938 года можно было назвать главнокомандующим оппозицией, то Остера – ее начальником штаба. И хотя знакомы, судя по всему, они были не долго, между ними быстро установились близкие и доверительные отношения. Гальдер, бывший в то время заместителем Бека и имевший возможность лично наблюдать происходящее, свидетельствует, что в тот период Остер и Бек часто встречались и многие из этих заранее запланированных встреч были весьма продолжительными.

На том этапе деятельности оппозиции планирование тайных операций осуществлялось Остером и его людьми, и следует отметить, что варианты разрабатывались полно и всесторонне. Именно в этот период был разработан вариант переворота, известный как «план Остера». Для ареста Гитлера и захвата имперской канцелярии была создана специальная штурмовая группа, своего рода «группа коммандос», которую возглавлял капитан Гинц. В нее входило около шестидесяти молодых офицеров, студентов и рабочих; ее смешанный состав должен был продемонстрировать, что переворот является не просто военным «путчем», а крупномасштабной акцией, в которой широко представлены все антифашистские силы Германии. Их главной задачей был арест Гитлера и обеспечение того, чтобы он, как предполагалось, предстал перед показательным судом за те явные и не вызывающие вопросов преступления, которые он совершил. Однако, скорее всего, ставилась задача «побыстрее разобраться» с фюрером; несмотря на противоположную точку зрения высших руководителей заговора, Гинц и Остер при поддержке ряда других офицеров считали, что диктатора нужно ликвидировать в хорошо известной нацистской манере: он был бы убит «при оказании сопротивления при аресте» либо «при попытке к бегству».

Для более широкого обеспечения акции оппозиции удалось привлечь на свою сторону командующих войсками, расположенными в Берлине и вокруг него. Командующий Берлинским военным округом генерал Эрвин фон Витцлебен и его подчиненный, командующий войсками в районе Потсдама генерал граф Брокдорф–Аглефелд были наиболее решительно настроенными из всех военных, которые действовали в рядах оппозиции. Командиры и старшие офицеры трех полков, расположенных в радиусе быстрой достижимости Берлина, были готовы немедленно выступить, получив соответствующий приказ. Главная идея состояла в том, чтобы выступить в разгар международного кризиса, объявив целью выступления недопущение того, чтобы Гитлер вверг страну в губительную и разрушительную европейскую войну. С учетом преобладавших в обществе антивоенных настроений провозглашенная цель предотвращения войны наверняка получила бы всеобщую поддержку населения. Конечно, для достижения такой поддержки была необходима координация шагов оппозиции с действиями западных держав; общество должно было обязательно осознать, что нападение на Чехословакию неизбежно приведет к европейской войне. Посланцы от Бека и Вайцзеккера посещали Лондон и пытались добиться проведения такого курса, который бы ясно показал, что локализовать конфликт между Германией и Чехословакией и оставить его только на двустороннем уровне не удастся.

Анализ причин отказа Англии положительно ответить на эти предложения мы проведем позднее. А выяснение того, имела ли оппозиция достаточно ресурсов и возможностей для успешного осуществления своих планов, будь реакция Англии положительной, вообще выходит за рамки настоящего исследования. Следует отметить, что в рассматриваемом случае, который оказался далеко не последним, оппозиции пришлось столкнуться с негативной комбинацией факторов – неблагоприятно сложившимися обстоятельствами и слабостью своих собственных рядов; преодолеть эту неблагоприятную ситуацию оппозиции оказалось не по силам. Как бы то ни было, согласованных действий оппозиции и западных держав, на которые возлагалось столько надежд, достичь не удалось. Высшие руководители оппозиции, полные оптимистических надежд (особенно когда показалось, что требования Гитлера воспринимаются английским премьер–министром Невилем Чемберленом как чрезмерные), дважды в течение сентября 1938 года отдавали приказ о готовности выступить на следующий день. Брат майора Гроскурта вспоминает, как в один из сентябрьских дней майор возбужденно воскликнул: «Сегодня вечером Гитлер будет арестован!» И каждый раз объявления о предстоящих визитах в Германию Чемберлена срывали запланированное выступление, причем в последний раз это произошло за день до Мюнхена. Мюнхенское урегулирование, которое на самом деле мало что урегулировало, окончательно и бесповоротно продемонстрировало, что первый раунд завершился с убедительным преимуществом Гитлера.

Остается открытым вопрос, был ли в истории Третьего рейха еще один момент, когда высший генералитет вооруженных сил был в такой же степени готов к выступлению против Гитлера, как в сентябре 1938 года. В особенности это относится к Францу Гальдеру. С августа 1938 по май 1940 года он имел постоянный доступ как к центральному пульту связи, по которому в ОКХ поступала вся информация и который мог быть использован для передачи сигнала к мобилизационной готовности и выступлению всем разрозненным оппозиционным группам, так и к другому, который был пущен в эксплуатацию осенью 1939 года. Он осуществлял техническое обеспечение переворота и имел в подчинении людей, которые должны были этот переворот непосредственно осуществить. Другая часть заговорщиков занималась разработкой планов переустройства Германии после заговора, а также составом будущего правительства, и только Гальдер мог подать сигнал этим «активистам–теоретикам», что наступило время претворять их разработки в жизнь.

В сентябре 1938 года Гальдер дважды «нажимал на кнопку». И оба раза ему приходилось отменять приказ о начале выступления в силу возникновения чрезвычайных обстоятельств, находившихся вне его контроля. А дать такой приказ в третий раз ему было уже гораздо труднее. К моменту второго приказа он находился на новом посту всего лишь несколько недель и, вероятно, еще считал, что он просто занимает место, принадлежащее Беку, к которому он продолжал относиться столь же уважительно, как и тогда, когда был его заместителем. Однако теперь он свыкся со своей должностью и ощутил на своих плечах весь груз персональной ответственности, который на них лег. Да и ситуация для заговорщиков сложилась безрадостная. После Мюнхенского кризиса казалось, что Гитлер одержал свою самую крупную внешнеполитическую победу. Его престиж и авторитет в Германии достигли столь высокого уровня, что возникали серьезные сомнения, сможет ли оппозиция поднять нацию против него, даже и под лозунгом предотвращения мировой войны.

Другие пути к власти

Путь к власти оказался более тернистым, а препятствий на нем гораздо больше, чем это казалось до того, как Чемберлен прибыл на встречу с Гитлером в Берхтесгаден. Главная дорога разбилась теперь на несколько более мелких, которые существенно отличались друг от друга. Первый путь, самый прямой и обнадеживающий, пока возможности захвата власти еще не были полностью заблокированы, состоял в вооруженном выступлении, поддержанном высшим военным командованием. Однако из того, что было известно о Браухиче, было несложно сделать вывод, что шансы на поддержку выступления с его стороны являются самыми минимальными. Ближе всего к тому, чтобы решиться встать на сторону оппозиции, Браухич был 28 сентября 1938 года, и, если бы в тот день Гитлер предпочел не подписывать Мюнхенское соглашение, а идти путем войны, он, вполне вероятно, так бы и поступил.

Это означало необходимость рассматривать и другой вариант, который с точки зрения шансов на успех находился на шкале вероятности на несколько пунктов ниже. Согласно этому варианту, представлявшему собой вторую возможность захвата власти, главной фигурой заговора должен был стать начальник штаба сухопутных сил, исходя из того, что главнокомандующий сухопутными силами в лучшем случае будет в стороне от заговорщиков, а в худшем – использует свой авторитет и возможности, чтобы помешать им. Навряд ли стоит подробно объяснять, сколь рискованным был этот путь. Информация о том, что главнокомандующий не поддерживает выступление, а тем более выступает против него, могла фактически парализовать деятельность ряда оппозиционных групп. В истории антинацистской оппозиции в Германии, особенно в военных кругах, очень часто находили тот или иной предлог, чтобы не выступать или не выступать «прямо сейчас»; очень скоро эта практика стала весьма распространенной. И сейчас подобная новость стала бы прекрасным алиби для тех, кто не готов был поддержать выступление.

И это обстоятельство было в тот момент весьма существенным. Если Беку, а затем и Гальдеру не удалось убедить своего непосредственного начальника даже просто поддержать их планы, то было нетрудно догадаться, что шансы на их осуществление в новой, более сложной обстановке очень малы. Во время Первой мировой войны занимавшие пост главнокомандующего находились в тени личностей гораздо большего калибра, находившихся на посту начальника штаба, и зачастую не играли фактически никакой самостоятельной роли, являясь лишь «фасадом». Однако Сект, Хаммерштейн и Фрич изменили это положение на прямо противоположное. Генерал Браухич, при всех своих слабостях, еще мог какое–то время пользоваться влиянием и престижем занимаемого им поста, которые были созданы его предшественниками.

Был, конечно, отчаянный вариант – изолировать главнокомандующего и отдавать приказы от его имени. С учетом того, что именно через начальника штаба все приказы главнокомандующего обычно и передавались, такой вариант мог быть рассмотрен оппозицией при условии, что все другие возможности не проходили. По крайней мере, такой вариант стоил того, чтобы его рассмотрели, и, по имеющимся сведениям, он несколько раз рассматривался действительно серьезно. Однако тут возникали дополнительные очень серьезные сложности. Буквально на каждом шагу вставало устрашающее количество вопросов, на которые было сложно дать ответ. Было очевидно, что риск в сотни раз возрастал, если бы не удалось добиться быстрого успеха и свергнуть режим практически сразу.

Третий вариант был самым дерзким, практически это была последняя, отчаянная попытка, за которую выступали те члены оппозиции, которые потеряли всякие надежды осуществить переворот с помощью главнокомандующего сухопутными силами или его начальника штаба. Смысл этого варианта заключался в том, чтобы поставить военных перед свершившимся фактом того, что Гитлер уничтожен. В этом случае у многих должны были отпасть всякие сомнения и возражения против поддержки оппозиции, вызванные, в частности, и тем, что военные присягали на верность лично фюреру. Таким образом, предполагалось, что многие генералы из высшего военного руководства поддержат начавшийся переворот. Однако при таком варианте развития событий мало что можно было рассчитать заранее – слишком многое зависело от импровизации уже по ходу событий. Тут не приходилось говорить о какой–либо серьезной и полноценной координации и согласованности действий, в результате чего многократно возрастала опасность того, что Гитлер будет немедленно заменен кем–то из высшей нацистской иерархии. Этот вариант имел слишком большой риск оказаться выстрелом мимо цели, причем подобных рисков было настолько много, что было практически невозможно все их предвидеть и нейтрализовать.

Политика Гитлера после Мюнхена и новая фаза борьбы оппозиции

За два года, прошедшие между первыми шагами оппозиции к общей консолидации и созданию «большой коалиции» и разгромом во втором раунде, последовавшим в 1940 году, произошли серьезные изменения во взглядах и настроениях участников Сопротивления. После Мюнхена многие оппозиционеры настолько пали духом, что начали уничтожать подготовленные документы, которые могли бы их скомпрометировать, считая, что эти материалы уже более не понадобятся. Если бы Гитлер в тот момент предпочел добиваться своих целей конструктивным способом, то паруса оппозиции поникли бы навсегда. Однако он продолжал проводить политику, которая неизбежно вела к крупномасштабному международному военному конфликту, который он и сам предпочел бы отсрочить. С военной точки зрения позиции Германии в отношении Польши безусловно укрепились после захвата Богемии и Моравии в марте 1939 года.

Однако и до этого отсюда не существовало никакой угрозы «правому флангу» Германии. Осуществив захват, Гитлер невольно заплатил за это слишком высокую политическую цену, поскольку он открыл свои истинные цели в Европе. Если бы Гитлер вначале выступил против Польши, то ему бы практически не пришлось столкнуться ни с какими политическими осложнениями. Практически все немцы, независимо от политических убеждений, были едины во мнении, что то решение вопроса о восточных границах Германии, которое было принято в 1919 году, не могло быть устойчивым и долгосрочным и рано или поздно должно было быть пересмотрено. Если бы Гитлер сначала поднял именно этот вопрос, он получил бы максимальную поддержку внутри страны и практически не встретил бы политических трудностей за рубежом. Близорукая и очень недалекая по сути националистическая политика правящих кругов Польши, поддержавших захват и раздел Чехословакии и принявших в этом участие, вовлекла страну в фактическую международную изоляцию.

Глава 2

Оппозиция перестраивает ряды

Можно смело утверждать, что никогда позже у оппозиции не было столь благоприятных возможностей для достижения своих целей, как в сентябре 1938 года. Ведь когда началась война, возникло множество новых проблем, связанных уже не с тем, как предотвратить войну, а с тем, как остановить уже начавшийся военный конфликт. Антивоенные настроения в 1939 году были все еще сильны, но не настолько, как год назад. Не было, конечно, того «ура–патриотического» настроя, как в 1914 году, но и тот угрюмый и мрачный настрой, характерный для похоронной процессии, который преобладал на военном параде, принимаемом Гитлером 27 сентября 1938 года, в начале польской кампании уже не ощущался. В результате целой серии триумфальных международных успехов личный авторитет и популярность Гитлера были высоки, как никогда[16].

В 1938 году, когда война еще не началась и, соответственно, не стоял ребром вопрос «победа или поражение», представители оппозиции могли не опасаться обвинений в предательстве и «ударе ножом в спину». Военная присяга, принесенная лично Гитлеру, которая являлась серьезным препятствием для привлечения многих военных под знамена оппозиции, не была столь сильным сдерживающим фактором как с логической, так и с эмоциональной точки зрения в мирное время, каким она была во время войны. Мужество и надежность как непосредственных участников заговора, так и тех, на кого они рассчитывали, не нуждались в проверке, поскольку они были многократно подтверждены жизнью; а желание действовать и добиться успеха лишь окрепло после ряда испытаний и неудач. Наиболее решительно настроенные участники заговора как раз в то время занимали такое служебное положение, которое позволяло им наиболее успешно добиваться поставленных оппозицией целей. В целом ряде аспектов планы заговорщиков никогда не были проработаны столь детально, глубоко и тщательно, как перед Мюнхеном.

Единственным более благоприятным фактором в 1939 году было то, что западные державы наконец исчерпали предел терпения по отношению к Гитлеру и его политике. В течение непродолжительного времени они были готовы вступить в контакт с противниками Гитлера внутри Германии или, по крайней мере, внимательно их выслушать.

После неудачи оппозиции в первом раунде, как уже отмечалось, в их рядах наблюдались определенный упадок духа и некоторая подавленность. Не было уверенности в том, что именно делать дальше. Многие по–прежнему считали главной задачей предотвращение войны. Гитлер все больше и больше проявлял себя врагом мира и главной ему угрозой, и если, считали они, он и далее будет следовать этому курсу, то фюрер и его режим должны быть ликвидированы. Однако оставалась надежда, что Гитлер удовлетворится достигнутым и его удастся убедить «почить на лаврах», в общем, «умиротворить». Эти иллюзии, которые всячески поддерживались теми, кто выдавал желаемое за действительное как внутри Германии, так и за ее пределами, проникли также и в ряды оппозиции. Согласно их логике, можно было надеяться, что Гитлер, добившись провозглашенных целей на международной арене, станет проявлять большую сдержанность и с ним можно будет иметь дело; тем более если параллельно с внешнеполитическими успехами он станет проводить более умеренный курс и внутри страны, что, как считали, вполне можно было предположить. Однако после 3 сентября 1939 года от подобных мыслей и надежд отказались. Как в западных столицах стали следовать тезису «Не может быть мира с Гитлером!», так и в рядах оппозиции сошла на нет всякая надежда на компромисс с ним, и более того, укрепилось убеждение, что такой компромисс в принципе невозможен[17].

События в МИДе

3 сентября 1939 года Вайцзеккер жестко заметил:

«Итак, сейчас борьба началась. Дай бог, чтобы не все лучшее и ценное было бы в ней полностью уничтожено. Чем быстрее все прекратится, тем лучше. Но следует помнить, что противник никогда не заключит мир с Адольфом Гитлером и г–ном фон Риббентропом. Что из этого следует? По–моему, каждый может легко догадаться что».

Когда утром 3 сентября Эрих Кордт задал Вайцзеккеру риторический вопрос: «Неужели нельзя избежать войны?», тот ответил вопросом на вопрос, причем высказался еще более прямо: «У вас есть человек с пистолетом? К сожалению, мое собственное воспитание не позволяет мне убить человека».

Начало войны, таким образом, послужило сильным толчком к перемене взглядов Вайцзеккера и его единомышленников – теперь они стояли за переворот любой ценой. В результате Вайцзеккер все более и более считал своим вкладом в дело Сопротивления именно борьбу против нацистского режима и старался сделать все, что мог. Вскоре он принял непосредственное участие в координации деятельности различных групп оппозиции как единого целого. Установление подобной сети взаимодействия и контактов было крайне важным для сбора и распространения разведданных, обеспечения быстрой и надежной связи между различными группами оппозиции и, что наиболее важно, для воздействия на тех, кто давал слабину и проявлял нерешительность в выполнении возложенных на него задач. Некоторые звенья этой цепи спонтанно возникали еще раньше, поскольку существовала необходимость обладать информацией о том, что происходило в высших сферах нацистского режима. Теперь они были «вживлены» во вновь создаваемую сеть взаимодействия и контактов. Особо важную роль в становлении такой сети сыграл Альбрехт фон Кессель, один из наиболее одаренных и убежденных последователей Вайцзеккера среди молодых дипломатов. Он понимал, что оппозиции крайне мало известно из того, что происходит в высших эшелонах Третьего рейха, и что подобное положение является недопустимым и должно быть исправлено. Начиная с 1937 года он предпринял ряд усилий, чтобы привлечь внимание к этой проблеме, причем это касалось оппозиционных групп не только в МИДе, но также в Генштабе и в абвере. Кессель ставил в укор оппозиции то, что ей практически ничего не известно о том, что происходит в ближайшем окружении Гитлера, а также, что еще хуже, внутри СС; было особенно важно, как он подчеркивал, знать степень проникновения СС в государственный аппарат, а также то, каким военно–силовым потенциалом она обладает; последнее было чрезвычайно важно при подготовке переворота. Поскольку точная информация о войсках СС у оппозиции отсутствовала, для нее было характерно впадать из крайности в крайность: то недооценивать, а то переоценивать коричневорубашечников Гиммлера.

Под прикрытием, обеспеченным Вайцзеккером, и под непосредственным руководством Эриха Кордта произошла серьезная перегруппировка сил оппозиции внутри МИДа. Ее цель была двоякой: во–первых, обеспечить надежные «опорные пункты» для переговоров о мире после свержения нацистского режима, а во–вторых, укрепить существующие каналы связи между различными группами Сопротивления и создать новые. В самом сердце империи ничего не подозревающего Риббентропа была создана «теневая» коллегия, готовая немедленно приступить к работе, как только будут ликвидированы политические преграды для начала ее деятельности.

После назначения сторонников оппозиции на дипломатические посты за рубежом основной акцент делался на традиционно нейтральные страны; дипломатические представительства и представительства международных организаций в этих странах можно было использовать в качестве важных каналов связи с западными странами. Наиболее важным в этом плане было назначение Тео Кордта советником представительства Германии в Берне; это было наилучшим местом для наблюдения и сбора информации во всей Европе. В его официальные обязанности входило поддерживание отношений с Красным Крестом и весь комплекс связанных с этим вопросов, а также с теми швейцарскими ведомствами и организациями, которые непосредственно обеспечивали положение Швейцарии в качестве защитного буфера между всеми воюющими странами; это обеспечивало возможность, не привлекая внимания, установить контакт с «врагом». Кессель, для которого перемена климата требовалась по состоянию здоровья, был направлен в Генеральное консульство Германии в Женеве, где имелись особенно хорошие возможности по сбору и обмену информацией, полученной из различных международных источников. Наиболее важным в этом плане было то, что в Женеве располагались штаб–квартиры Всемирного совета церквей и Международного Красного Креста, новый президент которого Карл Буркхардт уже имел самые тесные и доверительные контакты с оппозицией. Действующие по всему миру организации, пользующиеся повсеместным уважением за помощь людям и милосердие, которые и являлись главными целями их деятельности, имели представительства во всех воюющих странах и могли оказать самую разнообразную и поистине неоценимую помощь. Другие члены оппозиции, отобранные Эрихом Кордтом, получили назначения в Брюссель, Гаагу, Стокгольм, Анкару, Мадрид и Лиссабон.

Когда немецкие войска заполонили большую часть Западной и Северной Европы, значение многих из этих точек практически сошло на нет. Даже Швейцария, оказавшись во враждебном окружении, перестала восприниматься как центр международной информации. Соответственно, резко возросло значение Стокгольма и Лиссабона. Когда Риббентроп ополчился против Эриха Кордта и, решив окончательно от него избавиться, вознамерился отправить его в дипломатическую ссылку в какое–нибудь далекое захолустье, Вайцзеккер предложил назначить его советником в Лиссабон. Однако враждебно настроенный по отношению к Кордту министр иностранных дел счел, что Лиссабон не является достаточно отдаленным местом, где Кордт был бы надежно «нейтрализован»; предложение Вайцзеккера вызвало у него обоснованные подозрения. Риббентроп не соглашался ни на что ближе, чем Токио, и в конце концов Кордт был направлен в Нанкин.

По иронии судьбы именно это спасло одного из лидеров Сопротивления внутри германского МИДа. Кордт остался жив после покушения на Гитлера 20 июля 1944 года, поскольку, хотя имелись необходимые свидетельства, достаточные для обвинения его в участии в заговоре, Риббентроп, ненавидевший Кордта, как никого другого, заслал его настолько далеко, что он оказался недосягаем даже для длинных рук гестапо.

Масштабная перегруппировка оппозиции привела к тому, что у Вайцзеккера и Кордта появилась серьезная нехватка надежных людей в центральном аппарате в Берлине. Эта проблема была еще более усугублена призывом ряда членов оппозиции на военную службу. Два наиболее доверенных сотрудника Кесселя граф Ульрих фон Шверин–Шванефельд и граф Петер Йорк фон Вартенбург[18] были вынуждены принять участие в польской кампании в ранге лейтенантов. Другой представитель этого же круга, Эдуард Брюкмайер, покинул дипломатическую службу под давлением Риббентропа после того, как неосмотрительно сделал замечание пронацистски настроенному акушеру жены министра иностранных дел[19].

Тем не менее Кордт, пользуясь, как обычно, поддержкой Вайцзеккера, сумел направить лучших представителей оппозиции из числа тех, кто пользовался наибольшим доверием, для поддержания связи и контактов с оппозиционными группами в других ведомствах; в качестве прикрытия он использовал официально полученное задание руководства МИДа установить рабочие контакты с другими ведомствами. К счастью, подобное «просачивание» в другие ведомства не встречало противодействия Риббентропа, поскольку его самолюбию и тщеславию льстило то, что его ведомство таким образом будет «представлено» в других ведомствах; он всегда охотно соглашался иметь «представителей» в тех официальных кругах и структурах, которые пока еще им не были охвачены.

В ряде случаев группе Вайцзеккера удавалось устроить на работу в другие государственные ведомства бывших сотрудников МИДа, и таким образом сеть, охватывающая различные оппозиционные группы, расширялась и укреплялась без отвлечения тех представителей оппозиции, которые работали непосредственно в МИДе. Одним из таких перемещений было назначение Отто Кипа на работу в абвер; а наиболее важным в плане практического взаимодействия было назначение Рейнхарда Спитци в то же подразделение абвера, где работал Остер.

Представители Сопротивления из рядов сотрудников МИДа работали также в штабе или ставке командования ряда ведущих представителей высшего генералитета. Самыми стойкими среди сторонников оппозиции из высшего комсостава были генерал–полковники фон Хаммерштейн и фон Витцлебен, командовавшие армиями на западной границе Германии. К ним в качестве их правой руки были назначены соответственно Альбрехт фон Кессель (до его назначения в Женеву) и граф Шверин (после его возвращения с польской кампании).

Хотя генерал Бласковиц никогда не входил в ряды оппозиции, но как командующий войсками в оккупированной Польше он представлял для нее несомненный интерес, поскольку можно было попытаться убедить его выступить против террора и преступлений нацистов в Польше. Генеральный консул Янсон был прикомандирован к его штабу; барон фон дер Гейден–Ринч обеспечивал связь с ОКВ, что позволяло ему уделять много времени работе под руководством Остера с оппозицией в абвере. Однако главным назначением, оказавшим решающее воздействие на ход второго раунда борьбы, было назначение Хассо фон Эцдорфа ответственным за связь с ОКХ. Он сразу стал там ведущей фигурой оппозиции, роль которой в ее деятельности по важности можно было сравнить лишь с ролью Остера, работавшего в штаб–квартире абвера, расположенной на Тирпиц–Уфер.

Сближение правых и левых

Начавшаяся война подтолкнула не только Кордта и Вайцзеккера срочно перестроить ряды оппозиции внутри МИДа. Необходимость объединить усилия и действовать максимально согласованно и скоординированно осознали и в других секторах оппозиции. Были предприняты усилия добиться понимания между руководителями различных оппозиционных групп, а также обеспечить согласованность действий в целом. Именно в это время объединили усилия и фактически пришли к общему сотрудничеству Бек, который уже имел тесные отношения с Герделером и был одним из наиболее преданных и надежных его сторонников[20], и последний руководитель запрещенных свободных (социал–демократических) профсоюзов, правый социал–демократ Вильгельм Лейшнер. Лейшнер давно был знаком с генералом фон Хаммерштейном и теперь все более сближался с Герделером, а также с двумя главными антинацистскими фигурами в абвере – полковником Остером и адмиралом Канарисом. Была организована его встреча с Беком, который впоследствии посетил небольшое предприятие, построенное Лейшнером при помощи верных членов профсоюза. Также именно в первые месяцы войны выработался и сформировался единый фронт из ряда профсоюзов, руководство которых придерживалось различных политических взглядов. Объединение усилий и единство действий, которого не смогли достичь ни в годы монархии, ни во времена Веймарской республики, сейчас фактически было осуществлено, причем наилучшим образом. Теперь в одном ряду с Лейшнером находились такие люди, как руководитель христианских (католических) профсоюзов Якоб Кайзер, руководитель ассоциации служащих и продавцов (стоявшей на консервативных позициях) Макс Габерманн и руководитель профсоюзов Хирша–Данке–ра (либерального толка) Макс Леммер.

Разразившаяся война породила в профсоюзных лидерах чувство глубокой ответственности за то, чтобы обеспечить единство трудящихся Германии, и это единство выпестовалось и расширилось, несмотря на жестокие удары нацистского режима. Как уже упомянутые профсоюзные лидеры, так и многие другие, кто когда–либо пользовался авторитетом среди немецких рабочих, теперь предпринимали усилия, чтобы призвать своих сторонников к солидарности и ведению общей борьбы. Главной проблемой для лидеров рабочих было правильное понимание сути планируемого военного переворота; необходимо было ясно донести до немецких рабочих, что речь не идет о замене нацистского режима хунтой или реакционной диктатурой. В последние месяцы 1939 года между профсоюзными лидерами было достигнуто понимание, что в случае необходимости они поддержат военный переворот призывом к всеобщей стачке. Были направлены представители в главные промышленные центры, чтобы подготовить для этого благоприятную почву. Выглядело несколько иронично, хотя и вполне понятно и объяснимо с учетом сложившихся обстоятельств, что финансировал эти поездки промышленник Вальтер Бауэр, хотя их целью была организация и подготовка того, что является традиционным оружием рабочих против капиталистов, которого последние боятся больше всего – всеобщей забастовки[21].

Оппозиция в военных кругах в начале войны

Усиление оппозиции в МИДе, а также в политических кругах и обретение ею действенной силы были затемнены событиями, происходившими в то время в рядах оппозиции в военных кругах. В значительной степени из–за неудавшихся попыток добиться от Гальдера и Браухича выступления против режима представители оппозиции среди военных не сыграли какой–либо заметной роли во время дипломатического кризиса 1939 года. В самый разгар кризиса Гальдер решил оградить себя от настойчивых попыток своих друзей склонить его к действию и сумел настолько изолировать себя от окружающих, что вступить с ним в контакт оказалось практически невозможным. Он был последователен в своих взглядах. Даже в 1938 году Гальдер был настроен скептически относительно поддержки переворота широкими массами, а также рядовым и младшим офицерским составом вооруженных сил. Он настаивал на том, что благоприятная обстановка для успешного выступления может быть создана лишь в случае резкого падения авторитета Гитлера и веры в него, что могло произойти, в частности, в результате вражеских бомбардировок германских промышленных центров или серьезных военных неудач в самом начале военного конфликта. Но и в этом случае Гальдер возлагал надежды не столько на широкие народные выступления, сколько на то, что немцы просто признают как свершившийся факт быстро осуществленный переворот и убийство Гитлера.

Но если Гальдер не предпринимал каких–либо попыток к действию и так же, как и другие генералы, хранил полное молчание во время знаменитого выступления Гитлера в его горной резиденции 22 августа 1939 года, во время которого тот заявил о своем намерении напасть на Польшу, то другие военные отнюдь не были столь же бездейственны и пассивны. За две недели до начала кампании генерал Томас представил меморандум (адресованный Гитлеру) начальнику Верховного командования вооруженными силами – ОКВ, генералу Кейтелю. В нем говорилось, что нападение на Польшу неизбежно приведет к европейской и мировой войне, ресурсы и возможности Германии в которой будут значительно меньше по сравнению с ее противниками, тем более что следовало ожидать вступление в войну Соединенных Штатов на их стороне. Кейтель прервал чтение меморандума, заявив, что Гитлер никогда не допустит втянуть себя в мировую войну и что, по мнению фюрера, французы настроены слишком миролюбиво, а англичане слишком слабы, чтобы оказать Польше реальную и ощутимую поддержку. Что касается США, то они больше не будут таскать каштаны из огня для Англии, не говоря уже о Польше. На замечание Томаса, что все знакомые с международной обстановкой придерживаются другой точки зрения, Кейтель презрительно заметил, что тот позволил себе попасть под заразное и тлетворное влияние пацифистов, не верящих в величие Гитлера.

В воскресенье, перед объявлением войны Польше, Томас вновь посетил Кейтеля, принеся ему подробные таблицы и выкладки, исчерпывающе показывающие экономическую слабость Германии по сравнению с западными державами. Кейтеля все это не слишком убедило, но на этот раз он согласился показать материалы Гитлеру. На следующий день Кейтель сообщил, что фюрер не разделяет опасений Томаса насчет пожара мировой войны, в особенности потому, что ему удалось привлечь на свою сторону Советский Союз, что является «величайшим политическим достижением, которого удалось добиться какому–либо государственному деятелю Германии за последние десятилетия».

Последняя попытка Хаммерштейна

В обстановке всеобщей растерянности и нерешительности нашелся человек, который был готов взять ситуацию в свои руки, чтобы не допустить ужасов войны, которую Гитлер вот–вот мог развязать. Это был генерал–полковник Курт фон Хаммерштейн–Экворд, который командовал сухопутными силами (рейхсвером), когда Гитлер еще только шел к власти. Теперь генерал мог только сожалеть, что не использовал в свое время вверенные ему войска, чтобы раздавить «коричневых подонков». Характер Хаммерштейна очень хорошо передавала его внешность: открытое лицо с прямым ясным взглядом и массивная квадратная челюсть. С начала и до конца своей военной карьеры Хаммерштейн всегда имел обо всем свое собственное мнение и поэтому держался как бы особняком от своих коллег. В отличие от сменившего его на посту командующего сухопутными силами Фрича, в общем–то типичного представителя замкнутой прусской военной касты, с головой уходившего в работу и с надменностью и некоторым пренебрежением относившегося к тем, кто находился за пределами этой касты, Хаммерштейн был разносторонним человеком и практически единственным представителем немецкого генералитета, поддерживавшим хорошие личные отношения с политиками всех оттенков вплоть до умеренно левых. Поэтому многие как в военных, так и в гражданских кругах смотрели на Хаммерштейна как на «красного генерала». Среди очень много и напряженно работавших сотрудников Генштаба, многие из которых были настоящими трудоголиками, к Хаммерштейну относились как к «лентяю». Этот крепко сложенный человек, «кровь с молоком», был настоящим жизнелюбом; спортсменом и охотником; у него не было той зацикленности только на работе, характерной для штабистов. Но если он и терял при этом как штабной работник, то безусловно выигрывал как человек, которому все было интересно.

Последний канцлер Веймарской республики Брюнинг летом 1939 года назвал Хаммерштейна «человеком без нервов» и считал, что это единственный генерал, на которого можно было рассчитывать в деле отстранения Гитлера от власти. «Дайте мне войска, и тогда мне не придется скучать», – сказал Хаммерштейн, узнав о комментарии Брюнинга в его адрес. И казалось, случай реализовать эти слова на деле теперь представился. После того как в 1934 году Хаммерштейн вышел в отставку и на посту командующего вооруженными силами его сменил Фрич, генерал все более и более разочаровывался в военной среде, с которой была связана вся его жизнь. Его раздражали как те нравы, которые там возобладали, так и конкретные люди, которые там работали. Его слова: «Эти парни сделали старого солдата антимилитаристом», сказанные с горечью и отчаянием позднее, вполне могли быть сказаны и в рассматриваемое время[22].

Сказанные слова в значительной степени объясняют его решение действовать самому, когда представилась такая возможность. С началом польской кампании была объявлена мобилизация и ряд отставников из высшего командного звена вновь вернулись на командные должности. Хаммерштейн был назначен командующим войсками в секторе А; эта импровизированная группировка должна была прикрывать северный фланг чрезмерно растянутой 5–й армии. Хаммерштейн тут же разработал план, как заманить Гитлера в ставку командования, расположенную в Кёльне. Мотивируя приезд Гитлера, Хаммерштейн подчеркивал, что такой визит создаст впечатление у западных держав, что здесь расположен значительно более крупный контингент немецких войск, чем было на самом деле, и это удержит противника от нападения. Это было тем более важно, что основные силы Германии в тот момент находились в Польше и были связаны шедшей там военной кампанией. А попади фюрер в руки Хаммерштейну, тот хорошо знал, что делать дальше.

Хаммерштейн считал очень важным поставить в известность западные страны о подобном плане. Поскольку не сохранилось точных свидетельств того, чем он при этом при этом руководствовался, можно сделать предположение, что он хотел стимулировать готовность западных держав немедленно вступить в переговоры с новым германским правительством сразу после свержения Гитлера. Также, вероятно, Хаммерштейн рассчитывал таким образом предотвратить в ближайшее время нападение со стороны западных держав и снять проблему разведения войск воюющих сторон, схлестнувшихся в ходе боевых действий, которую, возникни она, было бы решить весьма непросто.

Перебирая тех участников Сопротивления, которые имели контакт с английским посольством в Берлине, Хаммерштейн, сам или по чьему–то совету, остановился на Фабиане фон Шлабрендорфе, который неоднократно направлялся оппозицией с различными заданиями в Англию и имел дружеские отношения со многими сотрудниками английского посольства в Германии[23].

С Шлабрендорфом подробно побеседовал один из наиболее близких и доверенных людей Хаммерштейна, полковник Штерн–Гвиадовски, который в итоге полностью согласился с его кандидатурой. Шлабрендорф очень сильно рисковал лично, когда встретился 3 сентября 1939 года (после того как истек срок английского ультиматума, выдвинутого утром того же дня, и Англия и Германия оказались в состоянии войны) с английским временным поверенным в Берлине сэром Огильви Форбсом в главном обеденном зале гостиницы «Адлон». Несколько раз сердце Шлабрендорфа сжималось при виде двух офицеров СС. Однако волнения были напрасны, поскольку этих офицеров интересовали лишь вопросы, связанные с отбытием сотрудников английского посольства, и все обошлось без каких–либо неприятностей или опасных последствий для Шлабрендорфа.

К сожалению, Гитлер не попался в паутину, сплетенную Хаммерштейном. Никакие увещевания генерала не могли побудить его прибыть в западную группировку войск. Это был первый случай из бесконечной череды ему подобных, когда Гитлер уходил от приглашений посетить ставки командующих действующими армиями. Гитлер, безусловно, очень хорошо знал, какие чувства испытывает к нему Хаммерштейн, и не спешил оказываться в «зоне его достижимости», предпочитая оставаться за ее пределами. Вся эта история лишь привлекла внимание Гитлера к фигуре Хаммерштейна. После победы в польской кампании на высшие командные должности было выдвинуто много новых людей, и вскоре Хаммерштейн был заменен на своем посту и фактически отправлен в горькое для него изгнание в виде полной отставки. «Я бы обезвредил его (Гитлера. – Ред.) раз и навсегда, – сказал позднее Хаммерштейн, – причем без всяких юридических формальностей»[24].

Хаммерштейн умер в апреле 1943 года, и, хотя он всегда держался особняком, в оппозиции не нашлось человека, который мог бы его заменить. Мнение о нем, высказанное Уилер–Беннеттом, который отличался беспощадными и суровыми оценками генералов – коллег Хаммерштейна, может служить надгробной надписью: «Он обладал не только мужеством, бесстрашием и четким и ясным пониманием военных вопросов, но был также очень мудрым человеком, честность и патриотизм которого ни у кого не вызывали сомнений… Он умер, чтимый, уважаемый и оплакиваемый всеми, кто его знал… »

Верный защитник ФРича Ганс Остер

Руководителем, если так можно выразиться, исполнительной власти оппозиции, каковым при благоприятном стечении обстоятельств мог бы стать Хаммерштейн, оказался человек, занимавший более скромный пост и имевший не столь внушительный послужной список. Полковник (позднее генерал–майор[25]) Ганс Остер хотя внешне и отличался от Хаммерштейна, но по сути был сделан из того же материала. Среднего роста, стройный и элегантный в отличие от массивного Хаммерштейна, прямой и открытый, он напоминал кавалерийского офицера. Он также ценил радости жизни, может, не столь рьяно, как Хаммерштейн, но столь же искренне и от всей души. Он очень любил лошадей; был преданным другом, любил и уважал своих друзей; с радостью проводил время в компании своих товарищей–офицеров; иногда не упускал случая и пофлиртовать[26].

Из тех способных и мужественных людей, которые попали в руки вызывавшей у всех страх СД (службы безопасности), никто не произвел на своих «тюремщиков» столь сильного впечатления, как Остер[27].

Будучи по натуре человеком прямым, Остер часто забывал об осторожности и оказывался на грани того, чтобы самому себя выдать. Как и Герделер, он выражал свои взгляды слишком громогласно и откровенно, особенно за праздничным столом; о столь неосторожном поведении он сам искренне сожалел.

В своей откровенности и прямоте он подчас был слишком агрессивен; подобная манера поведения привела к тому, что наиболее чувствительные его соратники между собой называли его «ваша саксонская светлость»; этот термин обычно применялся по отношению к англосаксам в значении «знайка–зазнайка» или «гордый полузнайка»[28].

Другие считали, что это прозвище следует понимать в положительном смысле; оно подчеркивает, что Остер был жизнерадостным, оптимистичным, не отягощенным как условностями, так и отрицательной информацией, отказывающимся смотреть на мир через темные очки и видеть все в черном свете, был прекрасным другом и абсолютно честным человеком. Немногие вызывали столь теплый отклик в сердцах столь многих людей[29].

Многие хорошо знавшие Остера отмечали, что помимо открытости и искренности ему было присуще внутреннее неприятие подлости, пошлости и низости в любой форме их проявления. А его оптимизм они связывали с его внутренним убеждением, что добро все равно победит зло. Вера Остера в силу Провидения и его феноменальная работоспособность позволяли ему относительно легко переносить неудачи и работать после этого с ничуть не меньшим рвением и энтузиазмом.

Как и большинство тех, кто участвовал в Сопротивлении в соответствии со своими идеалами, Остер отвергал нацизм именно в силу своей честности и порядочности и своего понимания, что хорошо, а что плохо. Он презирал и ненавидел нацизм до белого каления, не признавая в этом вопросе никаких оговорок, компромиссов или оправдывающих обстоятельств. Кризисная ситуация с Фричем только еще более усилила в нем чувство горечи и разочарования, а также чувство личной ответственности и предназначенности решительно действовать, чтобы изменить происходящее. Остер служил в полку, которым командовал Фрич, и относился к нему с восхищением и преданностью. Для человека, который не умел делать и чувствовать наполовину, то, как Гитлер обошелся с Фричем, которого он почти боготворил, не могло не быть сильнейшим шоком, поразившим его до глубины души. «Я относился к тому, что произошло с Фричем, как к тому, что произошло со мной», – говорил Остер следователям в 1944 году. Как человек, сопереживавший Фричу, настоящий «паладин Фрича», относившийся к нему с огромным уважением, после всего происшедшего Остер еще более утвердился в убеждении, что цель его жизни состоит в том, чтобы отстранить Гитлера от власти.

Остер, как и Хаммерштейн, и даже в большей степени, пытался прямо и откровенно ответить на вопрос, какие методы допустимы в борьбе с тиранической системой, при которой граждане, чьи права нарушены или попросту попраны, не могут рассчитывать ни на какую юридическую защиту. Как человек, ставящий вопросы ребром и ищущий бескомпромиссные ответы, Остер готов был поднять те вопросы, которые менее мужественные люди ставить просто не решались. Остер готов был переступить через те ограничения, которые накладывало традиционное понимание понятия «измена». Это дает повод его критикам, вольно или невольно, в принципе ставить под сомнение основополагающую обоснованность заговора как такового. Вследствие этого оценка роли Остера в деятельности оппозиции его соотечественниками превратилась в лакмусовую бумажку их отношения к Сопротивлению в целом, того, в какой степени они поддерживают или не поддерживают его. Как в контексте истории оппозиции, так и в качестве вопроса основополагающего человеческого выбора данный вопрос стали называть «проблемой Остера».

Занимаясь непосредственно «исполнительской» деятельностью в рядах оппозиции, Остер работал с таким размахом и активностью, которые были по плечу мало кому из его коллег. Мужество и напор, с которыми он убеждал других и отстаивал свои взгляды, могли как располагать к нему, так и отталкивать. Он знал, что выбрал путь, изобиловавший опасностями и рисками даже большими, чем угроза жизни. Его соотечественники привыкли проводить различие между изменой режиму и изменой стране или национальной изменой. И если к первой могли относиться как к акту благородства, чести и героизма, то измена стране считалась в Германии, как и везде в мире, подлым и гнусным делом и уделом негодяев. Никто столь всецело и страстно не поддерживал подобный подход, как Остер. Он и его товарищи, многие из которых по этой причине покинули ряды оппозиции, расходились в готовности и желании переступить границы существующих подходов для того, чтобы предпринять необходимые действия для обеспечения долгосрочных национальных интересов. Для многих было естественным проявлять сдержанность в тех действиях, которые, как выглядело внешне, угрожали национальным интересам в данный момент. Остер проявил в этом вопросе мужество и дальновидность, и именно поэтому многие из его старых товарищей считали его самой выдающейся фигурой во всей оппозиции.

Резко контрастируя с позицией Вайцзеккера, Остер был готов пойти на риск войны для того, чтобы свергнуть нацистский режим. Как говорят, во время мюнхенского кризиса 1938 года он «страстно молился» о том, чтобы началась война, поскольку это послужило бы необходимым стимулом к тому, чтобы в результате соответствующих усилий оппозиции армия поднялась против Гитлера. Человек его темперамента и положения в любом случае был бы обязан энергично реагировать на изменение ситуации, вызванное войной, и на те многочисленные новые проблемы, которые появились бы вследствие этого.

Как отмечалось выше, Остер был начальником штаба абвера и руководителем его Центрального управления. С точки зрения практической работы именно Остер был фактическим заместителем начальника военной разведки, хотя официальным заместителем Канариса был вице–адмирал Бюркнер. Возглавляемые Остером подразделения стали местом, где могли получить прибежище и добрый совет многие антинацистски настроенные люди как из самого абвера, так и из многих других государственных ведомств и структур. В ходе кризиса 1938 года именно здесь действовал, не вызывая подозрений, оперативный командный пункт оппозиции, возглавляемый Остером. В его руках была вся работа, связанная со сбором разведданных и обеспечением связи и взаимодействия, а также разработка и осуществление планов переворота. Единственной областью практической деятельности, которая какое–то время оставалась еще не охваченной, являлись международные контакты оппозиции, но вскоре этот недостаток был с лихвой восполнен.

Вильгельм Канарис – «Человек–загадка»

Ганс Остер никогда бы не смог выполнять столь важную роль как во время мюнхенского кризиса, так и в ходе более поздних событий, не имей он полной поддержки и защиты, а также фактической санкции на полную свободу действий со стороны своего непосредственного начальника адмирала Вильгельма Канариса – одной из самых противоречивых и загадочных фигур ХХ столетия. Немногие были объектом такого количества легенд, небылиц и неоднозначных, а подчас и прямо противоположных оценок и суждений. Даже внешне он совсем не походил на руководителя разведки, каким его можно было представить. Он не был внушительным и невозмутимым (этому образу скорее соответствовал Хаммерштейн); наоборот, он был невысоким и щуплым и представлял собой пульсирующий «комок нервов». Его привычка сутулиться лишь подчеркивала его малый рост, чахлый и болезненный вид и измученный, почти отсутствующий взгляд. Седые волосы и довольно неопрятная внешность делали его старше своих лет (в 1939 году ему было 53 года). И по привычкам, и по манере поведения он меньше всего напоминал военного. Говорил он тихо, а когда был расстроен – почти шепотом.

И друзья, и недоброжелатели называли его, правда с разной интонацией, «маленьким греком», ошибочно полагая, что он являлся потомком знаменитого адмирала, участвовавшего в борьбе Греции за независимость[30]. На самом деле предки Канариса по отцовской линии были родом из северной части Италии.

Противоречивые оценки и суждения по поводу того, каким был Канарис на самом деле, показывают, как сложно примирить в одном человеке хитрость и изворотливость с высокой нравственностью и чистотой помыслов. Вайцзек–кер в написанных после войны воспоминаниях, которые в целом являются скучными и малозначительными и показывают, что их писал очень уставший и разочарованный человек, во время редкого всплеска вдохновения и красноречия охарактеризовал своего друга как «кристально чистого человека». Он написал о Канарисе следующее: «Он представлял собой одно из самых интересных и удивительных явлений того времени. Он сумел выдвинуться и достичь профессиональных вершин в условиях диктатуры, соединяя в себе бесконечную веру в высокие идеалы с «бывалостью» и глубоким знанием жизни, что является в Германии особой редкостью. Редко можно встретить человека, в котором в такой же степени сочетались бы невинность голубя и мудрость змеи».

Для тех, кто становился другом Канариса, загадочность адмирала исчезала и им не приходилось сомневаться в его честности и порядочности. На одном из совещаний со своими подчиненными он резко выступил против того, чтобы они присутствовали на тех допросах (проводимых, очевидно, совместно с сотрудниками СД или гестапо), которые велись сомнительными методами. «Если допрос ведется с малейшими отклонениями от существующих правил и предписаний, – сказал он, – офицер абвера должен немедленно встать и выйти».

Генерал Госсбах, известный своей честностью и прямотой, относился к Канарису с огромным уважением, граничащим с преклонением и почитанием. С каждым, кому он доверял, Канарис был искренен и откровенен, для таких людей данного им слова было вполне достаточно – он всегда его сдерживал. С другой стороны, ему доставляло удовольствие обманывать тех, кого он считал проходимцами или того хуже; здесь его актерские таланты время от времени прорывались наружу, и он заставлял таких людей буквально выглядеть дураками. Главной мишенью его язвительного юмора, припасенного для негодяев, был Адольф Гитлер[31].

Порой ироничность его ума проявлялась, конечно, в более мягких формах и в отношении тех, кто его окружал повседневно. Нервный и чувствительный, он имел естественную склонность к перепадам настроения. Если он был чем–то раздражен или раздосадован, что с ним часто случалось, он мог наговорить много лишнего, ранящего окружающих либо начать поддразнивать их, причем зачастую весьма неумно, если не сказать глупо. Однако он искренне сожалел и раскаивался, если кто–то всерьез обижался. Секретарь одного из его близких коллег по работе нашла способ решения этой проблемы. Когда Канарис входил в кабинет, явно находясь не в духе, она тут же начинала кашлять, делая вид, что сильно простужена. Канарис, страшно боявшийся болезнетворных микробов и бактерий, тут же уходил и возвращался лишь тогда, когда «простуда» у секретаря, по его мнению, должна была уже пройти.

Длительное противостояние Вильгельма Канариса Третьему рейху объяснялось, с его стороны, отнюдь не политическими причинами. У него не было какой–либо четкой политической платформы, и из всех боровшихся с нацизмом он менее всего имел представление о том, что делать после того, как Гитлер будет свергнут. Его глубинное неприятие «нацистской чумы» носило морально–этический характер. Он презирал грубость и жестокость нацистов, их пренебрежение существующими законами и общепризнанными моральными принципами и в особенности осуждал их преступления против человечности. Выше уже говорилось о его отношении к физическому насилию. Одного вида дымящихся развалин Варшавы, а позднее Белграда было достаточно, чтобы он вернулся в Берлин совершенно больным и разбитым. Будучи человеком, который не в состоянии причинить кому–либо физическую боль, он категорически осуждал зверства и садистские выходки со стороны СС.

Поэтому спасение людей, попавших в лапы СС и СД, было для Канариса моральным императивом и долгом совести. В истории Третьего рейха не было другого человека, который столь же активно, как Канарис, препятствовал нацистским преступникам творить их ужасные дела. Один из тех, кто хорошо был знаком с этой стороной деятельности Канариса, подсчитал, что во время своих постоянных поездок по Германии и за рубеж руководитель абвера четверть своего времени уделял чисто профессиональным обязанностям, четверть – вопросам, связанным с деятельностью оппозиции, и половину – людям, попавшим в трудное положение и нуждавшимся в помощи. Прибыв в то или иное место, являвшееся одним из опорных пунктов оппозиции, Канарис привозил с собой целый список людей, которым нужно было помочь, а уже на месте его ожидал еще один аналогичный список. Если ему приходилось помогать женщине, он обычно ворчал, что этим «раскрашенным куклам» все время что–то от него надо и им нет никакого дела до того, насколько он занят. Однако всякий раз, когда он уезжал, он забирал с собой кипу бумаг, заметок и писем, связанных с просьбами, и скоро многие могли увидеть, как их просьбы постепенно выполняются. Причем для Канариса не имело никакого значения, какое положение в обществе занимали те, кто нуждался в помощи, и был ли он знаком с ними лично. Он помогал всем, причем отблагодарить его было совершенно невозможно. «Мне ничего об этом не известно», – говорил он всякий раз, хотя помощь могла быть оказана только лишь благодаря его участию и было совершенно очевидно, что сделал это именно он, а не кто–либо другой.

Он помогал не только отдельным людям, но и организациям, деятельность которых заключалась в совершении актов милосердия. Так, он предоставил средства из валютных фондов абвера Всемирному совету церквей, штаб–квартира которого находилась в Женеве.

Кажется поразительным, что такой человек смог стать руководителем разведки и оставаться им в течение почти восьми лет в государстве, управляемом Гитлером и его подельниками–убийцами, в государстве, в котором официальными надзирателями за существовавшими порядками были Генрих Гиммлер и Рейнхард Гейндрих. Здесь уместно рассмотреть процесс становления, который прошла военная разведка – абвер, и роль, которую сыграл в нем Канарис.

Версальский договор запретил рейхсверу многое из того, что необходимо современной армии, в том числе и иметь военную разведку. Для того чтобы обойти этот запрет, военное министерство решило создать небольшую группу разведки в составе военно–морских сил, которая финансировалась из бюджета флота и которую возглавлял морской офицер. Эта конструкция оказалась столь устойчивой и так прижилась, что просуществовала до начала 1944 года. До середины 30–х годов абвер возглавлял капитан Конрад Патциг; и тогда объем проводимых разведывательных операций был довольно скромным. Сегодня можно лишь предполагать, почему при назначении нового руководителя разведки выбор пал на Канариса, но некоторые мотивы этого решения кажутся достаточно очевидными. За годы службы офицером военно–морских сил он получил единодушную положительную оценку командования, что было случаем весьма редким, если не сказать уникальным. Документы из его личного дела, к счастью, не были уничтожены со множеством других в конце Второй мировой войны, и они убедительно об этом свидетельствуют. В течение многих лет командование единодушно подчеркивало и высоко оценивало его надежность, прилежание и исполнительность, серьезность, тактичность, хорошие манеры, внимательность и предупредительность. Нет нигде и намека на неподготовленность, непрофессионализм и некомпетентность, в чем позднее пытались обвинять Канариса его критики, говоря о его работе руководителя военной разведки. Особый интерес вызывает его постоянное стремление к самообразованию: он все время старался расширить свой кругозор и совершенствовать знание иностранных языков[32].

Что касается его профессиональных качеств, то в отзывах о нем отмечались проницательность и ясность суждений, быстрота оценки ситуации и принятия решения, прекрасная память, умение налаживать контакт как с начальством, так и вообще с людьми, а также прекрасные лидерские качества. О нем также говорили как о человеке отзывчивом и сердечном, всегда готовом помочь товарищу, способном дать искренний и полезный совет и при этом скромном и непритязательном.

Конечно, подобные оценки можно встретить в характеристиках и других людей, однако то неизменное единодушие, с которым ряд качеств и черт Канариса отмечались и высоко оценивались на протяжении десятилетий, делает его личное досье весьма впечатляющим. Особенно хотелось бы выделить беспрецедентное заключение от 24 сентября 1934 года, подписанное двумя адмиралами – Бастионом и Ферстером, в котором говорилось, что Канарис обладал большими способностями в военно–политической области. В целом можно сказать, что мало кто из морских военачальников удостаивался столь блестящих отзывов.

Весомым аргументом в выборе именно Канариса на столь высокий пост в военно–морских силах была его репутация крупного специалиста по проведению секретных нелегальных («черных») операций, которые были строжайше запрещены Версальским договором. И хотя, наверное, девять десятых рассказов о его участии в подобных акциях представляют собой откровенные мифы, однако многое говорит за то, что он действительно обладал талантом по части организации и проведения этих операций. Меньше всего вызывают споры и разногласия усилия Канариса по строительству военных кораблей для немецкого флота, в частности подводных лодок, которые строились на верфях Испании, Голландии и Финляндии. Он также, вероятно, имел непосредственное отношение к созданию трансокеанской службы Германии, в обязанности которой входило добывать закрытую экономическую информацию. И хотя эта организация имела свои собственные помещения, бюджет и личный состав, ее деятельность тесно переплеталась с деятельностью абвера и в значительной степени контролировалась его отделениями в ряде стран. Поэтому, несмотря на официальные опровержения, можно утверждать, что данная служба была тайной рукой военной разведки[33].

Такова была профессиональная репутация Канариса на тот момент, когда в конце 1934 года для военных стало ясно, что положение капитана Патцига весьма шатко. У него возникли серьезные проблемы с Гиммлером и Гейндрихом, которые активно пытались прибрать к рукам все, что было связано с тайными операциями. В сложившейся ситуации требовался человек, умевший действовать тонко и изворотливо, чего не мог делать Патциг, будучи человеком открытым и привыкшим действовать прямолинейно. А было необходимо противостоять СС, не доводя в то же время дело до открытого конфликта. Начальник военно–морских сил адмирал Редер, получив указание от военного министра Бломберга подыскать замену Патцигу, судя по всему, некоторое время колебался, прежде чем остановить выбор на Канарисе. Редер и Канарис были очень разные люди; Редера, смотрящего на вещи весьма прозаично–приземленно, несколько смущал очень живой и подвижный, в буквальном смысле «ртутный» темперамент Канариса, а также то, что он был склонен принимать решения, опираясь более на интуицию, чем на здравый смысл. Однако среди офицеров такого ранга Канарис был единственным обладавшим необходимыми качествами для того, чтобы возглавить разведку. В конце концов сомнения Редера относительно Канариса уступили его желанию непременно иметь на посту руководителя разведки представителя флота. 1 января 1935 года Канарис приступил к исполнению своих новых обязанностей в качестве руководителя военной разведки – абвера.

Ожидания, что Канарис сможет более успешно вести дела с нацистами, были основаны, во–первых, на его гибкости и умении вовремя «вывернуть руль» при каждом неожиданном повороте, а во–вторых, на том, что послужной список Канариса и опыт его прошлой работы изначально должны были создать у нацистов благоприятное впечатление и вызвать благожелательный настрой. В пользу Канариса говорили его репутация человека, отстаивавшего национальные интересы страны и способного осуществлять тайные операции вопреки строжайшему запрету, наложенному Версальским договором, навязанным Германии победителями в 1919 году. Умение Канариса скрывать свои истинные мысли и чувства помогло ему держать в тайне то, насколько сильно он изменил свое, первоначально положительное, отношение к нацистскому режиму. Тот шок, который он испытал от кровавой чистки 1934 года, во время которой пострадали и многие его коллеги, так и не прошел бесследно, наоборот, он привел Канариса к стойкому внутреннему убеждению, что правление Гитлера приведет Германию к деградации и катастрофе.

Первые шаги Канариса, показавшие его желание ускорить падение нацистского режима, были предприняты еще тогда, когда он был лишь на пути к посту руководителя военной разведки[34].

Следует отметить, что Канарис проводил такую кадровую политику, которая позволила ему превратить абвер в самый настоящий подпольный центр управления заговором. Его успех в этом вопросе можно считать тем более значительным и удивительным, что гестапо имело право наложить запрет на любое кадровое назначение в абвер и требовалось немало умения и ловкости, чтобы суметь обойти это вето. Заслуга в том, что Остер был восстановлен на военной службе и получил назначение в абвер, где стал практически вторым человеком после Канариса, полностью принадлежит последнему. Капитана Вернера Шрейдера, бывшего руководителя «Стального шлема», попавшего в концлагерь, где он подвергался жестоким избиениям, удалось вызволить и увести буквально из–под носа гестапо, воспользовавшись плохим самочувствием охранника. Два офицера–еврея, Блох и Симон, были зачислены в абвер по подложным документам и смогли работать там вплоть до его ликвидации в 1944 году.

Навряд ли когда–нибудь удастся точно установить, в какой степени Канарис использовал абвер для предоставления убежища близким ему по духу людям, а в какой – целенаправленно создавал аппарат, который с свое время можно было бы использовать для свержения режима. Каковы бы ни были его изначальные мотивы, имеется достаточно свидетельств того, что Канарис все с большим и большим презрением и отвращением относился к нацистам и их политике. Исключительно обширные задачи, стоявшие перед абвером, и секретность его операций позволяли иметь исчерпывающую картину происходящего в Германии и за ее пределами. Начиная с 1937 года, помимо информации, получаемой от зарубежных агентов абвера, Канарис, благодаря Вайцзеккеру, имел доступ к источникам МИДа. Именно с того времени оппозиционные группы в абвере и МИДе приступили к координации своих действий; произошло это в значительной степени благодаря Остеру и графу Шверину. В дальнейшем их согласованная деятельность стала активно развиваться. Так, Канарис направил специалистов из абвера, чтобы те проверили, не установлены ли скрытые подслушивающие устройства в служебных помещениях Вайцзеккера. До октября 1939 года абвер был главным каналом связи между членами оппозиции в МИДе и их коллегами из Генерального штаба. По этому же каналу постоянно поступала информация для служебного пользования о положении за рубежом и о различных изменениях во внешней политике Гитлера.

Поворотным пунктом для Канариса, как и для многих других военных, стало бесстыдное и вероломное отношение нацистов к Фричу. После этого отпали последние сомнения и преграды на пути создания в центральном отделе абвера, возглавляемом Остером, фактически оперативного штаба оппозиции. На сегодняшний день никто не может дать точного ответа, как Канарис лично относился ко всему этому. Вне всякого сомнения, он содействовал созданию подобного штаба, был в курсе почти всего, что там происходило, и оказывал ему поддержку и защиту в самых различных формах. Однако, подобно Вайцзеккеру, он лично никогда не считал и не ощущал себя полноправным членом той оппозиционной группы, которая вокруг него же и сформировалась и от него зависела. Несмотря на это, участие Канариса в деятельности оппозиции не ограничивалось операциями по спасению людей, что являлось одним из наиболее ярких моментов в ее истории. Много раз он был инициатором акций, которые логически должны были привести к осуществлению переворота. Практически всегда, находясь за столом с близкими друзьями, он поднимал бокал со словами: «Все наши мысли заняты фюрером – тем, как от него избавиться».

Все это не очень–то вязалось с его позицией стороннего наблюдателя, которой внешне он придерживался.

Для того чтобы разгадать загадку его натуры, если это вообще возможно, следует принимать во внимание как чисто практические соображения, так и те, которые не поддаются сугубо рациональной оценке и носят скорее психологический характер. Одному из своих близких коллег по оппозиции Канарис говорил, что не хочет выходить на первый план и становиться лидером оппозиции, поскольку в соответствии с германскими традициями и образом мыслей, в первую очередь военных, движение должен возглавить генерал, а не адмирал.

Однако, какое бы значение ни придавал Канарис подобным соображениям, все же, исходя из того, что известно о нем как о человеке и о его взглядах на жизнь, разгадку надо искать в другом.

Хотя такая точка зрения может показаться наивной, коль скоро речь идет о руководителе разведки, однако трудно отделаться от ощущения, что Канарис был слишком брезглив и щепетилен в выборе средств, чтобы объявить открытую войну режиму, с которым он и так боролся, как мог. Он, очевидно, опасался, что открытая борьба на уничтожение вынудит его применять те же методы, что и его противники, а в результате он окажется на том же уровне, что и они, как бы «сравнившись» с ними. Канарис и его друзья жили в такое время, когда вопрос стоял ребром: либо молчаливо мириться со злом, либо восстать против него, используя в борьбе любые средства. Вышибать клин клином означало прибегнуть к обману, измене и убийствам – то есть бороться с преступниками их же методами. Остер имел мужество сделать именно этот выбор и стал одним из настоящих, истинных мучеников в борьбе против Гитлера. Канарис не пошел до конца, однако, справедливости ради, следует отметить, что с учетом его личностных особенностей и качеств сделать такой же выбор, что и Остер, ему было неизмеримо труднее.

В Канарисе было слишком много мистического и таинственного, чтобы понять до конца этого столь необычного и нетипичного руководителя разведки. Как и Остер, он был сыном священника и глубоко религиозным человеком.

В его верованиях своеобразно переплетались сугубо философские взгляды и идеи буддизма, а также классические понятия о человеческой вине и судьбе. Канарис был пессимистически настроенным фаталистом, и его обуревали искренние сомнения по поводу того, стоит ли пытаться противостоять судьбе или необходимо ей покориться. По мнению Канариса, Германия уже прошла точку невозврата задолго до того, как тяжкий груз военных преступлений пополнил и без того обширный список преступлений нацистов. После оккупации Праги в марте 1939 года он говорил, что теперь этот роковой курс не изменить и уже поздно что–то предпринять, чтобы вернуться назад. Он еще более укрепился в своем мнении после нападения на Польшу. «Это начало конца Германии», – с каким–то внутренним мрачным отчаянием предсказывал он в те дни.

В этом смысле Канарис был своего рода психологическим тормозом и обузой для тех, кто с верой и надеждой готов был идти вперед, несмотря на все трудности и разочарования, которых оказалось так много на пути оппозиции в последующие годы. Но в то же время, несмотря на свой фатализм, он никогда не соглашался с тем, чтобы пускать все на самотек. Он делал все, что мог, чтобы избежать войны, а когда она началась – чтобы остановить ее. До последнего момента, стараясь не допустить войны, он буквально умолял своего друга, итальянского военного атташе в Берлине Ротту, попытаться убедить Муссолини выступить с заявлением в середине августа 1939 года о том, что он не поддерживает ведущую к войне политику Гитлера. Во время своей поездки на Западный фронт в 1939—1940 годах он пытался склонить командующих войсками к поддержке идеи переворота. Из всех арестованных после покушения на Гитлера 20 июля 1944 года никто не боролся за свою жизнь до самой последней минуты столь искусно и цепко, как Канарис.

Однако, хотя Канарис и поддерживал борьбу оппозиции против режима, он никогда не отдавал ей все свои силы и способности без остатка. Если бы он отдал всего себя на активную борьбу с нацистами, как это сделал Остер, история германского Сопротивления, а с ней и история Третьего рейха могли бы развиваться совсем по–иному.

Канарис и Остер

Трудно определить однозначно взаимоотношения между двумя первыми лицами абвера – Канарисом и Остером. Обычно считается, что главной движущей силой, своего рода локомотивом оппозиции, был Остер, а Канарис либо действовал сам по себе, либо следовал в кильватере вслед за Остером. Однако, по мнению капитана Лидига, работавшего в абвере и являвшегося участником оппозиции, который очень хорошо знал их обоих, сказанное выше было характерно лишь для некоторых этапов деятельности Сопротивления. Во время кризиса 1938 года, когда Канарис впервые позволил Остеру создать в абвере фактически оперативный штаб Сопротивления, руководитель абвера был в результате «увлечен» деятельностью Остера значительно далее того, чем тот пошел бы сам. Затем, однако, они поменялись ролями. Канарис отчаянно боролся за сохранение мира, в то время как Остер считал, что это может привести к «увековечению» нацистского режима; поэтому на этом этапе Канарис был явно более активен. Когда началась война, Остер вновь вышел в лидеры, действуя активно, напористо и целенаправленно. Канарис продолжал внимательно следить за развитием обстановки, был в курсе всех дел оппозиции и неизменно откликался на любые просьбы о помощи и содействии. Иногда он принимал участие в происходящем и непосредственно, действуя либо вместе с группой Остера, которая не прекращала борьбы ни на минуту, либо самостоятельно, ведя своего рода «борьбу умов» со своими противниками из СС. Однако с сугубо техническими деталями работы, которыми занималась группа Остера, Канарис ни в коей мере не соприкасался.

В подобных обстоятельствах пути этих людей подчас пересекались, и порой не обходилось без конфликтов. Люди, столь разные по характеру и темпераменту, не могли работать в полной гармонии даже при самых благоприятных обстоятельствах; к тому же у них были расхождения по ряду очень важных вопросов. Порой недостаточно принимается во внимание тот факт, насколько сдержаннее и осторожнее был Канарис по сравнению с Остером. Помимо расхождений по проблеме войны и мира, они придерживались разных точек зрения и в вопросе, который был постоянным яблоком раздора среди оппозиции: хорошо или плохо, разумно или ошибочно попытаться убить Гитлера? Остер принял для себя окончательное решение еще год назад, когда он поддержал тайные планы Гинца организовать специальную группу «коммандос», которая должна была убить фюрера, а не арестовать его. Канарис был противником Остера в этом вопросе из–за своего неприятия насилия в принципе. Основываясь на таком подходе, Канарис совершил очень крупную, возможно роковую, ошибку, отказавшись от наделения абвера такими «исполнительными» правами, как право на арест и суд в особых случаях. Возьми он такие полномочия, это дало бы возможность создать своего рода силовой аппарат с полицейскими функциями, который мог бы эффективно противостоять силам СС в случае переворота. Оставшиеся в живых участники оппозиции постоянно упрекают Канариса в этой ошибке, в том, что он не воспользовался той реальной возможностью, которая у него была.

Адмирал вновь оказался слишком щепетильным. Для него все это сильно смахивало на откровенную охоту за людьми, поэтому он и не захотел допускать ничего подобного.

Хотя Канарис лично и был противником организации убийства Гитлера, он понимал, что именно этот вариант в глазах все большего числа людей становился самой надежной дорогой к захвату власти. В конце концов он дал понять, что не будет мешать действиям тех, кто посчитает, что уничтожение Гитлера является единственным выходом.

Канарис и Остер также не были едины во мнении, за каким пределом начинается измена. Для них была очевидна уместность и даже необходимость борьбы с нацистским режимом как с политической, так и с моральной точек зрения. Однако Канарис всегда стремился строго определить, до каких пределов можно идти в этой борьбе. В течение ряда лет он напряженно и мучительно пытался провести границу между дозволенным и недозволенным, ту самую разделительную линию, которую Остер для себя решительно стер, когда ясно определил, что является его целью. «Мой дорогой Мюллер, – спросил Канарис во время беседы с ним, состоявшейся в мюнхенской гостинице «Регина» в 1942 году, – а не является ли, по вашему мнению, изменой стране то, что делают Остер и его люди?»

В этом вопросе было нелегко просто «согласиться о несогласии», признав, что их мнения различны. В других случаях такой подход срабатывал. Самыми главными факторами, лежавшими в основе их отношений, были общая ненависть к Третьему рейху и полное взаимное доверие относительно целей и намерений друг друга.

Было естественным и неизбежным, что Остер сыграл лидирующую роль в перестраивании рядов всех оппозиционных сил, когда европейская война стала суровой реальностью. Его надеждам на то, что сам факт кризиса станет искрой, из которой возгорится пламя выступления военных против режима, что было так близко в 1938 году, не суждено было сбыться. Но он надеялся, что в течение нескольких недель или месяцев возникнет повод для выступления, повод, которого он так страстно желал и который столь же страстно пытался вызвать[35].

Остер и Бек

Если судить по появляющимся время от времени шумным публикациям, посвященным отношениям между Остером и Беком, то наличие между ними тесных и довольно близких отношений было крайне маловероятным. Появившиеся в Германии публикации по этому вопросу психологически очень важны для понимания такого явления, как «проблема Остера». Многие из тех, кто с симпатией отзывался о роли Сопротивления в Германии и лично Бека, в то же время не до конца согласны с позицией Остера, предпочитая провести четкий водораздел между Остером и Беком. Они отмечают, что Остер, хотя и действовал самостоятельно, в то же время использовал авторитет Бека и преувеличивал свою собственную роль в качестве соратника и в известном смысле помощника этого очень уважаемого и почитаемого человека.

До 1938 года пути Бека и Остера навряд ли каким бы то ни было образом пересекались, и вполне возможно, что они ничего друг о друге не знали. Эта точка зрения подтверждается уже упоминавшимся письмом генерала Госсбаха профессору Ферстеру. Госсбаху ничего не было известно о каком–либо интересе Бека к Остеру и о том, что Бек вообще знал о его существовании. До 1938 года Бек держался на приличной дистанции от абвера из–за недоверия к Канарису, что было вызвано активной и глубокой вовлеченностью последнего во вмешательство Гитлера в гражданскую войну в Испании на стороне Франко; сам Бек против подобного вмешательства категорически возражал. Бек также был активным сторонником развития отношений с Китаем и считал, что люди Канариса придерживаются противоположного мнения по поводу политики Германии на Дальнем Востоке. Эти осложнения, если их можно таковыми назвать, исчезли, когда произошла история с Фричем, которая показала, что все военные должны держаться вместе, забыв о прежних разногласиях. В уже упоминавшемся свидетельстве генерала Гальдера говорится об очень близких и доверительных отношениях между Беком и Остером за несколько месяцев до Мюнхена. Как заместитель Бека на посту начальника штаба сухопутных сил, он видел, что Остер стал постоянным гостем в кабинете Бека и их встречи зачастую длились часами. Когда Ганс фон Донаньи, который вскоре стал работать в центре оппозиции в абвере, в предвоенные месяцы еженедельно приезжал в Берлин, они вместе с Остером каждый четверг отправлялись к Беку домой. К началу напряженной осени 1939 года они практически ежедневно бывали в доме Бека на Гетештрассе. В «штабе» оппозиции в абвере, как вспоминала пятнадцать лет спустя Кристина фон Донаньи, «Бек был просто хозяином, на которого все смотрели, которого все спрашивали и который отдавал приказы и распоряжения». Она вспоминает, что, когда по одному из вопросов, обсуждавшихся на Тирпиц–Уфер[36], взгляды разделились поровну, с этим вопросом обратились к Беку, и его мнение оказалось решающим.

Слова вдовы Донаньи подтверждали все оставшиеся в живых участники Сопротивления, работавшие в абвере. Капитан Лидиг, которого с Беком познакомил именно Остер, трижды приходил в дом Бека на Гетештрассе в компании Остера. Гинц многократно подвозил Остера к дому Бека, ждал его на улице, а потом они ехали к Гинцу домой, благо он жил поблизости, и Остер информировал его о результатах бесед с Беком.

Эрих Кордт, Гизевиус и другие также рассказывали о постоянных поездках Остера к Беку, во время которых они его сопровождали. Наконец, об этом неопровержимо свидетельствуют опубликованные дневники Хасселя и Гроскурта, содержащие множество упоминаний о таких поездках. Таким образом, никаких оснований сомневаться в том, что между Беком и Остером существовали близкие и доверительные отношения, а также в том, что Бек был безусловным лидером и признанным «авторитетом в последней инстанции» оппозиции в течение всего времени ее деятельности. Это, конечно, не означает, что любой шаг Остера делался с одобрения Бека. Будучи весьма темпераментным и импульсивным, Остер зачастую действовал, не спрашивая на то согласия признанного руководителя оппозиции, которого он, безусловно, очень уважал. Однако гораздо более важным было наличие между ними серьезных различий во мнениях по ряду важных вопросов, которые время от времени возникали. В таких случаях Остер готов был действовать сам, под свою личную ответственность, а не как простой исполнитель распоряжений Бека.

Пожалуй, никогда ни до, ни после Беку и Остеру не приходилось работать столь много и напряженно, как осенью 1939 года. Их цель состояла в том, чтобы убедить военное командование отбросить в сторону все сомнения и ударить по фашистскому режиму всеми силами и средствами, имевшимися в их распоряжении. В этих целях Остер предпринял перегруппировку уже имеющихся сил и приложил максимум стараний для привлечения новых сторонников, чтобы залатать бреши на ключевых направлениях. Невероятный успех польской кампании сделал эту задачу еще более сложной. Однако тут Остеру улыбнулась удача в лице самого фюрера – Адольф Гитлер невольно помог ему, поскольку, будучи опьянен легким успехом на Востоке, решил поставить все на карту и начать немедленное наступление на Западе.

Глава 3

Гитлер решает нанести удар на западе

Сентябрь 1939 года был месяцем сюрпризов и неожиданностей. Они сыпались буквально отовсюду и не обошли никого. Первой жертвой ошибочных расчетов и прогнозов стал Гитлер, который был больше чем уверен, что после нападения Германии на Польшу западные державы ограничатся лишь символическими жестами «для приличия»: дежурными «стенаниями» и сожалениями, а также формальными протестами. Именно этого хотели и на это рассчитывали, выдавая желаемое за действительное, как сам фюрер, так и его «попу–гайствующий» министр иностранных дел Риббентроп. Последний побил все рекорды по части абсурдности и глупости, стремясь добиться «единодушия» внутри МИДа. Одной из «видных» его попыток добиться этого стало заявление, сделанное в мае 1939 года, что он вызовет к себе и лично расстреляет любого сотрудника внешнеполитического ведомства, который не будет следовать официальной линии.

И фюрер, и его любимчик были явно напуганы, когда 3 сентября 1939 года знаменитый переводчик Пауль Отто Шмидт принес в рейхсканцелярию ультиматум английского правительства. Гитлер смерил Риббентропа уничтожающим взглядом и дал ответ, в котором явно читалась его надежда на то, что объявление войны западными державами носит лишь формальный характер и представляет всего лишь попытку «спасти лицо»; а коль скоро это будет сделано, Лондон и Париж смирятся со свершившимся фактом и молча признают победу Германии и разгром Польши.

Однако вопрос о быстром урегулировании конфликта с западными державами потерял для Гитлера всякий интерес ввиду неожиданно скорого и полного разгрома Польши. Результаты кампании превзошли самые оптимистические ожидания самого Гитлера; все остальные были также поражены, причем тем больше, чем сильнее реальность расходилась с их оценками и прогнозами. Американский военный атташе полковник Трумэн Смит, который всегда высоко отзывался о военных возможностях Германии, направил немцам теплое поздравление с победой; это было настолько неожиданно и необычно, что об этом немедленно доложили Гальдеру.

Гитлер объявляет о своем решении

Не приходится удивляться, что такой впечатлительный человек, как Гитлер, был буквально охвачен приступом бурного оптимизма. Победа в польской кампании была предопределена уже 17 сентября, и, возможно, именно в этот момент Гитлер решил покончить с западными державами немедленным, быстрым ударом, а не тщательно и основательно готовиться к войне с ними – в последнем случае она, согласно расчетам, началась бы не ранее 1943 года. Можно с точностью утверждать, что к 20 сентября он уже принял окончательное решение, поскольку именно тогда он сообщил о нем через своего адъютанта (!) генералу Кейтелю. Начальник штаба ОКВ был известен как редкостный хамелеон, менявший окраску в соответствии с малейшим изменением настроения фюрера; однако на этот раз даже Кейтель не был готов безоговорочно принять к исполнению волю фюрера, уповая на его непогрешимость – в чем постоянно пытался убеждать других. Заместитель начальника оперативного отдела ОКВ генерал Вальтер Варлимонт (руководителем отдела был Йодль) встретил Кейтеля вечером того же дня в Казино–отеле в Цоппоте: тот был как громом пораженный. Было очевидно, что Кейтель опасался реакции, которую решение Гитлера могло вызвать в ОКХ, да и помимо этого сама подобная идея вызывала у него явное беспокойство.

Если уж такая самая высокопоставленная посредственность, как Кейтель, усомнилась в правильности решения фюрера, то совершенно неудивительно, что все остальные представители высшего командного состава вермахта, присутствовавшие при выступлении Гитлера 27 сентября 1939 года в рейхсканцелярии, во время которого он объявил о своих планах, были охвачены беспокойством. Гитлер пригласил на встречу командующих тремя основными видами войск, а также Гальдера, Кейтеля и Варлимонта (замещавшего отсутствовавшего Йодля); все приглашенные присутствовали во время его выступления в Бергхофе 22 августа 1939 года. Старательно обходя любое упоминание тех своих прогнозов и оценок, которые оказались неверными, Гитлер говорил, как обычно, многословно, охватывая широкий круг вопросов, перескакивая с одной темы на другую, но при этом тем не менее довольно убедительно. Он буквально вывалил на собравшихся целый ворох аргументов в пользу быстрого нападения в самое ближайшее время на западные державы, если те откажутся заключить мир. Как пять недель назад, когда он приводил все мыслимые и немыслимые аргументы в пользу немедленного нападения на Польшу, так и сейчас он всячески отстаивал свой тезис о том, что с военной точки зрения время играет на западные державы, а потому надо наносить удар немедленно. Как всегда, часть его аргументов была довольно весомой, а некоторые выглядели просто абсурдно – так, в частности, он утверждал, что французы окажутся еще более слабыми противниками, чем поляки. Его заключительный вывод был таков: либо союзные державы прекращают войну и заключают мир на его условиях, либо «врага следует разбить наголову». Подготовка наступления, по словам Гитлера, должна занять не более трех недель. «Если мы (или вы), – сказал он, – не сумеем сделать это, то нас (или вас) следует хорошенько выдрать за это». Из стенограммы заседания, которую вел Гальдер, не ясно, какое именно местоимение употребил Гитлер, то есть включал ли он в круг потенциальных кандидатов на «порку» себя или только других.

Как и пять недель назад, никакой возможности задать вопросы или начать дискуссию предоставлено не было. Командующие покинули совещание, получив приказ завершить перегруппировку войск на Западе и подготовиться к наступлению, которое на этот раз предполагалось осуществить через территорию всех трех государств Бенилюкса – Бельгии, Люксембурга и Нидерландов (причем объяснения по поводу предполагавшегося вторжения были даны Гитлером только в отношении Бельгии – якобы она нарушила политику нейтралитета; в Бергхофе Гитлер говорил прямо противоположное). Гитлера должны были проинформировать в кратчайшее время о сроках наступления и о дне, после которого он мог дать окончательный приказ о начале наступления.

Все присутствовавшие на том судьбоносном совещании покидали рейхсканцелярию в состоянии внутреннего смятения. Требования Гитлера казались им близкими к безумным. Даже отбрасывая в сторону прочие соображения, уже только выбор времени года для наступления казался совершенно неуместным. Даже тщательно подготовленные, отличавшиеся большим упорством окопные бои времен Первой мировой войны буквально увязали в грязи и застопоривались с пугающим постоянством именно в середине ноября[37].

Начать кампанию, рассчитанную на быструю победу, – блицкриг, которая полностью зависела от высокой мобильности используемой техники – в первую очередь танков и авиации, причем применение последней сдерживалось тем, что именно в эту часть года были наиболее густые туманы, – все это выглядело чистым безумием.

Однако был и ряд других серьезных трудностей, помимо погодных условий, которые, по мнению военных, были непреодолимы. В течение ряда лет военное руководство «принимало и передавало по наследству» оценки возможной кампании на Западе. Перед тем как покинуть свой пост, Бек составил меморандум, в котором подчеркивал, что Германия будет готова вести войну на Западе, да и то лишь оборонительную, не ранее 1943 года. Его предшественник генерал Адам потерял свой пост из–за того, что придерживался таких же пессимистических взглядов. В качестве более позднего примера можно привести подробное исследование вопроса, сделанное заместителем Гальдера генералом Карлом Гейнрихом фон Штюльпнагелем и представленное в середине сентября 1939 года; согласно этому исследованию, рассчитывать на успешный прорыв линии Мажино можно было не ранее весны 1942 года. Возможность обхода линии Мажино с правого фланга через территорию Бельгии, Люксембурга и Нидерландов даже не упоминалась. Откровенное нарушение нейтралитета этих стран, как это было сделано в 1914 году, считалось слишком чудовищным, чтобы этот вариант рассматривать. Подобные оценки исходили от людей, являвшихся откровенными противниками политики Гитлера; многие из их коллег знали об этом и относились к таким оценкам с известной долей скептицизма. В то же время высокий профессиональный уровень и авторитет этих людей не вызывали сомнений. Более того, их оценки расценивались как жесткие, но достаточно обоснованные даже теми, кто обычно придерживался наиболее оптимистических взглядов в данных вопросах или менее всего хотел идти наперекор воле Гитлера.

В любом случае круг тех, кто хотел вырвать бразды правления из рук Гитлера, теперь существенно расширился и охватывал также и тех, кого нельзя было, строго говоря, отнести к оппозиции.

«Соло» Рейхенау

Наверное, последним из военных, от кого можно было ожидать, что он бросит вызов политике Гитлера, был генерал–полковник Вальтер фон Рейхенау, единственный представитель высшего офицерского звена в Генеральном штабе, который поддерживал контакты с нацистами еще до 1933 года[38]. Считалось, что он связан с кровавой чисткой 1934 года[39], и в целом среди генералитета о нем было мнение как о «человеке Гитлера». Дважды фюрер предпринимал активные попытки добиться назначения Рейхенау на такой важный пост, как пост Верховного главнокомандующего. Однако старый Гинденбург воспротивился назначению Рейхенау преемником Хаммерштейна (в феврале 1934 года). В 1938 году даже обычно покладистые и послушные Кейтель и Йодль выступили против назначения Рейхенау на место Фрича, поскольку знали, что такой шаг будет враждебно встречен высшим командным составом вермахта.

В кругах оппозиции Рейхенау имел репутацию соглашателя и карьериста. Однако теперь пришлось в значительной степени изменить подобное мнение о человеке, который продемонстрировал такую независимость и твердость суждений и такую убежденность в слове и деле, каких от него никто не ожидал.

Но, уже покидая Бергхоф 22 августа 1939 года после упоминавшегося совещания, Рейхенау крайне скептически оценивал заверения Гитлера о том, что нападение на Польшу не приведет к войне с западными державами.

О намерениях Гитлера нанести удар на Западе Рейхенау впервые узнал 10 октября 1939 года, когда он и его начальник штаба Фридрих Паулюс прибыли на Западный фронт, чтобы принять командование армией у генерала Курта Либмана, которого Гитлер обвинил в пораженчестве и фактически отправил в ссылку, назначив на малозначительную должность в Польше. Во время беседы с Либманом вечером того же дня Рейхенау узнал, что Гитлер намеревался в ближайшее время нанести удар через Бельгию и Нидерланды. Потрясенный Рейхенау горячо и возмущенно заявил, что подобный шаг был бы «откровенно преступным» и что он употребит все свое влияние, чтобы этого не допустить, а если потребуется, дойдет и до фюрера.

Рейхенау еще больше укрепился в своем мнении после поездки Канариса на Западный фронт, во время которой он посетил пункты командования войсками и плотно общался с высшим командным составом. Эта поездка была осуществлена сразу после совещания 22 августа 1939 года. Цель поездки Канариса состояла в том, чтобы настроить генералов против планов Гитлера на Западе, а при благоприятных обстоятельствах и убедить их быть готовыми к выступлению против нацистского режима. Завоевать симпатию генералов и убедить их критически отнестись к планам Гитлера оказалось несложно; но гораздо труднее было побудить их к практическим действиям. К изумлению Канариса, единственным высокопоставленным военным, кто выразил готовность выступить прямо и открыто против политики Гитлера, был тот, от кого он меньше всего этого ожидал, – Рейхенау. Последнего не пришлось долго убеждать написать от своего имени докладную записку, адресованную лично Гитлеру, под привлекательным и благозвучным заголовком «Как обеспечить победу Германии». Более того, Рейхенау, которого Канарис подробно ознакомил с перечнем тех зверств, которые творились нацистами в Польше, убежденно заявил, что, если немецкая армия будет покорно и безропотно потакать подобным вещам, она совершенно уронит свой авторитет в глазах мирового общественного мнения. Когда 30 октября 1939 года Гитлер во время встречи с высшим командным составом заявил о своем твердом намерении нанести удар через территорию нейтральных стран Бенилюкса, Рейхенау имел мужество резко возразить ему; как сообщают члены оппозиции, им также был поднят вопрос о зверствах, творимых в Польше, против которых он резко выступил[40].

На следующий день на совещании командующих армиями армейской группы Б, прошедшем в штабе генерала Бека в Годсберге, Рейхенау был главным солистом в хоре недовольных решением Гитлера. 1 ноября он уже снова в Берлине. Отобедав вместе с Гитлером, он во второй раз за последние три дня выступил с аргументами в защиту позиции ОКХ против наступления, причем говорил с большим убеждением и силой.

Гитлер пришел в неописумую ярость. Он, вероятно, с трудом сдерживался, чтобы не выступить против Рейхенау лично, однако вполне отыгрался на более смирном и покладистом Кейтеле, сделав последнего мальчиком для битья. И хотя эта «важная персона» никогда не осмеливалась перечить Гитлеру, особенно если тот уже принял решение, но на этот раз даже он изменил себе: узнав о планах наступления на Западе, он побежал в Цоссен посоветоваться с Браухичем и Гальдером. Когда же Гитлер обвинил его в «саботаже» и «сговоре с генералами», Кейтель заподозрил, что фюреру стало известно об этом визите. Позднее он узнал от генерал–адъютанта Шмидта, личного адъютанта Гитлера, что гнев Гитлера был вызван именно позицией Рейхенау[41].

То мужество, с которым Рейхенау отстаивал свои убеждения и в одиночку бросил вызов Гитлеру, несколько недель спустя стоило ему поста Верховного главнокомандующего германской армии, на который он так и не был назначен. Свое решение он окончательно принял, по всей вероятности, 5 ноября 1939 года; в этот день Гитлер издал приказ, судя по всему окончательный, начать наступление на Западе 12 ноября 1939 года. 2 и 3 ноября, а также непосредственно в день отдачи приказа, 5 ноября, Рейхенау предпринял последнюю попытку убедить Гитлера не делать этого, однако все его усилия разбивались как о каменную стену.

Та линия поведения, которой придерживался генерал, и то, что он предпринял впоследствии, требовали немалой смелости. С 1934 года, когда Герделер был назначен федеральным комиссаром по ценам, Рейхенау время от времени с ним встречался. Вполне очевидно, что у Рейхенау было достаточно информации, чтобы понять, с какой неприязнью Герделер относился к правящему режиму, и что среди его связей за рубежом есть контакты и в Англии. Короче говоря, Рейхенау специально организовал встречу с Герделером и одним из его ближайших соратников Фрицем Эльзацем, который ранее был заместителем бургомистра Берлина. На этой встрече, которая, судя по всему, могла состояться только 6 ноября 1939 года и которая произошла у Эльзаца дома, Рейхенау рассказал о планах Гитлера нанести удар по западным странам через Бельгию и Голландию. Подобное наступление он охарактеризовал как полное безумие. «Что мы можем сделать, – спросил он, – чтобы не допустить этого?» Ответ на этот вопрос он, безусловно, уже имел: необходимо предупредить англичан и голландцев о планируемом ударе, чтобы они предприняли контрмеры; тогда германскому Верховному командованию станет ясно, что о планах нападения уже известно, и, таким образом, нельзя будет рассчитывать на эффект неожиданности. В таком случае можно было всерьез надеяться на то, что приказ о наступлении на некоторое время будет отменен[42].

Рейхенау с удивившей всех подробностью детализировал свое предложение; в частности, он отметил, что голландцы должны предпринять ряд мер, которые сразу бы привлекли внимание, по повышению боеготовности водных фортификационных сооружений, особенно расположенных на Юлианском канале[43].

Сделав свое дело, Рейхенау отошел в сторону, предоставив оппозиции возможность показать, на что способна созданная ею сеть. Рейхенау верно предположил, что оппозиционные круги, пусть и по своим собственным соображениям, выступят за предотвращение серьезного военного конфликта на Западе. Все их надежды были связаны с достижением взаимопонимания с западными державами, что, по их мнению, должно было облегчить свержение Гитлера. К счастью, у Эльзаца нашлись возможности передать на Запад соответствующий сигнал. С 1935 года у него были тесные отношения с доктором Гансом Робинсоном, еврейским бизнесменом, который в течение некоторого времени был лидером давно созданной и активно действовавшей оппозиционной группы в Гамбурге. После погрома в ноябре 1938 года[44] Робинсон сразу же покинул Германию, сумев уйти от гестаповцев, которые буквально шли за ним по пятам. Поскольку его жена была наполовину датчанка, он осел в Копенгагене и стал важным связующим звеном между оппозицией и Англией; именно через него в Лондон передавались важные сообщения. Вскоре после того, как Франция и Англия объявили войну Германии, к Робинсону прибыл посланец от Эльзаца с просьбой немедленно обратиться к английскому правительству и настаивать на нанесении мощного удара по Германии на западе, чтобы ослабить таким образом давление на Польшу. Робинсон отреагировал на эту просьбу отрицательно; по его мнению, не следовало требовать от союзников предпринимать крупные военные шаги, поскольку в этом случае остановить войну стало бы еще труднее.

Днем 7 ноября 1939 года тот же связной прибыл самолетом из Берлина и привез послание, отправленное по инициативе Рейхенау. Робинсон отреагировал немедленно. Первое, что он сделал, – в восемь утра на следующий день позвонил в Стокгольм. Он связался с доктором Вальтером Якобсеном, также политическим беженцем и связным оппозиции в Скандинавских странах, который был хорошо знаком с пресс–атташе английского посольства в Швеции Питером Теннантом. Когда Якобсен узнал, что он должен срочно организовать приезд в Копенгаген английского представителя, поскольку интересы Англии находились «под серьезной угрозой», его первым вопросом был следующий: «А как я могу это сделать?» В ответ он услышал, что ситуация чрезвычайная и требует чрезвычайных мер и, если потребуется, следует организовать прилет на частном самолете. Теннанта только что сменил на его посту другой сотрудник, по фамилии Лидбиттер, но, к счастью, еще до своего отъезда Теннант отрекомендовал Лидбиттеру своего немецкого друга. Именно Лидбиттеру Якобсен и передал это сообщение.

Позвонив Якобсену, Робинсон, у которого не было личных контактов в английском и голландском посольствах в Дании, решил обратиться за помощью к своему другу – влиятельному в Дании человеку Гермоду Лэннангу, являвшемуся членом фолькетинга (датского парламента). Не застав его в офисе, он отправился прямо в зал заседаний парламента; его немецкий друг был с ним и держался поодаль. Лэннанг предложил немедленно связаться с министром иностранных дел Мунхом, резиденция которого была неподалеку.

Мунх, узнав, что происходит, лишь горько усмехнулся, услышав предложение передать сообщение через голландское посольство в Дании. «Это будет означать, что через четыре часа обо всем станет известно в Берлине», – сказал он. Датская полиция, по его словам, следила за одним из сотрудников, подозревая его в шпионаже. Что же касается информирования англичан, то датский министр иностранных дел выразил готовность в крайнем случае взять это на себя, если другие попытки окажутся неудачными. Однако сделать это он готов действительно лишь в крайнем случае – если все усилия Якобсена в Стокгольме не дадут результатов.

К счастью, знакомый Якобсена в английском посольстве со своей задачей справился. Когда Робинсон в полдень вернулся домой, ему сообщили о таинственном телефонном звонке, который через некоторое время последовал вновь. Была назначена встреча в кафе, на которую пришел высокий человек с усами и в берете, делавшем его несколько похожим на Шерлока Холмса. Самым надежным местом для разговора, по мнению Робинсона, было помещение в банке, где хранился его личный сейф; туда они и отправились, и, не называя никаких имен, Робинсон изложил собеседнику послание Рейхенау. «Теперь, – облегченно вздохнул Робинсон, – я надеюсь, будут предприняты необходимые шаги». – «Сначала нужно проверить». – «Что проверить?» – спросил Робинсон. «Вас», – последовал несколько обескураживший его ответ.

На следующее утро – а именно в тот день произошел «инцидент Венло», о котором подробнее будет рассказано в следующей главе, – те же двое вновь встретились в кафе. На этот раз англичанин, который во время первой встречи был очень сдержан, выглядел более радушно. «Мы проверили вас, – сказал он, – и я передал вашу информацию. Также могу сообщить вам, что она получила подтверждение и из другого источника». Только после войны Робинсон узнал от одного из немногих оставшихся в живых членов группы Герделера—Эльзаца, что информация Рейхенау была передана англичанам также и через Швейцарию[45].

Насколько известно автору, «инцидент Рейхенау» рассматривается в настоящей книге впервые; в исследовательских работах, посвященных этому периоду, он подробно не анализируется и практически не упоминается. С учетом его значения как в истории антигитлеровской оппозиции, так и, если брать более широко, всего Третьего рейха, он подлежит тщательному и подробному исследованию и осмыслению; это, к сожалению, просто невозможно сделать на страницах данной книги. «Инцидент Рейхенау» наглядно свидетельствует о том, какой шок вызвало у немецкого генералитета решение Гитлера нанести удар на Западе через нейтральные страны. Он также показывает, как Рейхенау стал все более отдаляться от Гитлера, и помогает понять, почему Гитлер в дальнейшем фактически повернулся спиной к своему бывшему любимцу; ведь мало кому из военных Гитлер ранее столь же доверял и был столь же расположен. В конце ноября 1939 года Гитлер резко отклонил предложение назначить Рейхенау на пост командующего сухопутными силами, сменив нелюбимого фюрером Браухича, – а ведь еще год назад Гитлер считал Рейхенау кандидатом номер 1 на этот пост[46].

Он вновь отверг кандидатуру Рейхенау в конце 1941 года, заявив, что тот «слишком много внимания уделяет политике»; если бы генерал оставался по–прежнему верным сторонником Гитлера, такая характеристика имела бы позитивное звучание. Несогласие Рейхенау с планами Гитлера, тем более выраженное открыто в присутствии других генералов, которых Гитлер заставил молчать и послушно выполнять его приказы, было расценено фюрером как измена и предательство его лично; он никогда не прощал ничего подобного тем, к кому был когда–то привязан и расположен, кому доверял и кого считал преданным себе.

В дело вступает Варлимонт

Отрицательная реакция на планы Гитлера в западном направлении, охватившая широкие круги военных, не обошла стороной и генерала Варлимонта. Когда этот блестяще образованный офицер, специалист по военной экономике, стал в 1938 году заместителем Йодля, оппозиция, судя по всему, в течение некоторого времени лелеяла надежду привлечь его в свои ряды и таким образом получить «форпост» в «святая святых» Гитлера – оперативном отделе ОКВ. Варлимонт был католиком, его предки были родом из Валлонии, женат он был на американке.

Зимой 1938/39 года после назначения Варлимонта в ОКВ его пригласил на завтрак Ялмар Шахт. Во время завтрака Шахт откровенно и в весьма резких выражениях говорил о вызывающей серьезные опасения внешней политике Гитлера, а также подверг безжалостной критике ноябрьский погром 1938 года. И хотя высказанное Шахтом мнение совпадало с точкой зрения самого Варлимонта, проведенное Шахтом «прощупывание» потенциального кандидата в члены оппозиции, если оно действительно имело место, прямых результатов не дало. Нет сомнения, что резкие отзывы Кейтеля о Шахте, которому Варлимонт рассказал о встрече, рассчитывая, что это подействует на «резинового льва», показали оппозиции, что и далее ставить на кандидатуру Варлимонта вряд ли стоит.

Для офицера, обладавшего таким умом, подготовкой и образованием, как Варлимонт, безумие намерений Гитлера было очевидным. Сначала Варлимонт хотел просто высмеять и поиздеваться над приказом Кейтеля не разглашать информацию о приказе Гитлера; однако затем он решил просто сообщить в ОКХ о намерениях фюрера осуществить наступление на Западе.

У Варлимонта были причины как личного, так и военного характера быть противником этой затеи. Гитлер заявил 27 сентября 1939 года, что нападение будет осуществлено через территорию Бельгии, – страны, откуда были родом предки Варлимонта, где у него были друзья и родственники и с которой у него были связаны многочисленные приятные воспоминания об отдыхе на морских курортах. Первой мыслью Варлимонта, когда он узнал о планах наступления, было тщательно изучить вопрос об экономической возможности Германии вести длительную войну. Он хотел рассмотреть проблему с точки зрения военной экономики – в том же ракурсе, как ее рассматривал еще до начала войны Томас, и руководствуясь его разработками; причем министерство военной экономики, которое Томас возглавлял, обещало оказать ему всяческое содействие. Однако этому плану не было суждено осуществиться: министерство экономики отказалось предоставить какую бы то ни было информацию, которая могла быть использована для того, чтобы поставить под сомнение «взгляды и решения фюрера».

Тогда Варлимонт предпринял атаку «со второй линии», попытавшись, ни много ни мало, убедить короля Бельгии предложить Гитлеру посреднические услуги по заключению мира с западными державами; от такого предложения Гитлеру, по мнению Варлимонта, было бы трудно отказаться. Осуществить намеченное ему помогла двадцатилетняя дружба с полковником Рэйбом фон Паппенгеймом, германским военным атташе в Брюсселе, который, в свою очередь, был лично знаком с генерал–лейтенантом ван Оверстратеном, адъютантом бельгийского короля Леопольда III.

И вновь в связи с этим предложением в интересном свете предстал Рейхенау: когда Паппенгейм встретился с ним в его штабе в Дюссельдорфе, Рейхенау полностью поддержал данное предложение. Трудно сказать, в какой степени упомянутое предложение повлияло на то, что король Бельгии и королева Голландии официально предложили 8 ноября 1939 года воюющим государствам свои посреднические услуги по достижению мира.

Реакция ОКХ

Если действия Варлимонта и Рейхенау отразили настроения той части командного состава, которая не имела каких–либо контактов с оппозицией и тем более не могла быть отнесена к ней, то нетрудно представить, какую реакцию вызвали планы Гитлера осуществить наступление на Западе в охваченном политическим недовольством ОКХ. То, что западные страны не предприняли решительных действий во время короткой польской кампании, здесь восприняли с двойным облегчением. Риск ведения боевых действий в Польше при крайне слабой, практически «прозрачной» линии немецкой обороны на Западе полностью оправдался. Военное командование, независимо от принадлежности к оппозиции, было убеждено, что западные державы не решатся нанести удар, пока идет польская кампания, и не испытывало никаких волнений и беспокойств по этому поводу. Так, Гальдер был убежден, что «комплекс памяти» о горах трупов времен Первой мировой войны заставит французов отказаться проливать кровь в одиночку и оставаться на своих позициях до тех пор, пока не подойдут ощутимые подкрепления из Англии.

Однако в глубине души у начальника штаба ОКХ и его коллег, скорее всего, оставались сомнения, и если так, то теперь они развеялись окончательно. К этому добавилось удовлетворение от того, что чисто символические военные действия на Западном фронте не увеличили и без того уже значительные трудности на пути восстановления мира, будь то с Гитлером или тем правительством, которое сменит его режим у власти.

Если руководители ОКХ и могли некоторое время спокойно спать, не опасаясь неожиданного удара с западного направления, то в результате быстрой победы Гитлера на Востоке и ее последствий их спокойный сон сменился ночными кошмарами. Подобные настроения обнаружились у Вальтера фон Браухича вскоре после начала польской кампании, что видно из его разговора с полковником Николасом фон Ворманном, офицером связи Браухича в личном поезде Гитлера. Получив заверения от фон Ворманна, что тому ничего не известно о каких–либо разговорах относительно наступления Германии на Западе, Браухич не скрывал, насколько он обеспокоен возможностью подобного развития событий. «Вы знаете, что мы не можем пойти на это; мы не можем атаковать линию Мажино. Если подобные идеи будут даже просто обсуждаться в тех или иных разговорах, вы должны меня проинформировать об этом немедленно». В соответствии с этой точкой зрения Браухич издал 17 сентября 1939 года директиву, которая называлась «Директива о перегруппировке оборонительных порядков сухопутных сил на западном направлении». С учетом возможности дипломатического урегулирования конфликта, на что у генералов появилась надежда после выступления Гитлера 22 августа 1939 года, по мнению германского военного командования, было желательно, чтобы военные действия на Западном фронте естественным образом зашли в тупик и возникла бы своего рода патовая ситуация. Союзники упустили возможность нанести быстрый и мощный удар, когда большая часть германских войск была занята в Польше, и теперь, после завершения польской кампании, не то что стремительная атака со стороны западных держав, но даже помыслы о наступлении казались маловероятными. У Браухича не было и мысли о том, чтобы атаковать линию Мажино или обойти ее с севера через территорию нейтральных стран. Такой же точки зрения придерживался Штюльпнагель, что нашло отражение в подготовленной им несколько дней спустя записке.

С учетом высказанной Браухичем озабоченности и возможного подтекста сказанного им фон Ворманну, означавшего, что военные не останутся равнодушными и вмешаются, если будет отдан приказ о наступлении на Западе, выглядит довольно странной, если не сказать мистической, замедленная реакция генералитета на информацию, переданную 23 сентября 1939 года Варлимонтом Штюльпнагелю, которая, казалось, должна была иметь эффект удара электрическим током^1.

Генералы довольствовались очередным обращением к фон Ворманну, который, вполне освоив свою новую профессию «успокоителя», вновь заверил их, что ни о чем подобном ему неизвестно.

Четыре дня спустя пусть и с некоторой задержкой, но буря все же разразилась. Правда, Гитлер несколько подсластил пилюлю собравшимся в рейхсканцелярии, обещая параллельно с подготовкой военного наступления развернуть и «мирное наступление». Он всегда применял подобную тактику, чтобы ввести в заблуждение тех, кто был не согласен с его планами. Подобными обещаниями он ослаблял критический настрой несогласных, давая им определенную надежду и побуждая по крайней мере на время отложить попытки более серьезного противодействия его политике. Возможно, исследователи так и не придут к единому мнению, был ли Гитлер искренен в своем выступлении в рейхстаге 6 октября и в последовавшей вслед за этим его речью в Спортпалас 10 октября 1939 года. В них Гитлер предложил западным державам мир на условиях предоставления Германии «свободы рук» в Польше и возвращения ей колоний, отобранных по Версальскому договору 1919 года. Автор разделяет мнение тех, кто считает все это чистым блефом, рассчитанным лишь на некоторый пропагандистский эффект, причем, делая эти заявления, Гитлер ничего не терял. В то время как велась активная подготовка к наступлению, заверения Гитлера имели целью показать, что перед активизацией военных действий он делает все для сохранения мира, что должно было оказать соответствующий психологический эффект как внутри самой Германии, так и в воюющих и нейтральных странах. Поведение Гитлера в те дни говорит о том, что его мало беспокоило, какой ответ он получит на свои предложения; он с головой ушел в подготовку наступления на Западе.

Утром 10 октября, перед своим выступлением в Спортпалас, он опять собрал тех, кому сообщил 27 сентября о своих планах. Он вновь повторил аргументы в пользу наступления и те соображения, на которых основывалась поддержка именно такой линии. Очень важно, что аргументы, которые он использовал для объяснения необходимости начать наступление этой же осенью, говорили одновременно и за то, чтобы не заключать мир. Генералы навряд ли позволили обмануть себя сделанными Гитлером в конце выступления экспромтом замечания, что он начнет наступление лишь в том случае, если западные державы не прислушаются к голосу разума, с которым он к ним обращается. Генерал фон Лееб верно подытожил общее впечатление от выступления Гитлера в рейхстаге 6 октября: «Все приготовления… говорят о намерении осуществить это безумное наступление, нарушив при этом нейтралитет Бельгии, Голландии и Люксембурга. Таким образом, речь Гитлера была не чем иным, как обманом немецкого народа».

Гроскурт и Эцдорф

Оставив ОКХ решать проблему организации молниеносного наступления, когда танки, скорее всего, не смогли бы развить высокую маневренность из–за осенней грязи и распутицы, а активному использованию авиации мешали осенние густые туманы, вернемся теперь к усилиям Ганса Остера, пытавшегося привести в соответствие расстановку кадров в рядах оппозиции с новыми реалиями, возникшими в связи с началом войны, чтобы вдохнуть новую жизнь в деятельность оппозиции и сделать ее более эффективной. Именно в эти сентябрьские недели настроенный по–боевому помощник Канариса сумел буквально по нитям «сплести» то, что исследователи, изучающие деятельность оппозиции, называют «головной организацией» или «исполнительным центром». Именно благодаря лично Остеру стало возможным говорить о Сопротивлении как об организованной действенной силе. Его усилиями различные звенья оппозиции были связаны в единое целое и в рамках этого целого выполняли ту роль, на которую были способны.

Как солдат, Остер еще лучше, чем Вайцзеккер, понимал, что «из папок стрелять нельзя». До тех пор, пока кто–либо не принял бесповоротное решение пойти на отчаянный шаг и предпринять собственную попытку покушения на Гитлера, чтобы развязать руки генералам, освободив их от присяги и подтолкнув к решительным действиям, оставалось придерживаться уже устоявшегося направления деятельности – использовать все средства убеждения, чтобы побудить наконец руководство ОКХ сделать решительный шаг. По мнению Остера, подобная деятельность должна была стать более систематизированной, чем ранее. До этого, когда возникала необходимость оказать давление на Гальдера или Браухича, это поручалось тому представителю оппозиции, который на данный момент занимал более высокий пост. Остер же хотел, чтобы представитель оппозиции был постоянно рядом с Гальдером, чтобы в нужный момент подтолкнуть его к решительным действиям. Используя термин, позднее применявшийся в отношении одного колеблющегося генерала, Остер хотел приставить к Гальдеру «часового мастера», который должен был не дать тому падать духом и постоянно подзаводить его, как подзаводят механические часы, а если потребуется, то и выступить в роли «электрического разряда». Человеком, которому можно был поручить это дело, оказался подполковник Гельмут Гроскурт, руководитель 2–го отдела абвера. Гроскурт был человеком решительным и бесстрашным, и те участники оппозиции, которые остались в живых, подчас затрудняются сказать, кого из двух можно считать «Зигфридом оппозиции» – Гроскурта или Остера. Для наиболее рьяных его поклонников Гроскурт ассоциируется с образом Парсифаля. Гроскурт был человеком, приверженным идеалам и стремившимся к ним, он был прост в самом высоком и лучшем смысле этого слова, а глубина, чистота и искренность его чувств исходили от доброты его сердца[47].

С лета 1938 года Гроскурт (вместе с Остером) являлся душой Сопротивления в абвере и сыграл ведущую роль в подготовке переворота, который планировалось осуществить в сентябре. Насколько глубоко он был вовлечен в эти события, можно судить по свидетельствам его брата, рассказавшего, как в один из тех сентябрьских дней Гроскурт просто не смог сдержать эмоционального возбуждения и распиравших его чувств. Он долгое время заметно нервничал, а затем сказал жене и брату: «Вы сможете молчать? Сегодня Гитлер будет арестован». Спустя несколько дней он рассказал, как план пришлось отменить, когда все уже было готово, из–за того, что Чемберлен буквально выбил почву у них из–под ног, объявив о своем приезде для встречи с Гитлером.

Охватившие после сентября 1938 года оппозицию разочарование и упадок духа на Остера и Гроскурта не распространились. Они по–прежнему были столь же активны и столь же уверены в конечном успехе. Очевидно, именно после Мюнхена они приступили к сборке и хранению взрывных устройств; обеспечить это Гроскурту помогала его работа в том отделе разведки, в задачи которого входила организация актов саботажа, подрывных действий и диверсий.

Человек такого типа должен был быть в глубине души убежденным оптимистом, которого не смущало то, что путь к цели может оказаться долгим и тернистым. Для Гроскурта также в известной степени было характерно выдавать желаемое за действительное; он это знал и в этом смысле строго следил за собой, пытаясь пресечь подобные настроения, что называется, на корню. Именно этим можно объяснить его нарочитый скептицизм, близкий к пессимизму, его постоянное ворчание по поводу отсутствия реальных успехов и продвижения вперед, из–за чего Остер называл его «Глушитель». Его надежды были слишком велики, а разочарования слишком сильны, чтобы он мог поддерживать необходимое равновесие в рядах оппозиции. Однако он был незаменим как «локомотив», увлекающий людей за собой, – его прямота и бескомпромиссность привлекали к нему людей не столь сильных духом, как он. Порой он невольно, безо всякой циничной подоплеки, сам того не желая, мог ввести в заблуждение. «Знаешь, Глушитель, – поддразнивал его Канарис, – из тебя бы получился идеальный разведчик. Ты всегда говоришь только правду, а в нашем деле в такое никто никогда не поверит».

Канарис, который очень высоко ценил честных и порядочных людей, решил назначить именно Гроскурта руководителем отдела, занимавшегося вопросами саботажа и диверсий. Если при подобных назначениях не проявлять осторожности, то такое подразделение, как это, легко могло превратиться в благодатное поле деятельности для всякого рода авантюристов. Именно поэтому Канарис хотел, чтобы отдел возглавил человек совестливый, надежный и ответственный. Между Канарисом и Гроскуртом установились по–настоящему товарищеские отношения, причем Гроскурт открыто, в глаза критиковал своего начальника, в частности за его чрезмерную склонность к различным поездкам, что подчас напоминало настоящую манию.

Если и можно кого назвать доверенным лицом Канариса, то это, безусловно, был Гроскурт.

Именно адмирал, а не Остер был инициатором того, чтобы Гроскурт стал связным между абвером и ОКХ. Решение об этом было принято не позднее конца 1938 года. Было ли изначальной главной целью откомандирования Гроскурта в ОКХ постоянно «держать в форме» Гальдера, чтобы не допустить застоя в делах оппозиции в столь важном ведомстве, или нет, но именно эту задачу Гроскурт считал для себя главной и именно ею стал руководствоваться, приступив к работе на новом месте. Гальдер навряд ли в то время догадывался, что стал главным объектом внимания оппозиции. Тем не менее именно он принял решение, сам или под влиянием убеждений Гроскурта, о создании внутри ОКХ Отдела по особым поручениям, руководителем которого был назначен Гроскурт.

Гроскурт хорошо понимал, что в действительности «особое» задание состояло в том, чтобы подготовить переворот с целью свержения режима. Вокруг Гроскурта в этом отделе сформировался слаженный коллектив единомышленников, все члены которого так же, как и Гроскурт, искренне хотели избавить Германию и весь мир от нацистской чумы. Из соратников Гроскурта наиболее яркую и видную роль в делах оппозиции в дальнейшем сыграл капитан (а позднее подполковник) Вернер Шрейдер, бывший руководитель организации «Стальной шлем». В конце октября 1939 года в этом отделе появился уже третий представитель абвера – капитан (впоследствии майор) Фидлер; а в конце ноября того же года – капитан Убершар. Перевод в отдел Гроскурта еще одного представителя оппозиции, Вольфганга Абшагена, работавшего во 2–м отделе абвера и бывшего очень близким соратником Канариса, осуществить не удалось.

Однако при содействии Абсхагена Гроскурт зачислил в отдел в качестве своего личного секретаря его племянницу Ингу Абсхаген, которая симпатизировала оппозиции и разделяла ее взгляды. Инга Абсхаген была зачислена в отдел 26 сентября 1939 года.

Другим очень важным шагом, значительно укрепившим ядро Сопротивления внутри ОКХ, явилось назначение туда представителя оппозиционных кругов МИДа. На этапе деятельности оппозиции, охватившем подготовку заговора в 1938 году, были установлены очень тесные как личные, так и рабочие отношения между Остером и Эрихом Кордтом. Начало войны послужило импульсом к активизации деятельности по подготовке заговора, и Остер решил максимально улучшить связь и координацию между представителями оппозиции в различных кругах и ведомствах, для чего добился назначения в абвер одного из ближайших соратников Кордта Рейнхарда Спитци, который вынужден был покинуть дипломатическую службу, поскольку собирался жениться на англичанке, хотя в конце концов женитьба не состоялась. Рано утром Спитци заезжал к Кордту домой, чтобы обсудить дела, а также передать или получить те или иные сообщения и послания. Именно благодаря успешному действию этого канала связи Вайцзеккер решил поддержать Гроскурта, назначив надежного человека в качестве связного между МИДом и ОКХ.

Этим связным был назначен Хассо фон Эцдорф[48].

Хотя Эцдорф входил в группу молодых антинацистски настроенных дипломатов, которые относились к Вайцзеккеру как к учителю и наставнику, он стал поддерживать с ним тесные отношения, лишь став связным между оппозиционными силами МИДа и ОКХ.

Вполне можно предположить, что он стал работать в этом качестве благодаря рекомендации Эриха Кордта, с группой которого Эцдорф имел очень тесные связи. Безусловно, при выборе его кандидатуры было принято во внимание, что он был майором кавалерии в запасе, а это позволяло ему чувствовать себя более свободно и непринужденно в окружении военных.

Вайцзеккер дал четкие инструкции Эцдорфу внимательно следить за обстановкой и немедленно его информировать о любых планах наступления на Западе, поскольку в этом случае было необходимо предпринять все возможное, чтобы эти планы расстроить. Одновременно Эцдорф должен был всячески содействовать тому, чтобы мысль о необходимости переворота как можно глубже и устойчивее укоренилась в ОКХ. В ходе любых бесед он должен был настойчиво проводить мысль о том, что единственной возможностью заключить мир является свержение Гитлера. С тех пор как Гальдер стал начальником штаба сухопутных сил во время кризиса в сентябре 1938 года, между ним и Вайцзеккером установились очень радушные отношения, основанные на полном взаимопонимании – ведь цель у них была одна: добиться свержения Гитлера. Однако и при этих обстоятельствах поддерживать связь между оппозиционными силами этих двух ведомств было очень сложно, поскольку Гитлер запретил рабочие контакты между МИДом и Генеральным штабом, и за выполнением его распоряжения зорко следило гестапо. Приходилось встречаться под открытым небом в темное время суток. С переводом штаба сухопутных сил из Берлина за город, в Цоссен, поддерживать контакты стало еще труднее.

Однако Вайцзеккер и Гальдер находили возможность общаться лично. В сопровождении высокого и выглядевшего весьма внушительно Эцдорфа, страховавшего их от всяких непредвиденных ситуаций, они бродили, беседуя, по темным улицам. И все же такие встречи были сопряжены с немалым риском; их подготовка требовала много времени и усилий, поэтому и происходили они довольно редко; в основном вся связь осуществлялась через Эцдорфа. Помимо выполнения этих довольно специфических «конспиративных» функций в качестве одновременно и связного, и телохранителя, Эцдорф должен был также регулярно информировать Гальдера и Браухича о текущей международной обстановке и происходящих в ней изменениях. Гальдер особенно приветствовал подобные «лекции» для Браухича: информация Эцдорфа была важным противоядием против откровенной лжи и дезинформации, которую выплескивал, причем совершенно умышленно, на Браухича Гитлер во время их встреч. Как подчеркивает Гальдер, из его дневника хорошо видно, насколько часто происходили встречи и консультации руководства ОКХ с Эцдорфом. Эти записи действительно убедительно подтверждают, что встречи с Эцдорфом проводились весьма часто; в то же время по понятным причинам в дневнике, который лежал на его рабочем столе, он не мог писать, что практически на всех встречах обсуждались вопросы деятельности Сопротивления и то, как сделать ее более решительной и наступательной, причем эти вопросы были одними из самых главных среди обсуждавшихся.

Во время контактов с офицерами ОКХ в Цоссене в начале октября 1939 года Эцдорф обнаружил, что отношение к начавшейся войне у них неоднозначное. Некоторые, в основном молодежь, не знавшая Первой мировой войны, считали, что эта война является справедливой и должна быть доведена до победного конца, по крайней мере до победы над Францией. А это, в свою очередь, как они надеялись, поможет достичь взаимопонимания с Англией. Другие считали, что крупное наступление на Западе чревато слишком большими рисками и что вообще нет никакой политической необходимости вести войну с западными державами, особенно с Англией. Сторонники последней точки зрения, независимо от того, примыкали они к оппозиции или нет, выступали за достижение взаимопонимания с западными странами при одновременном отказе от планов наступления. Вайцзеккер пользовался очень большим уважением и авторитетом среди офицеров Генерального штаба. Трудно сказать, счел Эцдорф или нет, что соответствующая почва уже подготовлена, но он довел до офицеров Генштаба точку зрения своего руководителя, что единственный способ добиться вышеуказанных целей состоит в том, чтобы свергнуть Гитлера. Поскольку это мнение исходило от столь уважаемого и одновременно столь высокопоставленного человека – а с учетом ничтожности Риббентропа – и формально, и фактически «человека номер 1» во внешнеполитических вопросах, оно произвело на сотрудников Генштаба должное впечатление и усилило поддержку оппозиции со стороны ОКХ.

Таким образом, Эцдорф очень скоро стал правой рукой Гроскурта в таком важном ведомстве, как ОКХ. 2 октября 1939 года Гроскурт удовлетворением записал в дневнике: «Советник фон Эцдорф заявил, что он будет представлять МИД в Верховном командовании сухопутных сил. Видно, что он очень честен и что он наш человек, полностью разделяющий наши взгляды»[49].

Это был, безусловно, первый случай, когда антинацистски настроенный офицер нашел взаимопонимание и установил тесный контакт с членами группы Вайцзеккера—Кордта. У него уже имелись тесные и доверительные отношения с такими ее представителями, как Готтфрид фон Ностиц и барон фон дер Гейден–Ринч.

Такие же отношения сложились у Гроскурта с Вайцзеккером; он помог перевести на работу в штаб второго сына Вайцзеккера после того, как его старший сын погиб во время польской кампании.

22 сентября 1939 года они вместе обедали, и на Гроскурта произвело особенно сильное впечатление то, с какой выдержкой и достоинством государственный секретарь переносил обрушившееся на него горе.

Тесное сотрудничество между Гроскуртом и Эцдорфом совершенно очевидно и неизбежно вытекало как из общих целей их руководителей, так и из общности задач, поставленных перед каждым из них. Эцдорф был специально проинструктирован Вайцзеккером держаться ближе к «людям Канариса» в ОКХ и работать в тесном контакте с ними. Вскоре Эцдорф был официально зачислен в штат сотрудников Отдела особых операций и стал активно работать, плечом к плечу, с Гроскуртом для достижения общей цели – подготовки и успешного осуществления переворота.

Укрепление оппозиционного центра в абвере

Внедрение в ОКХ представителей оппозиции из абвера было лишь одним из направлений деятельности Остера в сентябре 1939 года. С началом войны Остер возобновил свои усилия по расширению и укреплению боевой группы внутри абвера, способной в случае необходимости предпринять силовые действия против нацистского режима. К счастью, Гроскурт уже нашел прекрасную кандидатуру для замены себя на посту руководителя 2–го отдела абвера. После присоединения Австрии (аншлюса) в марте 1938 года Гроскурт приехал в Вену, чтобы привлечь для работы в абвере подходящих людей из австрийской армии. Особенно его заинтересовал руководитель австрийской разведки Эрвин фон Лахузен, политические взгляды которого вполне говорили за то, что он может быть принят в ряды оппозиции. Фактически Лахузен стал участником группы Бека– Остера—Канариса еще до своего отъезда из Вены. Когда он впервые прибыл на Тирпиц–Уфер, чтобы официально представиться в штаб–квартире абвера, он еще не до конца знал, с какого рода людьми ему придется иметь дело. Памятуя об официальных правилах, принятых в Третьем рейхе, представляясь Канарису, Лахузен выбросил вверх руку в нацистском приветствии и не опускал ее, пока продолжал говорить. Не пропуская ни единого слова из того, что говорил Лахузен, Канарис аккуратно опустил его руку. Но это еще до конца не убедило Лахузена, и он таким же образом начал свой разговор, когда пришел представляться Остеру. Остер бросил на него ироничный взгляд и сразу же расставил все по своим местам: «Вы что, таким образом показываете готовность верно служить величайшему преступнику всех времен?»

Гроскурт очень хотел, чтобы была сохранена преемственность в деятельности оппозиции в абвере; поэтому он и рекомендовал Лахузена Канарису как своего сменщика на посту руководителя 2–го отдела. Важность этого отдела заключалась в том, что он владел как методикой, так и техническими средствами для уничтожения материальных ресурсов и живой силы. Таким образом, Остер и Гроскурт сумели втайне накапливать и хранить взрывчатые вещества (причем не только в прямом смысле этого слова: в абвере образовался настоящий «взрывоопасный» для нацистского режима «арсенал»), которые могли отправить на тот свет ряд нацистских лидеров.

Остер также попытался исправить ошибку Канариса, который не воспользовался в свое время предоставившейся возможностью включить в функции абвера проведение непосредственных оперативных действий, включая силовые операции. Именно в значительной степени под влиянием Остера Канарис согласился значительно усилить уже существовавшую в абвере небольшую боевую оперативную группу, которая была замаскирована под скромным названием «строительно–тренировочная рота»; впоследствии на ее основе был создан сначала полк, а затем и дивизия «Бранденбург». Возглавить эту группу было предложено капитану Гинцу; он уже был командиром специального отряда, который должен был еще перед Мюнхеном, в сентябре 1938 года, ворваться в рейхсканцелярию и схватить Гитлера. Теперь, по замыслу Остера, Гинц должен был стать командующим своего рода внутренних войск оппозиции, которые предполагалось пустить в дело, когда начнется выступление. В какой степени эти взгляды разделял и Канарис, остается неясным. Однако по мере того, как это подразделение расширялось и в него попадало все больше и больше случайных людей, оно постепенно переставало и в конце концов окончательно перестало быть элитой антинацистских сил.

Роль Ганса фон Донаньи

Для того чтобы сделать оппозиционный центр в абвере более эффективным и расширить направления его деятельности, Остер решил привлечь для работы в нем Ганса фон Донаньи – талантливого юриста с богатым и чрезвычайно полезным для оппозиции опытом работы. Донаньи в свое время получил образование и начал работать в самых благоприятных для него условиях. Он поступил на работу в министерство юстиции Германии в 1929 году в качестве личного помощника как тогдашнего министра юстиции Кох–Везера, так и трех министров, сменявших его и друг друга на этом посту. Он придерживался либерально–христианских политических взглядов, но был беспартийным; с большим уважением относился к Брюнингу, и отстранение последнего с поста рейхсканцлера буквально потрясло Донаньи; узнав об этом, он швырнул на пол бумаги и воскликнул: «Все, теперь Германии конец!» Он с беспокойством наблюдал за все растущим усилением нацистов; ему, с учетом занимаемого положения и имеющейся в распоряжении информации, особенно хорошо было известно об откровенно преступном характере как нацистского движения, так и ряда его руководителей.

В конце 1932 года Донаньи был переведен на работу в Верховный суд Германии в качестве личного помощника его председателя. За те несколько месяцев, которые он там проработал, ему пришлось столкнуться с рядом дел, в том числе и с делом о поджоге Рейхстага, которые еще более обнажили для него сущность нацистских лидеров и их преступную деятельность. Именно тогда, в мае 1933 года, министр юстиции нацистской Германии Франц Гёртнер вновь отозвал его в министерство юстиции, и Донаньи вскоре стал одним из ближайших и доверенных сотрудников нового министра.

Гёртнер является одной из самых загадочных фигур из высшего эшелона власти Третьего рейха. Некоторые до сих пор считают его приспособленцем и карьеристом. Даже если отложить в сторону свидетельства Донаньи и его жены, имеется достаточно материалов, заставляющих сильнейшим образом усомниться в подобной точке зрения.

Гёртнер так же хорошо видел преступность и нечистоплотность нацистского режима, как и его более настроенный к решительным действиям помощник. В спорах между ними Донаньи подчеркивал, что единственным способом «лечения» страны от нацизма является применение силы против нацистского режима; Гёртнер, со своей стороны, отмечал, что это невозможно и нереально; что в сложившихся обстоятельствах следует стремиться сделать то, что посильно, ожидая и одновременно приближая более благоприятное стечение обстоятельств. «Это болезнь, – утверждал он, – и в этом случае врач не может бросить все и уйти».

Несмотря на упомянутую разницу во взглядах, Гёртнер позволил Донаньи собирать материал о преступной деятельности нацистского режима и личной роли в этом Гитлера; этот материал Гёртлер тщательно отбирал и хранил в папках досье под заголовком «Хроника».

Помимо подобного рода деятельности в нацистском министерстве юстиции Донаньи также предпринимал соответствующий зондаж и в других высших сферах Третьего рейха. Вскоре он убедился, что там в основном работают карьеристы и бездельники. Единственным честным и порядочным человеком, которого ему удалось встретить, был адъютант Гитлера капитан Фриц Вайдеманн, командовавший ротой во время Первой мировой войны. Он откровенно сказал Донаньи: «Я с вами согласен. Здесь может помочь только пистолет. Но кто это сделает? Я не могу убить человека, который вверил себя мне».

Как и для многих других, последней каплей для Донаньи стало дело Фрича, подноготную которого он знал, как никто другой. В то самое время Гитлер вызвал к себе Гёртнера и передал ему бумаги по этому делу со словами: «Вы без всяких указаний поймете, за какой конец каната надо тянуть». Гёртнер вызвал Донаньи и передал ему досье, сказав при этом те же слова и многозначительно подмигнув. Им действительно не нужно было больше никаких слов.

Донаньи и без всяких намеков понимал, что он должен тянуть канат с противоположного от Гитлера конца. Предпринимая усилия очистить Фрича от грязи сфабрикованных против него обвинений, Донаньи понял, что внутри абвера и ОКХ идет формирование тайных групп заговорщиков. На одной из аудиенций с Гитлером министр юстиции пытался убедить фашистского диктатора действовать в ситуации с Фричем как можно более умеренно и сдержанно, чтобы не вызвать роста опасных для режима настроений в высших военных кругах; об этом Гёртнер сказал совершенно прямо и откровенно. «Я хочу вам кое–что сказать, – ответил Гитлер. – Единственный человек, кого я опасаюсь, – это Бек. Только он может что–то предпринять». Рассказ Гёртлера об этой беседе с Гитлером произвел настолько сильное впечатление на Донаньи, что он немедленно решил познакомиться с Беком поближе; хотя они и были знакомы, но до этого лишь несколько раз случайно встречались.

В то же время Донаньи начал более тесно сотрудничать с самым ревностным защитником и сторонником Фрича, которого ввиду того, что он буквально стоял горой за последнего, называли «паладином Фрича». Как вы поняли, речь идет об Остере. Пытаясь сделать все для того, чтобы очистить командующего сухопутными войсками от всех обвинений и добитмя восстановления его в должности, Остер одновременно пытался использовать эту ситуацию для подготовки выступления против нацистского режима. В результате своих усилий, которые явно показали, что он тянет за канат отнюдь не со стороны Гитлера, Донаньи был уволен из министерства юстиции. Мартин Борман, заместитель Рудольфа Гесса, бывшего заместителем Гитлера по нацистской партии, направил Гёртнеру письмо, указав, что на посту, который занимал Донаньи, не может находиться человек, не являющийся членом национал–социалистической партии. И Донаньи был вновь переведен в Верховный суд, размещавшийся в Лейпциге. Тем не менее он был убежден, что этот перевод никоим образом не должен мешать поддерживать и развивать тесные отношения с его друзьями в абвере. Донаньи имел приглашение выступать раз в две недели с лекциями в Совете по политике в Берлине; он использовал это для поездок в Берлин и встреч со своими друзьями. Эти встречи завершались длительными беседами по вечерам, в которых принимали участие люди, группировавшиеся вокруг Остера, Герделера, Хасселя и им подобным. В течение нескольких последующих месяцев эти отношения стали настолько прочными, что Канарис через Остера уведомил Донаньи, что в случае начала войны он добьется откомандирования Донаньи в распоряжение абвера для того, чтобы тот активно занимался организацией и расширением деятельности внутри абверовского центра Сопротивления, используя для этого все имеющиеся в распоряжении средства.

25 августа 1939 года, когда Гитлер впервые отдал приказ о нападении на Польшу (который затем был отменен), Донаньи приступил к выполнению своих обязанностей в центральном отделе абвера, которым командовал Остер; есть все основания считать это подразделение центром оперативной деятельности Сопротивления внутри абвера. Он был назначен на пост руководителя отдела по политическим вопросам, и в его официальные обязанности входило регулярное информирование Канариса о развитии международной обстановки. Это также прекрасно сочеталось с его работой в интересах оппозиции. Его действительные «политические» задачи состояли в сборе максимального количества материала, подтверждающего преступную деятельность нацистского режима, а также в участии в подготовке предполагавшегося переворота и оказании содействия в разработке планов обустройства Германии, очищенной от нацизма. Став «архивариусом» внутриабверовского центра оппозиции, он сменил на этом посту Гроскурта, который продолжал собирать подобного же рода информацию, исключительно ценную для оппозиции, уже работая в ОКХ. Сначала Донаньи трудился в абвере в качестве гражданского лица, но затем он получил особый офицерский ранг, соответствующий командиру батальона или майору. Вскоре он уже работал с чрезвычайной активностью, значительно выходя за рамки и без того многочисленных задач, поставленных перед абверовским оппозиционным центром неутомимым Остером[50].

Остер и Сас

Таким образом, задачи, стоящие перед Донаньи, а также перед Гроскуртом на «оппозиционном фронте», оказались более широкими и разнообразными, чем предполагалось до начала войны, которая привнесла в текущую жизнь много такого, чего не предвидели или предвидели лишь отчасти.

Все были настолько поглощены вопросом о том, будет или нет война вообще, что не обратили внимание на такой аспект, как последствия начала войны для нейтральных европейских стран, в частности Бельгии, Голландии и Люксембурга. А ведь уже в течение 25 лет шло обсуждение вопроса о том, почему Германия нанесла удар через Бельгию в 1914 году, нарушив таким образом ее нейтралитет, и какие это имело последствия. Всем ведь было хорошо известно, что и теперь действуют те же факторы, что и во время Первой мировой войны, за исключением наличия Восточного фронта, которые делают «северный удар» практически неизбежным, поскольку именно Германия не могла в первую очередь себе позволить, чтобы война на Западном фронте замерла и возникла патовая ситуация, которая для Гитлера означала бы, попросту говоря, тупик. И эти факторы воздействовали на германскую политику в 1939 году еще сильнее, чем в 1914–м. Этому способствовало возведение мощных укреплений на западной границе Германии – линии Мажино и «западной стены». В своем выступлении 22 августа 1939 года Гитлер не затронул этой проблемы. Он попытался убедить генералов, что западные державы не будут вмешиваться и предоставят Польшу ее собственной судьбе; в этой связи он подчеркнул, что Бельгия, Голландия и Люксембург искренне и строго придерживаются нейтралитета и что нейтральный статус этих стран выгоден Германии, поскольку оказывает сдерживающее воздействие на Англию и Францию. Однако 27 сентября того же года Гитлер переменил позицию на 180 градусов, по крайней мере в отношении Бельгии, которую он теперь обвинил в нарушении политики нейтралитета; это ему было нужно для того, чтобы оправдать наступление Германии на западном направлении.

На подобный политический цинизм многие генералы могли бы, вероятно, закрыть глаза, если бы считали план Гитлера обоснованным с военной точки зрения. Но поскольку они считали его необоснованным и не хотели иметь с ним ничего общего, то решили выступить против наступления на западе «по моральным соображениям». Даже такие «трудные случаи», как Рейхенау, откликнулись на это предложение. Причем в реакции генералов была и известная доля искренности. В течение двух десятилетий после нападения на нейтральную Бельгию во время Первой мировой войны многих в Германии мучили угрызения совести. Этот случай также широко обсуждался мировой общественностью, и «приговор» суда мирового общественного мнения был не в пользу тех, кто определял политику в империи Гогенцоллернов.

Все это удваивало значение этого вопроса для самых суровых критиков Третьего рейха. Безусловно, в их число входили те представители немецкого народа, для кого «искреннее уважение к мнению людей во всем мире» было одной из важнейших мотиваций выступления против нацистского режима. Для тех участников оппозиции, кто ставил на первое место моральные соображения, эта ситуация явилась подтверждением того, что «клин клином вышибают», и укрепила их во мнении, что в борьбе против нацистов хороши практически все средства. Остер, который уже принял для себя решение, еще более утвердился во мнении, что в борьбе с режимом следует использовать все, что наиболее эффективно подходит для достижения цели.

В 1932 году Остер познакомился с голландским офицером Джисбертом Якобом Сасом. Это знакомство переросло в дружбу в 1936 году, когда Сас стал по совместительству военным атташе Голландии в Берлине. Сас и Остер много времени проводили вместе, перешли на «ты», часто и подолгу обсуждали современную обстановку в мире, и в их взглядах обнаружилось много общего. По роду своих служебных обязанностей Сас в течение месяца десять дней проводил в Берлине, а двадцать – в Гааге, постоянно курсируя между двумя столицами. Используя дипломатический иммунитет, Сас провозил с собой такую литературу, от которой у нацистских цензоров волосы бы встали дыбом. После войны, когда Остера уже не было в живых, Сас вспоминал, как они с его другом в 1939 году ездили в Польшу и Остер, заболев, оказался прикованным к постели. Тогда они вдвоем подробно изучили и обсудили книгу Германа Раушнинга «Революция нигилизма».

В 1937 году Саса отозвали в Гаагу, где он стал начальником оперативного отдела голландского Генерального штаба. Затем произошло вторжение нацистов в Чехословакию, которая была полностью оккупирована вопреки Мюнхенскому соглашению; у европейцев наконец наступило прозрение и осознание того, с кем они имеют дело. Главнокомандующий вооруженными силами Голландии генерал Рейндерс вспомнил о тех уникальных по важности сообщениях (наверняка основанных на очень ценных личных контактах), которые Сас присылал еще два года назад. В результате в апреле 1939 года Сас вновь оказался в Берлине уже в ранге майора и стал работать в качестве военного атташе уже «на полной ставке» и на постоянной основе, занимаясь исключительно этими вопросами. Он возобновил свои отношения с Остером, и голландские военные круги не имели никаких оснований быть разочарованными в его работе. Именно благодаря Сасу голландское правительство было исключительно хорошо информировано о том, что происходило в Берлине в жаркие дни августа 1939 года. Рейндерс был настолько доволен деятельностью Саса, что в начале сентября 1939 года, когда выяснилось, что предоставленная Сасом информация была точна и достоверна, дал исключительно высокую оценку его работе и выразил ему благодарность в самых лестных выражениях.

Однако столь теплое отношение со стороны Рейндерса продолжалось лишь до конца сентября того же года. 28 сентября 1939 года – знаковая, хотя, вероятно, и не особо важная дата; именно за день до этого Гитлер объявил на совещании в рейхсканцелярии о планах наступления на западе. Именно 28 сентября Сас направил в Гаагу анализ ситуации, содержавший устрашающе точный, как впоследствии выяснилось, прогноз, который показал, что он не просто счастливчик, которому повезло познакомиться с ценным информатором[51].

Как писал в своем прогнозе Сас, шесть недель спустя после падения Варшавы на Западе возникнет «очень напряженная ситуация», вызванная планами немецкого наступления на этом направлении. На этот раз, отмечал Сас, в отличие от плана Шлиффена в 1914 году, немцы не ограничатся только Бельгией и Люксембургом, а будут вести наступление и через территорию Нидерландов.

Подобный прогноз никак не устраивал генерала Рейндерса, и акции Саса в глазах военного руководства в Гааге впервые начали падать. Хотя Сас и знал, что он впал в немилость, это не остановило доблестного майора, и он продолжал упорно отстаивать свою точку зрения. Несколько дней спустя после направления в Гаагу своего прогноза Сас сказал Остеру: «Ты скоро все увидишь сам. События на Западе вот–вот начнутся, и голландцам не удастся остаться в стороне. Наступление будет вестись через Голландию. Немцы, естественно, не повторят ошибку, допущенную в Первую мировую войну, когда они сделали тот знаменитый крюк в обход Южного Лимбурга. На этот раз они будут наступать по самому короткому маршруту и пойдут прямо». Остер высказал мнение, что пока еще дело не зашло столь далеко. Но в любом случае, сказал Остер, он будет лично следить за развитием ситуации и немедленно предоставлять информацию о любых изменениях обстановки. Однако сделать это было не так–то просто. Поскольку он служил в разведке и не занимался по долгу службы оперативными вопросами, связанными с теми или иными вариантами возможных военных операций, он не был в курсе всех деталей, которые при планировании подобных операций рассматривались и обсуждались. Ему приходилось добывать информацию очень осторожно, делая при этом вид, что эти вопросы его, собственно, мало интересуют. Искомую информацию он получал, как правило, в весьма отрывочном и неполном виде – ведь это был либо ответ на заданный как бы невзначай вопрос, либо случайно услышанный им обрывок разговора. Поэтому иногда он был совершенно не в курсе дат, назначенных Гитлером для начала операций, или же ошибался на несколько дней.

В один из октябрьских дней 1939 года Остер приехал к Сасу домой и сказал ему: «Нет, пока до этого еще не дошло. Сейчас они разрабатывают планы наступления только через Бельгию. Если что–то изменится, я тебе немедленно сообщу». Спустя две недели он снова приехал к Сасу и с грустью сказал: «Ты был прав. Теперь настал черед Голландии». Сас сообщил об этом Рейндерсу, и с этого момента его отношения с Верховным главнокомандующим стали непрерывно ухудшаться. Генерал просто отказывался верить, что такое могло произойти, тем более что Сас не раскрывал источник этих сведений, говоря лишь, что это высокопоставленный офицер из ОКВ, которому «совесть больше не позволяет продолжать работать на шайку бандитов». Все возрастающие скептицизм и пренебрежение Рейндерса по отношению к Сасу передавались и его подчиненным и, что было особенно неприятно, руководителям разведки, которые непосредственно получали передаваемые Сасом донесения и давали по ним заключения. Когда в то время в Германию приехал из Голландии подполковник Джисберт Ходенпил, Сас лишь случайно узнал об истинной цели его приезда. По приказу руководителя разведки полковника ван де Пласке, Ходенпил под видом обычной инспекционной поездки специально прибыл для того, чтобы выяснить достоверность посылаемых Сасом донесений. По результатам проверки он сообщил из Берлина, что сообщения Саса слишком преувеличены и в них чрезмерно «сгущаются краски», а потому к ним не следует относиться всерьез.

Сас решил окончательно во всем разобраться и расставить все точки над «i». 5 ноября 1939 года он приехал в Гаагу и отстаивал свою точку зрения перед ван де Пласке, который дал Сасу самые серьезные заверения о своем полном доверии к нему. Более откровенным, даже можно сказать слишком, был адъютант военного министра капитан Крулс, который прокричал Сасу: «Воспринимать все это всерьез? Да посмотрите сюда!» И Крулс показал ему секретную папку с разведывательными донесениями, в которой были подшиты и сообщения Саса – на полях их были сделаны ироничные восклицания и пренебрежительные реплики. Позже Сас узнал, что на всех его донесениях была нанесена короткая резолюция в виде строчки, гласившей, что сообщения военного атташе в Берлине «не заслуживают доверия»[52].

Сас решил, что с него довольно, и, вернувшись в Берлин, приготовился подать рапорт об отставке. Приехав в немецкую столицу рано утром 7 ноября, он нашел дома срочный вызов на встречу с Остером. Рядом с домом последнего стоял служебный автомобиль, а Остер, что было также неожиданно, был в военной форме. Сказав Сасу, что он должен срочно уехать из города, и пригласив его наскоро позавтракать, Остер сообщил, что наступление на Западе запланировано на 12 ноября и что оно будет осуществляться через Голландию. Сам же он, по его словам, ехал на Западный фронт, чтобы встретиться с Витцлебеном и другими генералами и убедить их осуществить переворот и таким образом сорвать запланированное наступление. «Шансы минимальные, – сказал Остер. – Но ты в любом случае предприми все меры, которые сможешь». Остер имел в виду, что Сас должен вернуться в Гаагу и сделать все, чтобы вооруженные силы Голландии были приведены в повышенную боевую готовность.

Сас, чтобы не терять ни минуты, позвонил жене, которая была еще в Гааге, и сказал, чтобы она в предварительном порядке приняла нужные меры, оповестив кого необходимо о грозящей опасности. Сам он прибыл в Гаагу утром 8 ноября и немедленно принял участие в заседании «малого министерского совета» в составе премьер–министра Йонкхеера де Гира, министра иностранных дел ван Клеффенса, военного министра Диксхорна и генерала Рейндерса. Позже Сас понял, что его выступление на заседании было слишком возбужденным и эмоциональным, а потому не произвело должного эффекта. Все присутствовавшие, за исключением Диксхорна, отнеслись к словам Саса скептически и даже позволили себе довольно пренебрежительные замечания в его адрес.

Когда Сас обнаружил на следующий день, что ничего не предпринимается и все остается по–прежнему, его начали терзать муки совести, и он задавал себе лишь один вопрос: сделал ли он все, что мог. Видя, что ничего не изменилось и 10 ноября, он стал отчаянно перебирать все имевшиеся возможности. Он позвонил одному за другим командующему военно–морскими силами адмиралу Фюрстнеру и бывшему военному министру Колийну. Последний, надо полагать, был несколько напуган тем напором, с которым говорил Сас, и, как считал Сас, после их разговора позвонил Рейндерсу, чтобы сказать, что военный атташе в Берлине находится в крайне взвинченном и нервозном состоянии и поэтому на его слова не следует обращать внимания. Тогда Сас отправился в Генеральный штаб, чтобы побеседовать с генералом ван Оорсхотом. Этот разговор не дал положительных результатов; произошел обмен резкостями, и Сас, уходя хлопнув дверью, воскликнул: «Хорошо! Теперь я пойду к королеве». Во дворце он встретил своего друга полковника Паффа, который был адъютантом королевы и ответственным за контакты с главнокомандующим вооруженными силами. Пафф выслушал Саса благожелательно и вместе с ним дожидался в приемной аудиенции у королевы. Однако в это время появился адъютант королевы генерал ван Эльмет, который сообщил, что Рейндерс передал по телефону приказ, чтобы Сас не встречался с королевой Вильгельминой. Сасу не оставалось ничего другого, как уйти, но он передал всю информацию полковнику Паффу, который впоследствии сообщил ее королеве[53].

Наступило 12 ноября – и ничего не произошло! Сас, судя по всему, легко отделался, получив лишь выговор от военного министра за свой визит к Колийну. Однако не могут не вызывать сочувствие его волнения и переживания в течение ближайших недель – ведь Сас прошел сквозь настоящее чистилище. Вернувшись в Берлин, он продолжал направлять в Гаагу получаемую от Остера информацию о датах наступления на Западе, которые Гитлер назначал, а потом переносил. Сас при этом хорошо осознавал, что с каждым новым ложным сигналом тревоги доверие к его информации и к нему лично неуклонно падает. В подшивках донесений разведывательного ведомства в Гааге продолжали встречаться едкие замечания об «испуге 12 ноября». Раздражение Саса все нарастало, и 5 декабря 1939 года он направил Рейндерсу запрос, в котором просил ясно и откровенно ответить, доверяют его донесениям или нет. На это он не получил никакого ответа. Когда Сас приехал в Голландию на рождественские каникулы, а также для того, чтобы доложить Рейндерсу о проделанной работе, Рейндерс сказал ему, что военный министр хочет назначить его заведующим отделом в своем министерстве. Когда же Сас напомнил главнокомандующему, что так и не получил ответа на свое письмо, тот закричал: «Черт побери! Опять эти разговоры о ваших контактах и сообщениях. Да я не верю ни одному слову! Вы мне сообщаете кучу всяких дат, ну и что, по–вашему, я должен со всем этим делать?»

И как бы сильно Рейндерс и те, кто разделял его точку зрения, ни ошиблись в конце концов в своих расчетах, нельзя не признать, что основания сомневаться в начале немецкого наступления в ближайшее время у них были. Начинать наступление поздней осенью казалось голландским военным, как и немецким генералам, таким же безумством. Погодные условия – сильная низкая облачность и густые туманы, набухшие от избытка воды реки и короткие дни – откровенно угрожали провалом осуществлению столь часто упоминаемого стратегического военного идеала Третьего рейха – молниеносной победы, блицкрига. Казалось верхом легкомыслия предполагать, что в Германии не примут во внимание вышеупомянутые обстоятельства; ведь немцы имели репутацию людей серьезных и основательных, которые принимают тщательно продуманные и взвешенные решения. Тогда мало кто осознавал, что все нормальные и разумные доводы не могут быть применимы к Гитлеру, который действовал по своей собственной, необычной и зачастую извращенной логике, бросая вызов всем доводам здравого смысла. В то время тем более трудно было предположить, что в военной области будут руководствоваться всякого рода «причудами» и идти на авантюры, поскольку после аншлюса внешнеполитические успехи Германии следовали один за другим, коли все и так идет хорошо, что зачем «мудрить»? Сас вернулся в Берлин после Рождества, поскольку Остер сообщил ему, что 26 и 27 декабря состоятся очень важные совещания, где будут обсуждаться планы наступления. Вернувшись в Гаагу, Сас сообщил Рейндерсу, что наступление перенесено на более поздний срок. Когда генерал снизошел до того, чтобы спросить: «На какой именно?», Сас ответил с некоторой иронией, и его ответ позволяет представить, что он в то время чувствовал: «Генерал, я удивлен вашим вопросом… Ориентировочно на 15 января этого года». Реакция Рейндерса была такой же, как и прежде; сообщение Саса не произвело на него никакого впечатления. Именно в те самые дни Рейндерс дал следующий ответ на предостережение об опасности, полученное из высших эшелонов бельгийских военных кругов: «Благодарю вас, но я этому не верю. Это просто война нервов».

Сас передал Рейндерсу письмо с официальной просьбой освободить его от исполнения обязанностей военного атташе в Берлине. Бюрократическая машина работала медленно, и по заявлению Саса еще не было принято никакого решения, когда 9 февраля 1940 года Рейндерс был сменен на своем посту генералом Винкельманном. После этого Диксхорн сообщил в письме Сасу, что, как он надеется, теперь нет никаких препятствий к тому, чтобы Сас продолжал работать на прежнем месте и вновь выразил ему свою полную личную поддержку и доверие[54].

Предостережения Сасу и «Проблема Остера»

Сас вернулся в Берлин; драма его отношений с Остером, а также со своим руководством в Гааге, скептицизм которого в отношении его сообщений оказывал на него удручающее впечатление, развивалась полным ходом.

С точки зрения оппозиции, в событиях после середины октября проявился очень важный по своей глубинной сути фактор, свидетельствующий скорее об упадке, чем о подъеме, и о том, что события развиваются по нисходящей. Когда Ганс Остер сообщил своему голландскому другу, что Нидерланды находятся в списке мишеней для наступления Гитлера, раскрыв таким образом военные планы Германии,он сделал очень важный и ответственный шаг, следствием которого стало неоднозначное отношение к нему в рядах оппозиции; так появилось то, что стали называть «проблемой Остера». Остер ясно и твердо решил для себя сделать все, что в его силах для того, чтобы если не сорвать, то хотя бы ослабить последствия реализации преступных планов Гитлера. Сколь трудно далось ему это решение и насколько отчетливо он понимал, что, поступая так, он переходит свой собственный Рубикон, видно из его разговора со своим близким другом и соратником капитаном Францем Лидигом, состоявшегося 8 или 9 ноября 1939 года – тогда же, когда он сообщил Сасу, что планируется вести наступление через Бельгию, а Голландия пока этими планами не охвачена[55].

Остер и Лидиг поехали домой к Остеру; по дороге они на короткое время заехали к Сасу; Лидиг остался ждать в машине, озадаченный тем, что в этот вечер обычно весьма разговорчивый Остер был крайне сдержан и молчалив. Когда они отъезжали от дома Саса, Остер буквально разразился словесной тирадой, причем он был настолько взволнован, что первых сказанных им слов Лидиг не разобрал. «Для меня нет пути назад» – это были первые слова, которые смог распознать Лидиг. Когда же последний спросил своего друга, что тот имеет в виду, Остер продолжил: «Гораздо легче взять пистолет и застрелить кого–то или же встать под пулеметную очередь ради дела, в правоте которого убежден, чем сделать то, на что я решился. Я очень прошу тебя, как друга, остаться другом и после моей смерти и подтвердить, что ты в курсе всех обстоятельств и истинных причин, побудивших меня сделать то, что другими, возможно, никогда не будет понято и принято или же что они, по крайней мере, никогда бы сами не сделали».

Касаясь этого высказывания Остера, Лидиг отмечал, что есть немало людей, готовых рисковать своей жизнью и взять на себя тяжкое бремя осуществления покушения или сделать что–либо подобное, что отрицательно сказалось бы на их собственной судьбе; но эти же люди никогда бы не пошли на такие действия, из–за которых на них и их близких оказалось бы клеймо предателей. Только тот, кто готов был пойти и на такое самопожертвование, мог сказать, что он отдал действительно все. Остер готов был сделать это, он взвалил на себя этот тяжкий крест и поэтому заслуживает того, чтобы ему было отведено особое место среди участников борьбы германской антинацистской оппозиции. Он олицетворял тот высший патриотизм, состоящий в способности стыдиться за свою собственную страну. Он глубоко осознал, что на самом деле представляют собой такие понятия, как «национальное достоинство» и «истинные национальные интересы», и именно это сделало его позицию столь яркой и бескомпромиссной.

Наверное, самой трагичной чертой, связанной с деятельностью не только Остера, но и всего германского Сопротивления в целом, является отсутствие к ним каких–либо симпатий со стороны современников. С 1945 года много говорится и пишется в гневных и обличительных тонах о тех немцах, которые не смогли пойти «достаточно далеко» в борьбе против нацистского режима; достаточным поводом для обвинения считается неучастие в подпольной борьбе. В то же время в ходе войны, особенно в 1939—1940 годах, в ряде стран существовала весьма сильная тенденция к презрительному отношению к тем, кто преступил определенные нормы, выступая против своего правительства в военное время. Сас, старавшийся не ездить в Гаагу, чтобы вновь не столкнуться с тем горьким опытом, который он уже испытал в декабре 1939 года, попал домой лишь четыре месяца спустя. Приехав в Гаагу, он встретился 18 марта 1940 года с командующим сухопутными войсками генералом Винкельманном. Когда Сас в общих чертах рассказал о своем источнике, Винкельманн заметил, что этот офицер, скорее всего, является «жалким негодяем». Выступая перед комиссией по расследованию в голландском парламенте в 1948 году, Сас воспроизвел свой ответ генералу, который был весьма красноречив и ясно показывал отношение Саса к данному вопросу: «Я ответил, что считаю этого человека такой личностью и обладающим таким характером, подобного которому я никогда в жизни не встречал. Этот человек, как никто другой, имел мужество и доблесть в окружении следивших за каждым его шагом гестаповцев вести борьбу против Гитлера и его банды».

О том, что эта проблема не выходила из головы Остера, хотя угрызений совести он уже не испытывал, видно из его многочисленных бесед с Сасом, с которым они в те месяцы чрезвычайно плотно работали бок о бок. Как вспоминал Сас, Остер однажды сказал ему: «Кто–то может сказать, что я предал свою страну, но это не так. Я думаю, что я лучше тех немцев, которые поддерживают Гитлера и носятся вокруг него. Мое намерение и мой долг состоят в том, чтобы избавить Германию и соответственно весь мир от этой чумы».

В то же время и Остер, и те, кто придерживался аналогичной точки зрения, были готовы передать секретную военную информацию «врагу» или нейтральной стране, которая, сама того не желая, могла попасть в разряд «врагов» лишь в самом крайнем случае. Понимая, что из этой информации другой стороной может быть извлечена военная выгода, они были готовы идти на такой шаг лишь тогда, когда все другие возможности предотвратить военные авантюры путем свержения нацистского режима оказались бы исчерпанными. Все круги оппозиции, независимо от того, в какой сфере они действовали, были едины во мнении о необходимости уничтожения нацистского режима. И вновь те энергия и целеустремленность, с которыми Остер руководил деятельностью оппозиционного центра в абвере, позволили обеспечить участие абвера в том, что явилось, возможно, самым крупным успехом Сопротивления в тот период.

Глава 4

Контакты через Ватикан

На всем протяжении своей истории деятельность немецкой оппозиции буквально в каждом своем аспекте была самым тесным образом связана с текущей международной обстановкой – внешней политикой Гитлера и реакцией на нее со стороны других стран. Именно осознание того, к чему в конечном счете ведет эта политика, и было тем фактором, который сплачивал различные оппозиционные группы; данная тенденция рельефно проявилась в 1938 году, а после некоторого упадка, разочарования и подавленности в рядах оппозиции вновь со всей силой обозначилась в сентябре 1939 года.

Когда в 1938 году возник кризис, вызванный давлением Гитлера на Чехословакию, впервые стали увязывать вопрос поддержания мира с ликвидацией нацистского режима. Надежда использовать страх немцев перед войной, вызванной политикой Гитлера, имела реальные шансы на успех лишь в случае поддержки со стороны иностранных держав.

Лишь такими общими усилиями можно было сорвать планы Гитлера. Эти вопросы были тесно связаны между собой. Только страх перед крупномасштабной европейской войной мог вызвать в Германии тот антинацистский подъем, на основе которого можно было свергнуть гитлеровский режим. Однако этого нельзя было достичь лишь посредством усилий внутри самой Германии. На успех можно было рассчитывать только в случае явно выраженной поддержки со стороны западных держав, причем с их стороны следовало бы ясно подчеркнуть, что за словом последует дело.

Главным объектом, на котором сфокусировались усилия оппозиции, стала Англия. Все признавали, что Англия более благосклонно относится к Германии, чем Франция; если бы оппозиции удалось склонить Англию на свою сторону, Франция просто последовала бы за ней, тем более что в этой паре в то время Франция вообще играла роль ведомого. К тому же французы не умели должным образом хранить тайну; о любых секретных контактах с Парижем становилось известно, информация уходила, как вода через сито. Англичане в этом плане считались более сдержанными и надежными.

Перед войной

Несколько визитов в Англию представителей оппозиции, последовавших один за другим в 1938 году, никаких результатов не дали. На это был целый ряд причин, некоторые из них были весьма неоднозначными. Английские руководители того времени, особенно Чемберлен и Галифакс, не отличались гибкостью ума и творческим подходом к проблемам. Они мыслили устоявшимися категориями, ход их рассуждений шел по уже намеченной колее. Они не испытывали особого желания поддерживать нелегальные контакты с антиправительственными силами, которые не имели ни четкой программы, ни четкой организации; и это притом, что с самим германским правительством у Англии были немалые проблемы. Им казалось, что Гитлер полностью контролирует ситуацию внутри Германии, а раз так, то следует иметь дело именно с ним, как бы трудно это ни было. Гитлер использовал любую возможность, чтобы продемонстрировать иностранным наблюдателям, что он заручился полной поддержкой немецкого народа[56], причем эта тактика имела немалый успех. К тому же английские консерваторы были весьма обеспокоены тем, что в случае свержения нацистского режима политический маятник в Германии может качнуться в другую сторону и в стране появится режим, представляющий другую разновидность политической крайности, то есть к власти придут коммунисты. Таким образом, пока Чемберлен пребывал во власти иллюзии, что ему как–то удастся вести дела с Гитлером, он мог в лучшем случае лишь выслушивать сообщения и просьбы о сотрудничестве и поддержке, которые исходили от политических противников Гитлера.

Создается впечатление, что оппозиция интересовала Лондон лишь с одной точки зрения, а именно в качестве источника разведывательной информации. Однажды, когда три представителя оппозиции встретились в Лондоне с таким же количеством английских агентов, представители германского Сопротивления быстро обнаружили, что собеседников совершенно не интересуют ни взгляды оппозиции, ни планы их действий. Интерес проявлялся лишь к военным планам Гитлера, о чем приехавшим в Лондон было известно как раз весьма немного. Однако, когда этот интерес стал просто навязчивым и беседа превратилась чуть ли не в допрос, один из немцев не выдержал. На вопрос о том, какими силами обладает люфтваффе, он раздосадованно взял с потолка первую цифру, которая пришла ему в голову: «Около 20 000 самолетов». – «Ага! – воскликнул один из англичан. – У нас была раньше такая же информация, но мы ей не верили».

Как закончить войну? Подход Англии

Когда началась война, правящим кругам Англии пришлось коренным образом пересмотреть свою точку зрения на значение и роль внутригерманской оппозиции и возможность ее использования в английских национальных интересах. Фактически единственная надежда на благоприятное развитие событий, остававшаяся у Чемберлена, была связана именно с оппозицией внутри Германии. Чемберлен был вынужден в конце концов признать, что с Гитлером можно разговаривать только на языке силы. В то же время его охватывали вполне понятные сомнения, сумеют ли западные державы, действуя только своими силами, разгромить Гитлера. Чемберлен, вероятно, отказался от плана «удушения» Германии посредством перекрытия ей поставок сырья; надежда на победу в этой «борьбе на выносливость» была невелика – подобная монотонная и дорогостоящая операция была бы столь же уязвима и недостаточно надежна, как и блокада Германии в 1914 году. Были и другие причины отказаться от подобного плана. Оказавшись перед лицом постоянного ухудшения экономической ситуации, противник мог попытаться пойти на отчаянное наступление, как в 1918 году, по принципу «пан или пропал», чтобы вырваться из удушающих тисков. Вопрос бы встал ребром: или полная победа, или полное поражение. Таким образом, «сидячая война» превратилась бы в яростную кровавую схватку, в которой на карту было бы поставлено все.

Надеясь закончить войну малой кровью без ущерба национальным интересам Англии, Чемберлен вспомнил о германской оппозиции, представители которой более чем активно пытались вступить с англичанами в контакт на протяжении последних четырнадцати месяцев. Но даже сейчас он был скептически настроен по отношению к оппозиции и не испытывал особого доверия ни к ее представителям, ни к тем, кто за ними стоял. Сомнения в реальных возможностях оппозиции и стали причиной того, что Чемберлен не сразу пошел на возобновление контактов. Вместо этого он попытался «найти прибежище» в надежде на то, что война ослабит доверие к Гитлеру среди немцев и, таким образом, ослабит «внутреннее национальное единство» в Германии. Каждый шаг английского правительства теперь рассматривался под тем углом, какое воздействие он произведет на умонастроения немцев.

В соответствии с вышеупомянутой позицией Чемберлена в английском МИДе был создан специальный отдел, который стал заниматься подготовкой и распространением соответствующих пропагандистских материалов.

Цель Чемберлена состояла в том, чтобы, проведя четкий водораздел между немецким народом и нацистским режимом, создать между ними брешь и забить туда клин. Это отчетливо просматривается в его выступлении в палате общин 1 сентября 1939 года:

«У нас нет претензий к немецкому народу, за исключением того, что он позволяет управлять собой нацистскому режиму. До тех пор, пока этот режим будет существовать и действовать теми методами, какими он действовал в течение последних двух лет, мира в Европе не будет… »

Подобные же мотивы звучали в последовавших одно за другим выступлениях представителя лейбористской партии Артура Гринвуда и представителя либералов сэра Арчибальда Синклера. Эти выступления, однако, не следует рассматривать лишь как некий тактический ход, направленный на ослабление позиций Гитлера в Германии. Они также отражали и настроения внутри самой Англии, о чем говорили и опросы общественного мнения, и публикации в прессе. В течение первых месяцев войны в Англии сформировалось мнение, что к германской оппозиции следует относиться внимательно и благосклонно и положительно реагировать на ее предложения установить контакт, если подобные предложения действительно поступают и за ними стоят серьезные намерения. Для ответа на важнейший вопрос о том, удастся ли добиться мира или же придется идти на бесконечное расширение масштабов войны, необходимо было, в свою очередь, получить ответ на две группы вопросов:

1. В какой степени оппозиционные группы, ищущие в настоящий момент контакта с английским правительством, смогут убедить его в искренности своих намерений и способности мобилизовать достаточные силы внутри Германии, чтобы осуществить переворот и привести к власти такой режим, к которому Англия испытывала бы доверие и могла иметь с ним дело?

2. Если Англия даст положительный ответ и предоставит заверения в своей поддержке, сумеет ли оппозиция выполнить свои обещания?

Как закончить войну? Подход оппозиции

Отвечать на этот вопрос оппозиции приходилось в обстановке, которая характеризовалась исключительной сложностью и неоднозначностью. Начавшаяся война оказала противоречивое воздействие на судьбы оппозиции. С одной стороны, она подхлестнула наиболее решительно настроенных ее представителей работать еще более слаженно и активно для достижения общих целей. Оглашение Гитлером планов осуществления в ближайшее время наступления на Западе создало благоприятные возможности для того, чтобы убедить военных принять активное участие в подготовке и осуществлении переворота. Никогда после Мюнхена такой благоприятной ситуации не было. Однако начало войны привнесло с собой и новые факторы, усилившие сомнения ряда военных по поводу их права участвовать в осуществлении планов оппозиции. Убедительная победа в польской кампании отнюдь не стала определяющим фактором, повлиявшим на умонастроения военных. И хотя итоги кампании обсуждались военными, можно сказать, достаточно оживленно, глубокого впечатления они на них не произвели. И в Германии, и на Западе эти итоги рассматривались военными кругами как своего рода предупреждение о том, что может случиться, если придется столкнуться с по–настоящему сильным противником. Причины внутренних сомнений среди немецких генералов уходили корнями в военные традиции Германии, определявшие, на что военный имеет право, а на что нет. Именно эти традиции являлись основой мировоззрения немецких военных, включая высшее командное звено. Когда страна находилась в состоянии войны, то выступление против правящего режима, измена ему, что для многих военных было вполне допустимо в мирное время, фактически приравнивалась к измене родине. Подобные действия почти что означали «мятеж перед лицом врага». Должно было пройти как минимум хоть какое–то время, чтобы военные, разделявшие взгляды оппозиции или склонявшиеся к таковым, стали готовыми порвать с традиционными взглядами на то, что можно для солдата, а что недопустимо. Люди, подобные Остеру, которые сделали для себя выбор, руководствуясь логикой борьбы за достижение поставленных целей, столкнулись со сдержанной и неоднозначной реакцией со стороны своих товарищей. Также являлось фактом и то, что начавшаяся война сплотила население страны, которое в значительной степени верило пропаганде Гитлера о том, что война с Польшей была спровоцирована польскими крайними националистами, а также зверствами по отношению к немцам, проживавшим на польской территории. Наконец, существовала вполне реальная и пугающая перспектива того, что западные державы воспользуются внутренней смутой в Германии для решительного продвижения на восток и оккупации страны. Даже если переворот и не привел бы к серьезным последствиям для национальной безопасности Германии, в результате такого развития событий пришлось бы пойти на заключение мира с западными державами на весьма обременительных и невыгодных условиях; то есть пришлось бы пожертвовать весьма многим.

Перед оппозицией, таким образом, стоял ряд насущнейших вопросов, требовавших немедленного решения. Главная задача состояла в том, чтобы любой ценой сорвать планировавшееся на Западе наступление; в то же время были предприняты все необходимые усилия для восстановления контактов с официальным Лондоном с целью выработки рабочего соглашения с английским правительством как основы для дальнейших согласованных действий. Немецкое наступление и переход военной ситуации в плоскость «кто кого» имели бы, с точки зрения оппозиции, катастрофические последствия, независимо от того, кто бы вышел победителем. Победа Гитлера, как считала оппозиция, стала бы чудовищным бедствием как для Германии, так и для всей Европы. А поражение отдало бы страну в руки разъяренного врага, жаждущего мести. Чем более напряженной была бы схватка и чем более неопределенным казался бы результат, тем сильнее была бы решимость с обеих сторон склонить чашу весов в свою пользу. Было крайне важно добиться понимания с официальным Лондоном как можно скорее, избегая всяких отсрочек и затяжек. Каждый потерянный оппозицией день давал Гитлеру возможность еще лучше подготовиться к наступлению. А начнись оно, политические весы трудно было бы удержать в равновесии – оно неизбежно было бы нарушено в пользу одной из воюющих сторон. Любые успехи Германии значительно затруднили бы организацию выступления против режима внутри страны. Успех, соответственно, союзных войск значительно снизил бы желание и готовность Лондона и Парижа о чем–либо договариваться с оппозицией.

Цели оппозиции в отношении западных стран столь сильно зависели от текущей обстановки, что навряд ли стоит пытаться дать им какую–либо общую характеристику. Самым главным для оппозиции было получение заверений со стороны западных держав, что те не попытаются воспользоваться революционной ситуацией в Германии. До тех пор, пока союзные страны не дали бы четких обязательств, что они не воспользуются в своих интересах внутренней обстановкой в Германии, многие немецкие генералы считали бы, и в значительной степени это было бы верно, что выступать в таких условиях против правящего режима означало бы нанести удар в спину немецкому народу. И если в 1918 году тезис об измене и «ударе ножом в спину» был специально запущен, чтобы оправдать поражение, вызванное совсем иными причинами, то в нынешней ситуации картина была бы иной. Во–вторых, было необходимо получить от западных держав аналогичные гарантии относительно условий мира, который был бы заключен с режимом, пришедшим к власти после свержения Гитлера. И тогда, и позднее не было полной ясности, какие условия окажутся приемлемыми для военных кругов Германии. Из этого логично вытекало, что представители оппозиции должны были попытаться добиться от Лондона максимально приемлемых условий и в максимально привлекательном свете представить их ключевым фигурам в ОКХ.

Ничто столь красноречиво не подтверждало, что вышеупомянутое настроение охватило буквально все оппозиционные круги, как тот «поток» групп и отдельных лиц, которые независимо друг от друга посетили английскую столицу для зондирования позиции официального Лондона в напряженные сентябрьские дни 1939 года. Между всеми этими людьми не было практически никакой связи, а многие представители оппозиции, которые в этих зондажах не участвовали, вообще об этих визитерах ничего не знали. А если учесть предпринятую нацистами попытку заманить в ловушку английских разведчиков, которую с немецкой стороны осуществили агенты спецслужб, действовавшие под видом представителей готовивших мятеж генералов, можно лишь удивляться, что Лондон вообще как–то отреагировал на обращения оппозиции. Это лучше всего свидетельствует о том, насколько сильно желало правительство Чемберлена уловить хоть какие–то сигналы или даже полусигналы о том, что в Германии действительно существует серьезная оппозиция. Поэтому оно и пошло на контакт с представителями оппозиции. Только когда английские архивы будут рассекречены и открыты для исследователей, можно будет сделать вывод о том, насколько приезжавшие тогда в Лондон фактически мешали друг другу несогласованностью своих действий или насколько они, наоборот, усиливали и укрепляли позиции друг друга; по–моему, последнее менее вероятно.

Пий XII как будущий посредник

Теперь о плане, подготовленном и реализованном группой Ганса Остера при широкой поддержке и руководстве со стороны Людвига Бека, который был, безусловно, наиболее серьезным и важным из всего сделанного оппозицией в тот период; при этом следует отметить, что тогдашняя обстановка весьма благоприятствовала реализации этого плана.

Вместе с Донаньи, опираясь на поддержку со стороны Бека, Остер разработал план по привлечению в качестве посредника для переговоров между оппозицией и западными державами одного из самых влиятельных и авторитетных людей в Европе. Речь шла о только что избранном папе римском – Пие XII. То, что Остер, Донаньи и Бек были все трое протестантами, ничуть не мешало их замыслу[57].

Действительно, если бы они были католиками, им могли бы поставить в вину попытки укрепить таким образом позиции своей церкви. С какой стороны ни посмотреть, выбор Ватикана в качестве посредника был плодом серьезного и всестороннего анализа, основанного на предельно реалистичной оценке ситуации. В течение нескольких столетий не было главы Ватикана, судьба которого была столь тесно связана с Германией, как Пий XII. Когда будущий папа – тогда архиепископ Еугенио Пачелли – был в 1917 году назначен нунцием в Мюнхен, он сразу же продемонстрировал такт и здравомыслие в ходе переговоров о возможном посредничестве Ватикана и лично папы римского в налаживании контактов между «центральными державами» и Антантой. С 1920 по 1929 год он был нунцием в Берлине. Будучи с 1930 по 1939 год государственным секретарем Ватикана, он уделял столько же времени вопросам, связанным с Германией, сколько всем другим вопросам, входившим в его компетенцию. Его осведомленность в германских делах была столь велика и сама тематика столь ему близка, что, став главой Ватикана, он оставил эти вопросы исключительно в своей личной компетенции[58].

На любом посту в Ватикане Пачелли показал себя настоящим королем дипломатии – благоразумным, сдержанным, заслуживающим доверия и твердо стоящим на почве реальности. Одним из тех, кто восхищался его дипломатическими талантами, был премьер Пруссии Отто Браун, который вел переговоры с Пачелли, когда тот был нунцием. Как свидетельствует Браун, можно было получить «эстетическое удовольствие», наблюдая за тем, с какой «твердостью и гибкостью ума» будущий папа отстаивал интересы Ватикана[59].

Пачелли имел репутацию человека, обладающего холодным и трезвым рассудком и критическим умом; он испытывал буквально физическое отвращение к любым преувеличениям и искусственному сгущению красок. Внешне он казался недоступным, холодным и сдержанным; скорее всего, в глубине души он был очень одиноким человеком, не подверженным внешнему влиянию; все решения предпочитал принимать, лишь все тщательно продумав и взвесив. Поэтому, наверное, он предпочитал твердо отстаивать именно то, в глубинной правоте чего был искренне убежден.

Для Остера и его сторонников помимо личных качеств папы ничуть не меньшее значение имело и то, что он действительно благожелательно относился к немецкому народу и искренне желал ему добра, что создавало хорошую почву для успешного сотрудничества. И в этом оппозиция совершенно не ошиблась. В июне 1945 года, пройдя сам через то, что у других вызвало бы сильнейший антинемецкий настрой, Пий XII отвечал яростным критикам немцев, что на своем личном опыте убедился, «сколь много ценного и хорошего есть в этом народе». Позже, на церемонии утверждения фон Галена на только что созданном посту кардинала, он сам поднял его с колен, прошептав ему при этом: «Боже, защити Германию».

Однако утверждения о том, что папа Пий XII был «прогермански настроен», будь то в своих взглядах или в той политической линии, которой он придерживался, совершенно не соответствует действительности и противоречит фактам. Столь же ошибочно искать немецкие корни в тех культурных и духовных ценностях, которым он был привержен. Они скорее уходили корнями во французскую почву.

Выбор его кандидатуры в 1917 году на пост нунция в Мюнхене объяснялся как раз тем, что взгляды Пачелли расценивались не как прогерманские, а как прямо противоположные. Монсеньор Пачелли, которому тогда было 41 год, в то время был секретарем государственного секретаря Ватикана Пьетро Гаспарри. Тогдашний посол Англии в Ватикане сэр Генри Говард охарактеризовал будущего папу как человека во всех смыслах слова очень полезного для союзников и «единственного человека в Ватикане, которому можно полностью доверять».

Сэр Генри и его семья были убеждены, что курия Ватикана отправила Пачелли в Мюнхен в «церковную ссылку», чтобы он был подальше от Ватикана и чтобы таким образом устранить влияние Антанты и проантантовские симпатии в высших сферах «священного престола»[60].

Что же касается того, каковы были истинные намерения Третьего рейха по отношению к католической церкви, то у папы на этот счет уже давно не было никаких иллюзий. Надежные источники сообщили ему о высказываниях Гитлера во время его выступления перед будущими руководителями молодежных подразделений СС, обучавшимися в специальном центре подготовки в Сонтхофене. Гитлер кричал, что, если католическая церковь посмеет стать у него на пути, он раздавит ее «как гадину»[61].

Собственные источники Остера заверили его в антинацистских настроениях папы. В то же время сами нацисты лишь отдаленно догадывались об этом. В принципе трудно сказать, каким было их отношение к новому главе Ватикана. Его любезность, дипломатичность и осмотрительность резко контрастировали с бурным темпераментом и резкими высказываниями его предшественника, поэтому казалось, что иметь с ним дело было гораздо легче[62].

Будучи государственным секретарем Ватикана, Пачелли часто сглаживал острые углы и не давал разгораться конфликтам, вызванным слишком откровенными и резкими высказываниями его начальника, который делал их подчас весьма бурно и эмоционально. Так, именно это ему удалось после неосторожных и просто неподобающих замечаний, сделанных тогдашним папой паломникам из Германии. С другой стороны, Бонифацио Пинатти, посол Италии в Ватикане, слишком преувеличивал, называя Пачелли «кардиналом, предпочтительным для Германии».

Нет оснований считать, что Берлин поддерживал кандидатуру Пачелли на должность папы. Немецкий посол в Ватикане Диего фон Берген был проинструктирован «учитывать известное отношение бывшего кардинала Пачелли к Германии и национал–социализму», когда тот будет выступать с протокольным приветствием в связи с вступлением папы в должность. Ему были даны указания, чтобы это приветствие «не было особенно теплым».

Посол, однако, подчеркнул, что после смерти Пия XI «безусловно наблюдается уменьшение напряженности» между Германией и Ватиканом и что это «вселяет надежду на то, что разногласия и различия во взглядах между Ватиканом и Германией будут в конце концов преодолены».

Письмо, уведомляющее о вступлении его в должность, которое новый глава Ватикана отправил в официальный Берлин, было, как отмечал Берген, «значительно более дружественным», чем аналогичное послание, направленное Пием XI президенту Германии Эберту в 1922 году.

В подобных обстоятельствах нацистские руководители меньше всего могли предположить, что новый папа рискнет проводить ту линию, которую предложила ему оппозиция. Оглядываясь назад, можно утверждать, что решение папы сотрудничать с оппозицией было делом действительно из ряда вон выходящим. Поскольку на такой шаг пошел человек, которого считали «слишком большим дипломатом», единственным объяснением этому, наверное, являлось то, что Пачелли почувствовал наступление такого исторического момента, который дает уникальный шанс для государственного деятеля предпринять необходимые действия.

Для работавшей в условиях глубокой конспирации оппозиции помимо личных качеств и убеждений нового главы Ватикана было крайне важно и то, что он лично знал некоторых лидеров оппозиции, особенно генерала Бека и адмирала Канариса. Пачелли разделял страсть генерала и адмирала к верховой езде и время от времени совершал с ними по утрам прогулки верхом.

Особенно важным для оппозиции было то, что группу, искавшую контактов с Ватиканом, возглавлял Бек. Судя по всему, во время верховых прогулок Пачелли видел и Остера, но считал последнего всего лишь подчиненным Канариса, который сообщал лишь то, что считал нужным адмирал.

Таким образом, Пий XII получил возможность составить представление об оппозиции, ее взглядах, а также характере и масштабе деятельности, то есть о том, сколь важную роль она играет внутри Германии; это он довел до сведения англичан. Речь шла не просто об уверенности в честности и искренности намерений обеих сторон. Пий XII был реалистом, его долгий жизненный опыт выработал в нем привычку смотреть на вещи критически и с изрядной долей скептицизма; у него также выработалось особое чутье на то, что политически осуществимо, а что нет. Он не хотел тратить время на изучение тех планов, какими бы привлекательными они ни были, если не было реальных оснований, гарантирующих их осуществление.

Господин из Мюнхена

Наконец, для оппозиции было очень важно, чтобы тот, кому она поручила бы передать в Ватикан свои предложения, был там хорошо известен и находился на хорошем счету. Никому хотя б на миг не приходило в голову рассматривать в качестве кандидата нунция Ватикана в Берлине архиепископа Чезаре Орсениго – об этом не могло быть и речи по определению. Ведь архиепископ имел репутацию профашистски настроенного, «мягко» относящегося к национал–социализму; поэтому доверять такому человеку подобные поручения было бы делом весьма сомнительным.

Выбор пал на немца, который, как казалось, идеально подходил для этой роли. Им был 41–летний Йозеф Мюллер, мюнхенский адвокат, который длительное время был одной из ключевых фигур в сопротивлении, которое оказывала католическая церковь Германии нацистскому режиму, пытаясь противостоять постоянному давлению, которое на нее оказывалось. Мюллер являлся видным деятелем Баварской народной партии до того, как она была распущена в 1933 году, и был близок к Генриху Гельду, последнему премьер–министру Баварии времен Веймарской республики. Всю свою смекалку в деловых и юридических вопросах, все свои связи и знания он отдавал служению католическим учреждениям и организациям, которые находились в настоящей нацистской осаде. Епископы, женские монастыри, монашеские ордена и религиозные журналы обращались к нему с последней надеждой, чтобы получить помощь и добрый совет. Мюллеру часто ошибочно приписывают то, что он был другом и политическим советником влиятельного мюнхенского кардинала фон Фулхабера, хотя сам Мюллер никогда на это не претендовал. У него, однако, были очень тесные отношения с тем, кто на самом деле занимал это положение, – с монсеньором Иоганном Нехауслером, являвшимся политическим референтом (экспертом и помощником по политическим вопросам) Фулхабера. Мюллер был советником Нехауслера, который его очень высоко ценил, и они виделись практически каждый день.

Как говорили, у Мюллера были настолько близкие отношения с Еугенио Пачелли, что в свою бытность государственным секретарем Ватикана будущий понтифик лично венчал Мюллера во время церемонии бракосочетания последнего, проходившей в склепе собора Святого Петра. Бракосочетание действительно проходило именно там, однако церемонию венчания проводил другой священнослужитель. К счастью для Мюллера, о том, что венчание вел именно Пачелли, говорили столь часто, что к этому стали относиться, как к непреложному факту, и именно это позволило Мюллеру избежать казни в последние дни Третьего рейха[63].

Однако бытовавшее преувеличенное мнение о тесных отношениях Мюллера с папой было не так уж далеко от истины. Мюллер не только оказывал услуги католическим учреждениям и организациям в Германии; его также часто приглашали для оказания помощи руководители религиозных орденов, штаб–квартиры которых были расположены в Риме. Причем приглашал его и лично Пачелли, бывший тогда государственным секретарем Ватикана; с ним Мюллер познакомился и находился в определенном контакте, когда тот был еще нунцием Ватикана в Мюнхене. Именно Мюллеру было поручено «вразумить» кардинала Вены Иннитцера, когда этот политически наивный священнослужитель, который более чем кто–либо из его коллег был не от мира сего, позволил ввести себя в заблуждение прожженному цинику Гитлеру во время захвата Австрии (аншлюса). Пачелли также попросил Мюллера посетить практически всех австрийских епископов и объяснить им, к каким опасным и поистине бедственным последствиям для церкви приведет установление контроля Третьего рейха за католической епархией. Для того чтобы придать этим поездкам максимально религиозный характер, Мюллера сопровождал тот или иной представитель церкви, в частности аббат Меттена, монсеньор Нехауслер или отец Иоганн из монастыря в Эттеле.

Также время от времени Пачелли просил Мюллера изложить свои взгляды на основные направления внешней политики Гитлера[64].

Йозеф Мюллер родился в крестьянской семье в Баварии; его происхождение оказывало существенное в ряде аспектов влияние на его жизнь и профессиональную деятельность. Он обладал острым и хорошо подвешенным языком; его ум был живым и очень подвижным, поэтому в разговоре Мюллер часто перескакивал с одной темы на другую. Было время, когда его поистине неистощимое жизнелюбие вызывало даже некоторую опаску со стороны окружающих; с годами, правда, этот «недостаток» поубавился. На Первую мировую войну он ушел добровольцем, воевал на передовой в пехоте, был командиром взвода. В политике был жестким и прямолинейным, настоящим политическим бойцом, вышедшим из народа. От имени подобных людей на словах действовали нацисты, претендуя на обеспечение их интересов, поэтому они чувствовали себя крайне неловко и раздраженно, когда именно «люди из народа» становились их политическими противниками. Мюллера часто называли «буйвол Джо», однако этот «псевдоним» объяснялся совсем не тем, что Мюллер обладал какими–то гигантскими размерами, как пишут некоторые авторы, или что он родился в деревне Оксенфурт, название которой можно перевести с немецкого как Буйволово.

На самом деле Мюллер был довольно невысокого роста и не имел никакого отношения к деревне Оксенфурт, которая находилась в доброй сотне километров от того места, где он действительно родился, – Штайнвайзен, в Верхней Франконии. Что же касается его прозвища, то, как он сам вспоминает, так стали называть его, поддразнивая, школьные однокашники после того, как случайно увидели, как он управляет упряжкой, запряженной волами, – Мюллер таким образом подрабатывал, чтобы обеспечить себе возможность учиться в школе и получить среднее образование.

Его активная деятельность против нацистов в рядах оппозиции внутри абвера, а также его стойкость, когда он не выдал никого из своих товарищей и отказался признать вину за собой или кем бы то ни было другим в ходе более чем двухсот допросов, которым он был подвергнут после ареста весной 1943 года, говорят о том, что он обладал действительно железными нервами и чрезвычайно сильным характером. Именно поэтому он смог выдержать оказываемое на него мощное давление, которое сломило тех, кто обладал более хрупкой натурой, в частности Герделера, ставшего давать признательные показания. Он вызвал невольную тайную зависть и восхищение тех, кто его допрашивал; в официальном заключении, сделанном на основании его допросов, Мюллер был охарактеризован как «исключительно умелый, цепкий и хваткий человек, действующий в традициях иезуитской школы».

Подобная оценка может быть расценена как комплимент, поскольку в пособиях для сотрудников СС Общество иезуитов приводилось в качестве примера эффективной работы и верности долгу.

Доверенное лицо Пия XII

Помимо тесных отношений с папой и расположения с его стороны, Мюллер также имел много друзей и знакомых как во многих кругах Ватикана, так и во многих церковных учреждениях Рима. У него были весьма близкие и доверительные отношения с монсеньором Людвигом Каасом, бывшим руководителем германской Партии центра, а впоследствии попечителем собора Святого Петра; он был одним из немногих, у кого были ключи от личных покоев папы. Через Кааса Мюллер время от времени консультировал Ватикан по экономическим вопросам.

Однако наиболее важным было то, что в последнее время расширились и углубились отношения Мюллера с преподобным Робертом Ляйбером из Общества иезуитов, который являлся главным личным советником и доверенным лицом Пия XII.

Отец Ляйбер поступил на службу к будущему папе в 1924 году и оставался рядом с понтификом вплоть до самой его смерти, встречаясь с ним два–три раза в день, особенно когда папа находился в Риме.

Отец Ляйбер никогда не был личным секретарем папы, как об этом часто говорили; он не занимал какого–либо официального поста, но выполнял те задания и оказывал те услуги, о которых его просили.

В течение 34 лет он был правой рукой Еугенио Пачелли и, как и большинство тех, кто работал рядом с этим очень строгим и требовательным в человеком, беззаветно отдавал работе всего себя, трудясь исключительно добросовестно и упорно. Сменивший Пия XII Иоанн XXIII, должным образом оценивая труд отца Ляйбера, предложил ему красный головной убор кардинала, а Ляйбер, что было также характерно для него, от кардинальского сана отказался[65].

Хотя Ляйбер был немцем, выходцем из Бадена и ему нередко приходилось заниматься вопросами, связанными с Германией, в постоянный круг его обязанностей германская тематика не входила. Ляйбер соединял в себе ощущение мягкости, уступчивости, даже слабости с умением ненавязчиво, гибко и «упруго» отстаивать свою точку зрения. Это был очень живой и утонченный человек; в его доброй улыбке читалась вселенская мудрость, и в то же время она носила оттенок беззлобной насмешливости и легкого, едва уловимого сарказма. Отец Ляйбер, хотя он был бы, наверное, последним, кто бы с этим согласился, напоминал в известном смысле уменьшенную копию своего августейшего руководителя – их основными качествами были сдержанность, даже замкнутость и благоразумная осторожность, которые были переплетены между собой; эта комбинация их качеств была следствием того, что им в течение длительного времени приходилось заниматься вопросами государственной важности. При этом, как ни удивительно, отец Ляйбер не раз ясно и четко говорил то, что думал, и называл вещи своими именами.

Посланец Остера

Когда Остер от имени адмирала Канариса пригласил Мюллера в Берлин, он был хорошо информирован о многочисленных контактах этого уроженца Баварии в Риме. Судя по всему, Остер самым тщательным образом прошелся по всей своей сети в поисках наиболее подходящей кандидатуры для посланца оппозиции в Ватикане; этот поиск он вел очень въедливо и напряженно. Мюллер был ему рекомендован берлинским адвокатом Этшейтом, который был другом и своего рода доверительным лицом Гальдера, а также Вильгельмом Шмидхубером, мюнхенским бизнесменом и офицером запаса, прикомандированным к абверу.

Мюллер, которому ничего не было известно о его новых начальниках, кроме их имен, был очень удивлен, когда при посещении им штаб–квартиры абвера на Тирпиц–Уфер его приняли Остер и Донаньи, а не Канарис, с кем у него и была назначена встреча[66].

«Мы знаем о вас гораздо больше, чем вы о нас» – было первое, что услышал Мюллер от Остера. Остер продемонстрировал, сколь хорошо он осведомлен о неприятии Мюллером национал–социализма, о его долгих и серьезных усилиях по защите католической церкви от притеснений нацистов, а также о характере его контактов в Ватикане. «Центральное подразделение абвера, – раскрыл карты Остер, – является также центром военной оппозиции, возглавляемой генералом Беком». В случае согласия Мюллера стать офицером запаса абвера он автоматически попадет в ряды оппозиции. Его единственным начальником будет генерал Бек.

«Для нас, – сказал Остер, – указания генерала Бека равносильны приказу». Мюллер, объяснил Остер, будет формально приписан к отделению абвера в Мюнхене, но никакой текущей работы по линии военной разведки он выполнять не будет, будет выведен из действующей иерархии командования, то есть не будет получать ни от кого никаких приказов. Ни Остер, ни Канарис не будут также давать ему задания «для вида», которые он не должен будет выполнять. Его единственная и главная задача заключается в том, чтобы установить через Ватикан контакты с Англией и постоянно их поддерживать; этот канал контактов имеет исключительно важное значение для оппозиции. Его назначение в абвер значительно облегчит Мюллеру необходимые передвижения. О том, насколько это окажется важным для него, Мюллер узнал позднее, когда ему стало известно об инструкции, направленной из высших органов РСХА, объединявшей все полицейские и специальные службы нацистской Германии, соответствующим госучреждениям в Мюнхене, в которой говорилось, что Мюллер не может получить разрешение на выезд из Германии без согласия РСХА. Об этом Мюллер узнал лишь после войны, когда один из его знакомых госслужащих подарил ему в качестве сувенира досьевую карточку, на которой была зарегистрирована эта инструкция. «Крыша» абвера, подчеркнул Остер, также поможет ему не попасть в лапы СД: «В этом случае СД до вас не доберется»; однако, конечно, все равно его миссия связана со значительным риском: «На войне многие должны рисковать своими жизнями. Мы рискуем своими ради достижения мира». В заключение Остер предложил заключить на взаимной основе доверительное соглашение: 1) Каждый ни на минуту не будет расставаться с мыслью: «Или Гитлер или мы!»; 2) если кого–либо из них поймают, он пойдет на виселицу один, не выдав никого из своих товарищей. Эта мужская договоренность была скреплена крепким рукопожатием.

Мюллер после этого был назначен обер–лейтенантом и приписан к отделению абвера в Мюнхене. Пришлось немало потрудиться, чтобы найти подходящие обоснования для откомандирования его в Рим, куда он должен был ездить в краткие командировки на постоянной основе.

Канарис сообщил своему непосредственному начальнику Кейтелю, что поездки Мюллера в Ватикан были необходимы для того, чтобы использовать контакты последнего в Ватикане для сбора информации о происходящем в Италии. Поскольку у Кейтеля всегда были сомнения о надежности итальянцев и подозрения в отношении их политики, это объяснение Канариса, что называется, попало в точку.

В абвере Мюллеру также указали на то, что он должен самым внимательным образом собирать информацию относительно настроя союзных держав по поводу заключения мира. В конце каждого своего сообщения Мюллер должен был размещать раздел «Текущие возможности по заключению мира»; именно содержание этого раздела передавалось для изучения Беку. В то же время наличие такого раздела было своего рода страховкой на тот случай, если это сообщение попадет во враждебные руки.

Очень важно точно выяснить, когда именно Мюллер прибыл в Рим и когда Пий XII согласился быть посредником для содействия заключения соглашения между официальным Лондоном и оппозицией. Ведшаяся в сентябре 1939 года польская кампания еще продолжалась, когда Мюллер начал свою работу в Риме и впервые встретился с отцом Ляйбером, для того чтобы заручиться согласием папы на предложение оппозиции. Он вспоминал, как они сидели вместе с монсеньором Каасом и Шёнхоффером в маленьком винограднике рядом с часовней в Кво–Вадис, расположенной в некотором отдалении от Аппиевой дороги, и обсуждали ход польской кампании, которая тогда стремительно разворачивалась. Мюллер навряд ли мог находиться в Риме по каким–то другим делам, поскольку, если бы он обратился за загранпаспортом не по линии абвера, ему бы его просто не выдали. Все, что он помнит об этом, возможно, самом драматическом периоде его жизни, говорит о том, что описываемые события не могли происходить позднее конца сентября 1939 года.

Однако, сильно противореча Мюллеру в этом вопросе, отец Ляйбер столь же убедительно и ясно вспоминал, что впервые он сообщил папе новость о прибытии Мюллера в Рим с соответствующим предложением от оппозиции, когда Пий XII находился в Ватикане, а не в своей летней резиденции в Кастел–Гандолфо. График личных передвижений и встреч папы неопровержимо свидетельствует, что в 1939 году он вернулся в Рим из своей летней резиденции не ранее 31 октября. Если бы отец Ляйбер узнал от Мюллера информацию о цели его приезда в конце сентября – начале октября, он никогда бы не стал ждать месяц, перед тем как сообщить об этом папе, – ведь важность этой информации была подтверждена и тем, что папа дал на сделанное предложение немедленный положительный ответ.

Отец Ляйбер говорил об этом столь убежденно и настойчиво – причем на протяжении восьми лет общения с автором – что, казалось, не было никаких оснований сомневаться в сказанном; однако целый ряд не менее убедительных свидетельств показал, что отец Ляйбер все же ошибся. Имеющиеся данные показывают, что предложение оппозиции впервые было передано примерно в те сроки, о которых говорил Мюллер, а ответ папы был получен в середине октября 1939 года. Тот эпизод в Ватикане, о котором с такой точностью вспоминает отец Ляйбер, вероятно, имел место на каком–то более позднем этапе уже начавшихся контактов.

Помимо свидетельств самого Мюллера, твердо придерживавшегося именно этих сроков, в распоряжении автора имеется также свидетельство следователя СД Вальтера Хаппенкотена, которое он огласил на суде над ним, состоявшемся в 1951 году. В ходе этого процесса выяснялась та роль, которую сыграл как обвинитель Хаппенкотен в решении ускоренных судов, отправивших на смерть Донаньи, Остера и Канариса, а также та информация, которую сообщил Хаппенкотен в ходе личных бесед с автором этой книги. Следует иметь в виду, что помимо того, что Хаппенкотен обладал исключительной памятью, он также крайне тщательно изучил в ходе расследования покушения на Гитлера в июле 1944 года захваченные документы оппозиции. Во многих аспектах он был лучше знаком с содержанием этих документов, чем те члены оппозиции, у которых они ранее хранились, или те, кто готовил эти документы за пять лет до этого. У Хаппенкотена не было никаких причин давать искаженную информацию по этому вопросу; наоборот, он был заинтересован быть как можно более точным.

Хаппенкотен подтвердил, что, согласно документам, первый визит Мюллера в Рим состоялся в конце сентября – начале октября 1939 года. Хаппенкотен обнаружил записку, написанную рукой Донаньи, в которой говорилось, что Мюллер вернулся в Германию из Рима 5 октября 1939 года.

Эта дата логична и с точки зрения происходивших тогда внутренних событий в Германии; ведь незадолго до этого – 27 сентября 1939 года – Гитлер объявил о своих планах наступления на Западе. Именно лишь в тот период, когда ОКХ был охвачен возмущением, протестом и бунтарскими настроениями, Бек и Остер могли иметь основания надеяться на то, что получение соответствующих заверений от Англии поможет подтолкнуть выступление против нацистского режима. Также именно в то время Остер принял решение перейти свой собственный Рубикон и сообщил о далеко идущих последствиях предпринятого им шага своему другу Сасу. Поэтому утверждение, что именно в это время он решил направить соответствующее предложение Англии через Ватикан, имеет основание.

Поездка Мюллера в Рим, кульминацией которой стало его возвращение в Берлин 5 октября 1939 года, имела целью провести зондаж среди ближайших помощников Пия XII. Вначале Мюллер встретился с монсеньором Каасом и спросил совета, как лучше выйти на понтифика. Бывший лидер германских центристов посоветовал ему сделать это через отца Ляйбера, который обладал тем безусловным преимуществом, что имел постоянный доступ к папе по всякого рода текущим вопросам.

Мы не знаем точно, когда Мюллер вновь посетил Рим; однако Хаппенкотен, основываясь на изучении архива Донаньи, указывает, что Мюллер вернулся в Рим 18 октября 1939 года. В этом же обнаруженном в архиве Донаньи документе говорилось, что папа согласился выступить в роли посредника, а также содействовать заключению мира «на благоприятных для Германии условиях», при условии что Гитлер будет отстранен от власти.

Весть о том, что Мюллер вернулся с добрыми новостями, стремительно распространилась в кругах оппозиции в Берлине и Цоссене. Через два дня об этом узнал и Гроскурт, который записал в своем дневнике 20 октября 1939 года: «Папа очень заинтересовался (стать посредником в заключении мира) и считает, что почетный мир возможен. Лично заверил, что не допустит, чтобы Германия вновь стала жертвой аферы, подобной той, что произошла в Компьенском лесу. Однако при обсуждении возможностей заключения мира неизменно твердым условием с его стороны является отстранение Гитлера». То воздействие, которое оказало на Остера и его окружение привезенное Мюллером сообщение, отразилось в том, что в докладной записке, подготовленной Остером и Донаньи две недели спустя, была сделана ссылка на начало переговоров через Ватикан.

Папа дает согласие

При первой же встрече Мюллера с отцом Ляйбером последний сразу согласился передать папе предложение антинацистской оппозиции. Ответ папы был предельно ясным и также не заставил себя долго ждать. Вопрос, переданный через Мюллера оппозицией, заключался в следующем: «Согласен ли папа выступить в роли посредника между оппозицией и английским правительством в целях содействия заключению соглашения между ними о приостановке военных действий во время антинацистского восстания в Германии, а также относительно характера будущего мирного договора?» Мюллер также отметил, что если потребуется и будет сочтено целесообразным, то генерал Бек готов лично приехать в Рим для встречи с папой.

Пий XII, который был человеком крайне осторожным, на этот раз принял решение не колеблясь и практически без раздумий. Два десятилетия спустя с момента описываемых событий отец Ляйбер вспоминал, что папа практически немедленно дал следующий ответ: «Германская оппозиция должна быть услышана в Англии», подчеркнув при этом, что он готов выступить в качестве ее голоса. Пять лет спустя, когда отцу Ляйберу было под восемьдесят, он говорил, что эти слова папа произнес после суточного раздумья.

В любом случае тот факт, что Пий XII быстро согласился стать посредником между группой заговорщиков внутри одного из воюющих государств и правительством того государства, с кем первое находилось в состоянии войны, может быть назван совершенно удивительным и исключительным в истории папства. До конца своих дней отец Ляйбер так и не отошел от шока по поводу того, что, по его мнению, «папа зашел слишком далеко».

Безусловно, это был очень смелый шаг, граничивший с безрассудством. Ведь беды, с ним связанные, как лично для папы, так и для церкви были поистине неисчислимыми. Если бы нацисты об этом узнали, они, конечно, как сказал однажды отец Ляйбер с почти зловещей усмешкой, «не разорвали бы папу в клочья», однако «по полной программе» использовали бы это в качестве предлога для самого широкомасштабного наступления и гонения на католическую церковь в Германии, а также на всех тех, кого СС сочло бы «подходящим кандидатом». Если бы о решении папы стало известно Муссолини, который в частном порядке высказывал самые дикие угрозы в адрес Ватикана, которые он, по его словам, с удовольствием бы осуществил, будь у него развязаны руки, тот наверняка обвинил бы Ватикан в нарушении Лютеранского пакта и использовал бы данный факт для оправдания более активного вмешательства во внутренние дела государства Ватикан, если он действительно ставил перед собой такую задачу. Большинство католического мира в конкретных условиях того времени и с учетом того, на каком историческом перекрестке находился мир в то время, наверняка бы отнеслось отрицательно к вмешательству папы в вопросы мировой политики.

Поездки в Рим

Цепь, звеньями которой были группа Бека—Остера, а также английский МИД, вскоре замкнулась. Без сомнения, на согласие папы выступить в качестве посредника положительно повлияли сделанные еще ранее заявления Чемберлена и Галифакса о том, что они будут приветствовать любые усилия со стороны Ватикана, направленные на достижение мира.

Во время второй или третьей встречи Мюллера с Ляйбером последний сообщил, что Лондон дал согласие на поддержание контактов. Они осуществлялись следующим образом: Мюллер, получив соответствующие инструкции и информацию от Остера и Донаньи в Берлине, передавал их в Риме Ляйберу; от него здесь же получал ответ.

Их встречи сначала проходили в личных апартаментах Ляйбера в Папском университете в Григориане, где отец Ляйбер преподавал в качестве профессора. Встречи всегда проводились с соблюдением всех правил предосторожности; приехав в Рим, Мюллер делал короткий телефонный звонок Ляйберу и просто говорил: «Я уже здесь», а Ляйбер в ответ лишь называл ему время для встречи.

После Ляйбера информация шла по следующим звеньям цепи: папа – английский посол в Ватикане сэр Фрэнсис д'Арси Осборн (герцог Лидсский) – официальный Лондон. Как пожелал того сам понтифик, он никогда не встречался с Мюллером лично. Пий XII, проявляя осторожность и дальновидность, хотел умышленно организовать все так, чтобы и у него, и у Мюллера была возможность утверждать, что они не виделись с момента начала войны.

Мюллер передавал Ляйберу перечень вопросов, которые, по словам последнего, «обычно формулировались кратко и четко», на которые сэр Фрэнсис после соответствующих консультаций с Лондоном давал устные или письменные ответы на английском языке. Обычно ответ из Лондона сообщался папой Ляйберу в устной форме, но однажды ему был показан документ, написанный рукой английского посла. Это были не переговоры в обычном смысле этого слова. Скорее это можно назвать обменом мнениями, который должен был создать основу для переговоров.

В ходе своих поездок и переговоров в Риме Мюллер выполнял также роль крайне важного передаточного звена и в плане информации по церковным делам. Он постоянно передавал информацию о преследовании нацистами церкви в Южной Германии и Австрии, которой его снабжал монсеньор Нехауслер, получая ее, в свою очередь, от местных епископов, служивших в этих районах. «Давайте сюда», – неизменно говорил Мюллер, когда Нехауслер показывал ему толстую пачку полученной новой информации, которую нужно было передать в Рим. Вот как описывает напряженную обстановку тех дней сам Нехауслер. «Когда Мюллер уезжал, я не спал всю ночь», – вспоминал он. Ту информацию, которую передали Нехауслеру такие священнослужители, как епископ Раш из Инсбрука, ошеломленные и разъяренные нацисты могли услышать уже в 8.30 утра следующего дня по Радио Ватикана.

Накопленную информацию отец Ляйбер передавал своему знакомому немецкому иезуиту, отцу Вальтеру Марио, который являлся членом курии Ватикана и имел возможность передать эту информацию через своих английских и французских коллег на Запад. В 1940 году эта информация была опубликована в виде толстого сборника, который вышел в Лондоне и Нью–Йорке. Официально не сообщалось, что публикация была сделана за счет английского правительства; книга вышла под заголовком «Преследование католической церкви в Третьем рейхе: факты и цифры. Перевод с немецкого».

Когда переживший концлагерь Нехауслер впервые после войны встретился с Ляйбером, тот показал ему книгу и сказал: «Здесь практически весь материал, который вы передали».

Через Мюллера также регулярно передавалась информация о зверствах СС в Польше, столь тщательно собираемая агентами абвера по приказу Канариса. Помимо этого, Мюллер сумел добиться через свои личные контакты, чтобы в Польшу был направлен в качестве представителя Ватикана иезуит Йозеф Гризар для того, чтобы внимательно следить там за политикой нацистов в отношении церкви.

С учетом постоянного преследования церкви со стороны нацистов самым важным из всего передаваемого Мюллером в Ватикан были предупреждения о готовившихся СД новых акциях антирелигиозного характера, представлявших непосредственную опасность для церкви и священнослужителей. Как и в ряде других сфер, оппозиция имела здесь своего сторонника, который занимал один из высших постов в системе спецслужб, подчинявшихся лично Гиммлеру. Это был Артур Небе, руководитель отдела криминальной полиции полицейских сил рейха. Он имел доступ ко всем секретным материалам, проходившим по всем подразделениям спецслужб, подчинявшихся Гиммлеру. Помимо прочего, он постоянно информировал оппозицию о докладах СД по католическим и протестантским религиозным учреждениям и организациям, отчетах о деятельности или бездействии епископов и других священнослужителей, о текущих или планируемых арестах и многом другом, что могло представлять безусловный интерес для оппозиционных сил в качестве «предупредительной профилактики». Сначала подобная информация попадала к Остеру и Донаньи, а затем через Мюллера в Ватикан, а также по другим церковным каналам через двоюродного брата Донаньи Дитриха Бонхоффера.

Вопросы относительно будущего государства Ватикан и церкви в Германии временами вскользь затрагивались в ходе бесед Мюллера с его главными друзьями в Риме. Инициатива подобного обсуждения полностью исходила от оппозиции; другая сторона просто соглашалась вести разговор на эти темы. Думая о том, какой выйдет Германия из пепла Третьего рейха, такие люди, как Бек, Герделер, Остер и Донаньи, большое значение придавали роли религии и церкви. Поскольку именно церковные деятели активно выступали против нацистских выходок и произвола и старались, как могли, противостоять этому, а также с учетом того, что именно по религиозным и моральным соображениям выступали против нацистского режима многие члены оппозиции, было неудивительно, что вышеупомянутым вопросам придавалось столь большое значение. Как сообщил Мюллер, именно лично Бек передал ему через Остера и Донаньи поручение выяснить взгляды папы на такие вопросы, как будущее Ватикана, и как государства, и как центра католической церкви.

Оппозиция считала совершенно естественным пойти навстречу любым пожеланиям папы в знак благодарности за его согласие выступить в роли посредника в контактах с Англией и за поистине выдающуюся роль, которую он сыграл в этих вопросах. Несколько позднее Донаньи и его двоюродный брат Бонхоффер должны были осуществить ряд поездок в Рим, чтобы Мюллер представил их отцу Ляйберу, генеральному аббату Нутсу и всем священнослужителям, которые были в курсе осуществляемых контактов.

В соответствии с полученными инструкциями Мюллер отдельно обсудил эти вопросы с монсеньором Каасом и отцом Ляйбером. Из бесед с Каасом он вынес впечатление, что в Ватикане чувствуют себя очень стесненно из–за малого размера занимаемой территории, причем это ощущение запертости в замкнутом пространстве по степени совсем недалеко от самой настоящей клаустрофобии. На это накладывались еще и все возрастающие проблемы в отношениях с Италией, что было весьма чувствительно для столь малого государства. Мюллер сам, по его словам, высказал соображение обоим собеседникам (желая увидеть их реакцию) о необходимости расширения территории Ватикана, чтобы на ней поместился международный аэропорт, а также штаб–квартиры различных религиозных орденов. Делать подобные предложения ему позволял неофициальный и доверительный характер бесед.

Пий XII не дал никакого ответа на подобные предложения, какими бы заманчивыми они ни выглядели. Он в то же время передал через отца Ляйбера свои соображения относительно будущего германского епископата, подчеркнув, что он выступает за более жесткий контроль Ватикана за выдвижением и назначением германских епископов в течение ближайших 10—15 лет. С учетом разрабатываемых Третьим рейхом программ фактического уничтожения церкви и религии, которые не могли бы не затронуть и германский епископат, подобные соображения папы были вполне объяснимы и обоснованы. Сам отец Ляйбер обратил внимание Мюллера на то, что церковь в США сумела добиться вполне достойного и благоприятного положения, не заключая при этом никакого союза с государством. И наоборот, подчеркнул он, ярким контрастом является франкистская Испания, где, несмотря на тесное взаимодействие церкви и государства, между ними постоянно возникают трения и конфликты.

Вопрос о том, кто в Ватикане и в Риме в целом имел представление о действительных целях миссии Мюллера, очень важен для того, чтобы пролить свет на историю деятельности оппозиции в тот период, которая в значительной степени выглядит как запутанный клубок. Как утверждает отец Ляйбер, папа, насколько ему известно, ни с кем не обсуждал этот вопрос, за исключением самого Ляйбера и Осборна.

Хорошо известно, что Пий XII был в значительной степени «одиночкой» и предпочитал держать, особенно в важных вопросах, все нити в своих руках. Впоследствии он не стал назначать преемника кардиналу Маглионе на посту государственного секретаря Ватикана, а оставил этот пост за собой (уже являясь папой). До тех пор, пока автор не предоставил ему в 1966 году доказательств обратного, отец Ляйбер был убежден, что держал в тайне все связанное с контактами между оппозицией и Англией не только от Маглионе, но также и от заместителей госсекретаря Тардини и Монтини.

Однако, как мы позже увидим, Пий XII не был таким уж «индивидуалистом», как считал бывший его правой рукой отец Ляйбер. О том, как тщательно и с какими, можно сказать, изощренными предосторожностями осуществлялись контакты, свидетельствует и то, что о многом происходящем в Риме в связи с миссией Мюллера не знал даже один из ключевых участников этих контактов – отец Ляйбер.

Как уже отмечалось, отношения Мюллера с монсеньором Каасом были гораздо более близкими и доверительными, чем с отцом Ляйбером, и что именно с Каасом Мюллер консультировался по поводу того, как выйти на папу, перед тем как сделать это через отца Ляйбера. При каждом своем приезде в Рим Мюллер либо останавливался в домашних покоях Кааса в Ватикане, либо встречался с ним за кружкой пива в Барьера–Дрехер – излюбленном месте немцев в центре Рима. Если Мюллер останавливался у Кааса дома, то уходил от него через черный ход. После поражения Франции эти встречи были сопряжены с еще большим риском, встречаться стали в подвальном помещении собора Святого Петра.

Однако в описываемое нами время ситуация не была столь напряженной; поскольку официальной задачей Мюллера по линии абвера был сбор информации через его контакты в Ватикане, вполне естественно, что он собирает подобную информацию, включая в том числе и могущие представлять интерес слухи, через такого высокопоставленного и хорошо осведомленного человека, как Каас. В ходе его частых встреч с папой тот наверняка ориентировал его как по этому, так и по другим вопросам, связанным с Германией. Что же касается его непосредственного личного участия в контактах, то это касалось лишь одной области, но в ней он заменял и папу, и отца Ляйбера. Речь идет об обсуждении с Осборном состава будущего временного правительства Германии; по этому вопросу папа, по вполне понятным причинам, не хотел принимать личного участия в регулярных рабочих обсуждениях[67].

Другим доверенным лицом Мюллера, с которым он регулярно встречался во время своих поездок в Рим, был известный священнослужитель из Баварии, работавший в отделе пропаганды Ватикана, монсеньор Иоганн Шёнхоффер, который был в курсе происходящих событий и подтвердил сказанное на этот счет Мюллером.

Шёнхоффер подробно информировал о деятельности Мюллера своего близкого друга Пауля Марию Крайга, который был военным священником швейцарской гвардии.

Другим местным священнослужителем, с которым активно контактировал Мюллер, был ректор германского колледжа Иво Зейгер. Большое влияние на дальнейшее развитие событий оказали контакты Мюллера с генеральным аббатом (мировым главой) Премонстратензианского ордена, бельгийцем Губертом Нутсом, которому Мюллер звонил всякий раз, как приезжал в Рим. Еще до войны Нутс обратился к Мюллеру по исключительно теплой рекомендации, данной последнему главным аббатом бенедиктианцев, прося о содействии в одном запутанном и сложном деле, связанном с одним из аббатств в Австрии. Нутс был в курсе того, что Мюллер и группа Бека готовят заговор с целью свержения нацистского режима, и знал, с какими целями Мюллер приезжает в Рим, не будучи, правда, знаком с деталями его работы здесь и в Ватикане[68].

Отец Ляйбер счел своим долгом проинформировать в общих чертах о происходящем ректора университета в Григориане американца Винсента Дж. Маккормика, члена Общества иезуитов, который был свидетелем того, насколько непростая сложилась ситуация.

Информация о контактах в Ватикане каким–то образом достигла ушей Высшего руководителя Общества иезуитов Владимира Ледочовского. Насчет того, что было потом, воспоминания различных людей разнятся. Мюллер вспоминал, что Ледочовский был настолько взбудоражен и взволнован этими новостями, что высказался за немедленное прекращение контактов, а также за запрещение отцу Ляйберу в них участвовать. Однако папа не позволил столкнуть себя с пути, который он избрал; вместе с тем он дал указание, чтобы встречи Ляйбера с Мюллером проводились не в таком людном месте, как Григориана, а были перенесены в иезуитский приход Сан–Беллармино, расположенный в окрестностях Рима.

Отец Ляйбер отчетливо помнит и то, что встречи были перенесены в другое место, и тревогу Ледочовского, однако не может утверждать, что эти события были как–то связаны между собой[69].

Скорее всего, те проявления волнения и возбуждения руководителя иезуитов, свидетелями которых стали окружающие, произошли позднее, но вызваны они были именно сообщениями о контактах и вызревали с того момента, как Ледочовский впервые о них услышал[70].

Можно назвать и других свидетелей ватиканских контактов. Аббат знаменитого бенедиктинского монастыря в Меттене Корбиниан Гофмейстер в течение многих лет был другом Мюллера и еще до войны часто ездил вместе с ним по церковным делам в соседние с Германией страны, в том числе и в Рим. Через новых друзей Мюллера в абвере Гофмейстер получил статус секретного информатора военной разведки, что значительно облегчило ему выезд за рубеж. О том, что он с самого начала был полностью осведомлен о характере и целях поездок Мюллера в Рим, имеется свидетельство Августина Майера, который в 1966 году сменил его на посту аббата Меттена. В начале осени 1939 года отец Майер был назначен профессором Бенедиктинского университета Сан–Анселмо в Риме. 3 октября он направлялся к месту своего нового назначения в сопровождении аббата Гофмейстера, который ехал вместе с ним до Инсбрука, где у него были какие–то дела. Они остановились в Мюнхене, откуда аббат позвонил Мюллеру домой, и они долго разговаривали; затем Майер и Гофмейстер вновь встретились на вокзале. В поезде более молодой из двух священнослужителей – Майер – был в самом подавленном настроении и совсем пал духом; он понимал, что, пока идет война, он не сможет вновь увидеть свою семью, поскольку если он вернется в Германию, то назад его уже не выпустят. Аббат участливо постарался успокоить его и посоветовал не падать духом: к Рождеству, сказал он, война закончится и Майер сможет вернуться домой – сейчас в Германии готовится крупный военный заговор, в результате которого страна будет избавлена от диктатора и будет заключен мир[71].

Эта важная информация проливает дополнительный свет на сроки контактов, которые имел Мюллер в Риме. Становится очевидным, что к этому времени Мюллер не только уже получил все необходимые инструкции от Остера, но и провел первые встречи в Риме, в результате которых папа дал заверения в своей готовности выступить в качестве посредника, а это усилило надежды оппозиции на то, что удастся успешно организовать и осуществить заговор, сорвав, таким образом, наступление на Западе, которое планировалось на конец осени 1939 года.

И вновь аббат Гофмейстер часто совершал вместе с Мюллером поездки в Рим, где Гофмейстер и Майер часто присутствовали при встречах и долгих беседах Мюллера с Каасом, Ляйбером, Шёнхоффером и другими. Таким образом, Гофмейстер узнал о существовании связи между планами свержения нацистского режима и теми переговорами о мире, которые в какой–то форме осуществлялись через Ватикан[72].

Еще одним человеком, знавшим в общих чертах о контактах с Ватиканом в силу того, что имел тесные отношения с Мюллером, был монсеньор Нехауслер; правда, он никогда не пытался подробно выяснить, по каким делам его друг посещает Вечный город.

А на другом «участке фронта» – в Берлине, на Тирпиц–Уфер, законспирированная оппозиционная группа Остера держала в строжайшем секрете все, что было связано с поездками Мюллера в Рим; другие оппозиционные группы практически ничего об этом не знали, за редким исключением, – в частности, это касалось небольшой, глубоко законспирированной группы Гроскурта в Цоссене, членство в которой было жестко ограниченным, а все члены тщательно проверены. В то же время Бек полностью был в курсе происходящего, ему регулярно сообщали все, что заслуживало внимания. Инструкции для Мюллера, проекты которых составляли Остер и Донаньи, обязательно согласовывались с ним, перед тем как выработать окончательный вариант[73].

Как ранее отмечалось, часть сообщений Мюллера была специально выделена для прочтения Беком; эти материалы, а также свои письменные комментарии по поводу устных сообщений Мюллера Донаньи привозил Беку домой.

Комедия «Плаща и кинжала»: Дело Келлера

Как и при любых видах подпольной деятельности, «шпионские страсти» в духе «рыцарей плаща и кинжала» имели место и здесь. Слишком большое количество людей было чересчур хорошо информировано о происходящем; в результате все это не могло не дойти до ушей Рейнхарда Гейдриха и его присных. Непосредственно о самом Мюллере в этих сферах знали уже давно. Еще в 1936 году Гейдрих высказывал мнение, что Мюллер является глубоко внедренным и тщательно законспирированным агентом Ватикана. И в то время, и позднее шеф СД настаивал на том, что «этот баварец является замаскированным иезуитом» и что Ватикан дал ему специальную «индульгенцию», позволив «для маскировки» обзавестись семьей, чтобы тот мог осуществлять активную деятельность по защите интересов церкви в Германии[74].

Гейдрих, следивший за деятельностью абвера с понятной завистью и настороженностью, почти наверняка уже тогда плел интриги с целью ликвидации военной разведки и присвоения ее функций; поэтому он отрядил целую армию агентов, чтобы следить за каждым шагом Мюллера в Риме.

Наибольшей помехой для деятельности Мюллера в Риме на тот момент был Герман Келлер[75].

Келлер был одним из самых заметных монахов, служивших в знаменитом бенедиктинском аббатстве в Бюроне. По общему мнению, он обладал выдающимся умом, однако был крайне нетерпеливым, сумасбродным и тщеславным[76].

Келлер проявил свое тщеславие и стремление непременно выдвинуться, когда попытался убрать со своего пути того, кому он непосредственно подчинялся, – архиепископа Рафаэла Волсера. В середине 30–х годов в отношении аббатства велось расследование в связи с нарушением правил валютных операций. В то время, когда архиепископ находился в Италии, в Бюрон пришла информация, что обвинения выдвинуты против него лично. По утверждению Келлера, эта информация была получена от нунция Орсениго, который посоветовал, чтобы Волсер некоторое время не возвращался в Германию. После прошедшего в аббатстве обсуждения этого вопроса, в котором Келлер принял самое активное участие, было решено направить Келлера в Италию, чтобы предупредить архиепископа о подозрениях в его адрес. Архиепископ решил дождаться рекомендации синьората (так назывался совет аббатства). По возвращении Келлера в Бюрон состоялось заседание совета и было принято решение рекомендовать архиепископу не возвращаться в Германию, а остаться пока в Швейцарии и вернуться тогда, когда для этого сложится более подходящая обстановка. Одновременно в ходе этих событий Келлер был назначен настоятелем аббатства, официально став там вторым человеком, а фактически – руководителем, в связи с отсутствием архиепископа.

В то же время бенедиктинский архиепископ Фиделис фон Штотзинген поставил под сомнение искренность и честность намерений Келлера и попросил Мюллера проверить факты, касавшиеся Волсера. Мюллер отправился в Берлин, где выяснил у ведшего это дело прокурора, которого он знал лично, что сам Волсер не находился под подозрением. В конечном итоге Келлер испытал на себе «розги» церковной дисциплины. Вместо того чтобы стать хозяином аббатства в Бюроне, как он того добивался, Келлер, по настоянию архиепископа, был лишен звания настоятеля аббатства, удален из аббатства и в качестве дисциплинарного взыскания сослан в бенедиктинское аббатство, располагавшееся на горе Сион в Палестине[77].

Однако ссылка в церковное «захолустье» отнюдь не охладила пыла и страсти Келлера к интригам. Вскоре он, по слухам, свел дружбу с великим муфтием Иерусалима, считавшимся одним из величайших интриганов и заговорщиков того времени. Этот контакт Келлера, реальный или вымышленный, немедленно привлек к нему внимание разведслужб[78].

Именно этот фактор повлиял, очевидно, на то, что по возвращении в Бюрон Келлер вскоре стал работать на таких влиятельных и состоятельных хозяев, как абвер, направлявший его деятельность через свое управление в Штутгарте, а также СД во главе с Гейдрихом[79].

Что касается работы на абвер, то Келлер сумел получить на это письменное разрешение со стороны нового архиепископа аббатства в Бюроне Бенедикта Бауэра, который сменил сложившего с себя полномочия Волсера в декабре 1938 года. Именно Бауэр, проигнорировав предостережения относительно Келлера, высказанные ему Августином Майером, стал привлекать Келлера, по словам Майера, к той части деятельности аббатства, которая носила конфиденциальный характер, в результате чего Келлер впервые «познакомился» с СД и вошел в контакт с ее представителями. Выполнял эти конфиденциальные поручения Келлер весьма успешно; в частности, ему удалось добиться содействия СД в том, чтобы аббатство не было подвергнуто слишком суровому наказанию за нарушение правил валютных операций. Ему также удалось добиться поистине небывалого успеха, когда благодаря его стараниям были освобождены из–под ареста несколько братьев бюронского аббатства. В аббатстве его деятельность вызвала восхищение; однако за его пределами возникали вопросы: а за какие такие выдающиеся услуги СД идет ему навстречу? Однако Келлер, относясь с пониманием к подобным подозрениям, утверждал, что он не оказывал никаких услуг шефу управления СД в Штутгарте Штайнлю, благодаря содействию которого происходило все вышеупомянутое. Он, по его словам, стал «возвращать долг» лишь после начала работы на абвер, «направляя Штайнлю копии своих донесений»[80].

Когда началась война, Келлер практически все свое время посвящал полномасштабной работе на военную разведку, и, хотя при этом носил церковные одежды и продолжал официально числиться в аббатстве в Бюроне, он получил возможность совершать поездки за границу. В конце 1939 года он прибыл в Швейцарию, где случайно произошла его встреча с одной из околооппозиционных фигур, обладавшей способностью навлекать на себя неприятности. Речь идет об Этшейте – том самом берлинском адвокате, который обратил внимание Канариса на личность Мюллера. Канарис послал Этшейта в Швейцарию для своего рода прощупывания почвы, а в значительной степени для того, чтобы сделать приятное своему личному другу генералу Гальдеру[81].

Находясь в Швейцарии, Этшейт случайно встретил Келлера, которого он немного знал раньше и в целом оценивал положительно. Затем последовало дружеское застолье, во время которого было немало выпито, причем Этшейт продемонстрировал значительно меньшую стойкость к воздействию алкоголя, чем его собеседник. Будучи уверен в том, что этот священнослужитель враждебно настроен к нацизму, а также руководствуясь в значительной степени желанием завербовать его и использовать для сбора информации,

Этшейт выболтал в ходе встречи, что в Германии готовится военный заговор, возглавляемый такими генералами, как Гальдер, Хаммерштейн и Бек, целью которого является свержение Гитлера. По поручению Гальдера, сказал Этшейт, он приехал в Швейцарию, чтобы провести прощупывание почвы, а Йозеф Мюллер постоянно посещает Рим для того, чтобы подготовить почву для мирных переговоров. В конце их встречи, будучи охвачен симпатией к собеседнику и сочувствием к унылой и бесцветной жизни «бедного монаха», Этшейт дал Келлеру 100 швейцарских франков, чтобы «луч света осветил» его, судя по всему, безрадостное и тусклое существование[82].

Счет за ужин Этшейт оплатил сам. А вот головную боль за последствия проведенной им вечеринки делить с ним, к несчастью, пришлось уже другим[83].

Келлер первым делом решил отправиться в Рим и выяснить, что там делает Мюллер. Разговаривая с несколькими людьми, из которых он надеялся выудить информацию, Келлер говорил им, что, насколько он слышал, Мюллер ведет переговоры о мире от имени генералов–заговорщиков. К счастью для Мюллера, он прибыл в Рим практически в это же время и был предупрежден об опасности своими друзьями–бенедиктинцами в Сан–Анселмо, и в первую очередь Августином Майером.

Спешно вернувшись в Берлин, Мюллер проинформировал обо всем Канариса и Остера, которые вскоре получили серьезное подтверждение этому и из других источников. Келлер также вернулся в Германию и представил отчет своим работодателям в Штутгарте. К счастью, его первый доклад о поездке был получен в абвере. Как только Мюллер переступил порог Тирпиц–Уфер, Остер и Донаньи тут же обратились к нему с претензией, показав доклад Келлера, представленный в управление абвера в Штутгарте. Остер был явно недоволен, однако он выразил это недовольство довольно беззлобно и даже с некоторым юмором, имевшим определенный протестантский оттенок: мы рассчитывали, сказал он, что некоторые структуры могут создать вам проблемы, но никак не думали, что придется оберегать вас от католических священников.

Тучи над оппозицией начали сгущаться. Небе предупредил Мюллера о грозящей опасности; он сумел ознакомиться с докладом Келлера, направленным в СД, и даже придержать его на короткое время. Небе также сообщил, что доклад произвел столь сильное впечатление, что Келлера пригласили на личную беседу с Гейдрихом. Келлер не только рассказал внушавшему всем страх шефу СД все подробности беседы с Этшейтом, но также приукрасил свой рассказа заявлениями, что Мюллер, находясь в Риме, неоднократно посещал личные покои папы. Перемешивая правду с вымыслом, Келлер утверждал, что Мюллер является личным посланником понтифика, а также архиепископа бенедиктинского ордена и других представителей церковных структур, которых он поименно упомянул.

Ситуация складывалась явно угрожающая. Для ее прояснения Донаньи вызвал Келлера на Тирпиц–Уфер, якобы для того, чтобы прояснить, по приказу Канариса, некоторые вопросы его доклада, представленного в управление военной разведки в Штутгарте. В ходе состоявшейся беседы, как сообщил потом Донаньи Мюллеру, Келлеру было предложено рассказать о беседе с Гейдрихом, в конце которой, как выяснилось, шеф СД заявил, что теперь арест Мюллера – это вопрос нескольких дней.

Над оппозицией нависла угроза общего кризиса, могущего иметь для нее непоправимые последствия.

Как это часто бывало, в момент, когда тучи сгустились и гроза казалась неизбежной, явился ангел–хранитель, который разрядил ситуацию и спас всех от нависшей угрозы. Таким ангелом–хранителем оказался Канарис. Мюллер был очень удивлен и озадачен, когда Канарис вызвал его к себе и попросил написать короткую докладную записку о том, что, как он выяснил в Ватикане, «незадолго до начала войны» в Германии планировался военный переворот для того, чтобы предотвратить военный конфликт. Канарис попросил не упоминать имя Бека, но упомянуть Фрича, который погиб во время польской кампании, и, соответственно, подобное упоминание уже не могло нанести ему никакого ущерба. Также Канарис попросил Мюллера упомянуть в докладной и имя Рейхенау. Когда Мюллер пытался протестовать, говоря, что имя Рейхенау ни разу не было упомянуто ни в одной из бесед, Канарис ответил, чтобы тот не беспокоился по этому поводу и что у него есть свои основания просить Мюллера упомянуть имя Рейхенау в своей докладной. Встретившись с адмиралом в следующий раз, Мюллер, счастливый оттого, что по–прежнему на свободе, не смог сдержать свое любопытство и поинтересовался, что произошло с его «докладной». Канарис с удовольствием рассказал ему, что он пошел с этой докладной прямо к Гитлеру, преподнеся ее как «донесение от особо надежного агента в Ватикане». Когда фюрер, просматривая докладную, увидел в ней имя Рейхенау, он швырнул бумагу на стол и сказал: «Полная чушь». Канарис тут же пошел с этим комментарием, который был для него как боеприпас, к Гейдриху домой, благо тот жил неподалеку. «Вы только представьте себе! – сказал он Гейдриху. – Я показал фюреру крайне важное донесение моего самого надежного агента в Ватикане Йозефа Мюллера о планах военного переворота. Фюрер прочитал это донесение, а потом швырнул его на стол со словами: «Полная чушь!»[84]

Угроза была, таким образом, отведена. Однако «челюсти Гейдриха» всего лишь на время немного разжались; в долгосрочных планах шефа СД в отношении абвера и лично Канариса ничего не изменилось: он по–прежнему подозревал сотрудников абвера в заговоре и стремился, воспользовавшись моментом, прибрать к рукам функции военной разведки. Эта опасная ситуация имела и ряд других последствий. Вероятно, в силу того, что либо Этшейт, либо Келлер, находясь в Швейцарии, в ходе контактов с другими наговорили много лишнего, или же по каким–то иным причинам, в начале 1940 года в одной из швейцарских газет появилась статья, в которой говорилось, что ряд генералов, среди которых были названы Гальдер, Витцлебен и некоторые другие, вскоре предпримут попытку свергнуть Гитлера.

Было очевидно, что следует срочно принять дополнительные меры предосторожности. В течение нескольких недель Мюллер не появлялся в Риме. Курировать связь Мюллера с мюнхенским управлением абвера было поручено руководителю Первого отдела военной разведки полковнику Пикен–броку, который вызывал меньшие подозрения у Гейдриха, нежели Остер и Донаньи. Были предприняты меры к тому, чтобы задержать Келлера в Германии, для чего ему были даны соответствующие поручения по линии управления военной разведки в Штутгарте. Однако неугомонный дух бывшего настоятеля бюронского аббатства было не так–то легко укротить. Хотя он теперь и не мог сам поехать в Рим, поскольку был вынужден заниматься полученными поручениями, он направил туда другого бенедиктинца – Дамаскаса Зёрингера. В Риме тот должен был связаться с третьим представителем бенедиктинского ордена – братом Анселем Штольцем, профессором университета в Сан–Анселмо. Вновь, как и прежде, Келлер утверждал, что цель всех этих усилий состояла лишь в выяснении того, что именно Мюллер говорил в Риме касательно Келлера. С этой целью Зёрингер должен был выйти на отца Ляйбера. Однако, если это и являлось действительной целью Зёрингера, он предпочел добиваться ее весьма окольными путями, попытавшись, ничуть не постеснявшись, выудить информацию из сестры Паскулины Лехнерт, сестры–хозяйки личных покоев папы. От нее Зёрингер надеялся получить подтверждение того, что Мюллер бывал в них, как о том писал Келлер в докладной, направленной в СД. Зёрингер вынудил свою сестру, монахиню в одном из бенедиктинских женских монастырей, расположенных в Швейцарии, написать письмо сестре Паскулине, в котором как бы между прочим поинтересоваться ходящими слухами о том, что Мюллер очень близок к папе и неоднократно посещал его личные покои. Сестра Паскулина ответила, что она не следит за тем, кто приходит к папе в гости, и ничего не может сообщить по этому поводу.

Келлер подключил и другие теневые фигуры из разведывательной сети в Риме, например Габриэля Ашера, который имел еврейские корни, жил в католическом сиротском приюте и имел связи в церковной среде, в частности с католическим епископом Швеции Эрихом Мюллером, который ранее служил в мюнхенской епархии. Для того чтобы выставить себя антинацистом, Ашер представлялся как еврейский эмигрант, вынужденный покинуть Германию. Он сумел добиться того, чтобы через Ансельма Штольца быть представленным Каасу, который, как подозревал Келлер – в силу того, что Мюллер с ним постоянно встречался, – и являлся главным каналом связи с папой. Однако Каас был предупрежден обо всем Мюллером и в любом случае не собирался становиться легкой добычей нацистских агентов[85].

К середине зимы 1939/40 года Келлер, который благодаря своему умению убеждать сумел сплести клубок интриг и создать атмосферу недоверия к аббату Гофмейстеру в его собственном аббатстве в Меттене, в значительной степени освободился от опеки абвера, и, ослабив поводок и выскользнув из–под контроля военной разведки, стал регулярно появляться в Риме. По его словам, он совершал поездки в Рим по заданию штутгартского управления абвера для того, чтобы установить там соответствующие контакты и подготовить, таким образом, основу для будущей деятельности, однако обнаружил, что все двери в Вечном городе для него закрыты. Время от времени Мюллер и аббат Гофмейстер могли видеть Келлера в знаменитой забегаловке Бирьера[86].

Чего Келлер не мог предположить, так это того, что содержание всех его донесений в СД будет сообщаться Небе Остеру, а тот, в свою очередь, сообщит об этом тому, кто зачастую и был главным фигурантом этих донесений, то есть Мюллеру. Неуемная активность Келлера, который подчас терял бдительность и не проявлял достаточной осторожности, в конечном итоге позволила его противникам в абвере, о которых он и не подозревал, нанести ему ответный удар. Для того чтобы произвести впечатление на собеседника, Келлер слишком часто хвастался тем, что является агентом абвера. Этим он и подставился. Канарис использовал это в качестве аргумента для того, чтобы уволить Келлера, то есть разорвать отношения с ним по линии военной разведки и, соответственно, его контакты с управлением абвера в Штутгарте. При этом Канарис настаивал перед Гейдрихом, чтобы Келлер в качестве агента СД был направлен в любое место, за исключением Рима. В конце концов была достигнута договоренность, что Келлер будет направлен в Париж, который к тому времени уже был захвачен немцами. Как говорил сам Келлер, хотя его никто официально об этом не информировал, абвер передал его СД.

В Париже, «городе тысяч огней», как его называли, Келлер слился с разношерстной массой нахлынувших туда прихлебателей, стремившихся разжиться и пожировать на нацистской оккупации[87].

Инцидент в Венло прерывает контакты

Контакты в Риме, которым был дан столь хороший и многообещающий старт после согласия Пия XII выступить в качестве посредника, не успели еще как следует «разогнаться», как чуть было не были ликвидированы в зародыше из–за событий, произошедших хоть и вдали от места описываемых событий, но оказавших серьезное отрицательное воздействие на доверие между сторонами. 9 ноября 1939 года два офицера английской разведки, капитан Бест и капитан Стивенс, были заманены нацистскими агентами, выдававшими себя за готовящих заговор против Гитлера немецких генералов, на голландскую границу в городок Венло, где были захвачены головорезами СС и увезены в глубь Германии. Неудивительно, что англичане пришли в замешательство и что контакты с оппозицией через Ватикан на какое–то время оказались в подвешенном состоянии. Не дожидаясь никаких инструкций, Осборн выразил беспокойство по поводу того, какое воздействие упомянутый инцидент окажет на официальный Лондон. Мюллеру было сообщено, что министр иностранных дел Англии Галифакс направил личный запрос папе, в котором говорилось: «Ваше святейшество, можем ли мы быть уверены в происходящем? Можем ли мы полагаться на то, что все это действительно серьезно?»

Пий XII твердо и убежденно подчеркнул, что как на Мюллера, так и на тех, кто за ним стоит, вполне можно положиться[88].

Вне всякого сомнения, здесь положительную роль сыграл тот факт, что папа, несмотря на то что длительное время занимался вопросами, связанными с Германией, имел полную поддержку и доверие со стороны английских представителей в Ватикане. В конце концов, контакты были возобновлены в конце 1939 года, однако было потеряно пять–шесть недель[89].

Инцидент в Венло сыграл существенную, возможно, решающую роль, ставшую поистине роковой, в неудаче контактов через Ватикан, главная цель которых состояла в том, чтобы убедить и подтолкнуть германских военных выступить против Гитлера именно тогда, когда они, как казалось, могли оказаться восприимчивыми к этому призыву ввиду регулярно отдаваемых приказов Гитлера (правда, потом так же регулярно и отменяемых) начать наступление на Западе в тех условиях, которые делали подобное наступление невозможным.

В течение января 1940 года контакты продолжались, однако они проходили как бы в тумане из–за деятельности Келлера и инцидента в Венло. Тон англичан стал заметно жестче, а сами они теперь вели себя гораздо более сдержанно[90].

Горький опыт с Келлером заставил Мюллера и его друзей в абвере, обжегшись на молоке, дуть на воду во всем, что касалось контактов в Риме. Также в силу опасений, высказываемых Маккормиком и Ледочовским, занимавшими более высокое положение в иерархии Общества иезуитов, чем отец Ляйбер, встречи последнего с Мюллером пришлось перенести в Сан–Белларимно. Несмотря на эти препятствия, контакты продолжали устойчиво развиваться по восходящей. Очень важную роль в этом играло изначальное полное взаимопонимание сторон по поводу того, что необходимо для достижения мира. Английская сторона должна была отказаться от активных военных действий во время переворота и предложить приемлемые и почетные условия мира правительству Германии, «с которым можно будет вести переговоры».

Оппозиция должна была своевременно создать такое правительство – то есть до того, как начнется наступление на Западе. Особо требовалось определить и уточнить, какие именно условия мира должны быть предложены и каким именно должно быть германское правительство, которому они могут быть предложены.

Вопрос о том, что следует обсуждать на переговорах после того, как английские условия мира будут приняты, не вызвал сколько–нибудь долгих обсуждений. Для всех было очевидным, что Ватикан официально станет посредником на переговорах о мире. Было мнение, что папа должен будет выступить в этом случае со страстным призывом к миру и предложить свои посреднические услуги воюющим сторонам. Другая возможность заключалась в том, чтобы новое правительство Германии обратилось с таким предложением через своего посла в Ватикане Диего фон Бергена, или же, для придания этому предложению значимости и торжественности, передало бы его через специально назначенного полномочного представителя по заключению мира. В последнем случае выглядело вполне логичным назначение на этот пост Мюллера; подобное предложение многократно обсуждалось Остером и его товарищами. Как свидетельствует Мюллер, выдвигалось предложение, чтобы для ускорения процесса Ватикан дал агриман (согласие принять в качестве посла предложенную кандидатуру) еще до того, как фактически произойдет переворот[91].

Однако подобное предложение передано в Рим не было, и, таким образом, вопрос о канале связи нового германского правительства с Ватиканом оставался открытым.

Контакты в Ватикане и Франция

Одной из проблем, прояснение которой возможно лишь при снятии секретности с архивных материалов по внешней политике в Англии и Франции, является вопрос о том, в какой форме и в какой степени Франция была информирована о контактах германской оппозиции через Ватикан. Трудно отделаться от ощущения, что правительство Даладье было в курсе событий, разворачивавшихся в Риме, и имело всю необходимую информацию по существу обсуждавшихся во время контактов вопросов. В противном случае Англия не смогла бы дать германской оппозиции те заверения, которые были переданы Мюллеру через папу. А как, спрашивается, Англия могла заручиться в этих заверениях и поддержкой Франции, если бы не была с ней в контакте по обсуждавшимся в Риме вопросам? В то же время в контактах со стороны союзников непосредственно участвовала только Англия. Это отражало как соответствующий настрой и предпочтения группы Бека—Остера, так и ясно выраженное желание самой Англии. Еще в самом начале контактов Мюллеру сообщили, что Лондон хочет избежать «перекрестных переговоров» оппозиции одновременно и с Англией, и с Францией, поэтому предпочитает вести их только сам. Когда один из рядовых представителей оппозиции в абвере, Франц Гартманн, лично попытался установить контакты с французскими представителями в Риме, Мюллеру пришлось предостеречь его от этого.

О том, что ни Пий XII, ни правительство Франции никогда не информировали французского посла в Ватикане Франсуа Шарлеруа о происходящем, видно из донесений последнего, которые он отправлял в Париж в тот период. Большая часть этих донесений (из тех, которые сохранились) была изучена автором.

Хотя теоретически можно предположить, что в несохранившихся сообщениях есть какая–то информация о контактах, анализ содержания сохранившихся документов приводит к выводу, что такое навряд ли возможно и что Шарлеруа не был в курсе происходившего и не получал никакой информации о тех обсуждениях, которые велись в Ватикане с участием представителей германской оппозиции. Его коллега в Риме Андре Франсуа–Понсе, с которым он находился в тесном контакте, также свидетельствует о том, что оба французских посольства – как в Риме, так и в Ватикане – никакой информацией об этих контактах не располагали.

К середине января 1940 года у Шарлеруа сложилось мнение, отчасти благодаря поступающей информации, отчасти благодаря его проницательности и цепкому уму, что Ватикан получает подробную секретную информацию о внутреннем положении Германии, источником которой не является ни итальянское правительство, ни нунций Ватикана в Берлине. Его все возраставшая уверенность в том, что Ватикан получает подобного рода сведения, переросла в твердое убеждение, когда он увидел связь между растущими волнениями и обеспокоенностью в Ватикане и военными планами, разрабатываемыми в Германии, убедившись, что первое является отражением второго.

Ватикан и военная тревога в январе 1940 года

В начале 1940 года представителей западных держав в Ватикане буквально захлестнула волна беспокойства и тревоги. Причиной этого стала утечка информации из Ватикана о планах германского наступления на Западе и о уже назначенной Гитлером дате этого наступления – 14 января 1940 года. Каким бы ни был источник этой информации, секретариат Ватикана был весьма встревожен и озабочен. Поскольку данная информация поступила через кардинала Маглионе, никто не сомневался, что тот, в свою очередь, получил ее непосредственно от самого папы. Кардинал передал дозированную информацию об этом своим заместителям Тардини и Монтини; тревожная весть распространялась и по другим каналам, и всего сказанного и услышанного оказалось достаточно, чтобы мельница слухов Ватикана завертелась на полную мощь.

10 января 1940 года «один итальянский священнослужитель» сообщил эту информацию бельгийскому послу Адриану Ньювенхайзу, причем прямо заявив, что немцы собираются осуществить наступление на Западе через территорию Бельгии и Нидерландов. Ньювенхайз был потрясен и крайне озабочен этим сообщением; на следующий день он позвонил в секретариат Ватикана и попросил подробных разъяснений от заместителя государственного секретаря Ватикана Монтини. Последний вначале пытался отделаться общими фразами, однако бельгийский посол был весьма настойчив, и в конце концов Монтини сдался: «Мы действительно получили кое–какую информацию, – сказал он, – но кардинал Маглионе был очень осторожен и сдержан, сообщая нам об этом. Вам было бы лучше спросить обо всем непосредственно его самого». Следуя этому совету, 12 января бельгийский посол добился встречи с Маглионе и стал всячески «обхаживать» его, чтобы получить нужную информацию. Однако Маглионе не собирался идти на откровенность. Он подтвердил, что, по его мнению, немецкое наступление вскоре начнется, однако при этом подчеркнул, что это – плод его «личных умозаключений», а не мнение, к которому он пришел в результате полученной от кого–либо информации. Однако Ньювенхайз и Шарлеруа, сравнив имеющиеся у них сведения, пришли к выводу, что Ватикан действительно получил 9 или 10 января 1940 года очень важное сообщение из хорошо информированных источников, вполне возможно, из первых рук, а то, что он это скрывал, выдавая все лишь за «свое мнение», вызвано опасением скомпрометировать себя.

Решив использовать все имеющиеся возможности, Шарлеруа попробовал попытать счастья через Тардини, с которым он встретился 12 января 1940 года, чтобы выяснить, «на чем основано недавно высказанное Ватиканом мнение о том, что в скором времени Германия осуществит наступление против Франции через территорию Бельгии и Голландии». Как и Маглионе, Тардини не признал получение информации от какого–либо хорошо информированного источника внутри Германии, а лишь отметил, что речь идет о «слухах», которые достигли Ватикана из Германии и из самого Рима. Гитлер, высказал свое мнение заместитель госсекретаря Ватикана, оказался «в своего рода ловушке», и для сохранения своего престижа и репутации ему необходимо нанести «какой–то удар» по союзникам. Поэтому неудивительно, что появились слухи о наступлении, которое состоится весной 1940 года «или даже раньше».

Однако посол уже сформировал свое мнение по этому вопросу, причем оно только лишь укрепилось после признания Монтини, сделанного Ньювенхайзу, и это мнение не изменилось после бесед с Тардини. Шарлеруа, как никогда прежде, был убежден, что Ватикан получил информацию из Германии, причем ее источником является какая–то законспирированная группа людей, имеющая доступ к информации из первых рук[92].

Оба беспокойных посла имели все основания быть расстроенными, узнав позднее действительное положение дел, даже хотя бы отчасти. В то время как Ньювенхайз довольно неловко и безыскусно буквально осаждал секретариат Ватикана, чтобы выудить какую–либо конкретную информацию, правительствам Бельгии и Голландии уже были направлены короткие, но ясные предостережения из Ватикана. 9 января 1940 года Маглионе направил соответствующие инструкции нунцию Ватикана в Брюсселе Микара. Последний получил указание ответить положительно на официальный запрос бельгийского правительства: известно ли что–либо Ватикану о планах наступления Германии через территорию нейтральных стран – Бельгии, Голландии и Люксембурга?

Опасения Бельгии только возросли, когда было получено сообщение от итальянской кронпринцессы (бельгийской принцессы Мари–Жозе), которая получила эту информацию ни от кого иного, как от графа Чиано, который был зятем Муссолини и министром иностранных дел Италии[93].

Маглионе в то же время подчеркнул, что конкретная опасность на сегодняшний день угрожает лишь Голландии, отметив, что наступление может начаться в середине февраля 1940 года или даже ранее. Взволнованный Ньювенхайз высказал свою озабоченность своему голландскому коллеге, который, в свою очередь, передал информацию в Голландию, в результате чего Гаага обратилась с запросом в Ватикан, который был передан через интернунция Джиоббе. Маглионе дал ему указания по поводу ответа голландцам, аналогичные тем, какие он дал ранее Микара.

Из всей кипы самой разнообразной и разрозненной информации весьма непросто, хотя и необходимо, воссоздать целостную картину под названием «Кризис в январе 1940 года». Особенно трудно определить ту роль, которую в это время сыграли Пий XII и его информаторы из Германии: документов на эту тему практически нет, и приходится довольствоваться предположениями и умозаключениями, а также полагаться на умение делать выводы из той информации, которая имеется в наличии, так сказать, на умение применить «дедуктивный метод».

Одной из важных основ для возможных выводов является информация о датах наступления, намеченных Гитлером, а затем отложенных. Временной промежуток с 27 декабря 1939 года по 16 января 1940 года был вторым по интенсивности с точки зрения военного планирования и принятия решений после ноября 1939 года за весь период между польской кампанией и наступлением на Западе в мае 1940 года. 12 декабря 1939 года было принято решение начать наступление в день Нового года, а 27 декабря дата наступления была перенесена на 13 или 14 января 1940 года. 9 января была названа вроде бы точная дата – 14 января, однако уже на следующий день было принято решение об очередном переносе – на этот раз на 17 января 1940 года. 13 января дата наступления была перенесена на еще более поздний срок – на 20 января 1940 года. Неблагоприятные погодные условия, изменения в военных планах, а также объявленное состояние повышенной боевой готовности в Бельгии и, что не менее важно, в Голландии, вынудили Гитлера отложить наступление на неопределенное время, имея в виду, что оно начнется где–то весной 1940 года.

Рассматривая весь этот ворох назначаемых и отменяемых дат наступления, можно заметить, что Чиано узнал о решении, принятом 27 декабря, практически сразу, поскольку уже 30 декабря он предупредил об этом кронпринцессу. Также можно предположить, что где–то между 30 декабря 1939 года и 9 января 1940 года Ватикан получил информацию из итальянских источников об интенсификации разработки планов германского наступления, которое планировалось начать в ближайшее время. В этот период наблюдалась значительная активизация неофициальных контактов между Ватиканом и аккредитованными в нем иностранными представительствами, причем больше всего информации пытались получить именно из Ватикана. Однако это не объясняет то беспокойство и взволнованность, которые охватили всех, причем на самом высоком уровне, 10 января 1940 года, когда «один итальянский священнослужитель» сообщил тревожные новости Ньювенхайзу. По мнению французского и бельгийского послов, 9 или 10 января 1940 года в Ватикане была получена очень важная информация. Однако кроме признания Монтини, что «действительно было что–то получено», послам не удалось ничего узнать от трех других членов секретариата. В инструкциях Маглионе, направленных нунциям, правда, содержался некоторый намек на источник информации. В телеграмме, направленной Микара, говорится об «источнике, заслуживающем доверия», а в телеграмме Джиоббе уже более осторожно сообщается, что речь идет о «непроверенных слухах». Этого, казалось бы, весьма недостаточно, однако в сноске внизу самой первой телеграммы из опубликованных в ватиканском сборнике делается ссылка на вводную страницу, в которой как раз говорится о контактах германской оппозиции с Англией через Ватикан.

Отсюда можно сделать вывод, что источником упомянутой информации был Мюллер. В этом случае два других «неизвестных» в этой загадке легко устанавливаются. Первое состояло в том, что данный период был один из самых оживленных и интенсивных в истории контактов германской оппозиции через Ватикан, и в это время Мюллер посещал Рим как никогда часто. В беседах с автором Мюллер рассказал, что в одну из наиболее напряженных с точки зрения работы недель того периода он дважды был в Берлине, один раз в Мюнхене и трижды в Риме. Именно в это время было наиболее естественно и удобно сделать необходимые предостережения и предупреждения.

Второе касается совпадения тех предостережений, которые направлялись как в Ватикан, так и в Бельгию и Голландию, на что до сих пор не обращалось внимания. Мотивы или, по крайней мере, основные принципы, лежавшие в основе этих предостережений, были в значительной степени одинаковы. Немецкое наступление на Западе неизбежно влекло за собой нарушение нейтралитета Бельгии, Голландии и Люксембурга со всеми вытекающими из этого трагическими последствиями морального и политического характера; оно также окончательно подрывало возможность осуществления переворота в Германии и проведения переговоров о заключении мира. Поэтому Остер предпринимал ряд действий–двойников: если делалось что–то, адресованное Брюсселю или Гааге, то то же самое можно было обнаружить и в Риме – и наоборот. Из свидетельств майора Саса нам известно, что Остер попросил его вернуться в Берлин между Рождеством и Новым годом, поскольку 27 декабря 1939 года должно было состояться обсуждение по «очень важному вопросу», и что позднее Сас сообщил генералу Рейндерсу о новой дате начала наступления. Даже если бы не было свидетельств из итальянских источников о том, что Ватикан получил предостережение от какого–то очень надежного и важного источника (скорее всего, расположенного в Германии), уже одного упомянутого факта было бы достаточно для того, чтобы задуматься и провести исследование этого вопроса.

Если говорить коротко, то Остер был обеспокоен той опасностью, которая угрожала нейтральным европейским странам, и делал все, чтобы своевременно предупредить их об этом. Одновременно он был не менее обеспокоен и тем, что, пока он добивается через папу начала серьезных переговоров оппозиции с Англией, Гитлер в любой момент может начать полномасштабное наступление на Западе. Контакты через Ватикан давали Англии надежду на возможность обеспечить свои национальные интересы с минимальными затратами, в прямом смысле слова малой кровью. Задача оппозиции состояла в том, чтобы всеми силами доказать, что подобное возможно; однако в то же время она не должна была дать ослабнуть бдительности Англии, чтобы та не проспала неожиданный удар Гитлера. Общих заявлений о возможности или вероятности такого удара было недостаточно. Остер понимал, что необходимо предоставить конкретную и точную информацию, когда угроза нападения будет совершенно «осязаема» и враг окажется, что называется, «за углом». Знал ли о подобном подходе Бек и поддерживал ли он его, а если не знал, то поддержал ли, если бы ему о нем сообщили, с точностью сказать трудно. Возможно, Остер хотел освободить Бека от тяжкого груза вновь и вновь мучительно принимать решения, сознавая при этом, что цена ошибки может быть лишь одна.

В кризисные дни ноября 1939 года оппозиция передала первое из четырех предупреждений об опасности немецкого наступления; наиболее известным из четырех является предупреждение о наступлении, переданное в мае 1940 года, что было сделано с прямого согласия Бека и при его непосредственном участии. Когда Гитлер издал приказ 5 ноября 1939 года о том, что наступление на Западе начнется 12 ноября, Мюллер либо вот–вот должен был покинуть Берлин, либо уже был на пути в Рим. Именно об этом его визите (состоявшемся с 6 по 11 ноября 1939 года) сохранился единственный уцелевший написанный им отчет. Остер, видя, что Мюллера нет в Берлине и что передать ему строго конфиденциальное письмо по этой причине весьма трудно и рискованно, решил дождаться, пока тот вернется в Берлин. Не успел Мюллер приехать, как ему сразу же снова пришлось отправляться в Рим с посланием, адресованным отцу Ляйберу, а также, как выяснилось, и Нутсу. Это подтверждается следующим:

1. Свидетельством генерального аббата Нутса, которое он высказал автору и Жану Ванвелькенхузену о том, что Мюллер передавал ему предостережение дважды: в ноябре 1939 года и в мае 1940 года.

2. Донесением посла Ньювенхайза от 13 ноября 1939 года, в котором тот информировал Брюссель, что «германский подданный» сообщил о предстоящем наступлении на Западе через Бельгию «своему соотечественнику, занимающему высокий пост в религиозном ордене, имеющем много отделений в Бельгии и Центральной Европе».

3. Утверждением Мюллера, что, хотя он не помнит содержание отдельных посланий, передаваемых им, за исключением наиболее важного послания в мае 1940 года, переданного на пике развития событий, но точно помнит, что в ряде случаев по просьбе Остера называл отцу Ляйберу даты планировавшегося наступления. Мюллер также вспоминает, что ему неоднократно приходилось немедленно возвращаться в Рим сразу же по прибытии в Берлин.

Передавая эти предостережения, Мюллер всегда подчеркивал, что нельзя исключать того, что это, возможно, лишь «война нервов» со стороны Гитлера.

Можно сразу смело исключить вероятность того, что Мюллер в ноябре 1939 года вернулся в Рим лишь для того, чтобы предупредить о германском наступлении Нутса, правительство которого напрямую получило подобные предостережения по ряду других каналов. Он мог быть направлен в Рим с единственной целью – сориентировать Ватикан с учетом сложившейся ситуации и подтвердить искренность намерений тех, кого представлял Мюллер, а также то, что они по–прежнему занимают важные посты и обладают серьезными реальными возможностями. Решение предупредить Нутса явилось своего рода запоздалой мыслью, однако благодаря этому нам удалось совершенно точно узнать из телеграммы Ньювенхайза, что Мюллер, покинув Рим 11 или 12 ноября, вернулся туда вновь 12 или 13–го. Таким образом, мы еще продвинулись в составлении полной картины миссии Мюллера в Риме.

Информация, попавшая в секретариат Ватикана в январе 1940 года, скорее всего, исходила непосредственно от самого папы. Как уже отмечалось, после восхождения на папский престол Пий XII оставил вопросы, связанные с Германией, в своем личном ведении, и наиболее ярко это проявилось во время контактов с германской оппозицией. Также с учетом того, что Пий XII относился к тем, кто предпочитал держать все важнейшие нити в своих собственных руках, можно с большой долей определенности утверждать, что решение о направлении в Бельгию и Голландию телеграмм, подтверждающих угрозу германского нападения, было принято им лично. Та осторожность, с которой говорили на эту тему трое упомянутых членов секретариата Ватикана, объясняется, скорее всего, тем, что они не хотели показывать, сколь мало на самом деле от них зависит в этом вопросе. Решение, без сомнения, принималось лично папой, и именно из этого следует исходить, анализируя причины и мотивы такого решения.

Скорее всего, именно в это время Пий XII впервые ощутил груз тяжких размышлений и раздумий; особенно сильно он это почувствовал, когда две недели спустя Англия дала положительный ответ на предложения германской оппозиции в рамках ватиканских контактов. Пий XII понимал, что после того, как дано принципиальное согласие всерьез иметь дело с оппозицией, в Англии с нетерпением ждут сенсационных новостей из Германии. Однако уже в середине января 1940 года папа, очевидно, вполне почувствовал груз личной ответственности. Как бы то ни было, но ведь именно он рекомендовал англичанам Бека и его сподвижников как людей, которые являются убежденными сторонниками идеи переворота и способны его совершить. И он, соответственно, должен был иметь в виду вероятность того, что западные державы, которые всегда хотели избежать серьезной и кровопролитной войны, могут утратить бдительность в результате ожиданий переворота в Германии и быстрого заключения мира. И если немецкое наступление застанет их врасплох, то лично на папу падет тяжкий груз ответственности за это. Таким образом, для папы вопрос стоял так: он должен не просто еще раз продемонстрировать искренность своих намерений; если, при всей искренности с его стороны, у англичан могут возникнуть завышенные ожидания от контактов с оппозицией через Ватикан, то он обязан проследить, чтобы все стояли на почве реальности и чтобы до англичан доходила информация о том, как в действительности обстоит дело и что именно происходит в Германии.

В январе 1940 года, однако, лишь только эти мысли не могли стать причиной того, чтобы столь осторожный человек, каким был папа, пошел на такой резкий и решительный шаг, как прямое предостережение западным державам относительно германского наступления. Вопросы, касавшиеся нейтральных европейских стран, через территорию которых планировалось совершить наступление, он и тогда рассматривал несколько с иной точки зрения. Франция и Англия уже сделали выбор и вступили в войну; при этом они придерживались, как впоследствии выяснилось, слишком оптимистического взгляда на свои возможности успешно ее вести и защитить себя и свои интересы[94].

Над Бельгией и Голландией нависла угроза нападения со стороны мощной военной державы, правительство которой неоднократно обещало уважать их нейтралитет. Именно поэтому Пий XII, интуитивно чувствовавший опасность и ту грань, которую нельзя переходить, не пошел даже на то, чтобы по своей инициативе напрямую предупредить Бельгию и Голландию об угрозе нападения, а сделал это лишь в форме положительного ответа на запрос с их стороны. Треть содержания телеграмм Ватикана по этому вопросу составляют призывы соблюдать максимальную сдержанность и осторожность. Папе еще предстояло пройти долгий путь раздумий и переживаний, прежде чем принять в мае 1940 года окончательное решение и прямо предупредить западные страны об опасности германского нападения.

Высшая точка контактов

В конце января 1940 года контакты вышли на завершающую стадию; около 1 февраля англичане дали свой окончательный ответ. Как отмечал отец Ляйбер, в ходе этих контактов стороны обменялись семью письмами с каждой стороны.

Интересно отметить, как завершающее послание англичан попало на Тирпиц–Уфер. Обычно связь осуществлялась в устной форме: Мюллер передавал вопросы, а отец Ляйбер передавал ему ответы. Однако, если папа сообщал информацию Ляйберу поздно вечером, а Мюллеру рано утром надо было уезжать из Рима, отец Ляйбер записывал информацию своим каллиграфическим почерком, точно отражающим его характер, на небольшом листке бумаги. После этого он оставлял записку в гостинице «Алберго Флора», расположенной на Виа–Венето, где Мюллер в то время обычно останавливался, когда приезжал в Рим[95].

Текст сообщения писался на довольно большом листе бумаги, а внизу в качестве подписи ставились инициалы «Р.Л.» (Роберт Ляйбер). На вопрос о том, не является ли это слишком рискованным, отец Ляйбер отвечал, что это менее опасно, чем может показаться на первый взгляд. Англичане в большинстве случаев отвечали на передаваемые им вопросы «да» или «нет» или же давали краткие ответы против номеров, под которыми стояли вопросы.

Обычно Мюллер соглашался уничтожить записку сразу же после прочтения. В данном же случае слишком многое зависело от того, какое воздействие произведет окончательный ответ англичан в Германии, поэтому желание забрать бумагу с текстом ответа с собой в Германию было слишком велико. Вначале Ляйбер оставил свою визитную карточку, на которой написал: «Сегодня О. (Осборн) виделся с шефом (папой) и сообщил ему нечто такое, что заставит тебя вернуться домой немедленно. Мы должны сегодня встретиться и поговорить». Вечером того же дня Ляйбер передал Мюллеру внушительный лист бумаги, где были изложены условия, на основе которых Англия готова вести переговоры о мире с правительством Германии, которое придет к власти после Гитлера. Помимо прочего, в верхней части этого листа наблюдательный Мюллер различил водяные знаки Ватикана, которые служили дополнительным подтверждением того, что документ является подлинным.

Правда, по одному второстепенному пункту мнения Мюллера и отца Ляйбера абсолютно расходятся; в изложении событий каждый жестко придерживается своей версии. Неоднократно беседуя с каждым из них, автор пытался привести их к какому–то согласию, но, увы, безрезультатно. Мюллер утверждал, что в данном конкретном случае отец Ляйбер уважил его просьбу и разрешил забрать эту бумагу в Германию. Отец Ляйбер столь же категорично отрицал наличие подобной договоренности[96].

Как бы то ни было, и визитная карточка Ляйбера, и переданная им бумага были доставлены на Тирпиц–Уфер, где им весьма обрадовались. Когда Мюллер в следующий раз прибыл в Рим, он сказал Ляйберу: «Твои листки оказались очень полезными». Отца Ляйбера эти слова крайне взволновали. «Ты ведь обещал уничтожить их», – протестуя, сказал он и потребовал вернуть их обратно. Баварец ответил на это, что он отдал эти листки и у него теперь их нет. Благодаря им, сказал Мюллер, он теперь более оптимистично смотрит на перспективы того, что произойдет в Берлине: «Результаты посредничества воспринимаются в Германии как самые благоприятные. Переворот должен произойти в середине февраля». Это прозвучало столь обнадеживающе, что Ляйбер несколько успокоился. Теперь те немногие в Ватикане, которые были посвящены в эти события, стали с нетерпением ждать новостей из Германии.

А тем временем в Берлине Мюллер и Донаньи готовили итоговую докладную записку о ходе и результатах миссии в Риме, которая, как они страстно надеялись, придаст наконец руководству ОКХ ту необходимую решимость, которая там до сих пор отсутствовала.

Глава 5

Другие контакты с Англией

Один из парадоксов в истории германской оппозиции состоит в том, что в результате контактов через Ватикан – которые с немецкой стороны вели люди, практически не имевшие никакого отношения к внешнеполитической деятельности и никогда ею не занимавшиеся, – от англичан был получен положительный ответ, в то время как подобные контакты, параллельно осуществлявшиеся профессиональными дипломатами, не дали никаких результатов. Одна из причин этого состоит в том, что англичане наверняка решили сконцентрировать усилия только на одном направлении и выбрали в качестве основного партнера по контактам с германской оппозицией группу, сформировавшуюся вокруг Бека. Возможно, они не знали точно имени человека, стоящего в центре заговора против нацистского режима, однако, с учетом заверений папы о том, что среди тех, с кем он имеет дело в Германии, находятся люди из высшего командного звена вермахта, об этом было не столь уж и трудно догадаться. Что же касается других представителей оппозиции, которые искали контакта с официальным Лондоном, то, хотя англичанам они и были более знакомы, чем их «заочные» партнеры из группы Бека, с кем поддерживались контакты через Ватикан, в то же время у Лондона были сомнения насчет их действительной способности осуществить в Германии государственный переворот.

С того момента, как Англия и Франция вступили в войну, Вайцзеккер стал напрямую увязывать вопрос достижения мира с вопросом свержения нацистского режима и считал необходимым выяснить, в какой степени можно рассчитывать на поддержку западных союзников в достижении этих целей. Возможность осуществить это предоставилась, когда один молодой человек, еще не находящийся на дипломатической службе, но имевший личные связи с оппозицией в германском МИДе, получил приглашение посетить Соединенные Штаты. Вайцзеккер мог использовать предоставившуюся возможность, чтобы прозондировать позиции США и Англии относительно заключения мира с правительством, которое придет к власти в Германии после Гитлера, а также сообщить англичанам и американцам о тех благоприятных возможностях и факторах, которые существовали внутри Германии и могли бы способствовать такому развитию событий.

Поездка Адама фон Тротта в США

С тех пор как сразу после войны начались обсуждения того, по каким причинам и мотивам люди вступали в ряды оппозиции, в качестве ответа на эти вопросы может быть представлена фигура Адама фон Тротта, который являлся живым воплощением и символом всего хорошего и честного, что было в Германии того времени. Именно поэтому его имя сразу приходит на ум. Высокий, симпатичный, всегда державшийся с достоинством, он был даже объектом поддразниваний со стороны своих друзей в Англии, которые говорили ему, что человек не имеет права «так хорошо смотреться». Он пользовался большим уважением с их стороны и за то, что, хотя и не производил впечатление человека простого и доступного, умел находить общий язык практически со всеми, независимо от происхождения и занимаемого положения в обществе. В 1931—1933 годах он был стипендиатом Роддса в Оксфордском университете; именно там он нашел друзей и пронес завязавшиеся еще тогда дружеские отношения через все нелегкие годы войны. Для многих из его английских друзей он был символом надежды на то, что после войны Германия действительно станет такой, о какой мечтал Тротт. «Когда мы узнали о его гибели (от рук гитлеровских палачей), – напишет позже один из них, – то почувствовали не только страшную горечь утраты от потери столь душевного и милого человека, хотя это и явилось для нас действительно страшным ударом; у нас также было ощущение, что погас луч света, который давал нам надежду на будущее».

Тротт изучал право и философию и продвигался по пути, весьма типичному для начинающих германских юристов. Однако ему предоставилась возможность учебы и стажировки за границей, в результате чего он провел шесть месяцев в США и четырнадцать – в Китае. Друзья за границей уговаривали его не возвращаться в Германию, поскольку для человека подобных взглядов – а он придерживался не просто антинацистских, а социалистических убеждений – это будет означать попасть прямиком в лапы гестапо. На это Тротт отвечал, что за рубежом и так достаточно германских иммигрантов, которые делают все, что необходимо за пределами Германии. Сейчас же необходимы люди, которые готовы работать внутри Германии, чтобы создать там единый антифашистский фронт. К тому же на него весьма угнетающее впечатление производили бытовавшие в западных странах взгляды на Германию и немцев, которые в конце концов, под влиянием войны и творимых нацистами зверств, вылились в догматическую точку зрения о так называемой «общей вине» всех немцев. «Я подозреваю, – писал он, – что некоторые из моих друзей отождествляют творящееся в Европе зло с Германией как таковой и поддерживают со мной отношения лишь потому, что я отвечаю их требованиям и представлениям относительно английского образа жизни. Я думаю, что подобный подход абсолютно неверен, и я с ним никогда не соглашусь».

Поскольку Тротт вернулся в Германию из Китая лишь в декабре 1938 года, он не принял участия в деятельности оппозиции во время первого раунда, включая период до мюнхенского соглашения, когда перспективы успеха для оппозиции выглядели особенно обещающими. Как бы стараясь компенсировать потерянное им время, Тротт с головой окунулся в работу и с огромной энергией приступил к расширению своих контактов с участниками Сопротивления, искренне стремясь сделать все возможное, отдавая все силы тому, чтобы предотвратить военную угрозу, нависшую над Европой. До сентября 1939 года, в течение восьми месяцев, он трижды посещал Англию, где встречался с такими видными деятелями, как лорд Лотиан и лорд Галифакс. В Германии он установил тесный контакт с Беком, Герделером, Шахтом, Лейшнером, а также с членами постоянно расширявшегося кружка молодых последователей Вайцзеккера в германском МИДе; причем, хотя в последнем случае с профессиональной точки зрения он был «чужаком», из–за близости взглядов он стал полноправным членом оппозиционной группы внутри МИДа.

Контакты в МИДе очень пригодились Тротту в сентябре 1939 года, когда он получил телеграмму из США с приглашением принять участие в конференции, проводимой институтом по изучению отношений в Тихоокеанском регионе, которая должна была состояться в ноябре 1939 года в Вирджиния–Бич (штат Вирджиния). Естественно, такая поездка могла состояться лишь при содействии со стороны официальных структур Германии, и этот факт вызвал в США подозрения, которые Тротту так до конца и не удалось развеять. Вайцзеккер и его сторонники расценили приглашение Тротту как подарок свыше, позволяющий им подготовить основу для тех мирных переговоров, которые они надеялись провести. Выйдя из Генуи на последнем из уходящих судов, отважный капитан которого сумел проскользнуть между английскими кораблями, осуществлявшими блокаду Гибралтара, Тротт достиг Нью–Йорка, где встречался с такими видными иммигрантами из Германии, как Курт Рицлер, Ганс Симонс и бывший канцлер Брюнинг. В этих встречах принимал участие и англичанин Джон Уилер–Беннетт, о роли которого в обсуждавшихся вопросах будет сказано ниже. В результате этих обсуждений был составлен подробный меморандум, посвященный путям установления справедливого мира с послегитлеровской Германией; этот меморандум был в значительной степени подготовлен американским публицистом германского происхождения Паулем Шеффером, а заключительная его часть была написана Троттом. К середине ноября 1939 года этот документ, пройдя соответствующие ступени иерархической лестницы, рассматривался на довольно высоком уровне в госдепартаменте США; его, в частности, читали госсекретарь США Корделл Халл, заместитель госсекретаря Самнер Уэллс и помощник госсекретаря Джордж С. Мессершмит, который считался самым авторитетным специалистом госдепартамента по Центральной Европе. По некоторым данным, Халл показал этот документ президенту Рузвельту; его первоначальная реакция была благожелательной, однако затем она изменилась в худшую сторону под влиянием члена Верховного суда Феликса Франкфуртера.

Этот юрист немного знал Тротта по Оксфорду и проявлял хроническое недоверие ко всему, что было связано с официальными кругами и структурами Германии. В письме к своему другу Дэвиду Астору, написанному перед тем, как уехать из Вашингтона, Тротт пишет о том, что его пытаются заклеймить как «умиротворителя», называя сторонником политики «умиротворения Гитлера», причем отмечает, что это делают «Феликс и его друзья». Чем бы ни мотивировались их действия и как бы к этому ни относиться, пишет он, оказалось невозможным преодолеть их подозрительность и «страстное желание создавать препятствия и блокировать» любые шаги к конструктивному сотрудничеству, которые предлагались.

Меморандум отразил озабоченность и беспокойство, которые испытывали оппозиционные группы как внутри Германии, так и за ее пределами. Речь шла о все возраставшем воинственном настрое западных союзников, что могло привести к тому, что всех немцев стали бы валить в одну кучу и выступать за полный разгром Германии с целью отмщения. В результате этого немцы могли бы от отчаяния решительно сплотиться вокруг Гитлера. Противоположное опасение состояло в том, что рост настроений в пользу «умиротворения» Гитлера может привести к тому, что западные страны заключат поспешный и скороспелый мир именно с Гитлером. Главная мысль этого меморандума состояла в том, что союзники должны четко заявить о своем желании добиться мира и о своих мирных намерениях в отношении Германии, чтобы, с одной стороны, развеять опасения немецкого народа, а с другой – вызвать у него настрой против нацистского режима. От американского правительства авторы меморандума ожидали не гарантий того, что союзники выступят с предложением мира на разумных и справедливых условиях, а решительного использования влияния США, для того чтобы добиться действительно справедливого, прочного и долгосрочного мирного урегулирования.

В меморандуме, в частности, говорилось:

«Если американского влияния окажется недостаточно для того, чтобы добиться от союзников необходимых гарантий, то вполне приемлемым было бы и то, чтобы моральный вес и авторитет этой страны, будучи задействован, благоприятно сказался бы на развитии ситуации в Европе, содействуя тому, чтобы правительства союзных государств торжественно заявили о своей приверженности тем целям войны, которые были ими провозглашены. Это не означает, что в случае невыполнения этого с их стороны Соединенные Штаты должны заставить их это сделать, однако такое воздействие на ситуацию со стороны США благоприятно сказалось бы на развитии обстановки в Европе в будущем».

Вклад Германии, говорилось в меморандуме, должен состоять «в первую очередь и главным образом в том, чтобы отстранить от власти нынешнее политическое руководство». Свой вклад в благоприятное развитие ситуации и достижение мира в Европе Германия сможет внести лишь в том случае, если после свержения Гитлера возрождающаяся страна докажет, что она «является честным и эффективным партнером в достижении такого мира». Она должна будет продемонстрировать, к удовлетворению народов Европы, пример «такого общественного, политического и экономического устройства», которое «сделает войну невозможной в принципе». В заключительной части меморандума, написанного Троттом, содержался страстный призыв к объединению усилий «всех созидательных сил», причем в значительной степени это касалось и людей в тех странах, которые являются главным источником существующих проблем. Другими словами, цель состояла в объединении усилий союзных государств и оппозиционных сил внутри Германии.

Венцом усилий Тротта стали две его встречи с Мессершмитом. Хотя Тротт имел рекомендацию от Брюнинга, отзывавшегося о нем как о честном и порядочном человеке, который «реально представляет ответственные, обладающие большим потенциалом и влиянием, приверженные традиционным ценностям консервативные силы Германии», Мессершмит из–за враждебных комментариев со стороны Франкфуртера был перед встречей настроен скептически. Однако в результате беседы у него сложилось самое благоприятное впечатление о Тротте; Мессершмит пришел к выводу, что его собеседник является именно таким, каким его рекомендовал Брюнинг, и «действительно выражает настроения ряда ответственных сил в Германии и людей, их представляющих». Мессершмита особенно удивило то, что Тротт высказал свое несогласие по одному важному вопросу, о котором говорилось в меморандуме. По мнению Тротта, союзным государствам не следует публично объявлять о тех условиях, на которых, по их мнению, возможно заключение мира. Он выразил опасение, что в Англии есть «очень влиятельная группа», которая готова заключить мир с Гитлером на тех же условиях, как и с той Германией, которую Тротт представляет. «Самое опасное, что может случиться, – сказал он, – это заключение поспешного и скороспелого мира с нынешним правительством Германии или ему подобным… Такое решение представляло бы собой катастрофу как для Германии, так и для всего остального мира». Тротт настоятельно предлагал, чтобы было выработано заявление о действительных целях союзных держав, которое можно было бы передать созидательно настроенным силам в Германии и которое придало бы оппозиционному движению силу и поддержку, в которых оно так нуждается»[97].

В ходе встреч с Мессершмитом, как и с другими, с кем ему приходилось видеться в США, Тротт делал все, чтобы побороть предвзятое отношение к себе, однако до конца развеять сомнения этого сотрудника госдепартамента ему так и не удалось. Очевидно, врожденная осторожность профессионального дипломата подсказывала Мессершмиту держаться подальше от того, кто казался «слишком хорошим, чтобы в это поверить». В записях второй беседы с Троттом, а также беседы с сотрудником института по изучению отношений в Тихоокеанском регионе Эдвардом С. Картером Мессершмит отмечает, что трудно поверить, что Тротт приехал в США «совершенно независимо» и как бы «сам по себе»; непонятно, как человеку с подобными взглядами разрешают столь легко и свободно как выезжать из Германии, так и въезжать в нее.

Мессершмит и его начальство, конечно, не могли себе представить, насколько сильно обозначились разногласия в германском МИДе, хотя это, конечно, не проявлялось открыто. Ведь получалось, что заместитель министра иностранных дел использовал все возможные средства для того, чтобы саботировать указания действующего министра, являвшегося его непосредственным начальником! Вероятно, Тротту следовало предвидеть подобные подозрения в свой адрес: он мог бы сказать, что понимает, что его приезд может вызвать обоснованные сомнения и подозрения; однако на самом деле сам факт его приезда в США говорит о том, насколько влиятельных людей он здесь представляет; то есть он мог бы подчеркнуть фактом своего визита ту важную роль, которую оппозиция играла внутри Германии, и то, насколько серьезные и высокопоставленные люди в ней представлены. Однако и при том, как все сложилось, Тротт мог быть доволен как тем радушным приемом, который ему оказали в США, так и тем, что, отвечая на его вопрос, ему сказали, что по возвращении в Германию он может встречаться и проводить доверительные беседы с американским временным поверенным в делах Александром Кирком. По некоторым данным, была запланирована встреча Тротта с президентом Рузвельтом и проведена в этой связи соответствующая подготовительная работа, но в конце концов она не состоялась.

В сложившихся обстоятельствах уже не играло столь важной роли, что Тротт в целом произвел весьма благоприятное впечатление на представителей неофициальных кругов, особенно на журналистов, которые обычно все воспринимают скептически и которых так просто не очаруешь. Возникает вопрос о том, в какой степени беседа с Троттом повлияла на появление статьи Уолтера Липпмана, опубликованной 10 ноября 1939 года, которая вызвала большой интерес и широкое обсуждение, в том числе и в официальных кругах. В ней Липпман призывал союзников выступить с публичным заявлением относительно целей войны. «Если немцев, – отмечал он, – удастся убедить, что военная победа невозможна, но возможен почетный мир, Европа все еще может быть избавлена от неисчислимых ужасов войны до победного конца». Поэтому сейчас самое подходящее время для того, чтобы союзники «сформулировали те цели, которые они преследуют в этой войне, дабы ясно показать немецкому народу, что осада с Германии может быть снята, как только там появится правительство, с которым можно вести переговоры». Мессершмит сообщил Халлу и Уэллсу, что он считает само собой разумеющимся, что за статьей Липпмана стоит Тротт. Двадцать лет спустя Липпман рассказал, что очень хорошо помнит о встрече с Троттом до появления этой статьи, но он категорически отрицал, что Тротт каким–то образом повлиял на ее появление. Однако с учетом того, что встреча Липпмана с Троттом состоялась буквально за два–три дня до появления статьи, а также что ее содержание в значительной степени перекликается с основными положениями меморандума Шеффера—Тротта, есть все основания полагать, что речь в данном случае идет о чем–то большем, нежели простом совпадении.

Другим журналистом, на которого Тротт произвел прекрасное впечатление, был редактор «Вашингтон пост» Феликс Морли. Именно Морли попытался организовать встречу Тротта с Рузвельтом, а также с госсекретарем Халлом, минуя заместителя Халла Уэллса, которому Морли не доверял. 10 ноября 1939 года Морли записал в своем дневнике:

«Адам фон Тротт, выехавший из Германии за три недели до начала войны, вчера пил со мной чай. Сегодня я организовал обед в его честь в нашем офисе, на котором, помимо его и меня, присутствовал также и Мейер (Юджин Мейер был издателем «Вашингтон пост»). Хотя официально он приехал к нам как специалист по Дальнему Востоку для участия в конференции, проводимой институтом по исследованию отношений в Тихоокеанском регионе в Вирджиния–Бич, большую часть своего времени он уделяет тому, чтобы создать здесь благоприятное отношение к тем большим и важным изменениям, которые, по его мнению, вскоре произойдут в Германии… Этот благородный и преданный идеалам молодой человек выполняет здесь поистине героическую работу… Главная проблема состоит в том, чтобы война на уничтожение против нацистов не велась таким образом, чтобы к ним вынужденно присоединились те в Германии, кто начинает выступать в поддержку свержения нацистского режима».

Уже тот факт, что в прессе было опубликовано то, к чему взывал Тротт и что он привез с собой в США в качестве фактического послания от оппозиции, свидетельствует о том, что его поездку в США никак нельзя назвать неудачной, а тем более провальной.

Меморандум Шеффера—Тротта был направлен как послу в Вашингтоне лорду Лотиану, так и правительству Канады в Оттаву. Здесь следует, видимо, сказать о той роли, которую сыграл известный английский историк Джон Уилер–Беннетт, который в этот же период 1939 года тоже находился в США и который был одним из немногих среди своих соотечественников, кто очень хорошо разбирался в германской тематике и был известен обширными познаниями в ней. Именно Уилер–Беннетт принимал участие в длительном и подробном обсуждении, из которого Шеффер почерпнул многие идеи, отраженные затем в его меморандуме. Также, скорее всего, Уилер–Беннетт принимал активное участие в качестве консультанта в подготовке меморандума, который Тротт составил для лорда Галифакса. Этот документ был составлен в очень общих фразах, в нем анализировалось отношение основных сил внутри Германии к нацистскому режиму и содержался призыв «объединить усилия всей Европы для спасения наших общих традиций и ценностей от варварства». Меморандум призывал Англию отказаться от традиционной пропаганды, «основанной на притворстве и двуличии в духе Макиавелли», и продемонстрировать свою решимость «добиться мира в Европе на основе равенства и справедливости».

Гораздо более конкретным и жестким был другой меморандум, завершенный Уилер–Беннеттом 28 декабря 1939 года. При подготовке этого документа Уилер–Беннетт активно обсуждал его с Троттом; уезжая из США, Тротт оставил копию меморандума своему другу в Нью–Йорке. В этом документе, написанном в характерной для него, энергичной и выразительной манере, английский историк особо привлек внимание к обращению к немецкому народу, сделанному Чемберленом в начале войны, в котором говорилось, что война ведется не против него, а против «тиранического и прогнившего режима». Поэтому на самом деле ведущаяся сейчас борьба может быть названа «войной за освобождение народа Германии». В то же время «у демократических государств есть союзник внутри Германии в лице патриотов самой высокой пробы, представляющих самые разные общественные слои и сферы деятельности, которые отражают те глубинные честность и порядочность и все то лучшее, что внутренне присуще и является основополагающим для немецкого народа. Эти люди, число и влияние которых больше, чем обычно представляется, объединены общей целью с демократическими странами, которая состоит в том, чтобы восстановить в Германии торжество закона и на этой основе обеспечить немецкому народу те свободы, которыми он пользовался еще со времен давнего прошлого». Завершал меморандум раздел, озаглавленный «О восстановлении торжества закона в Германии».

Этот меморандум, составленный с такой жесткой прямотой и энергией, которыми не отличались документы, подготовленные германской оппозицией, был предназначен для иностранной аудитории и представлял собой попытку соединить усилия, предпринимаемые Троттом, с авторитетом и влиянием, которыми обладал Уилер–Беннетт. По словам Тротта, он попросил Уилер–Беннетта послать ему копию этого меморандума. «Мы обсудили все очень подробно и детально, – отмечает Тротт, – и я выразил мнение, которого я всецело придерживаюсь, что ко всему этому следует относиться со всей серьезностью, пока еще не поздно». По словам Тротта, «есть один аспект германской проблемы, который Уилер–Беннетт понимает так хорошо, как никто другой в Англии». «Он искренне считает, – отмечает Тротт, – что среди высокопоставленных людей в Германии есть те, кому можно доверять; при этом он остается англичанином до мозга костей». Совершенно очевидно, что Тротт надеялся на то, что меморандум Уилер–Беннетта усилит воздействие его собственного меморандума, копию которого он передал своему родственнику Шарлю Бесанке, проректору университета в Ньюкасле, для того, чтобы тот переслал этот документ в английский МИД.

На сегодняшний день нет никаких документов, свидетельствующих о том, каким был ответ официального Лондона на оба эти меморандума. Насколько удалось выяснить Тротту, прямого результата они не дали. Один из тех, кто был в курсе контактов между германской оппозицией и Англией через Ватикан, был поражен тем фактом, что оба меморандума появились в Лондоне на второй неделе января 1940 года. Это означает, что лорд Галифакс, а также, вероятно, и все английское правительство могли ознакомиться с ними именно тогда, когда контакты с германской оппозицией достигли наивысшей точки. Как уже отмечалось, в течение января 1940 года в отношении официального Лондона к германской оппозиции наблюдались определенные настороженность и неопределенность; порой казалось, что англичан бросает то в жар, то в холод. Возможно, история еще подтвердит, когда будут рассекречены имеющиеся английские архивы, что меморандумы Тротта и Уилер–Беннетта способствовали тому, чтобы маятник качнулся в правильном направлении.

В этой связи почти мистической выглядит разница в том, каково было реальное участие Уилер–Беннетта в указанных событиях и как он позже описывал его в качестве историка. В своем последнем качестве он вообще не упоминает не только о своем участии во всем этом, но даже и о том, что ему было об этом что–либо достоверно известно. Вместо этого в его книге приводится известный и часто повторяемый исследователями тезис о том, что Тротт вызывал подозрение практически у всех окружающих. Несомненно, среди немецких иммигрантов дело так и обстояло. Однако мы узнаем из книги Уилер–Беннетта, что Тротту удалось развеять подозрения лишь у таких людей, как Рицлер и Симонс. При этом о высокой оценке, данной Тротту самым высокопоставленным и влиятельным немецким иммигрантом в США, бывшим канцлером Брюнингом, а также о той роли, которую сыграл в ходе поездки Тротта Шеффер, не говорится ни слова, как и о благожелательном отзыве о Тротте, сделанном Мессершмитом. Меньше всего можно было бы себе представить, что автором этой книги является тот самый человек, который приложил максимум усилий, причем небезуспешно, для того чтобы сломать стену недоверия в Англии по отношению к германской оппозиции[98].

«Послание Чемберлена»

В то время как Тротт возвращался из своей длительной поездки в США, а Мюллер ездил в Рим и обратно, оппозиция прорабатывала и другие возможности контактов с Англией, и в частности через традиционно используемую в подобных целях нейтральную Швейцарию. Один из таких каналов связи начали разрабатывать еще накануне войны; он основывался на контактах, которые велись с лета 1938 года. С того времени и до сентября 1939 года состоялись многочисленные встречи между представителями германской оппозиции и такими видными английскими политическими деятелями, как Черчилль, лорд Ллойд, лорд Галифакс, сэр Монтегю Норман, сэр Невиль Гендерсен и сэр (впоследствии лорд) Роберт Ванситтарт.

Такие контакты были очень полезны для английского правительства, поскольку в ходе них оно получало ценную информацию, которую использовало при разработке и осуществлении своей внешней политики. Однако после провала «политики умиротворения» эти контакты стали представлять собой определенную проблему, ставя англичан в довольно неловкое положение. Это объяснялось двумя причинами. Во–первых, уже сам факт этих контактов, особенно с учетом полученной в ходе них информации, не позволял утверждать, что Гитлер застал англичан врасплох, а подобное «алиби» Англия была бы не прочь использовать[99].

Во–вторых, столь активная деятельность германской оппозиции в ходе этих контактов и предоставление ею ценной для Англии информации угрожала ослабить «мстительные настроения» в Англии относительно всей Германии. Она явно опровергала так называемую «доктрину коллективной вины всех немцев», размывая, таким образом, основу для таких практических действий, которые могли в соответствии с этой «доктриной» рассматриваться как акции возмездия. Эти факторы содействовали появлению в Англии целого исторического направления, возглавляемого сэром Льюисом Нэмиром; историки этого направления специализировались на том, чтобы ставить под сомнение свидетельства оставшихся после войны в живых участников германского Сопротивления, особенно тех, кто работал в германском МИДе. Положительной стороной этого явления было то, что исследователи указанного периода побуждались к тому, чтобы более внимательно и даже критически относиться к имеющимся источникам информации по этим вопросам.

Вечером 31 августа 1939 года Тео Кордт, завершавший работу в качестве временного поверенного Германии в Лондоне, провел прощальную встречу с сэром Робертом Ванситтартом, который ранее длительное время был заместителем министра иностранных дел и являлся одним из ведущих советников и консультантов в британском МИДе. Как и обычно, когда их беседа носила конфиденциальный характер, эта встреча происходила дома у Филиппа Конвелла–Эванса[100], который прилагал максимальные усилия для того, чтобы предотвратить войну между Англией и Германией. В ходе этой встречи ее участники договорились продолжать контакты и делать все возможное для скорейшего заключения мира. Скорое окончание войны и заключение мира, сказал Ванситтарт, будет означать, что «погибнут тысячи, а не миллионы». Было также достигнуто понимание, что достижение мира невозможно без уничтожения нацистского режима. Также договорились о том, что Тео Кордт постарается добиться назначения в одну из нейтральных стран, где можно будет проводить встречи с Конвеллом Эвансом. Если все будет в порядке и Кордт будет готов к такой встрече, он должен направить Ванситтарту, через его секретаря, или непосредственно Конвеллу Эвансу неподписанную открытку, в которой будет лишь выдержка из стихов Горация. Почтовая марка на открытке будет указывать то место, где две недели спустя Кордт будет ждать Конвелла Эванса с посланием от Ванситтарта.

Вайцзеккер, который был рад получить любой сигнал о возможности продолжения контактов, немедленно откликнулся на достигнутую договоренность и продемонстрировал готовность сделать все возможное, чтобы она была успешно реализована. Не успел Кордт вернуться из Лондона в Берлин, как сразу же был направлен на работу в посольство Германии в Берне. Братья Кордт даже разработали своего рода шифр для обмена информацией о происходящем, который может показаться несерьезным с учетом конечного результата всего этого[101].

Хотя открытка со штемпелем швейцарского города Интерлейкен была отправлена немедленно и Конвелл Эванс прибыл в Швейцарию, где Кордт и его супруга были готовы его встретить, эта встреча все же не состоялась. В течение выходных две недели подряд супруга Кордта прогуливалась по знаменитому швейцарскому курорту, пытаясь максимально, насколько это было возможно, привлечь к себе внимание, однако это не дало никакого результата.

С 2 по 8 октября Кордт находился в Берлине, где общался с Остером и другими представителями оппозиции, которые активно убеждали его в необходимости предпринять все усилия для поддержания и развития того небольшого и слабого канала связи с официальным Лондоном через Ванситтарта, который практически оставался единственным. Вайцзеккер поручил Кордту вновь постараться войти в контакт с Ванситтартом и дать ему понять, что «восстановление» Польши может быть осуществлено лишь тем германским правительством, которое придет к власти после Гитлера[102].

После того как была отправлена вторая почтовая открытка, Тео Кордт и Конвелл Эванс встретились. Они провели три встречи – 25, 27 и 29 октября 1939 года в Лозанне. Согласно свидетельству Тео Кордта во время Нюрнбергского процесса, Конвелл привез с собой послание, переданное Ванситтартом «от имени премьер–министра Чемберлена и лорда Галифакса», которое практически полностью было посвящено изложению тезиса о том, что захват и «четвертый раздел» Польши сделали невозможным и немыслимым заключение мира с Гитлером и его сообщниками. Германская оппозиция должна создать правительство, с которым можно вести переговоры на основе доверия. В этой связи Кордт заверил Конвелла Эванса, что подготовка переворота продолжается и что он, скорее всего, произойдет в ноябре 1939 года. Это заявление было почти наверняка основано на той информации, которую Кордт получил от Остера в начале ноября. Кордт исходил из того, что именно такого рода заявление от оппозиции ожидает английское правительство. Устное сообщение, а также и письменное, которые Конвелл Эванс передал своему немецкому другу, были расценены оппозицией как заверения со стороны официального Лондона в том, что союзники не будут использовать период внутренней политической нестабильности в Германии в связи с переворотом для неожиданного военного удара по Германии.

Документ, переданный Конвеллом Эвансом, представлявший собой лист бумаги, содержавший торопливо написанный рукой Эванса текст, был доставлен супругой Кордта в Берлин 30 октября 1939 года, что известно совершенно точно, и передан ее двоюродному брату. Десять лет спустя Эрих Кордт счел нужным включить подлинник (факсимиле) этого документа в качестве приложения в свою книгу и его отпечатанный вариант. Вот как выглядел этот документ в напечатанном виде:

«Наша политика не состоит в том, чтобы не дать занять справедливое и достойное место в Европе Германии, которая будет жить в мире и доверии с другими странами. Наоборот, мы считаем, что невозможно преодолеть и разрешить стоящие перед миром невзгоды, если не учитывать справедливые нужды и чаяния всех стран, поэтому при выработке любого мирного урегулирования Н.Ч. (Невиль Чемберлен) будет исходить из того, что только такое урегулирование позволит с надеждой смотреть в будущее, которое будет достигнуто на основе переговоров и согласия.

Исходя из этого мы вступили в войну не для того, чтобы отомстить, а просто для защиты свободы.

Мы не добиваемся для себя каких–то материальных выгод и преимуществ; у нас нет желания сделать что–либо, ущемляющее и наносящее ущерб чувству самоуважения немецкого народа. Мы стремимся не к победе, а скорее к тому, чтобы заложить основы более совершенной системы международных отношений, в которой войны перестали бы являться неизбежным уделом каждого поколения. Я убежден, что все народы Европы, включая народ Германии, страстно жаждут мира, мира, который позволит им обустраивать свою жизнь без страха и отдать всю свою энергию и способности на развитие своей культуры, на то, чтобы воплощать в жизнь свои идеалы и улучшать свое национальное благосостояние».

В правом верхнем углу оригинала было написано крупным почерком «12 окт.», хотя эта дата не приведена в напечатанном в книге Кордта варианте документа. Эта дата была, судя по всему, поставлена после написания основного текста; она написана и обведена полукругом другой ручкой, другими чернилами и другим почерком по сравнению с основным текстом.

Без всякого сомнения, это послание произвело на Эриха Кордта очень сильное впечатление. В тот же день, 30 октября 1939 года, получив это послание, он поспешил к Остеру, чтобы сообщить то, что он считал хорошими новостями, причем именно так все и было Остером воспринято. О том, насколько серьезно Остер отнесся к «посланию Чемберлена», говорит тот факт, что он попросил Кордта лично рассказать обо всем Беку вечером следующего дня, а сам немедленно отправился к тому, чтобы предварительно все обсудить. Для того времени было весьма необычным, чтобы участники заговора лично встречались с Беком; как правило, связь с ним поддерживалась через Остера или Гроскурта.

Приветствуя Кордта, первое, что сказал Бек, было следующее: «Остер сказал мне, что у вас хорошие новости от англичан. Теперь дело должно сдвинуться». Дипломат показал полученную из Лондона бумагу и передал на словах то, что сообщил Конвелл Эванс. «Мы на пороге важнейшего решения», – сказал Бек. «Само собой разумеется, наша армия должна быть сохранена, поскольку, если мы будем слабы, нам придется столкнуться с опасностью с Востока (со стороны Советов)». На вопрос Кордта, какова вероятность начала германского наступления на Западе, Бек ответил: «Похоже, оно застопорилось. Я не могу сказать, где именно оно застряло, но мой сорокалетний опыт в вооруженных силах говорит мне, что это именно так». Узнав, что командир корпуса швейцарских вооруженных сил высказал Вайцзеккеру такое же мнение, Бек добавил: «Я уверен в этом. Я сообщил этим господам (руководителям ОКХ), что, если понадобится, я всегда в их распоряжении. Но действовать необходимо быстро. Если нейтралитет какой–либо страны будет еще раз нами нарушен, то никто более не захочет отказываться от «мира мести», как сказано в вашем документе. Но что я могу сделать, кроме того, как дать совет или предупредить?» Перед уходом Остер сказал Кордту: «Срок наступления намечен между 12 и 14 ноября. Переворот должен быть осуществлен в течение 10 дней, иначе будет слишком поздно. Только бы генералы опять не пошли на попятную, ссылаясь на присягу, которую они принесли лично Гитлеру».

Теперь хотелось бы проследить, как послание, переданное Конвеллом Эвансом, достигло главного адресата – Франца Гальдера. Вопрос этот довольно запутанный, поскольку в те дни ОКХ был охвачен настоящим смятением, там буквально стоял дым коромыслом. О том, что послание было сразу же отправлено в ОКХ, но не было немедленно туда доставлено, лично свидетельствуют Эрих Кордт и Хассо фон Эцдорф. На встрече с Беком было согласовано, что Кордт доставит послание в ОКХ. Естественным каналом для передачи послания был друг Кордта Эцдорф, и Кордт договорился о встрече с ним на следующее утро (1 ноября 1939 года) на Виттенбергплац в Берлине. После того как они в ходе этой встречи подробно обсудили ситуацию, Кордт взялся сопровождать Эцдорфа в Цоссен, чтобы лично подтвердить важность послания англичан и соответствующей реакции на него. Однако Эцдорфу такой шаг показался слишком уж откровенным в столь напряженной и опасной обстановке. Поэтому он сказал, что сам отвезет послание в ОКХ и передаст кому надо. Никто из них впоследствии не сумел точно вспомнить, в каком виде это послание было доставлено в ОКХ: запомнил ли Эцдорф его содержание; сделал ли он какие–либо записи, или же Кордт просто передал ему копию документа, полученного из Швейцарии и переведенного специально для ОКХ с английского на немецкий.

Здесь хотелось бы заранее сказать о том драматическом развитии событий, которое происходило в первые две недели ноября 1939 года, поскольку позднее нам еще предстоит вернуться к этому вопросу. Эцдорф, вернувшись в Цоссен 1 ноября, выяснил, что встретиться с Гальдером практически невозможно. Начальник штаба ОКХ должен был отправиться вечером того же дня в двухдневную поездку на Западный фронт вместе в Браухичем. Эцдорф не знал, что Гальдер только что принял решение осуществить переворот 5 ноября, если Гитлер будет настаивать на том, чтобы наступление на Западе началось 12 ноября. Об этом, скорее всего, Эцдорф узнал от Гроскурта вскоре после своего возвращения в Цоссен. Эцдорф уверен, что Гальдер наверняка воспользовался представившейся возможностью и рассказал своему другу Гроскурту о послании, переданном Конвеллом–Эвансом[103].

Однако в сложившихся обстоятельствах не было большого смысла пробиваться к Гальдеру в оставшиеся часы того напряженного дня, как и в течение еще более беспокойного дня 4 ноября, когда тот вернулся из поездки на Западный фронт. Это было бы равносильно тому, чтобы проповедовать перед тем, кто и так уже обратился в истинную веру и стал на путь истинный. Эцдорф, однако, убежден, что Гроскурт наверняка упомянул об этом послании Гальдеру, когда встречался с ним 6 ноября и старался помочь тому воспрянуть духом[104].

Сам Гальдер утверждает, что ничего не слышал ни о каком «послании Чемберлена». Нам, однако, известно, что информация об этом послании ему была доставлена Гроскуртом 15 ноября 1939 года вместе с другими важными новостями с Тирпиц–Уфер[105].

Поэтому неудивительно, что и информация, переданная для него ранее Эцдорфом, просто вылетела у него из головы. В любом случае послание Конвелла Эванса, привезенное из Лондона, не сыграло никакой роли в событиях, намечавшихся на 5 ноября, а также в том бездействии, которое наблюдалось в те столь важные дни.

Кордты, пытаясь найти волшебный талисман, который подключит «светлые силы» к происходящему, вероятно, слишком понадеялись на то, что удастся расшевелить пассивных генералов и подтолкнуть их к активным действиям, от которых они пока всячески уклонялись. После стольких неудач и разочарований братья, а в особенности Эрих, были близки к отчаянию; об этом можно судить по тому, что Эрих, покинув дом Бека 31 октября, принял решение взять на себя убийство Гитлера. Пытаясь как можно скорее получить результат от достигнутого в ходе контактов в Лондоне, братья поставили себя в весьма уязвимое положение, дав повод для критиков обвинять их после войны в том, что они допустили тогда серьезный просчет. Они не заметили, что переданное им Конвеллом Эвансом послание представляло собой выдержку из выступления Чемберлена в палате общин 12 октября 1939 года. На первый взгляд кажется почти мистическим, что не только они, но также и Остер и Бек не смогли распознать в этом документе выступление английского премьер–министра, которое вечером того же дня было передано на Германию по Би–би–си. Казалось, эти люди, как никто из немцев, должны были внимательно изучить буквально каждое слово, сказанное английским премьер–министром, касавшееся возможного достижения взаимопонимания между Англией и их страной. Дата «12 окт.», столь оригинально добавленная к посланию, казалось, должна бы послужить дополнительным намеком на то, что оба эти события связаны между собой. На это «добавление» следовало бы обратить особое внимание, поскольку, как получалось, между упомянутой датой, нанесенной на документ, и фактической передачей послания Конвеллом Эвансом прошло 13 дней.

Как ни странно, никто на связь между этими событиями внимания не обратил. Из этого наиболее ярые критики братьев Кордт сделали заключение, что братья организовали своего рода заговор как против своих товарищей, так и против истории. Братьев обвинили в том, что они умышленно привнесли нечто обыденное и даже смешное и нелепое в документ, где содержались крайне серьезные и далеко идущие обязательства со стороны английского правительства. Частью этого общего осуждения являлось и обвинение в подлоге, в пользу которого говорило то, в каком виде документ был напечатан в книге Кордта: налицо было отличие от оригинала. Как уже отмечалось, в напечатанном в книге документе отсутствует дата; имеются и другие ошибки и пропуски, но лишь две из них важны с точки зрения содержания документа.

Первая такая ошибка ослабляет воздействие содержащегося в документе послания и невыгодна как раз с точки зрения интересов самого Кордта: если в оригинале слова «без цели отомстить» подчеркнуты, то в напечатанном в книге варианте они не подчеркнуты. Другая ошибка состоит в том, что вместо сокращения HMG[106] в напечатанном тексте приведено сокращение NC[107]; это усиливает данный документ, придавая ему дополнительный вес за счет непосредственной личной поддержки премьера, и он воспринимается несколько по–иному, чем выступление Чемберлена в парламенте. Однако при внимательном изучении оригинала эта ошибка легко объясняется. Тот, кто составлял текст оригинала, вначале ошибочно написал в сокращении HMG вместо большой «H» маленькую «h». Ошибку он заметил, когда стал вписывать в документ дату – «12 окт.», которую он вписал другой ручкой и другими чернилами. Тогда он поправил маленькую букву на прописную, но сделал это очень неудачно: получилось, что первая буква – «H» – вроде как зачеркнута; «M» стала больше похожа на «N», а «G» стала напоминать «S» или «C» с характерным завитком внизу, как у «o» в слове «no».

В то же время нельзя не согласиться с некоторыми утверждениями Нэмира, в частности о том, что документ «не носил риторического или поучающего характера». Несомненно, братья Кордт несколько недооценили важность этого документа. Но одно дело недооценка, а совсем другое – умышленная и довольно неуклюжая попытка ввести в заблуждение. Если Эрих Кордт хотел ввести кого–то в заблуждение, не указывая дату документа в напечатанном в книге варианте, то зачем же он сохранил аршинных размеров буквы в факсимиле, которые легко можно было оттуда убрать? При выдвижении против Кордтов обвинений по существу игнорируются следующие моменты:

1. Если Кордты знали, что данное послание является выдержкой из выступления Чемберлена 12 октября, то они умышленно, во–первых, «подставляли» себя под разоблачение со стороны Бека, Остера и любого другого, кому они это послание показали; во–вторых, способствовали тому, что к этому вопросу было привлечено внимание, поскольку Тео Кордт упомянул об этом в своих показаниях в Нюрнберге, тем более что адвокаты Вайцзеккера пытались убедить Конвелла Эванса дать показания в ходе этого процесса; в–третьих, вновь подставили себя перед историками уже годы спустя, когда открыто подняли этот вопрос в выпущенной книге, о которой уже упоминалось.

2. Если Кордты подменили сокращение HMG на NC, они умышленно пошли на риск разоблачения: во–первых, со стороны своих товарищей по заговору, во–вторых, со стороны Конвелла Эванса и тех, кто за ним стоял; в–третьих, со стороны историков и других критиков книги Эриха Кордта.

Как бы то ни было, в то время Кордты, Бек и Остер либо не сумели ознакомиться с выступлением Чемберлена 12 октября, либо просто уже не вспомнили о нем, когда получили послание от Конвелла Эванса две недели спустя. Как утверждает Эрих Кордт, он, вполне вероятно, видел какую–то часть этого выступления в «голубой чуме» – как называли бюллетень с выдержками из иностранной прессы, который давали читать ограниченной группе сотрудников МИДа, поскольку эти сотрудники несколько побаивались читать его в рабочее время. Но оно просто «не отпечаталось» у него в памяти, и две недели спустя, получив послание от Конвелла Эванса, он об этом выступлении просто не вспомнил и, соответственно, не стал сличать текст обоих документов. Кордт при этом подчеркнул, что даже если бы он и сделал это, то его мнение о значении этого документа от этого не изменилось бы.

Однако, в каких бы общих фразах ни был составлен данный документ, трудно было ожидать чего–то другого в самом начале контактов – ведь изначально, уже совсем накануне войны, была достигнута договоренность лишь о том, что Конвелл Эванс встретится с Тео Кордтом на территории нейтральной страны. В то же время в этом документе проводилась четкая грань между режимом Гитлера и немецким народом, а также давалось прямое обязательство относиться к режиму, который будет установлен в Германии после Гитлера, с благородством и великодушием. В сущности, в своей речи Чемберлен подчеркнул, что его слова не являются пустой риторикой и что он искренне выразил в ней свои мысли о Германии и немецком народе. В связи с этим заявление Конвелла Эванса, что в послании содержится «торжественное обязательство», имело под собой основания. Конечно, можно поставить под сомнение разумность действий тех людей в Лондоне, которые считали, что, передавая послание именно в таком виде и таким образом, они поступают настолько аккуратно и осторожно, как этого требовало время. Ведь те, кому оно было адресовано в Германии, могли счесть такую манеру ведения дел небрежной и даже легкомысленной. Это, конечно, в данном случае было не так, но дало материал для аргументов тем, кто поставил под сомнение правоту германских адресатов этого послания, поскольку они восприняли его слишком серьезно.

Хотя положительных результатов от этих контактов оказалось весьма мало, связь между братьями Кордт и Ванситтартом через Филиппа Конвелла–Эванса продолжалась вплоть до начала германского наступления на Западе. 18 декабря 1939 года, 27 января, в середине февраля и в середине апреля 1940 года англичанин вновь встречался с Тео Кордтом в Берне. С каждой встречей чувствовалось, что атмосфера в Европе становится все более напряженной и что военный взрыв приближается; нетерпение в Лондоне все нарастает, а надежды на благоприятное развитие обстановки все уменьшаются. После третьей встречи Конвелл Эванс увез в Лондон письмо от Тео Кордта, адресованное Ванситтарту, датированное 18 февраля 1940 года, в котором выражалась просьба к Англии не дать перерасти военному конфликту в войну «до полного уничтожения противника» даже и в том случае, если наступление Гитлера на Западе не удастся предотвратить.

Во время последней встречи, состоявшейся в середине апреля 1940 года, англичанин подчеркнул, что немедленный вывод немецких войск из Польши может стать тем необходимым жестом доброй воли, который должно будет сделать новое правительство Германии. Тео Кордт, как его проинструктировал Бек, ответил на это, что если немецкие войска будут выведены из Польши, то страна немедленно будет оккупирована советскими войсками; поэтому германские войска следует вывести лишь тогда, когда подобной угрозы не будет существовать. Конвелл Эванс выслушал данное заявление крайне «сдержанно», что явилось отражением того, что в Лондоне к этим контактам относились со все возрастающим недоверием и подозрением. Это была последняя поездка Эванса в Швейцарию и его последняя встреча с кем–либо из братьев Кордт. Три недели спустя германское наступление на Западе уже разворачивалось.

Добровольная миссия Дж. Лонсдейла Брайанса

Во всех воюющих странах миллионы людей, напуганные началом войны, лелеяли надежду на то, что ее удастся остановить, пока она полностью не развернула свой страшный потенциал и не переросла в яростную борьбу не на жизнь, а на смерть. В Англии нашелся человек, который вызвался взять на себя ответственность за осуществление этой важнейшей задачи. Еще задолго до Мюнхена Дж. Лонсдейл Брайанс почувствовал, что над Европой все более нависает угроза войны. У него было много контактов в Германии, где он провел значительную часть времени в 1938 году. Реакция как официальных правительственных кругов, так и широких общественных слоев убедила его в том, что в европейских странах существуют искренние антивоенные настроения, которые будут сохраняться и укрепляться даже в случае формального начала войны.

Вернувшись 25 августа 1939 года из поездки на Дальний Восток, Брайанс прямиком направился в английский МИД, где встретил на лестнице лорда Галифакса, спускавшегося в компании нескольких сопровождающих. Разговор состоялся прямо на одной из лестничных клеток, и английский министр иностранных дел с симпатией и благожелательностью слушал Брайанса, пока тот излагал свои идеи и соображения. Как узнал позднее Брайанс, Галифакс сделал пометку об этой беседе, отметив, что был ею «весьма впечатлен».

Несмотря на благожелательное отношение со стороны Галифакса, его более ограниченные и не обладавшие широким взглядом на вещи подчиненные не последовали его примеру, в результате чего Брайансу пришлось преодолеть ряд хитрых препон с их стороны, прежде чем он смог осуществить поездку в Италию. Программу своей поездки Брайнс определил ясно и четко: войти в контакт с антинацистскими группами. Цель состояла в том, чтобы содействовать свержению нацистского режима и заключению мира с «устойчивым и представительным правительством» Германии.

Если исходить из того, что Провидению было угодно, чтобы поездка Дж. Лонсдейла Брайанса дала положительные результаты, то именно его вмешательством можно главным образом объяснить, что по приезде в Италию Брайанс встретил Деталмо Пирцио Бироли, который с недавнего времени стал пользоваться большим доверием Хасселя, ставшего впоследствии его тестем. Именно он попросил Бироли найти человека, который мог бы передать в Лондон послание от германской оппозиции. В результате Брайанс получил в конце 1939 года написанное Бироли письмо для передачи Галифаксу. В этом письме вновь озвучивались два основных момента, волновавших оппозицию: во–первых, необходимость обязательства со стороны союзников, что они не воспользуются в военных целях внутренней обстановкой в Германии в ходе и в результате переворота; а во–вторых, необходимость подтверждения готовности с их стороны заключить «справедливый» мир с новым правительством. К письму прилагалось заявление из пяти пунктов, раскрывавшее значение требования «справедливого» мира, особенно с точки зрения территориальных вопросов.

Вернувшись в Лондон, Брайанс вновь столкнулся с проблемой, как встретиться с Галифаксом. В конце концов его усилия были вознаграждены – Галифакс тепло его встретил и обещал «полное содействие по дипломатической линии» для проведения встречи Брайанса с Хасселем в Швейцарии. Для того чтобы обеспечить прикрытие для поездки Хасселя в Швейцарию, его супруга отвезла их сына, болевшего астмой, в швейцарский город Ароза, и, таким образом, у Хасселя появился более чем убедительный повод посещать этот город. Первая встреча между Брайансом и Хасселем в Арозе состоялась 22 февраля 1940 года. Надежды, которые возлагал англичанин на личность Хасселя, на его политический вес и влияние в Германии, позволили ему сказать Галифаксу, что это наиболее подходящий кандидат на пост министра иностранных дел Германии в правительстве, которое придет к власти после свержения Гитлера. В ходе беседы с Брайаном Хассель отметил, что было бы весьма важно, точнее сказать, необходимо, чтобы из Лондона был послан какой–то официальный сигнал, который бы ослабил опасения внутри Германии, что союзники могут воспользоваться в военных целях ситуацией, которая возникнет в стране в связи с конституционным переворотом. Не менее важно и обязательство со стороны союзников немедленно вступить в переговоры о мире с новым германским правительством. Брайанс заверил, что именно это и было подтверждено Галифаксом, который отметил, что использует все свое личное влияние и возможности, чтобы оба эти условия были приняты. При этом Брайанс сказал: «То послание, которое мне было поручено вам передать, очевидно, считалось настолько секретным и конфиденциальным, что было решено не передавать его в письменном виде». Хассель положительно оценил заботу о безопасности и желание проявлять максимальную бдительность, но при этом подчеркнул, что ему необходимо получить какой–то письменный документ, подписанный лично Галифаксом, чтобы он мог показать его своим друзьям. Это было бы крайне важно для успешного осуществления планируемого переворота. Если же передать письменный документ абсолютно невозможно, то тогда следует организовать соответствующее зашифрованное сообщение по радио. Даже и это будет гораздо более действенным, чем просто устное сообщение. Хассель подчеркнул, что в заговоре принимает участие один очень влиятельный генерал и что сэр Невиль Гендерсон, являвшийся до начала войны послом Англии в Берлине, очень хорошо поймет, о ком идет речь. Затем Хассель передал Брайансу бумагу с перечислением принципов, на основе которых, по мнению оппозиции, должен был быть заключен действительно прочный мир. Брайанс стал настаивать, чтобы Хассель подписал этот документ, и Хассель, вероятно памятуя о том, что он сам настойчиво добивался от Брайанса бумаги с подписью Галифакса, подписал график своих поездок, а также передал Брайансу подписанное им краткое сопроводительное письмо.

Брайанс вернулся в Лондон с понятным чувством достигнутого успеха. Ему казалось, что цепочка контактов между сторонами выстроена и теперь остается развивать и укреплять контакты по вновь созданному каналу, делая его, таким образом, все более надежным и прочным. Однако вскоре его постигло большое разочарование. Ему сообщили в английском МИДе, что Галифакс крайне занят в связи с предстоящим визитом Саммера Уэллса и поэтому ему следует представить отчет о своей поездке постоянному заместителю Галифакса сэру Александру Кэдогану. Встреча состоялась, причем Кэдоган отнесся к Брайансу весьма радушно. Брайанс передал Кэдогану послание Хасселя Галифаксу, которое находилось в запечатанном конверте, а также и другое послание – от Пирцио Бироли. Брайанс также сказал, что Гендерсон должен знать имя генерала, которого упомянул Хассель. Кэдоган высказал мнение, что Галифакс вскоре даст ответ, причем даже предложил отправить его до Парижа дипломатической почтой, поскольку французские полицейские сейчас проверяют всех приезжающих и уезжающих чрезвычайно тщательно, буквально обшаривая карманы.

Брайанс с надеждой прождал еще неделю, рассчитывая, что ему удастся встретиться с Галифаксом лично; однако его вновь вызвал Кэдоган. На этот раз, хотя замминистра и поблагодарил Брайанса за проделанную им работу, тот понял, что «наверху» было принято решение контакты по этому каналу прекратить. Кэдоган сказал, чтобы Брайанс еще раз съездил в Рим и Арозу, «чтобы убрать все хвосты». Короче говоря, вновь созданная цепочка контактов должна была прекратить свое существование раз и навсегда. О том, насколько мало интереса проявили к информации Брайанса, свидетельствует тот факт, что год спустя Гендерсон, отвечая на вопрос Брайанса, сказал, что к нему никто не обращался, чтобы узнать имя генерала, о котором столь много говорил Хассель.

Неудивительно, что у Брайанса было ощущение, что его не просто подвели, а фактически предали, поэтому в своей книге, посвященной этим событиям, он излил всю свою горечь и разочарование на «мидовских бюрократов», которые, по его мнению, умышленно сделали все, чтобы сорвать его усилия, направленные на скорейшее заключение мира. По мнению Брайанса, эти люди в силу догматизма и неумения широко смотреть на вещи посчитали, что Хассель и его друзья являются «предателями», с которыми противно иметь дело. Неудивительно, что профессиональные дипломаты в ответ стали называть Брайанса «выскочкой», который, нарушая все правила и традиции, «влез в огород» профессиональной дипломатии, «вторгся на дипломатическую кухню».

Конечно, упомянутые факторы сыграли свою роль, но было бы упрощением сводить все только к ним, игнорируя более глубокие и серьезные обстоятельства. Причины того, почему Кэдоган дал указание Брайансу свернуть установленные им контакты, которое Брайан затем просто проигнорировал, могут быть предметом целого отдельного исследования. Существует мнение, что главная причина состоит в том, что «нечто похожее уже было передано нашими официальными представителями тем же людям на другой стороне». Другими словами, те убедительные заверения, которые просил передать для германской оппозиции Хассель, были уже переданы. С учетом успешного завершения контактов между оппозицией и Англией через Ватикан это, несомненно, верно. Однако окончательный ответ из Лондона, полученный Мюллером, был ему передан за месяц до того, как Брайанс вернулся из Арозы; поэтому, очевидно, следует искать другие причины столь резкой перемены, которую ощутил Брайанс в ходе второй встречи с Кэдоганом.

Это было вызвано переплетением целого ряда факторов. К раздражению от действий «профана, сующего нос не в свои дела» добавился еще и аргумент о том, что дело фактически уже сделано, причем сделано профессионально по надежным, серьезным, проверенным и традиционным каналам. Также многое говорит за то, что отношение Англии к Германии в целом становилось все более и более жестким, что было отмечено и в ходе контактов через Ватикан в январе 1940 года. Настрой в Лондоне иметь дело с германской оппозицией все более и более ослабевал, поскольку проходили недели и месяцы, а никаким переворотом, о котором столь много говорили представители оппозиции, даже и не пахло. Англичане пока еще готовы были просто ждать; но они явно не собирались ломиться в дверь, которую в самый решающий момент никто им открывать и не собирался. Также, вероятно, они считали психологически опасным усыплять и расслаблять себя надеждами на легкий и скорый мир, когда жизнь требовала готовиться к суровым испытаниям настоящей войны.

Вторая и последняя встреча Брайанса и Хасселя состоялась в Арозе 15 апреля 1940 года. И хотя свидетельства обоих об этой встрече существенно отличаются друг от друга как по части ее содержания, так и по части расставляемых во время обсуждения акцентов, но они очень хорошо дополняют друг друга. Брайанс сообщил Хасселю, что, хотя Галифакс и одобрил указанные в послании Хасселя принципы, он не имел возможности передать письменное подтверждение на этот счет, поскольку уже сделал нечто подобное «неделю тому назад» по другому каналу[108].

Хассель ответил, что этот «другой канал» ему известен. «Однако это не то, что нам нужно», – сказал он. Хассель, безусловно, был в курсе, что за десять дней до этого разговора Браухич усомнился в какой–либо ценности переданного через отца Ляйбера послания, поскольку оно не было никем подписано. Брайанс, судя по всему, почувствовал облегчение, узнав, что Хасселю известно «о другом канале». Он признался Хасселю, что сразу сказал себе, что тот должен наверняка знать об этом канале, поскольку речь шла о действительно серьезном канале передачи исключительно важной информации. Хассель поинтересовался, не изменилась ли позиция англичан в связи с вторжением Гитлера в Скандинавию.

Брайанс подтвердил, что позиция Галифакса в принципе не изменилась. Однако в целом Хассель почувствовал, что в официальном Лондоне уже не надеются добиться мира путем смены режима в Германии.

Из свидетельств Хасселя видно, что Брайанс не был готов выполнить указания Кэдогана «сжечь все мосты» и «замести все следы». Он явно не хотел разочаровывать оппозицию и по–прежнему надеялся, что в будущем появится возможность возобновить контакты, когда для этого сложится более подходящая обстановка.

Пробный шар с запада: Миссия епископа Бергграва

В январе 1940 года был не только дан окончательный ответ официального Лондона в рамках ватиканских контактов; в этом же месяце в Германию был направлен еще один сигнал о возможности переговоров, поддержанный английским правительством, который, хотели того изначально или нет, достиг германской оппозиции. Первым, кто выдвинул подобную инициативу, был прелат норвежской лютеранской церкви епископ Элвинд Бергграв. Этот видный церковный деятель, который в период фашистской оккупации Норвегии стал всемирно известен своей стойкостью и мужеством, обратил на себя внимание своим выступлением перед студентами университета в Осло в самом начале фашистской оккупации Норвегии. Он говорил о возможностях достижения мира и подчеркнул необходимость восстановления независимости Польши и Чехословакии. В своей неустанной борьбе за мир он пользовался поддержкой со стороны Вайцзеккера, который познакомился с ним, когда работал в Осло, и продолжал теперь поддерживать контакты с Берггравом через посредника. Заявления епископа нашли положительный отклик и в Англии, что выразилось в том, что архиепископы Кентеберийский и Йоркский направили ему приглашение приехать в Лондон для встречи с ними.

В декабре 1939 года Бергграв отправился в Англию, где провел встречи как с упомянутыми священнослужителями, так и с лордом Галифаксом и его помощниками. В результате этих встреч было достигнуто соглашение провести конференцию с участием церковных руководителей Англии, Франции и Скандинавских стран в начале января 1940 года в голландском городе Зилвене. На этой конференции был принят документ, озаглавленный «Заявление присутствующих на конференции английских христиан», в котором говорилось, что хотя подписавшие заявление представляют только самих себя и не уполномочены говорить от имени «церкви или другого учреждения», однако они убеждены, что представляют мнение «многих христиан своей страны». Признавая, что союзники вступили в войну, «соблюдая моральные обязательства», в заявлении подчеркивалось, что они в то же время должны нести свою долю ответственности за тот «мировой грех», из которого вырос сегодняшний военный конфликт, поскольку Англия и ее союзники в 1919 году и после способствовали «возникновению в Европе «государства зла». Английские христиане высказались за проведение переговоров с Германией при том условии, что чехам, словакам и полякам будут гарантированы независимость и суверенитет. Конкретные условия мира должны быть выработаны на общеевропейской конференции с участием в том числе и этих народов.

С одобрения Галифакса документ был опубликован в «Лондон таймс» за 8 февраля 1940 года под рубрикой «Письмо в редакцию». Одновременно Бергграв отправился в Германию, чтобы передать в Берлине этот документ в Управление внешних связей германской церкви.

До тех пор, пока не будут рассекречены соответствующие английские внешнеполитические архивы, не представляется возможным с точностью утверждать, чего ожидали английские официальные круги от этой поездки Бергграва. Высший по иерархии орган германской церкви, которому послание формально было адресовано, полностью контролировался нацистами. Галифакс и его сотрудники не были, конечно, столь наивны, чтобы надеяться, что этот документ будет передан в другие церковные структуры, которые более связаны с народом и пользуются большей независимостью, для того чтобы получить их отзывы и комментарии. В то же время навряд ли можно предположить, что это послание было своеобразным приглашением к переговорам Гитлеру.

В конце января 1940 года англичане дали свой окончательный ответ в рамках ватиканских контактов, в котором устранение фюрера ставилось в качестве обязательного условия заключения мира на благоприятных для Германии условиях.

В этой связи имеется определенная логика в предположении – которое на первый взгляд может показаться слишком уж хитроумным, – что послание изначально предназначалось для противников нацистского режима. Бергграв, как, возможно, и предполагалось заранее, не сумел передать этот документ в высший орган германской церкви. Епископ Хёкель, к которому Бергграв обратился, просто побоялся принять такой документ. Действуя далее, вероятно, уже по собственной инициативе, Бергграв решил обратиться к своему другу Вайзцеккеру и сразу обнаружил, что тот готов работать с этим посланием. Они обсудили вопросы, связанные с заключением мира, в ходе встреч 14 и 16 января 1940 года; причем Вайзцеккер очень просил Бергграва продолжать его усилия по достижению мира. «Он говорил о мире, – свидетельствовал впоследствии Бергграв, – который приведет к свержению Гитлера».

Он писал своей жене:

«Рад, что удалось поговорить с Вайцзеккером; как и всегда, он показал себя глубоким и умным собеседником. Меня больше всего поразило то, насколько он подавлен и обескуражен. Он не видит никакой надежды на благоприятное развитие событий. Как и Галифакс, он импульсивно воскликнул: «О, если бы мы могли остановить эту войну!.. Другие не понимают, что такое диктатура, – сказал он, – не понимают, что это значит, когда один человек решает все». Ему казалось, что все безнадежно, и он не видит выхода. «Что бы мы ни пытались сделать, все это бесполезно. Страшно, что правительство (фюрер) управляет, руководствуясь своими собственными интересами, а не интересами нации. Спросите любого немецкого солдата, и каждый скажет, что он жаждет мира. Но нам в то же время приходится терпеть и продолжать войну».

Вайцзеккер передал Бергграву следующее личное послание для Галифакса:

«Мы должны продолжать бороться за мир, работать на его достижение. Вода камень точит. Нельзя называть что–то бессмысленным и бесполезным только потому, что так кажется сейчас. Мы должны осознать ту страшную ответственность, которая ляжет на нас, если мы не сделаем того, что мы могли бы сделать, причем безо всякого ущерба. В настоящее время мы по–прежнему ходим по кругу».

27 января Бергграв вернулся в Лондон, где дважды встречался с Галифаксом. Он отметил, что сказанное им представляет собой послание непосредственно от Вайцзеккера, хотя и является строго конфиденциальным. Английский министр иностранных дел обещал немедленно довести до сведения военного кабинета стенограмму изложенного Берггравом послания вместе с его комментариями по этому поводу. Хоть Галифакс и не стал высказывать свою личную точку зрения, у Бергграва сложилось впечатление, что условием обсуждения с Германией основ мира является восстановление независимости Чехословакии и Польши и что, по мнению англичан, в Германии есть люди, которые готовы предпринять шаги к тому, чтобы свергнуть Гитлера.

Как представляется, навряд ли можно рассматривать как совпадение тот факт, что спустя всего день или два после встреч Бергграва с Галифаксом английский посол в Ватикане сэр д'Арси Осборн получил инструкции передать папе заверения об отсутствии намерений не использовать внутренний кризис в Германии в связи с переворотом в целях достижения военного преимущества, о чем так просила оппозиция. Независимо от того, надеялся ли изначально Лондон, что привезенный Берггравом в Берлин документ просочится в конце концов к оппозиции, тот факт, что столь внушительная фигура, как заместитель министра иностранных дел Германии, был среди тех, чьи планы по заключению мира предусматривали свержение Гитлера, не мог не повлиять на принятие в Лондоне столь важного решения, какое было передано через Осборна германской оппозиции. Таким образом, миссия Бергграва, хотя точно и нельзя сказать в какой степени, судя по всему, внесла некоторый вклад в то, что ватиканские контакты на самом пике своего развития дали благоприятный результат.

Глава 6

Кризис в октябре–ноябре 1939 года

Оглядываясь назад, в октябрь 1939 года, те немногие участники оппозиции, которые пережили войну, часто говорили об этом периоде как о длинном, нескончаемом кошмаре. На заднем плане все время маячила угроза планируемого Гитлером наступления на Западе. Если бы он его начал, это означало бы, что последний путь к политическому отступлению был бы окончательно перекрыт. Каждый сохранившийся документ того времени, каждое свидетельство погибших, успевших передать его через нацистских тюремщиков или своих друзей, свидетельствуют о том, что практически общим в то время было мнение – столкновение на Западе должно быть предотвращено всеми имеющимися средствами и возможностями.

Уже в самом начале месяца наиболее активно настроенные участники Сопротивления развили бурную деятельность. Это касалось и политического сектора, где контакты между различными оппозиционными группами быстро превращались в фактически единый фронт, объединявший людей различных политических взглядов – от правых до умеренно левых. Молодые дипломаты, группировавшиеся вокруг Вайцзеккера, полностью разделяли мнение своего руководителя и наставника относительно необходимости свержения нацистского режима. В военных кругах особенно активно действовала группа Остера. Выдвинутым на передний план в ОКХ был представитель групп Остера– Вайцзеккера Гроскурт, который возглавлял отдел по особым поручениям. И группа Остера, и Гроскурт могли, в свою очередь, полагаться на постоянную и искреннюю поддержку со стороны заместителя Гальдера, главного квартирмейстера, генерал–лейтенанта фон Штюльпнагеля, а также полковника, позднее генерал–квартирмейстера Эдуарда Вагнера. Военных, разделявших взгляды оппозиции, можно было встретить в армейских группировках, развернутых на западном направлении, или среди их командного состава. Важное значение имело и то, что практически все участники оппозиции единодушно признавали ее военным лидером генерала Бека и выражали ему полную преданность и высочайшее уважение. Некоторые с меньшим единодушием признавались, что гражданским лидером оппозиции является Герделер.

Если не считать довольно ограниченного числа ресурсов по линии абвера в таких областях, как связь, командировки и использование иностранной валюты, у сложившегося конгломерата из различных оппозиционных групп совершенно не было сил и средств для осуществления военного переворота. Им оставалось использовать все свое влияние для оказания воздействия на двух измученных людей – Браухича и Гальдера, а также на некоторых командующих силами, развернутыми на Западе. Все обсуждения и действия, предпринимаемые в тот период, были направлены в конечном итоге на то, чтобы побудить наконец этих людей к действию. Все призывы к этому разбивались о стену аргументов, которой Браухич и Гальдер пытались отгородиться от подобных призывов. Донаньи однажды сгруппировал все их отговорки в четыре главных аргумента:

1. До тех пор, пока диктатору сопутствует успех, немецкий народ, оболваненный пропагандой, не поддержит выступление против режима; это будет означать, что попытка переворота приведет к гражданской войне, которая разразится в ходе уже идущего военного конфликта.

2. Противник использует предоставившуюся возможность для того, чтобы навязать Германии невыносимо тяжелые условия мира.

3. Независимо от того, увенчается попытка переворота успехом или нет, она даст основания к возрождению легенды об «ударе ножом в спину», согласно которой все участники переворота будут заклеймены как предатели, которые украли у Германии победу.

4. Преградой для участия рядовых военных в заговоре является присяга, которую они принесли лично Гитлеру; поэтому необходимо, чтобы приказы исходили от «законного» командования, поскольку только такие приказы солдаты смогут выполнять с уверенностью и без чувства внутреннего сомнения.

Именно на эти аргументы Донаньи и его друзья всегда натыкались, как на стену; они пытались сделать все, чтобы пробиться сквозь нее, но им, увы, слишком часто приходилось отступать с отчаянием и подавленностью. Они надеялись раскрыть всем глаза на сущность гитлеровского режима, используя материалы о его преступной деятельности, собранные Донаньи, которых уже накопилось огромное количество, и оно постоянно росло; для этих же целей оппозиция использовала документы и материалы, собранные Гроскуртом в ОКХ и Кордтом в МИДе. Предполагалось осуществить массовое воздействие на общественное мнение при помощи этих документов; специально отобранные из них должны были быть опубликованы в ходе переворота. Как уже отмечалось, Донаньи принес с собой из министерства юстиции досье о зверствах нацистов, озаглавленное «Хроника»; этот материал ему регулярно и заботливо передавал симпатизировавший оппозиции министр юстиции Гюртнер. В досье содержалось множество свидетельств преступной деятельности нацистов: как нацистской партии в целом, так и отдельных ее звеньев и структур. Самым тщательным образом были собраны материалы и доказательная база об убийствах и покушениях на убийство как внутри концлагерей, так и за их пределами; о валютных махинациях, спекуляциях и другой противоправной деятельности и преступного использования служебного положения в личных целях со стороны нацистских гауляйтеров; о призывах Геббельса к погромам; об огромном количестве самых грязных и отвратительных деяний, в которые была вовлечена молодежь из гитлерюгенда. Накапливалось все больше информации о бесчеловечном отношении к заключенным, а также о зверствах, творимых в Польше. Небе поставлял информацию о различных преступных деяниях и злоупотреблениях нацистов, собираемую им среди непосредственного окружения Гиммлера, а граф Гелльдорф получал подобную информация, используя возможности полиции Берлина, которой он руководил. Из всего этого информационного потока Остер делал выборку, которая составляла содержание постоянно выпускаемой текущей скандальной хроники, затем передаваемой Гроскурту для распространения в ОКХ, а также среди командного состава частей Западного фронта.

Преступления в Польше

Проблема оккупационной политики в Польше была весьма чувствительной для нацистского режима уже хотя бы потому, что включала в себя и вопрос о том, какую роль и ответственность за нее должны были взять на себя военные. Ведь при проведении оккупационной политики в Польше были практически пересмотрены традиционные взгляды на то, какими являются функции, а также область и масштабы ответственности военных на оккупированной территории. Проводимая политика явно контрастировала с соответствующей политикой времен Первой мировой войны, когда было общепринятым считать, что преобладающий контроль на оккупированной территории осуществляют военные, причем как в военной, так и в гражданской областях. Ответ на этот вопрос, только внешне кажущийся загадкой, был на самом деле очень прост: Гитлер просто не доверял военным, считая, что они не в состоянии проводить ту политику, которую он обоснованно считал необходимым условием провозглашенного им «расширения жизненного пространства» и «очищения» захваченной территории от «биологического мусора в виде недочеловеческих отбросов» для освобождения места для немцев. Первым шагом на этом пути было уничтожение наиболее образованных и культурных слоев польского народа – то есть его цвета, чтобы подавить у оставшихся всякое желание к сопротивлению, вызвать полную апатию и безразличие к собственной судьбе, что фактически означало бы отказ от борьбы за выживание. Еще в начале 1936 года Вайцзеккер предвидел все те ужасы, к которым приведет политика Гитлера, если ей дадут возможность осуществляться. Когда Буркхардт в беседе с ним мрачно заметил, что война в Испании зажгла костер, который далее будет только разгораться, Вайцзеккер горячо воскликнул: «Его необходимо погасить, поскольку если начнется всеобщая война, то это приведет к таким ужасным преступлениям и бедам, ущерб от которых не возместит никакая победа, и жизнь уже нельзя будет вернуть в то нормальное русло, как до этого. Необходимо пытаться выиграть время и делать все для этого… Мы должны всячески затруднять, тормозить опасное развитие событий, создавать препятствия на пути, ведущем к войне, стараться «заморозить» и «подвесить» ситуацию, – тогда, быть может, удастся переждать, пока это «созвездие кошмара» пройдет стороной».

В основе конфликта Гитлера с его генералами лежали политические причины. Поначалу военных привлекало к нему то, что он, как они считали, в большей степени руководствуется национальными интересами, чем раньше. И хотя Гитлер пытался поставить военных в положение, когда они должны были лично чувствовать себя обязанными ему, получая различные материальные блага и воинские звания, Гитлеру все же не удалось до конца покончить с теми традициями, взглядами и предрассудками, которые были характерны для военной касты. С точки зрения проявления гражданского мужества военные зачастую уступали в смелости представителям других общественных слоев; Гитлеру легче было их подкупить, запугать или просто игнорировать. Однако он не сумел добиться того, чтобы они стали приверженцами национал–социализма, а только это могло быть гарантией их готовности осуществлять те действия и меры, которые считались для военных недопустимыми с точки зрения их традиций и взглядов. Гитлер предвидел, что они будут оказывать противодействие в отношении тех крайних мер, которые он наметил, и всячески стараться саботировать. Единственный выход поэтому состоял в том, чтобы вывести из зоны ответственности военных те вопросы, которые традиционно на оккупированных территориях решали именно они. Позже Гитлер мог поздравить себя с проявленной им проницательностью; ведь он прямо обвинил ОКХ, что оно пытается заставить солдат воевать по «церковному уставу». «Если бы не мои части СС, – признавался он в 1942 году, – сколько бы дел остались несделанными».

Для военных не было неожиданностью, что в случае войны сфера их влияния на оккупированных территориях будет существенно сокращена. В ходе оккупации Австрии военные были лишены таких властных полномочий, как право на арест и суд; правда, следует отметить, что захват Австрии был подан не как оккупация, а как образец «возвращения исконно немецкой территории» военными средствами. При захвате Чехословакии в марте 1939 года властные административные полномочия на территории Богемии и Моравии (Чехии) формально принадлежали военным, но фактически ими обладали также подразделения гестапо и СД, которые, вступив на захваченную территорию практически вслед за военными, сразу приступили к выполнению своей страшной работы. С учетом этого опыта Браухич при активной поддержке Кейтеля настаивал на том, чтобы все властно–административные полномочия на захваченной территории во время польской кампании принадлежали военным. Так формально и произошло, однако полномочия военных были ограничены положениями «Закона об обороне рейха» от 4 сентября 1938 года. В соответствии с этим законом, главнокомандующий сухопутными силами осуществлял контроль за территорией лишь в районах проведения военных операций, а перечень таких районов определялся главнокомандующим вермахтом (всеми вооруженными силами) – то есть лично Гитлером. В любом случае части гестапо и СД, вошедшие на территорию вместе с армией, получали непосредственные указания от Гиммлера, хотя район боевых действий и находился под контролем и юрисдикцией Браухича. Пока шли военные действия, особых трений и проблем не возникало, хотя иногда и бывали довольно скандальные исключения. Вот один из таких случаев, о которых стало известно позже. Карательное подразделение во главе с пользовавшимся дурной славой группенфюрером фон Вёрчем осуществляло настолько беспрецедентные зверства, что военные вышвырнули его из зоны военных действий[109].

И хотя в тот момент зверства нацистов носили еще ограниченный характер, наиболее информированные и дальновидные военные хорошо поняли уже тогда, что в недалеком будущем именно массовые зверства и преступления на оккупированной территории станут серьезной проблемой для военных и поводом для их серьезной обеспокоенности. Мы, вероятно, никогда точно не узнаем, в какой степени этот вопрос был затронут в выступлении Гитлера в Бергхофе 22 августа 1939 года, когда он объявил о своих планах относительно Польши. С другой стороны, имеются весьма достоверные, хотя и краткие свидетельства на этот счет в дневниках Гальдера и Гроскурта. Присутствовавший при этом выступлении Гальдер записал в своем дневнике, в частности, такие разящие и режущие слух слова: «Уничтожение Польши – уничтожение ее воли к жизни». Цель, по словам Гальдера, была сформулирована лишь одна – полностью уничтожить противника, используя для этого все методы, включая и самые новые. Для достижения этого следует быть «суровыми и беспощадными» и «заставить себя забыть о всякой жалости в любых ее проявлениях». Гроскурт, которому Канарис предоставил возможность ознакомиться в течение двух часов с записями в своем дневнике, сделанными в связи с выступлением Гитлера (на котором Канарис, как и Гальдер, естественно, присутствовал) и которые являлись своего рода программой противодействия замыслам главаря нацистов, практически подтверждает свидетельства Гальдера. Гитлер заявил: «Война должна вестись до полного уничтожения Польши, и вести ее следует с величайшей жестокостью, не останавливаясь ни перед чем. Речь идет не о захвате территории, а о полном уничтожении жизнеспособности страны».

Несомненно, Вильгельм Канарис с самого начала хорошо представлял себе, чего следует ожидать в дальнейшем, поэтому он дал указания агентам военной разведки быть начеку и тщательно собирать и сообщать ему всю информацию о грязных и непотребных действиях нацистов, какая им станет известна, будь то события, непосредственно разворачивающиеся у них на глазах, либо сведения, полученные из других источников. В это же время Канарис тщательно следил как за текущей деятельностью СС, так и за разработкой их планов на будущее. 9 сентября он поручил Гроскурту проинформировать своего вышестоящего начальника генерала Курта фон Типпельскирха, главного квартирмейстера 4–го отдела (отвечавшего за оценку состояния противника), о том, что метал гром и молнии в отношении военного командования за то что оно не проявляет достаточной жесткости и решительности по отношению к польскому населению. Военно–полевые суды ежедневно выносили смертные приговоры по тому или иному поводу примерно двумстам полякам; однако и это посчитали недостаточным. Гейдрих требовал положить конец подобной «негодной практике» и расстреливать и вешать людей вообще без суда: «Мы пощадим простых жителей, однако вся знать, все священники и все евреи должны быть уничтожены. Когда мы возьмем Варшаву, я покажу вместе с военными, как это сделать».

На Типпельскирха сообщение Гроскурта произвело сильное впечатление; он переслал этот материал Гальдеру вместе со своими комментариями. Но для начальника штаба сухопутных сил в этом сообщении не было ничего нового. За линией фронта, на занятой территории уничтожение польского населения идет уже в таких масштабах, сказал он, что командованию сухопутными силами придется, вероятно, решительно вмешаться и положить этому конец. Гитлер и Геринг решили уничтожить и истребить польский народ. Остальное (из сказанного Гальдером?), по словам Гроскутра, нельзя не только записать, но даже и помыслить об этом.

1 сентября 1939 года Браухич выпустил воззвание к польскому народу, в котором торжественно провозглашалось: «Вооруженные силы Германии не считают мирное население Польши своим врагом. Все положения и нормы международного права будут безусловно уважаться и выполняться». В своем отношении к мирному населению германская армия в значительной степени выполняла эти обязательства, чего никак нельзя сказать о подразделениях СС, вошедших в Польшу вместе с вермахтом; также мало что свидетельствовало об «энергичном вмешательстве» со стороны военных, чуть ли не обещанном Гальдером. Канарису лишь оставалось попытаться заручиться поддержкой ОКВ в этом вопросе. 12 сентября 1939 года он позвонил Кейтелю, правда, скорее всего, просто для очистки совести, чем с серьезной надеждой оказать какое–либо реальное воздействие на главного лакея Гитлера[110].

«Я отметил, – записал Канарис в своем дневнике, – что мне известно о планируемых в Польше массовых казнях, в особенности о планах истребления знати и духовенства». Далее Канарис высказал опасение, что во всем мире ответственность за это будет возложена на вермахт, поскольку все это будет происходить у него на глазах. Кейтель в ответ лишь сказал, что Гитлер уже принял решение и Браухичу было разъяснено, что если вооруженные силы хотят быть в стороне от всего этого, то они должны смириться с тем, что вся работа будет проделана СС и гестапо, и не мешать им.

Руководство СС было фактически против того, чтобы устанавливались какие–либо сроки для окончания польской кампании. 19 сентября 1939 года Гейдрих сообщил полковнику Вагнеру о предстоящей «зачистке» евреев, интеллигенции, духовенства и знати, подчеркивая при этом, что стоящая перед СС задача должна быть доведена до сведения армии. Вагнер немедленно доложил об этом Гальдеру, который сделал следующую запись в своем дневнике: «Армия настаивает на том, чтобы зачистка была завершена до того времени, пока армия не покинула страну и власть не перешла в руки устойчивой и стабильной гражданской администрации. Начало декабря».

Из этого и других свидетельств может показаться, что, хотя Гальдер и Браухич и были в курсе тех ужасных событий, которые происходили в Польше, они старались не касаться этой темы, чтобы не поставить себя в затруднительное положение. Что касается Гальдера, то такой вывод по отношению к нему во многом был бы несправедлив. Его действия объяснялись, по крайней мере тем, что, по его мнению, еще не наступило время для переворота, поскольку речь могла идти только о свержении Гитлера, который отдавал соответствующие приказы Гейдриху. Также, давая трехмесячный срок до перехода власти в руки гражданской администрации, Гальдлер оставлял определенное время для того, чтобы постараться предпринять соответствующие меры и шаги. Что же касается того, что сделанная запись в дневнике может показаться довольно бесчувственной, с учетом того, что происходило в Польше, то следует помнить, что это был служебный дневник, который был не местом для выражения каких бы то ни было чувств, в том числе и по этому поводу. Является весьма распространенной ошибкой сравнивать сохранившиеся документы оппозиции с личным дневником Гроскурта, в котором он мог себе позволить дать выход своим чувствам и высказать все, что он думал по поводу тех или иных отвратительных деяний нацистов. Особенно это касается дневника Гальдера, который лежал в открытом виде на его рабочем столе и, соответственно, в котором он не мог делать записи, выражающие его чувства или содержащие морально–этические оценки происходящего, тем более если что–то вызывало у него откровенное отвращение и возмущение. Противоположным примером является дневник Канариса, из которого случайно сохранились лишь отдельные выдержки, которые показывались им его сотрудникам. Цель этого дневника, который когда–то был весьма объемистым, состояла в том, как Канарис часто говорил друзьям, чтобы показать, «как преступно начиналась война и каким некомпетентным и непрофессиональным было осуществляемое Гитлером руководство».

Канарис в основном записывал в дневник то, что видел или слышал, стараясь избегать каких–либо личных оценок. Поэтому, когда его дневники попали в руки тех, кто арестовал его после попытки покушения на Гитлера 20 июля 1944 года, они принесли им мало пользы. Также следует иметь в виду, что те документы, которые не были уничтожены членами оппозиции, были менее компрометирующими их в глазах режима и в значительно меньшей степени раскрывали их планы и мысли по сравнению с теми документами, которые были уничтожены. Поэтому их содержание более «будничное»; там нет слишком ярких и образных оценок и интересных мыслей, а также слишком жесткой и откровенной критики.

Безусловно, ОКХ было в курсе тех зверств и преступлений, которые обрушились на польский народ, ежедневно принося ему неисчислимые бедствия и страдания. Информация в ОКХ поступала напрямую от полковника Вагнера, в подчинении которого находилось в том числе и Управление военной администрации. Руководитель этого ведомства полковник Шмидт фон Альтенштадт, одним из сотрудников которого был граф Клаус фон Штауфенберг, уделял большое внимание сбору информации о деятельности СС в Польше. Ясно, что речь шла и об информации, которая не сообщалась в официальных сводках, направляемых СД в это ведомство.

Другой информационный поток шел по линии абвера. Канарис лично посетил ставку командования генерала Листа на юге Польши в сентябре 1939 года, где узнал о массовом истреблении евреев в этом районе. Рассказывавший ему об этом начальник войсковой разведки с возмущением и презрением говорил о тех, кто «демонстрировал свою «смелость» на беззащитных людях» вместо того, чтобы сражаться на фронте. После этого Канарис направил указание всем отделениям абвера еще более активно выполнять ранее данное им распоряжение и срочно информировать его о любых «действиях, превышающих военную необходимость», под которыми недвусмысленно подразумевались зверства и беззакония. Материалы на эту тему в виде устных сообщений, фотографий и кинохроники поступали буквально пачками. Наиболее впечатляющие из этих материалов использовались Канарисом для оказания воздействия на тех военных, которых он хотел побудить к более активным действиям по организации и осуществлению переворота.

Гальдер и Браухич со все возрастающим подозрением воспринимали информацию о зверствах в Польше, получаемую с Тирпиц–Уфер; по их мнению, этот «информационный вал» представлял собой умышленное преувеличение и сгущение красок. Для того чтобы узнать действительную обстановку на оккупированной территории, Гальдер направил в Польшу майора Коссмана. Коссман вернулся 29 октября 1939 года и подтвердил самые худшие предположения; он был настолько потрясен и обескуражен, что заявил по возвращении, что намерен сразу же уволиться из армии, как только окончится война. Таким образом, даже если Гальдер и Браухич пытались «замести сор под ковер», они не могли не знать о его наличии. Давление на ОКХ одновременно с нескольких сторон содействовало тому, что главное командование сухопутных сил предприняло попытку восстановить на Востоке контроль военных на оккупированных территориях в соответствии со всегда существовавшими традициями. 17 октября в 13.00 Вагнер позвонил Кейтелю и представил список требований относительно «сохранения военной администрации». Если суммировать, эти требования сводились к трем основным пунктам: во–первых, высшие властные полномочия должны принадлежать главнокомандующему сухопутными силами, причем они не могут быть ограничены посредством предоставления особых полномочий другим ведомствам; во–вторых, назначение гражданских должностных лиц должно производиться только главнокомандующим по представлению соответствующих министерств и руководителя гражданской администрации; в–третьих, любые принудительные перемещения населения могут осуществляться только по согласованию с главнокомандующим сухопутными силами или командующим Северо–Восточной группой войск при должном учете военных потребностей и требований военной обстановки.

Эти требования были сугубо профессиональными, и могло показаться, что вызваны они были опасениями лишиться властных полномочий и их главная цель состоит в том, чтобы эти полномочия защитить. Нет вроде бы и намека на то, что эти требования направлены на то, чтобы пресечь грабежи и массовое истребление населения, творимые СС. Однако с учетом тех споров и трений по этому вопросу, которые «за кулисами» происходили в ОКХ, вполне можно предположить и даже утверждать, что главной целью этих требований являлось поставить под контроль деятельность СС.

Сам Гитлер сразу понял, в чем дело, – под угрозой оказалась вся его политика в отношении Восточной Европы. Предложения ОКХ фактически лишали его прикрытия, и это было главное, независимо от того, какие цели преследовались ОКХ при выдвижении данных предложений. До сих пор вся ответственность за действия, осуществлявшиеся в Польше по приказу Гитлера, брала на себя СС. Это касалось и командного и рядового личного состава СС; именно так воспринимали ситуацию и военные[111].

Теперь Гитлер перенес главный огонь на ОКХ. Вагнер, вернувшийся в Цоссен 17 октября, когда день уже клонился к вечеру, и докладывавший обстановку Браухичу, был срочно вызван к телефону и получил приказ немедленно вернуться в рейхсканцелярию. Из–за густого тумана и плохого освещения он добрался до рейхсканцелярии лишь к восьми вечера, когда совещание, на которое его вызвали, уже закончилось и все расходились.

О том, что говорил на совещании Гитлер, Вагнеру подробно рассказал Кейтель. Несомненно, перед своим выступлением фюрер тщательно обсудил и хорошо все обдумал, поэтому говорил он ясно и без всяких двусмысленностей. Предложения военных должны быть решительно отвергнуты. Армия, сказал Гитлер со зловещей усмешкой, должна быть только рада, что на нее не возлагается ответственность осуществить то, что он задумал. «Жестокая расовая борьба не может определяться никакими законами. Поэтому методы, которые мы применяем в этой борьбе, «не могут быть совместимы с принципами, которыми мы руководствуемся в обычной жизни». Территория Польши должна быть превращена в «площадку для сброса поляков и евреев» из районов, непосредственно захваченных Германией. Их жизненный уровень должен быть предельно низким, достаточным лишь для того, чтобы можно было эксплуатировать их трудовые ресурсы. Не стремясь превратить Польшу в «идеальную модель» реализации своих планов, Гитлер в то же время хотел, чтобы «польское управление»[112] применялось на захваченной территории самым активным образом. Будет сделано все, сказал он, чтобы не допустить возникновения новой интеллигенции, которая смогла бы стать лидирующей группой. «Я надеюсь, – сказал в заключение Гитлер, – что в течение двадцати лет тяжелый труд, голод и эпидемии завершат свою дьявольскую работу».

Отныне у тех, кто занимал высокие командные должности в Цоссене, не могло оставаться никаких иллюзий, если раньше они и были. Гитлер четко и ясно сформулировал свою политику, и теперь все должны были ее решительно поддержать и безоговорочно ей следовать, включая тех, кто раньше колебался относительно ее поддержки. Не только предложенная военными программа, но также и воззвание Браухича от 1 сентября 1939 года были полностью отвергнуты Гитлером и фактически аннулированы. Подручным дьявола надлежало теперь слепо выполнять все его указания без каких–либо раздумий и угрызений совести[113].

Армии было сказано заниматься только своим делом; и именно подобный подход был сразу же продемонстрирован генерал–полковником Иоганном Бласковицем, как только он был назначен 23 октября 1939 года командующим восточной группой войск. В выпущенном им главном приказе («приказе дня») от 26 октября 1939 года он доводил до сведения своих войск, что «восточная армейская группировка должна выполнять исключительно военные задачи, не вмешиваясь в вопросы управления и внутренней политики». Как солдат, педантично, точно и беспрекословно выполняющий приказ, Бласковиц начал действовать в соответствии с провозглашенным Гитлером разделением полномочий; при этом он имел очень смутное представление о том, к каким последствиям это приведет. Однако он был достаточно осторожен, чтобы постараться обезопасить себя от СС, и разместил свою ставку командования в местечке Шпа, посреди леса, где раньше проходила царская охота. Огородившись блокпостами на прилегающих дорогах и полевой артиллерией, он обеспечил себе некоторые гарантии «уединения» и свободы передвижения.

Последующие недели «просветили» Бласковица, открыв ему глаза на многое, что стало для него тяжелым и неприятным откровением. На него буквально посыпались протесты и возмущение со стороны его подчиненных, причем самых разных рангов. Охваченные отвращением простые солдаты покидали расположение своих частей, чтобы доложить ему о тех ужасных сценах, свидетелями которых им пришлось быть.

Потребовалось некоторое время, чтобы Бласковиц понял, что все это делается по приказам «высших инстанций». Сначала он возлагал вину за происходящее только на СС. Многочисленные злоупотребления, совершаемые нацистами в Германии в обход гражданских властей, что стало составной частью существовавших в Третьем рейхе порядков, говорили о том, что такое вполне возможно и никак не кажется невероятным. Комендант района Кракова генерал Улекс, охваченный возмущением и негодованием, клеймил «постоянно множащиеся акты насилия со стороны полицейских сил, которые настолько демонстрируют полное отсутствие человеческих чувств и морали с их стороны, что уместно говорить о превращении людей в животных». Единственным выходом из данной ситуации, которая «позорит и чернит достоинство всей германской нации», является немедленный роспуск полицейских сил и увольнение всех их должностных лиц как на местном, так и на высшем уровне, имея в виду в данном случае Гиммлера и Гейдриха.

Лишь со временем Бласковиц узнал, что приказы о подобных действиях были отданы на еще более высоком уровне.

Бласковиц был типичным простым солдатом, обладавшим довольно ограниченным кругозором и мировоззрением и совершенно не интересовавшимся политикой. Он был одним из немногих военных такого ранга, которых оппозиция даже не пыталась привлечь в свои ряды. Но он был мужественным и честным человеком, и его чувство ответственности не позволяло ему молчать и оставаться в стороне. Руководствуясь этими побуждениями, он вначале направил в ноябре 1939 года, строго по служебным каналам, меморандум, адресованный Браухичу, а также командующим войсками западной группировки. Стараясь избегать в своем меморандуме взывания к человечности и состраданию, Бласковиц сделал акцент на том, что происходящее наносит чисто практический вред – в частности, затрудняет поддержание на должном уровне порядка и дисциплины, а также сохранение минимальной численности оккупационных сил, препятствуя их сокращению и т. п.[114]

Перечисление содеянного произвело очень сильное впечатление в Генеральном штабе, где этот документ буквально ходил по рукам. Браухич, как всегда не видя бревна в своем глазу и не желая брать на себя принятие решения, направил документ Гитлеру с армейским адъютантом капитаном Энгелем. 18 ноября 1939 года Энгель записал в своем дневнике, что сначала Гитлер реагировал спокойно, читая документ, но потом он стал все более и более распаляться и в конце концов разразился своей традиционной тирадой относительно «детского настроя» со стороны военного командования. «Мы на войне! – возмущенно и напыщенно кричал он. – Ее не ведут методами Армии спасения. Я всегда был уверен, что генерал Бласковиц не заслуживает доверия; его следует освободить от занимаемой должности, поскольку он ей не соответствует».

Неизвестно, что из всего сказанного дошло до Бласковица. Однако он не позволил запугать себя, и его и так уже имевший место конфликт с генерал–губернатором того, что осталось от Польши, Гансом Франком и руководителем СС и полицейских подразделений на оккупированной территории группенфюрером Крюгером только еще больше разгорелся. Когда Браухич посетил его в Шпале 15 февраля 1940 года, у Бласковица на руках был уже второй меморандум, в котором на этот раз он дал полную и весьма резкую оценку происходящему именно с моральной точки зрения. Меморандум буквально извергал гром и молнии и был пронизан яростью по поводу происходящего в Польше: «Самым большим вредом и самой большой опасностью для всего организма германской нации является то, что те события, которые сейчас происходят, уже сейчас заражают его неизмеримой и неимоверной жестокостью и моральным разложением и упадком, в результате чего в течение самого короткого времени эта зараза распространится, подобно чуме, по всему организму и поразит весь тот бесценный человеческий материал, который представлен в немецком народе». Рассказав Браухичу о письме генерала Улекса и приведя несколько выдержек из него, Бласковиц добавил, что отношение в армии к СС и полиции «колеблется между презрением и ненавистью. Каждый солдат испытывает презрение и отвращение в связи с этими преступлениями… Он не понимает, как такие вещи могут оставаться безнаказанными, особенно если они происходят, можно сказать, под его защитой».

Может показаться странным, что такой текст вышел из–под пера простого солдата, для которого и подобный стиль, и подобные умозаключения весьма нехарактерны. В этой связи возникает вопрос: а не появился ли этот меморандум из портфеля Вильгельма Канариса? Гинц, так тот прямо заявляет, что Бласковиц просто подписал документ, который положил перед ним адмирал. В любом случае появление подобного документа стало совершенно беспрецедентным делом для немецкой армии, а высказанное в нем явно задело за живое Генриха Гиммлера, которого Канарис называл «мелким чинушей, который, почувствовав свободу, выходит из–под контроля и постепенно звереет».

До сих пор Гиммлер, вполне вероятно, порой чувствовал себя достаточно неуютно, поскольку, пытаясь показать себя самым преданным сторонником фюрера, демонстрировал готовность «самопожертвования» и брал на себя весь груз презрения за ту «дьявольскую работу», которая делалась в Польше. Однако два меморандума Бласковица, которые, как Гиммлеру было известно, циркулировали как в Цоссене, так и среди командующих западной группировкой (Гроскурт об этом позаботился, снабжая их копиями всех особо важных документов), превысили «критическую массу» и представляли собой нечто большее, чем Гиммлер мог бы переварить, не рискуя заработать заворот кишок. 17 марта 1940 года Гиммлер появился на совещании командующих и их заместителей в Кобленце, чтобы высказаться по этому поводу. Бласковиц и три его генерала, занимавшие самые важные посты в возглавляемой им группировке, также присутствовали на совещании. Неожиданно Гиммлер взял слово и, не упоминая о меморандумах Бласковица, в течение получаса выступал в защиту «сильной» политики в отношении поляков и евреев. А в конце выступления привел специально припасенный самый главный аргумент, чтобы пресечь на корню всякую возможную дискуссию. Делая явный акцент на эти слова, он заявил собравшимся: «Поскольку здесь собрались офицеры из высшего командного звена сухопутных сил, я думаю, что могу сказать прямо: я не делаю ничего, о чем бы не было известно фюреру». В результате «многие» из присутствовавших на совещании подходили к Бласковицу во время обеда или вечером и говорили, что они рады, что именно под его командованием они служат, и что просто здорово, что именно он командует восточной группировкой. В то же время ни один из них не поддержал, пусть и в доверительном порядке, точку зрения Бласковица, не высказал ни слова протеста по поводу происходящего, не говоря уже о попытке создать «объединенный фронт» генералов в его поддержку.

Как бы то ни было, «коллеги» предоставили Бласковицу возможность одному с горечью наблюдать за тем, как рушится его военная карьера; никого из них в этот момент рядом с ним не оказалось. Бласковиц стал единственным генерал–полковником, который не получил столь желанный заветный фельдмаршальский жезл. Однако если Гитлер, вероятно, вскоре и забыл о нем, поскольку, в конце концов, тот был лишь одним из многих генералов, которых не любил и которым не доверял Гитлер, то мстительный Гиммлер запомнил Бласковица надолго, и его мстительность преследовала этого мужественного человека до самого конца войны. К Бласковицу в целом относились с симпатией, и нередко те, кто отвечали за кадры, всеми правдами и неправдами находили возможность протиснуть его кандидатуру на вдруг появившееся хорошее вакантное место. Однако их усилия пристроить опального генерала на достойную его командную должность сводились на нет Гиммлером. Пять раз для Бласковица подыскивали возможность занять «райское» место на командной должности, и всякий раз ничего из этого не получалось благодаря стараниям Гиммлера. Наиболее характерным примером этого была попытка Браухича, запоздало стремившегося загладить свою вину за то, что фактически бросил Бласковица в беде, предложить его кандидатуру в июле 1940 года на пост командующего оккупационными силами во Франции, с учетом его заслуг в ходе польской кампании. Бласковиц был приглашен в Компьен, когда шли переговоры о перемирии, и за обедом увидел, как Гиммлер, который сидел рядом с Гитлером, наклонился к тому и стал что–то говорить, глядя при этом на Бласковица. Час или два спустя Бласковица вызвал Браухич и сказал ему, что, к сожалению, его кандидатура на этот пост отклонена[115].

Практически на каждом шагу своей деятельности осенью и зимой 1939/40 года оппозиция была связана с событиями в Польше. Творимые там преступления были той основой, на которой можно было объединить людей, а также привлечь в ряды оппозиции новых сторонников. Действия военной разведки были в то время сфокусированы на Польше: досье о преступлениях нацистов, которое вел Донаньи, регулярно пополнялось новым материалом, который постоянно использовался как им, так и Канарисом в ходе поездок в Западную группировку войск для соответствующей обработки командного состава и подготовки возможных кандидатур, на которых оппозиция могла бы опереться. Во многих случаях люди вступали в ряды оппозиции сразу после того, как знакомились с материалами о зверствах, творимых в Польше. Ярким примером этого является позиция генерал–майора Гельмута Штифа, написавшего 21 ноября 1939 года письмо жене, которое стало классикой среди материалов, обличавших то, что творилось в то время в Польше, и приобретших в связи с этим печальную известность. Штиф буквально ужаснулся при виде разрушенной Варшавы и того отчаянного положения, в котором оказались ее жители: «Те, кто еще три месяца назад были элегантными женщинами, теперь низведены до такого состояния, что вынуждены предлагать себя солдату за кусок хлеба из армейского пайка». В письме он также обличает бесчисленные зверства СС в отношении местного населения: «Самая отъявленная фантазия бесчеловечных пропагандистов бледнеет по сравнению с тем, что здесь вытворяет эта банда, погрязшая в массовых убийствах, грабежах, захвате и дележке трофейной добычи с одобрения и молчаливого согласия, которое, судя по всему, демонстрируется в высших сферах. Мне стыдно, что я немец! Это жалкое меньшинство, эта ничтожная кучка убийствами, грабежами и поджогами позорит имя немца, она принесет неисчислимые беды всей германской нации и приведет ее к катастрофе, если мы их быстро не остановим».

Все возрастающее возмущение по поводу происходящего на Востоке подталкивало оппозицию к мысли о необходимости срочных действий, поэтому на Браухича и Гальдера стало оказываться давление, как никогда прежде. Герделер, Бек и наиболее чтимый и почитаемый из оставшихся «живых легенд» Первой мировой войны фельдмаршал фон Маккензи напрямую писали им, протестуя и требуя их немедленного вмешательства. Этот постоянный нажим требований и просьб заставил руководство ОКХ подойти как никогда близко, начиная с 1938 года, к «моменту истины», когда нужно было определиться и принять окончательное решение.

Кризис надвигается

Октябрь 1939 года был самым напряженным временем для оппозиции во время второго периода ее деятельности. Большое количество соперничающих сил, сложные отношения внутри каждой из них, а также их борьба между собой, исключительно большая роль, хотя и крайне противоречивая, отдельных личностей, – все это определяло сложность ситуации, в которой приходилось действовать оппозиции. С одной стороны был Гитлер, бесповоротно решивший осуществить наступление на Западе. Ему противостояли, если, конечно, можно так сказать, руководители ОКХ, которым постоянно «выкручивали руки»; они часто находились на грани потери самообладания и контроля над собой из–за того мощного давления, которое на этих людей постоянно оказывалось буквально со всех сторон. Члены оппозиции и те, кто с ними был либо связан, либо им сочувствовал, ждали от Гальдера и Браухича активных действий для того, чтобы сорвать планы Гитлера, а также положить конец войне посредством организации государственного переворота с целью свержения Гитлера.

С военной точки зрения об успешном наступлении в то время нечего было и думать. Каждую неделю, а порой и каждый день поступала обескураживающая информация, говорящая о том, что подобная акция была бы преждевременной, неподготовленной и не соответствующей погодно–климатическим условиям, характерным для того времени года, когда она была запланирована. 29 сентября 1939 года генерал Томас представил свой анализ ситуации, как всегда содержащий исчерпывающие статистические данные и выкладки, подтверждающие крайне неблагоприятное положение как в настоящий момент, так и на перспективу с проблемой снабжения сырьем и поставками необходимого вооружения и снаряжения. Потребности трех основных видов вооруженных сил, прямо заявлял он, удовлетворяются на уровне значительно ниже необходимого. Например, ежемесячная недопоставка стали составляет 600 000 тонн. Ситуация с порохом также плоха, и не следует ожидать улучшения положения ранее 1941 года. Вслед за Томасом 8 октября 1939 года представил свой доклад полковник Вагнер, в котором ясно говорилось, что с точки зрения положения с военным снаряжением ни о каком наступлении в настоящее время не может быть и речи. Имеющиеся поставки покрывали лишь двухнедельные потребности одной трети из всех имеющихся дивизий, а текущее производство позволяло обеспечить на постоянной основе всем необходимым не более той же одной трети действующих дивизий.

Что касается состояния войск, то ситуация была также безрадостной. По данным генерала Фромма, командующего резервом, из которого поступали пополнения на фронт, по состоянию на 10 ноября в танковых войсках в наличии может иметься не более пяти танковых дивизий, то есть столько же, сколько перед началом польской кампании; причем эти дивизии находятся в стадии перевооружения и переоснащения. Уровень боевой подготовки и моральный дух личного состава также неудовлетворительны. Первые жалобы на этот счет начали поступать на завершающей стадии польской кампании. Командующий группой армий «Север» генерал фон Бок доложил 24 сентября 1939 года, что его первоначальная оценка обстановки как благоприятной существенно изменилась в явно худшую сторону после того, как он пообщался с находящимися в его подчинении командующими более низкого звена. Пехота по своему общему уровню подготовки и оснащенности даже близко не напоминала пехоту 1914 года. Для того чтобы воодушевить солдат, боевой настрой которых был весьма низок, и заставить их сражаться, приходилось мириться с серьезными потерями среди офицерского состава. Солдаты зачастую старались не вести пулеметного огня, чтобы не выдать свои позиции и не столкнуться с ответным огнем противника. Командующий Западным фронтом генерал–полковник Вильгельм фон Лееб докладывал, что резерв из так называемой «третьей волны» по своему уровню подготовки и оснащенности может быть использован лишь при ведении оборонительных операций, да и то лишь в том случае, если противник не предпримет крупномасштабное наступление. А «четвертая волна» была пригодна для сугубо оборонительных операций лишь после серьезной дополнительной подготовки. Начальник штаба Лееба генерал Шоденштерн добавил, что если первая линия германской пехоты превосходит по подготовке французскую, то что касается артиллерии, то здесь французы явно сильнее.

Значительная часть той информации, которая попадала в руки Гроскурта или Остера, просачивалась и к Беку. Этот материал Бек использовал для изложения своих ситуационных оценок; написанный им от руки текст доставлялся Гроскуртом в Цоссен, где его отпечатывали на машинке Инга Абсхаген, капитан Шрейдер, а также и сам Гроскурт.

Как вспоминал много лет спустя Гинц, согласно прогнозу Бека, наступление должно было застопориться после того, как потери наступавших превысили бы 400 000 человек убитыми.

В те трудные и напряженные дни Канарис буквально разрывался от терзавших его внутренних противоречий. С одной стороны, у него вызывало ярость то, что генералы столь пассивны, слабы и нерешительны; с другой – он старался сделать все, что было в его силах, чтобы побудить их к активным действиям, стремясь не упустить в этих своих усилиях ничего, ни одной детали, какой бы маловажной она ни казалась. Для этого он доверху набил свой портфель вышеупомянутыми оценками военных, показывающих, что наступление совершенно невозможно, а также материалами о зверствах нацистов в Польше, и отбыл в свою первую из целой последующей серии командировку на Западный фронт. В сопровождении полковника Лахузена, благодаря которому нам и стало известно об этой поездке, Канарис посетил несколько командных пунктов и штабов как армейской группировки, так и отдельных армий, в нее входящих. Как уже ранее отмечалось, единственным, кто положительно воспринял сказанное Канарисом, был Рейхенау. Однако радость адмирала в связи с обретением столь неожиданного союзника была явно омрачена той бездушной реакцией, которую продемонстрировал начальник штаба Рейхенау Фридрих Паулюс на представленные Канарисом сообщения и материалы о зверствах, творимых в Польше. В ходе состоявшегося между ними доверительного разговора с глазу на глаз Паулюс заявил, что он считает оправданной подобную политику Гитлера, «как необходимую военную меру». Неудивительно, что Канарис не простил этого Паулюсу и позднее не испытывал к нему никакого сочувствия, когда того постигла трагедия в Сталинграде.

Канарис вернулся в Берлин в крайне удрученном и подавленном состоянии, испытывая сильнейшие разочарование и раздражение в отношении всего генеральского корпуса. Как раз в это время в Цоссене напряжение и споры по поводу объявленных планов наступления достигли своего пика. Типпельскирх, который сам еще окончательно не определился в этом вопросе, буквально умолял Канариса как можно скорее вернуться в Берлин. Однако Канарис категорически отказался проявлять какую–либо спешку. Даже когда он вернулся в Берлин 3 октября 1939 года, Гроскурту не удалось убедить его сразу же отправиться в Цоссен. Канарис сказал Гроскурту, что не хочет иметь никаких дел «с этими дряблыми и нерешительными генералами». Сейчас все говорит за то, сказал он, что все усилия направлены на подготовку наступления на Западе через Бельгию и Голландию. В то же время все убийства и насилия, творимые в Польше, считаются оправданными[116].

Было очевидно, что адмирал чувствовал, что находится вне игры, и эта невозможность повлиять на развитие событий его крайне удручала.

В это же время в Цоссене происходила самая настоящая война нервов, которая то ослабевала, то нарастала; так продолжалось в течение двух месяцев. После того как Гитлер объявил в рейхсканцелярии 27 сентября 1939 года о предстоящем наступлении на Западе, в ОКХ происходило беспрецедентное брожение умов, которое сопровождалось очень высоким эмоциональным накалом. Гальдер понимал, что конфликт с Гитлером неизбежен; при этом он также понимал, что его ожидает в случае подобного конфликта, когда рядом с ним находится, тем более в качестве начальника, такой человек, как Браухич, который показал себя абсолютно пассивным и безвольным в отношениях с фашистским диктатором. Польская кампания, которая завершилась взятием Варшавы, как раз в день, когда состоялось упомянутое совещание в рейхсканцелярии, дала Гальдеру достаточно оснований для того, чтобы как можно скорее попытаться избежать попадания в подобную ситуацию. В ходе кампании Браухич «забывал», где заканчиваются его полномочия, и постоянно игнорировал обязанности, касавшиеся непосредственно военных операций, которые, согласно существующим традициям, всегда относились к прерогативе начальника штаба.

Вечером 30 сентября 1939 года Гальдер прямо переговорил со своим начальником по этому поводу и открыто высказал ему свое мнение о сложившейся обстановке. Нельзя, чтобы продолжалась ситуация, сказал он, когда их обязанности и полномочия четко не определены и не распределены, как это было во время польской кампании. Отвечать за проведение военных операций должен кто–то один из них. Гальдер, по его словам, слишком долго работал в штабе и имеет слишком богатый опыт, чтобы просто подлаживаться под мнение Браухича. Поэтому он предложил свою отставку, порекомендовав взять начальником штаба более молодого и менее опытного человека, которому подошла бы та роль, которая отводится начальнику штаба сейчас, когда его ответственность и полномочия существенно урезаны по сравнению с тем, какими они традиционно были и, по мнению Гальдера, должны быть и сейчас. Слова Гальдера были для Браухича как гром среди ясного неба; он заверил Гальдера, что исключительно его ценит и с большим уважением относится к его мнению и к его опыту, а поэтому просит его продолжить работать в Генеральном штабе. Может быть, ему подойдет должность верховного генерал–квартирмейстера? (Эта должность вместе с одноименным рангом принадлежала во время Первой мировой войны знаменитому генералу Людендорфу. Сама по себе она была весьма неопределенной по части обязанностей; занимая ее, можно было иметь как много реальных полномочий, так и весьма мало. Поэтому, если бы Гальдер занял эту должность, было бы неясно, является ли это повышением или же, наоборот, «понижением в должности путем повышения».) Когда Гальдер сказал, что такое назначение вызвало бы лишь недоумение в глазах окружающих, командующий сухопутными войсками попросил его со слезами на глазах: «Я не справлюсь без вас. Как я смогу иметь дело с этим человеком без вашей помощи? Хорошо! С сегодняшнего дня вы будете полностью отвечать за разработку операций». Гальдер, который не был лишен человеческой теплоты и душевности, был также весьма тронут. Свою договоренность двое мужчин скрепили крепким рукопожатием, решив, что будут еще прочнее сотрудничать и либо вместе работать, либо также вместе уйдут в отставку[117].

Восстановление дружественных отношений между двумя руководителями ОКХ не породило у Гальдера никаких иллюзий относительно того, что Браухич впредь не будет проявлять безволие и бесхребетность. Вопрос, который в значительной степени подтолкнул к выяснению полномочий и обязанностей между ними, – какую позицию занять по отношению в военной политике Гитлера, – рано или поздно должен был потребовать ясного ответа, и этот момент неизбежно приближался. Нацистский диктатор не имел особой склонности писать меморандумы, однако в тот период, когда все вокруг активно занимались «бумаготворчеством», решил сказать свое слово и здесь. В сущности, меморандум Гитлера был ответом на оценку ситуации, сделанную Штюльпнагелем и представленную в письменном виде на третьей неделе сентября 1939 года. 10 октября Гитлер огласил свое сочинение двум «слушателям поневоле» – Браухичу и Гальдеру. Ряд сформулированных положений звучал весьма убедительно и не мог не произвести впечатления. Были специально перечислены и все преимущества неожиданного удара на Западе. В своей традиционной манере Гитлер сделал важный упор на психологические факторы.

Все, что можно сделать для успешного наступления, должно быть сделано; все, кто боеспособен, должны быть поставлены в Германии под ружье. Исключительно важное значение имеют силы люфтваффе; воздушная мощь должна быть задействована в полном объеме, чтобы не дать противнику осуществить концентрацию сил, подготовиться к немецкому наступлению, а также нанести контрудар. Если погодные условия не позволят это сделать, наступление должно быть отложено до тех пор, пока они не станут благоприятными.

Как и обычно, чисто военные аргументы Гитлер изрядно разбавил политическими. Гитлер утверждал, что цель западных держав состоит в том, чтобы сокрушить и разрушить Германию с ее 80–миллионным населением, которую он создал. Столкновение поэтому рано или поздно неизбежно; а коли так, то надо нанести удар первыми, причем в самое подходящее для этого время. В соответствии со своим старым излюбленным тезисом о превентивной войне Гитлер говорил о необходимости уничтожить раз и навсегда способность Франции и Англии нанести серьезный и ощутимый удар по Германии с целью подорвать консолидацию и успешное развитие германской нации. Поэтому цель Германии в данной войне должна состоять в уничтожении ее врагов. Если Германия промедлит, то Англия и Франция окажут мощное давление на Бельгию и Голландию, чтобы те отказались от нейтралитета. В таком случае будет ликвидирован важнейший защитный буфер, прикрывающий сердце Германии – Рур.

За меморандумом вскоре последовала «Военная директива № 6», составление которой было завершено за день до появления меморандума. В преамбуле этого документа были повторены аргументы, приведенные в меморандуме. Затем последовала серия пространных приказов о наступлении на Западе, цель которого, как в них говорилось, состояла в том, чтобы разгромить мобильные силы Франции, захватить Бельгию, Голландию и северо–восточную Францию, создав таким образом защитный буфер для Рура, а также оперативный плацдарм для ведения морских и воздушных операций против Англии.

Речь Чемберлена от 12 октября 1939 года показала, что в существующих условиях мир невозможен; то есть, что он невозможен с правительством Гитлера. Фашистский диктатор этого как раз и ждал; теперь он имел все основания заявить, что мирной альтернативы более не существует и что наступление остается единственной возможностью позитивного развития событий для Германии. Именно разговорами о возможном достижении мира Гитлер пытался смягчить впечатление от своих выступлений перед генералами начиная с 27 сентября 1939 года; теперь же он имел все основания сказать, что мирная альтернатива отныне исключена. 16 октября 1939 года Гитлер заявил Браухичу, что все надежды на достижение взаимопонимания с союзниками окончательно рухнули и что теперь следует сконцентрировать все усилия на нанесении мощного удара на Западе. Примерной датой начала наступления был назван промежуток между 15 и 20 ноября 1939 года. Несколько дней спустя был получен доклад о том, что перевооружение и переоснащение танковых и моторизованных частей будет завершено к 10 ноября и дата начала наступления, соответственно, была перенесена на более ранний срок – 12 ноября 1939 года.

Тем временем Браухич и Гальдер подошли вплотную к моменту истины – им было необходимо решить, какова будет позиция ОКХ по вопросу о планируемом наступлении. Судьбоносное решение было принято после длительного обсуждения, состоявшегося 14 октября. В дневнике Гальдера – а мы не должны забывать, что этот дневник был доступен для пользования и другим лицам, – содержится лишь краткий перечень вопросов, которые были подняты во время этого обсуждения. Эта запись в то же время представляет собой своего рода шедевр по части краткого и емкого изложения дела по существу; в рамках такого изложения один из названных пунктов явно означал выступление против режима, другими словами – переворот. В дневнике указаны три возможных варианта отношения к наступлению, каждый из которых сформулирован одним или двумя словами: наступление, ожидание, коренные преобразования.

Несмотря на лаконичное и завуалированное изложение обсуждения в дневнике Гальдера (как уже отмечалось, такой язык был характерен для дневника в целом), не составляет труда воспроизвести это обсуждение более подробно. Хотя в записи в виде пронумерованных пунктов приводятся заявления Браухича, однако, поскольку они были ответом на то, что говорил Гальдер, можно установить на этом основании, что именно говорил начальник штаба ОКХ. Первая возможность, по сути состоявшая в том, чтобы покорно и безропотно согласиться с планами Гитлера, была, судя по всему, отвергнута без всякого обсуждения. Третья возможность, состоявшая в том, чтобы предотвратить наступление путем осуществления переворота, была, по мнению Браухича, наихудшим вариантом; он назвал ее «отрицательной и разрушительной», поскольку при подобном подходе противнику предоставлялась возможность «предпринять целенаправленные шаги по ослаблению Германии» и затем «воспользоваться этим». Оба пришли к взаимному согласию относительно того, что наилучшей является «нейтральная» позиция, состоявшая в том, чтобы следить в режиме ожидания за развитием событий и одновременно «использовать любую возможность для заключения мира». Имел ли Браухич последней фразой в виду что–то конкретное, или же это была просто риторика, до конца не ясно.

Естественно, Гальдер был удовлетворен тем, что принятие мучительного и крайне трудного решения – осуществлять переворот или нет – откладывается на максимально возможный срок, тем более что, как сейчас уже абсолютно ясно, в случае, если бы Гальдер принял решение «идти путем переворота», то идти ему бы пришлось без Браухича. В чем Гальдер расходился во мнении со своим начальником, так это в степени готовности идти по пути, считавшемуся ими наихудшим и наименее желательным. Браухич, можно сказать, не рассматривал государственный переворот в качестве практической возможности; для него по очередности она была на самом последнем месте. Гальдер считал такое развитие событий практически возможным, причем в этом случае, по его мнению, наилучшим вариантом были бы согласованные совместные действия его и Браухича; однако в случае отказа Браухича идти по этому пути Гальдер был готов идти по нему и без него. В отличие от политически инертного Браухича Гальдер по принципиальным соображениям хотел, чтобы нацистскому режиму был положен конец, а не просто таким образом добиться заключения мира. Еще год назад он заявил, что готов поддержать такое развитие событий, и после этого много раз в принципе подтверждал свою позицию в этом вопросе. В течение последующих недель, если, конечно, вопрос не снялся бы сам собой ввиду отмены Гитлером приказа о наступлении, ему предстояло принять крайне важное решение. Однако до тех пор, пока не началась полноценная подготовка к осуществлению переворота, возможности каких–то действий с его стороны были весьма ограниченны. У него был небольшой выбор: либо вообще ничего не предпринимать, либо попытаться придумать, как осуществить убийство Гитлера.

На пути к перевороту

В те напряженные недели, когда перед заговорщиками прямо и определенно стоял вопрос о том, где, когда и каким образом должен осуществиться переворот, причем этот вопрос требовал немедленного ответа, во весь рост вставал и еще один болезненный вопрос: необходимо ли убить Гитлера? Среди оппозиционеров в абвере этот вопрос стал предметом бесконечного обсуждения. Канарис, будучи убежденным противником применения насилия по отношению к личности, был против организации убийства. Донаньи и Юстас Делбрук, еще один участник оппозиционной группы в абвере, были против убийства Гитлера по религиозным мотивам. Они были удивлены тем, что такой истовый католик, как Йозеф Мюллер, полностью разделял точку зрения Остера в этом вопросе, который, как уже отмечалось, считал, что Гитлера необходимо уничтожить при первой появившейся возможности. Однажды Донаньи посоветовал Мюллеру спросить мнение папы относительно того, является ли убийство тирана оправданным с моральной точки зрения. Баварец ответил на это, что такой вопрос является делом совести отдельного человека, и каждый должен решить его для себя сам. На вопрос о том, поднял бы он этот вопрос во время исповеди, Мюллер ответил, что, по его мнению, на подобный вопрос человек должен дать ответ лишь перед самим собой и перед Богом.

Как и другие, Гальдер неоднократно выражал сомнения в успехе тщательно подготовленного государственного переворота, который был бы расписан буквально по этапам; он считал, что арест Гитлера будет не концом проблем, а началом новых, причем бесконечно трудных и опасных. Гальдер всегда разделял точку зрения, согласно которой наиболее надежная гарантия успеха состояла в том, чтобы раз и навсегда избавиться от Гитлера. Бесчисленное множество раз он яростно восклицал в кругу наиболее близких ему участников оппозиции: «Может кто–нибудь, в конце концов, прикончить эту собаку!» Ведь в этом случае одним махом решалось сразу столько проблем: и вопрос верности военной присяге, и опасение, что Гитлера освободят или помогут бежать из–под ареста, и возможность начала гражданской войны. По свидетельству Гизевиуса, Гальдер еще за год до описываемых событий предлагал организовать дело таким образом, чтобы все выглядело так, будто бы диктатор погиб в результате случайного инцидента. Например, в случае начала войны Гитлера можно было бы уничтожить, открыв минометный огонь по его поезду, а потом сказать, что он погиб в результате вражеской атаки с воздуха. Это предложение с наибольшим постоянством рассматривалось в рядах оппозиции, о чем, в частности, свидетельствуют Эцдорф и Гроскурт. Маленькая группа из наиболее доверенных лиц, допуск в которую был строжайше ограничен, сформированная Гроскуртом (в нее помимо Гроскурта входили только Шрейдер, Фидлер и Эцдорф), практически ежедневно рассматривала те или иные возможности уничтожения тирана, которые, по ее мнению, были наиболее реальными и эффективными.

Гальдер вскоре вновь вернулся к мысли подстроить инцидент со смертельным исходом. Он всегда был противником того, чтобы это выглядело как откровенное политическое убийство, совершенное непосредственно кем–то из членов оппозиции. Однажды он сказал Остеру, что не имеет смысла избавляться «от такого человека», используя «какое–либо высокопоставленное лицо, будь то военное или гражданское; в других странах для таких целей нанимают либо профессионала, действующего в качестве частного лица, либо какого–нибудь отчаянного смельчака». Тем не менее к середине октября 1939 года Гальдер уже подумывал о том, чтобы убить Гитлера самому; он стал брать с собой пистолет всякий раз, когда ходил на совещания в рейхсканцелярию. 31 октября 1939 года, переполняемый эмоциями и со слезами на глазах, он сказал Гроскурту, что носит в кармане пистолет «уже несколько недель».

Когда автор показал Гальдеру эту запись, сделанную Гроскуртом, тот подтвердил, что она верна. В течение той осени он много раз был на совещаниях в рейхсканцелярии с пистолетом в кармане; это же он неоднократно делал и в течение последующих трех лет. Наиболее близок к тому, чтобы применить оружие, Гальдер, по его словам, был в 1942 году в Виннице, однако ни тогда, ни в какое другое время он не смог заставить себя это сделать, поскольку, «как человек и как христианин, не мог стрелять в безоружного». Также он опасался, что в случае совершения им покушения нацисты отомстят его сотрудникам в Генеральном штабе.

Этот эпизод проливает свет на то, какая напряженная обстановка сложилась вокруг Гальдера к середине октября 1939 года и под каким постоянным давлением он находился. Поскольку его начальник фактически самоустранился от вопросов, связанных с выработкой отношения к предполагаемому наступлению, Гальдер понимал, что любые решения относительно тех или иных действий по предотвращению этого наступления придется принимать именно ему и нести за это всю ответственность. Он отчаянно искал выход из положения; его состояние в то время характеризуется тем фактом, что раз в несколько дней он всерьез задавал себе вопрос, утром или днем сегодняшнего дня применить оружие и убить Гитлера. Можно представить, что он чувствовал и переживал и в каком страшном напряжении находился, когда, бывая в рейхсканцелярии с пистолетом в кармане, слушал разглагольствования Гитлера о неизбежности того, что, как считал Гальдер, должно быть предотвращено всеми имеющимися средствами. Поэтому неудивительно, что в эти дни Гальдер был на грани нервного срыва. Гроскурт раздосадовано написал в дневнике 16 октября 1939 года: «Адмирал был у Гальдера. Вернулся потрясенным. У того нервный срыв. Браухич также беспомощен. Фюрер требует наступать. Не желает слушать никаких возражений. Утверждается, что ничего нельзя сделать (в смысле осуществления переворота), поскольку в этом случае нас сметут англичане». В конце этот бескомпромиссный офицер выносит убийственный приговор: «Начальник Генерального штаба не имеет права столь падать духом. Такая же полная беспомощность, как и в 1914 году».

В силу того, что Гальдер не мог решиться самому убить Гитлера, для него особое значение приобретало то, чтобы в этот критически важный момент с его стороны было бы сделано все необходимое для содействия осуществлению переворота, поскольку именно от его действий и настроя в конечном итоге зависел успех всего предприятия. Именно тогда он предпринял шаги по дислоцированию войск, с тем чтобы они располагались в досягаемости относительно Берлина. Ответственный за транспортировку сухопутных сил полковник Рудолф Герке находился в прямом подчинении Гальдера, как начальника штаба сухопутных сил; две танковые дивизии были сняты с марша на Западный фронт и передислоцированы к востоку от Эльбы под предлогом их переоснащения новыми видами вооружений.

Для Гальдера наступивший момент также был вполне подходящим для того, чтобы взять под контроль разработку подробного плана предстоящего переворота.

Именно тогда, судя по всему, начальник штаба сухопутных сил дал указание настойчивому Гроскурту, которого тот с таким нетерпением ждал, создать рабочую группу, вероятнее всего, под общим руководством генерала Штюльпнагеля, для выработки плана переворота[118].

Записи, сделанные в сумбурные дни до 5 ноября 1939 года, подтверждают высказанную другими, главным образом Эцдорфом, точку зрения о том, что главную роль в разработке плана переворота играл именно Гроскурт. Сам Гальдер после войны утверждал, что в «компактную небольшую группу со строго ограниченным доступом» входили Штюльпнагель, Эцдорф, Фельгибель (начальник связи), Вагнер и, «некоторое время», Гроскурт.

Дополнительное свидетельство по этому поводу представлено Кордтом, по словам которого в середине октября 1939 года Эцдорф сообщил своим друзьям в МИДе, что Гальдер приказал создать небольшую группу из работников штаба для детальной разработки военных аспектов переворота. Как отмечает Кордт, решение Гальдера было вызвано настойчивыми обращениями Эцдорфа, подчеркивавшего необходимость разработки подробного плана переворота, вплоть до составления текстов соответствующих приказов и воззваний.

Гроскурт и его маленькая группа из участников Сопротивления, особенно Шрейдер и Фидлер, сразу же с головой ушли в работу; с огромной энергией и самоотверженностью они буквально вгрызались в любые, в том числе и самые специфические детали, необходимые для успешного осуществления задуманного. Сам Гроскурт обсуждал со своими друзьями на Тирпиц–Уфер детали плана проникновения в рейхсканцелярию. Секретарь Гроскурта вспоминает, что ей приходилось печатать списки лиц, подлежащих аресту берлинской полицией, руководитель которой граф Гелльдорф был на стороне оппозиции; а также о том, что Гроскурт диктовал ей тексты воззваний к армии и войсковых приказов.

Смущает, правда, то, что практически нет никаких упоминаний о координации разрабатываемых в Цоссене планов с оппозиционным центром в абвере, в котором как раньше, так и в то время разрабатывались аналогичные планы. За несколько недель до Мюнхена Остер сделал анализ основных проблем, связанных с переворотом, и предложил ряд мер, которые следовало в этой связи предпринять. Эта работа известна в истории деятельности оппозиции как план Остера. Гальдер, как видно из приглашения, выписанного им Остеру, посетить ОКХ 4 ноября 1939 года, знал об этом документе; также трудно себе представить, чтобы Гроскурт о нем не знал и тщательно его не изучил. Вероятнее всего, Гальдер, нервы которого были истрепаны окончательно, просто хотел держать всю работу под своим контролем и не приглашать еще дополнительно «целый экспедиционный корпус с Тирпиц–Уфер». Следует отметить, что представитель абвера в ОКХ работал очень активно и настойчиво, и поэтому навряд ли можно высказывать претензии к Гальдеру, что он не стал приглашать еще кого–то из военной разведки (Гроскурта ему и так было «более чем достаточно»). Исходя из того, что нам известно на сегодняшний день, можно утверждать, что планы, разрабатываемые в Цоссене, были очень схожи с теми, которые как до этого, так и в те же самые дни готовились на Тирпиц–Уфер. При этом группа Остера тщательно изучала прежде подготовленные ими планы, внося в них соответствующие коррективы в связи с меняющейся обстановкой, но при этом стараясь не потерять ничего важного из того, что было сделано раньше. Поэтому вполне естественным выглядит предположение, что Гроскурт, поскольку время поджимало и обстановка могла измениться непредсказуемым образом, просто использовал в своей работе уже сделанные в абвере наработки.

Не вызывает сомнений, что оперативная оппозиционная группа в абвере, день и ночь с надеждой ожидавшая сигнала к выступлению от ОКХ, также много внимания уделяла собственным разработкам технической стороны захвата власти. Никто из них не разделял наивного оптимизма Герделера, что тщательная подготовка переворота является излишней. По мнению Герделера, достаточно было вызвать революционную ситуацию, чтобы в результате «вспыхнуло пламя», которое поглотит режим Гитлера.

Можно с большой долей вероятности утверждать, что в течение этих недель план Остера был рассмотрен вновь; с него явно стряхнули пыль, вынув из запасников, и попытались применить к возникшей на тот момент ситуации. Сохранился лишь один экземпляр этого документа, представляющий собой написанные от руки карандашом три страницы текста. Это все что, осталось из того огромного количества документов оппозиции, которые были захвачены, а позднее уничтожены нацистами.

Также следует иметь в виду, что практически все участники Сопротивления, соприкасавшиеся с этим документом, были уничтожены в 1944—1945 годах. Более повезло тем сотрудникам СД, которым пришлось в рамках выполнения своих служебных обязанностей тщательно и скрупулезно изучать попавшие к ним в руки документы подобного рода, чтобы затем использовать этот материал в качестве доказательной базы при ведении следствия и в ходе допросов. Свою работу они выполняли в последние месяцы войны и хорошо помнили все детали, что и продемонстрировали, когда находились под следствием несколько лет спустя после окончания войны. Их показания в целом соответствовали действительности, за исключением того, что они делали слишком большой акцент на ту роль, которую играл в заговоре Донаньи, чтобы оправдать вынесенный ему обвинительный приговор; у них не было заинтересованности ввести следствие в заблуждение, и они старались как можно более полно изложить все то, что им удалось почерпнуть как из захваченных документов оппозиции, так и в ходе допросов ее участников[119].

План Остера, касавшийся ряда проблем и вопросов, связанных с захватом власти, был составлен в очень изысканных выражениях и напоминал литературное произведение; при этом было совершенно ясно, кому отводилась роль охотника, а кому – добычи. Документ был написан настолько интересно и занимательно, что один из агентов СД перечитал его несколько раз, когда документ впервые попал к нему в руки.

Основные положения плана были первоначально разработаны Остером в тесном сотрудничестве с Беком. В ходе допроса нацистами в 1944 году Остер подтвердил, что работал вместе с Донаньи, отметив при этом, что речь шла о повторном изучении осенью 1939 года ранее составленного документа. Представляется важным выяснить, что из этого документа было написано в ходе разработки изначального плана в 1938 году, а что было изменено или добавлено уже осенью 1939 года. Хотя в 1938 году Остер выразил в личном доверительном порядке одобрение намерения Гинца уничтожить Гитлера «при попытке оказания сопротивления» силами группы специально отобранных бойцов, навряд ли это было зафиксировано на бумаге. С другой стороны, в 1944 году был захвачен документ, в котором лица, подлежащие уничтожению, были обозначены следующим образом: «Ги – Ге – Рибб – Гим – Гей – Ди» (Гитлер – Геринг – Геббельс – Риббентроп – Гиммлер – Гейдрих – Дитрих; следует, очевидно, исходить из того, что сокращение «Ге» обозначало как кронпринца Геринга, так и одного из его злейших врагов – Геббельса). При указании военных частей, обеспечивающих переворот, явно был взят за основу вариант 1938 года; предусматривалось использование 9–го пехотного полка, размещенного в Потсдаме, 3–го артиллерийского полка, дислоцированного во Франкфурте–на–Одере, и 15–танкового полка с местом дислокации в Сагане. Нет никакого упоминания о танковых дивизиях, о которых говорил Гальдер; вероятно, Остеру до последнего момента о них не сообщали.

Остер считал, что надо начать осуществление операции перед рассветом, когда еще темно; причем первым делом следовало окружить район расположения правительственных зданий, которые довольно кучно были сосредоточены в самом центре Берлина. Войска должны были занять здания, где расположены министерства, а также наиболее важные государственные учреждения, почту и телеграф, радиостанции, центральные пункты связи, аэропорты, полицейские участки и места расположения отделений нацистской партии. За исключением министра юстиции Гюртнера, что было сделано по просьбе Донаньи, все государственные и партийные должностные лица до уровня крейсляйтера (руководителя округа) должны были быть арестованы. Для суда над ними предполагалось создать суды с ускоренным судопроизводством. Явно позаимствовано из плана 1938 года положение о немедленном роспуске «секретного правительства рейха», которое было создано Гитлером в качестве профилактической меры для оказания политического давления во время кризиса в связи с «делом Фрича»; этот «чрезвычайный кабинет», однако, так ни разу и не собрался.

Предполагалось передать по радио и через газеты ряд заявлений и обращений к народу. Тексты этих обращений были составлены, что называется, по горячим следам – в середине октября 1939 года, а не являлись простым воспроизводством подобных материалов, составленных в 1938 году.

Среди захваченных агентами гестапо документов были два обращения, с которыми должен был выступить Бек. Текст одного из них был буквально испещрен правками и пометками, сделанными Беком, Остером и Донаньи. Второе обращение было написано характерным почерком Канариса и было составлено в соответствии с часто высказывавшейся при обсуждении планов оппозиции идеей, что не следует поспешно объявлять, что переворот направлен лично против Гитлера. В заявлении должно было быть сказано, что преступные и коррумпированные элементы в рядах партии, при поддержке со стороны Геринга и Гиммлера, подготовили переворот, который вермахту удалось пресечь на корню. Были арестованы двое офицеров–изменников, у которых были изъяты документы, подтверждающие, что Геринг занимался личным обогащением, присваивая многомиллионные средства, принадлежащие нации; а также что многие немцы были незаконно лишены свободы без всяких на то оснований. Фюрер о произошедшем «проинформирован».

Подобный подход был весьма характерным для Канариса; он всегда старался, насколько возможно, бить нацистов их же оружием. Любителем подобного же приема был и Гизевиус. Однако, судя по всему, осенью 1939 года подобный подход не был поддержан в рядах оппозиции. В то время хотели сделать главный акцент на личную ответственность Гитлера за готовящееся им наступление на Западе, которое должно было принести лишь бедствия для страны и разрушить всякие надежды на заключение мира.

В другом проекте заявления, с которым должен был выступить Бек, говорилось, что он берет на себя всю полноту исполнительной власти в качестве Верховного главнокомандующего вермахтом; в связи с чрезвычайными обстоятельствами в стране вводится военное положение. После этого заявления должны были быть приведены данные о компрометирующем поведении различных партийных функционеров, причем должно было быть подчеркнуто, что это далеко не все и что большое количество аналогичной информации будет в ближайшее время предано гласности. То, что представляет собой одновременно символы и опору нацистов, должно быть уничтожено: немедленному роспуску подлежат гестапо и министерство пропаганды. Одновременно будет создана Национальная директория во главе с Беком; при этом будет обещано провести в ближайшее время всеобщие выборы. Другая хорошая новость, о которой будет объявлено, – возобновление переговоров о мире. Для того чтобы особо выделить это событие, а также показать, что весь мир поддерживает происходящие перемены в Германии, по всей стране будет отменено затемнение и буквально вся Германия озарится огнями. О подаче подобного рода сигнала англичанам было сообщено в ходе контактов через Ватикан, которые осуществлялись в Риме.

Довольно оригинальный аспект разрабатываемых планов состоял в привлечении юмористов, комедийных актеров и политических сатириков для высмеивания главарей нацистов.

В ответ на вопрос: «Кто будет участвовать в выполнении намеченного и кого следует немедленно проинформировать о составленном плане действий?» Остер приводил следующий список: Герделер, Хассель, Шахт, Гизевиус, Небе, Гелльдорф и его заместитель граф Фриц Детоф фон дер Шуленбург. Среди военных, которые готовы были принять участие в осуществлении переворота, были названы Лидиг, Гинц и генералы Вицлебен, Гопнер и Ольбрихт. Напротив ряда других фамилий был поставлен вопросительный знак; что самое неожиданное и интересное, так это то, что среди последних был упомянут Рейхенау; а ведь всего год назад подобного нельзя было даже представить[120].

Отдельно была отпечатана программа ввода и дислокации войск в Берлине, также касавшаяся всего комплекса военных вопросов, связанных с заговором в целом. В вопросе о том, что делать с Гитлером, данная программа отличалась от плана Остера: Гитлера планировалось не убивать, а задержать и подвергнуть психиатрической экспертизе. Бек, который был против убийства Гитлера по религиозным и иным мотивам, передал Гальдеру, скорее всего, через Гроскурта, что, по его мнению, нацистский тиран был ненормальным.

Как свидетельствует Хаппенкотен, из записей Бека следует, что Гальдер был проинформирован об основных положениях плана Остера[121].

Это только усиливает предположение о том, что Остер и Донаньи активно изучали возможности использования составленного в 1938 года плана применительно к создавшейся обстановке, с внесением, естественно, необходимых изменений и корректив, когда Гальдер пригласил Остера в Цоссен 4 ноября 1939 года.

Другие представители оппозиции активно работали в политической области. Чем ближе подходил срок начала наступления, назначенного на начало ноября, тем более многочисленными и настойчивыми становились призывы к принятию немедленных действий, поступавшие из МИДа. Эцдорф докладывал обстановку взволнованному Вайцзеккеру практически ежедневно. Каждую встречу с ним Вайцзеккер неизменно начинал с вопросов: «Ну что, генералы, наконец решились?» или: «Когда же наконец наши генералы начнут драться?»

Кордт излил свое нетерпение в письме к Остеру; пытаясь «убедить убежденного», он вновь повторил аргументы в пользу того, что свержение режима является единственным выходом из ситуации и единственным спасением[122].

Хотя ни Вайцзеккер, ни его сторонники в МИДе не могли «стрелять из папок», они использовали в качестве средства ведения огня свои ручки и чернила[123].

Ситуация требовала использовать любую возможность воздействия на Гальдера. Настроение начальника штаба сухопутных сил в те дни было подвержено резким колебаниям и скакало от всплеска оптимизма и душевного подъема до самой глубокой и мрачной депрессии. День или два спустя после того, как Канарис охарактеризовал состояние Гальдера как «нервный срыв» (16 октября 1939 года), а видевший его со стороны (17 октября 1939 года) генерал фон Бок отметил, что Гальдер выглядит «явно удрученным», начальник штаба сухопутных сил позвонил Вайцзеккеру и явно напугал этого «поклонника осторожности» тем уровнем откровенности и тем полным отсутствием заботы о каких–либо мерах предосторожности, которые были продемонстрированы Гальдером во время этого разговора. Гальдер прямо заявил, что, поскольку с его непосредственным начальником многого не добьешься и вообще «каши не сваришь», то ему требуется содействие со стороны «более молодых и энергичных людей», с помощью которых он сам сделает все необходимое. Хотя беседа велась завуалированным и витиеватым языком, однако навряд ли она представляла такую уж неразрешимую загадку для агентов гестапо, прослушивающих разговор. С учетом этого Вайцзеккер передал через Эцдорфа, чтобы в Цоссене проявляли большую осторожность.

Возможно, этот эпизод и объясняет данное Гальдером Гроскурту «прямое и ясное указание» создать небольшую рабочую группу по планированию и разработке деталей переворота.

Эцдорф после разговора с Вайцзеккером сообщил членам своей рабочей группы в Цоссене, с какой энергией разговаривал с замминистра иностранных дел Гальдер, и это как минимум воодушевило их. Работать более активно заставляли их и пришедшие опасные новости из рейхсканцелярии.

Несколько дней спустя после описанного эпизода Эцдорф вернулся в МИД, будучи весьма возбужденным. Поступили сообщения, что Гитлер приходит во все большую ярость по отношению к ОКХ. Он и так был раздражен постоянным противодействием со стороны ОКХ его планам наступления, а после того, как два молодых офицера люфтваффе рассказали о том разговоре, который они случайно услышали в Цоссене, его озлобление возросло еще больше. Эти офицеры были в ОКХ по делам связи и случайно услышали за соседним столом беседу, которая показалась этим напичканным нацистской пропагандой молодым людям проявлением измены и предательства. Вернувшись, они доложили об этом Герингу; сей доблестный боец в борьбе за влияние в Берлине использовал их рассказ как боекомплект для нанесения удара по своим традиционным конкурентам в ОКХ. Получив от Геринга доклад с практически дословным изложением рассказа офицеров, Гитлер стал кричать, что всегда знал, что Цоссен – это рассадник пораженческих настроений. Как только представится подходящий момент, он безжалостно раз и навсегда очистит армию от этих вредоносных элементов и «всей этой заразы».

Когда информация об этом дошла до рабочей группы Эцдорфа—Гроскурта в Цоссене, был сделан вывод об опасности новой кровавой чистки, на этот раз в армии, при помощи которой Гитлер попытается «нацифицировать» армию, то есть добиться того, чтобы она не просто выполняла все его приказы, но делала это с воодушевлением, полностью поддерживая и одобряя политику нацистов. Подобные устремления Гитлера вполне очевидно проявились еще во время дела Бломберга—Фрича. Было ясно, что необходимо немедленно «действовать на упреждение», и поэтому как члены цоссенской рабочей группы, так и другие представители оппозиции обрушили «шквальный огонь» всех возможных аргументов на Гальдера и Браухича, а также на командующих Западной группировкой. Согласно «косвенным уликам», рабочая группа активно работала весь день 18 октября 1939 года, и уже на следующий день документ, содержавший конкретный план переворота, был готов[124].

Значительная часть этого очень важного документа была сохранена и дошла до нас благодаря Гроскурту, который буквально выхватил этот материал из кипы документов, которые в Цоссене стали в панике сжигать 5 ноября 1939 года.

Очевидно, что документ по форме, содержанию и стилю был составлен таким образом, чтобы быть благоприятно воспринятым в первую очередь военными. Для того чтобы текст был изложен предельно четко и ясно и одновременно жестко и хлестко, то есть, что называется, бил в точку, меморандум был разбит на разделы и подразделы. Вводная часть меморандума была озаглавлена «Грозящая катастрофа»; в самом ее начале говорилось, что, несмотря на советы и предостережения со стороны как военных, так и политических кругов и структур, осознающих всю полноту ответственности за происходящее, и вопреки своим собственным ранее торжественно провозглашенным обещаниям, Гитлер принял решение развернуть новый виток войны посредством вторжения в Бельгию. Начало наступления запланировано на середину ноября. Это будет означать конец Германии. Как погодные условия, так и другие факторы ясно говорят о том, что наступление окончится провалом, который будет иметь бедственные последствия для страны. Эта акция побудит союзников к тому, чтобы вести войну до полного разгрома Германии; она также спровоцирует вступление в войну Соединенных Штатов, которые не только будут снабжать союзников необходимым снаряжением и другими материальными средствами, но также направят в Европу войска, движимые захватническими настроениями и жаждущие завоевать Германию. Остальные нейтральные страны Европы, возмущенные нарушением нейтралитета Бельгии со стороны Германии, также присоединятся, скорее всего, к ее противникам. В свою очередь, Германия не сможет ни в коей мере полагаться на Советский Союз, который предпочтет выждать момент и «оторвать свой кусок» от поверженной Германии. Германия будет уничтожена и морально, и материально. Поэтому выполнение решения о нарушении нейтралитета Бельгии имело бы роковые последствия для судьбы страны.

Во втором разделе, озаглавленном «Требование текущего момента», говорится, что единственным способом предотвращения катастрофы является свержение правительства Гитлера. Никакие протесты и увещевания на него не действуют; опьяненный успехом в Польше, Гитлер, почувствовав вкус крови, в своей кровожадности хочет еще. Он готов поставить на карту судьбу Германии, поскольку знает, что ее противники не будут заключать мира с ним.

Следующая и главная часть меморандума имела заголовок в виде приказа: «Никаких колебаний!» В этом разделе прослеживалась агрессивная политика Гитлера и подчеркивалось, что ее результаты представляют лишь иллюзию «успеха». Так, присоединение Австрии было затруднено, а не облегчено тем, что у власти находятся нацисты; многие жители Австрии, которые выступали за объединение с Германией, изменили свою точку зрения именно из–за своего враждебного отношения к нацизму. Оккупация, после присоединения Судетской области, всей оставшейся территории Чехословакии была подвергнута в меморандуме особо жесткой критике, поскольку из–за этого Запад занял резко антигерманскую позицию и в вопросе о Польше. Касаясь внутренней и экономической политики Гитлера, меморандум резко критиковал полное уничтожение «торжества закона» и разгул произвола, деградацию моральных и религиозных ценностей, господство тирании и коррупции. Германия никогда так не была близка к хаосу и большевизму, как сейчас. Двадцать миллионов людей на ее границах уже попали под власть большевиков. То, что переворот сейчас не будет всеми поддержан, абсолютно не должно смущать тех, у кого имеется достаточно гражданского мужества. Как только людям наглядно разъяснят, что их ожидало в результате правления ненормального человека, они будут смотреть на произошедшее по–другому и поймут все как следует.

В меморандуме было решительно отвергнуто утверждение, что поддержка переворота явится нарушением военной присяги. При этом подчеркивалось, что присяга обязательна для всех, а Гитлер нарушил возложенные на него обязательства и принес интересы страны в жертву своим собственным. Немецкий солдат должен в первую очередь сохранять верность своей стране, а не узурпатору, который переступил через национальные интересы.

Относительно перспектив заключения мира отмечалось, что после свержения Гитлера есть все основания полагать, что союзники займут умеренную позицию, поскольку та опасность, которую заключали в себе Гитлер и его режим, будет устранена. Есть все основания полагать, что Франция не хочет воевать, если только не будет совершено нападение на ее территорию; к миру стремятся и практически все нейтральные страны, тем более что всех объединяют опасения возможной экспансии большевизма в Европе. Условия мира, на которые можно рассчитывать, будут в целом соответствовать Мюнхенскому соглашению, однако помимо этого Германия может получить «территориальный коридор», соединяющий ее с Восточной Пруссией и промышленным районом Верхней Силезии. Это позволит избежать проблем, связанных с проживанием «ненемцев» на германской территории, а с другой стороны, обеспечит преобладающие интересы Германии в Польше и Чехословакии.

К сожалению, раздел, посвященный конституции и государственному устройству новой Германии, оказался среди тех частей документа, которые были уничтожены. Та же участь постигла и раздел «Первоочередные меры», если не считать несколько сохранившихся слов в начале раздела о взятии под контроль, в частности, газет и радио. В этот раздел были включены положения, выработанные в результате выполнения указания Гальдера Гроскурту составить план действий по осуществлению переворота. Интересно, что Гальдер, вспоминая в 1952 году о работе Гроскурта в рядах оппозиции и тех услугах, которые он ей оказал, подтвердил, что в составленный в октябре 1939 года меморандум были включены проработанные до деталей предложения о ликвидации СС и гестапо, захвате радиостанций, установлении контроля над прессой, действиях командиров частей на местах по «зачистке» территории от нацистов и т. п. В то время Гальдер высказывал свою поддержку и симпатию в отношении этого меморандума, подчеркивая при этом, что он обсуждал документ с Беком в 1940 году и им была дана ему очень высокая оценка. Гальдер также сказал, что показывал документ Браухичу. По словам Эцдорфа, именно Гроскурт доставил документ Гальдеру и Штюльпнагелю, а также Беку и в центр Сопротивления в абвере. Через тот или иной канал этот документ попал и в руки Герделера, который обсуждал его с Хасселем 30 октября 1939 года.

Эцдорф отмечает, что Гроскурт доставил документ и командующим Западной группировкой, однако если это и было сделано, то значительно позднее. В личном и служебном дневнике Гроскурта нет никаких записей относительно такого рода поездок, совершенных в тот период[125].

Хотя Гальдер и высоко оценил этот меморандум, он ничего не сказал о том, какое воздействие оказал на него этот документ в то время, когда он был составлен. Гальдер все более и более разочаровывался в командующих Западным фронтом; их отношение к происходящему действовало на него обескураживающе. О том, насколько мало симпатий они испытывали как к самому наступлению, так и к человеку, который отдал приказ об этом наступлении, видно из того, что никто из тех, в отношении кого велся зондаж со стороны оппозиции относительно их желания присоединиться к перевороту против Гитлера, не доложил об этом кому следовало. Однако можно ли было все же добиться от них участия в планируемой акции? На эту тему Гальдер вел бесконечные дискуссии со своей правой рукой и заместителем Штюльпнагелем, которого он позднее охарактеризовал как «прекрасного солдата и прусского дворянина с головы до пят».

Штюльпнагель обладал огромной силой духа и энергией и не собирался уклоняться от участия в перевороте даже и в том случае, если в нем откажется участвовать Браухич. По его мнению, они бы смогли обойтись и без него. Он понимал, что в таком случае Браухича надлежало каким–то образом нейтрализовать, и вызвался сам сделать это. «Я запру его в его кабинете, а ключ выброшу в унитаз», – постоянно повторял он Гальдеру, дрожа от ярости и возбуждения.

Однако Гальдер, за исключением моментов душевного подъема, считал, что переворот будет крайне трудно успешно завершить даже в случае участия в нем Браухича, а уж без него будет совершенно безнадежным делом. Молодые солдаты, как он был уверен, охваченные победными настроениями после успеха в Польше, в этом случае переворот не поддержат. Такой вывод он делал, глядя на своих четырех зятьев, капитанов сухопутных сил, которые были для него показателем настроения этой группы военных. Для того чтобы закончить наконец не приводившую ни к каким результатам дискуссию, Гальдер поручил Штюльпнагелю совершить поездку на Западный фронт и посетить пункты управления войсками, чтобы выяснить обстановку на месте из первых рук.

Историки, изучающие деятельность оппозиции в тот период, пытались определить, когда Штюльпнагель отправился выполнять полученное от Гальдера задание. Было определенное искушение утверждать, что он сделал это в ходе поездки на Западный фронт, состоявшейся 29—31 октября 1939 года. Однако имеющиеся свидетельства на этот счет, хотя они и являются косвенными, убедительно опровергают подобное предположение. Если бы Штюльпнагель вернулся из этой поездки с однозначно плохими новостями, то разве мог бы тогда Гальдер в это же время принять первое и единственное свое решение о необходимости осуществления переворота?[126]

Сам Гальдер мало что в этой связи проясняет. «В течение нескольких недель, – сказал Гальдер Шпрюнкхаммеру в 1948 году, – Штюльпнагель ездил от одного командного пункта к другому, из одной дивизии в другую».

Поскольку нет никаких свидетельств того, что Штюльпнагеля не было в Цоссене длительное время в ходе описываемого периода, не считая упомянутой короткой поездки, а также и в течение ближайших месяцев, то слова Гальдера, если они вообще относятся к описываемому периоду, могут означать лишь то, что к определенному выводу Штюльпнагель пришел лишь по окончании серии поездок, продолжавшихся в общей сложности либо несколько недель, либо несколько месяцев.

Итоговое впечатление от этих поездок у Штюльпнагеля было удручающим. Как выяснил Канарис в ходе своей поездки на Западный фронт в середине октября 1939 года и в чем он убеждался в последующих аналогичных поездках, никто из командующих войсками не хотел брать на себя никаких обязательств, особо при этом подчеркивая, что, если бы даже они и приняли решение о поддержке переворота, войска не стали бы выполнять их приказов. Как образно выразился в этой связи Рундштедт, «если я обнажу меч, он разломится у меня в руке». Из трех командующих группами армий лишь старый и стойкий Лееб был готов идти до конца. «Я сделаю все то же, что и вы, – писал он Гальдеру в записке, переданной тому Штюльпнагелем. – Я знаю вас с юности. Если вы скажете, что это следует сделать, я это сделаю». Как вспоминает Гальдер, Штюльпнагель вернулся обескураженным и осознавшим неудачу. «Вы правы, Франц, – признал он, – там ничего не получается»[127].

Было ли это главной целью его поездки или нет, но можно с уверенностью утверждать, что Штюльпнагель сделал все, что смог, чтобы «измерить политическую температуру» на командных пунктах Западного фронта и выяснить настрой командующих. Следует, однако, отметить, что как записи в дневнике Гальдера, посвященные этой поездке, так и в высшей степени энергичный настрой Штюльпнагеля в работе по подготовке переворота как раз в дни сразу после его возвращения ясно свидетельствуют о том, что получить столь сильные отрицательные впечатления, о которых упоминает Гальдер, во время именно трехдневной поездки в конце октября он никак не мог, хотя, безусловно, не было никаких сомнений по поводу отношения высшего комсостава Западной группировки к планируемому наступлению. Гальдер уже имел информацию об этом из самых различных источников. Каждый командующий группой армий был озабочен проблемами, которые могли возникнуть именно в его зоне ответственности.

Командующий армиями группы «Ц», которые были расположены прямо против линии Мажино, генерал–полковник фон Лееб был признанным авторитетом в области обороны и автором ряда работ, посвященных ведению оборонительных действий; эти работы считались классическими и пользовались мировой известностью; таковыми они остаются и до сих пор. Лееб был искренне верующим католиком, церковным человеком, открыто посещавшим храм вместе со всей семьей; поэтому неудивительно, что нацисты смотрели на него с недоверием и подозрением. С годами его неприятие нацизма еще больше усилилось. Он был простым и прямым человеком, бескомпромиссным в принципиальных вопросах; его отношения с нацистами достигли самой низкой точки, когда он, будучи тогда командующим округом в Касселе, не пришел на выступление Альфреда Розенберга, главного нацистского теоретика, известного своими антихристианскими взглядами. Не пришел Лееб и на обед, который после этого выступления давался в честь Розенберга; это было тем более вызывающе заметным, что по своему положению в обществе и занимаемой должности он обязан был посещать мероприятия такого рода. Неудивительно, что его фамилия была в самом верху списка генералов, которые были уволены с воинской службы в феврале 1938 года. Однако, когда началась война, игнорировать столь авторитетного специалиста сочли слишком накладным. Соответственно, Лееба направили командовать оборонительными действиями на Западном фронте. После перегруппировки немецких войск по окончании польской кампании Лееб был использован в качестве специалиста по обороне – он был назначен командующим группой армий «Ц». Как только Лееб узнал о планах Гитлера осуществить наступление на Западе, он вместе со своим начальником штаба генералом фон Шеденштерном стал делать все, что было в его силах, чтобы эти планы не осуществились. В результате появился документ, озаглавленный «Меморандум о перспективах и последствиях нападения на Францию и Англию с нарушением нейтралитета Голландии, Бельгии и Люксембурга». 11 октября 1939 года меморандум был доставлен Браухичу; одна копия его была направлена Гальдеру, а другая – коллеге Лееба, командующему группой армий «Б» генерал–полковнику фон Боку. Рундштедт в то время еще не появился на Западном фронте; он прибыл туда спустя две недели.

В меморандуме анализировались военные, политические и экономические факторы в связи с намечавшимся наступлением и на этой основе делался однозначно отрицательный вывод о перспективах его успеха. Как и подобает подобного рода документам, в нем были выделены соображения практического характера, однако редко когда в аналогичном документе столь много внимания уделялось моральным соображениям. Лееб подверг уничтожающей критике планы нападения на нейтральную Бельгию после того, как всего несколько недель назад германское правительство торжественно обещало уважать ее нейтралитет. Даже «силовое решение» польской проблемы не пользовалось поддержкой немецкого народа, в том числе и Лееба лично, хотя значение своего мнения он ничуть не преувеличивал. Лееб подчеркивал резкий контраст между народным настроем в 1914 году, когда большинство немцев выражало готовность бороться за обеспечение национальных интересов, и в 1939–м, когда все выглядело совершенно по–другому. В заключение он предлагал, чтобы Германия с военной точки зрения заняла выжидательную позицию. Ведь страна обладает достаточно внушительными вооруженными силами, чтобы не допустить навязывания ей откровенно невыгодного и несправедливого мира. Поскольку приготовления к наступлению продолжались, Лееб направил 31 октября еще одно письмо Браухичу. Он подчеркивал, что поскольку вся нация жаждет мира, то, если Гитлер заключит мир на «полуприемлемых» условиях, это будет воспринято не как признак слабости, а как готовность считаться с политическими реалиями настоящего момента и нынешнего соотношения сил и будет положительно воспринято в Германии. Характерным для Лееба было заключительное предложение в этом письме: «В наступающие дни я готов быть рядом с вами и лично участвовать в выполнении любого решения, которое будет сочтено необходимым».

Бок и Рундштедт выразили свое отрицательное отношение к наступлению на Западе в меморандумах, датированных, соответственно, 12 и 31 октября 1939 года. Это показывало, что с точки зрения военной оценки наступления они полностью были солидарны с Леебом. Однако в написанных ими документах, в отличие от меморандума Лееба, практически не было приведено никаких политических или моральных соображений в связи с рассматриваемой проблемой. Так, в самом начале своего меморандума Рундштедт специально подчеркивал, что он не рассматривает политические аспекты вопроса, «как не относящиеся к компетенции солдата».

Рундштедт явно не относился к тем военным, которые страдали «комплексом Бека», то есть, попросту говоря, «излишней» совестливостью. Именно это привлекало Гитлера в Рундштедте; по этой причине он был единственным, не считая Кейтеля, военным, имевшим в 1939 году ранг генерал–полковника, который сумел оставаться на том или ином высоком посту практически до самого конца войны. И хотя нацистский диктатор высказывал пожелания, чтобы тот был «более уступчивым» в военных вопросах, он в то же время высоко ценил его за то, что тот был «настоящим солдатом, которого не интересует политика». Что касается Бока, то это был типичный представитель прусской военной касты, воплощавший две характерные отрицательные ее черты: твердолобость и ограниченность в сочетании с узостью мышления и видения проблем. Поэтому в своем меморандуме ему и делать было не надо никаких оговорок, наподобие той, которую сделал Рундштедт; никакие вопросы, кроме чисто военных, его вообще не интересовали.

Лееб очень хорошо знал Браухича и ясно отдавал себе отчет, что тот никогда не предпримет действий, заручившись поддержкой лишь одного человека. Только в случае единого мнения командующих группами армий Западной группировки были надежды на то, что это сможет побудить Браухича к каким–либо действиям. Поэтому Лееб попросил Шеденстерна организовать его встречу с Боком и Рундштедтом в ставке командования последнего в Кобленце 9 ноября 1939 года. Эта встреча сыграла свою роль в те суматошные дни, полные неуверенности и нерешительности, которые последовали за пиком развития обстановки, пришедшимся на 5 ноября 1939 года. Она также была «лебединой песней» Вильгельма фон Лееба в его попытках побудить Браухича оказать противодействие политике Гитлера на Западе.

Накануне решения

К концу октября 1939 года Гальдер уже имел в своем распоряжении основные факты, позволявшие сделать общий вывод об отношении командующих групп армий Западной группировки к планам переворота. Прочитав 1 ноября меморандум Рундштедта, Гальдер с очевидным разочарованием записал в своем дневнике: «Ничего положительного».

Очевидно, Гальдер надеялся, что Рундштедт будет добиваться от Браухича срочного и более активного вмешательства в ситуацию, чтобы не допустить осуществления планов Гитлера. Однако реальность на тот момент была такова, что Гальдер не мог рассчитывать на сколько–нибудь активную поддержку со стороны командующих Западной группировкой. Письмо Лееба было направлено Браухичу 31 октября 1939 года, и в тот день Гальдер еще о нем не знал. Действуя в рамках поставленных перед собой задач, Гальдер попытался заручиться поддержкой в другом месте. Внутри Германии располагалась так называемая Армия внутреннего резерва; именно в ней проходили подготовку и формировались те части, которые затем направлялись на фронт. Если бы Гальдеру, помимо уже упоминавшихся дивизий, дислоцированных к востоку от Эльбы, удалось использовать также и потенциал частей этой армии, расположенных внутри страны, то это значительно расширило бы для него возможности маневра, причем не только на данный момент, но и в более отдаленной перспективе – на тот случай, если бы Гитлер принял решение отменить наступление сейчас и перенести его на более поздний срок.

Командующий Резервной армией генерал Фриц Фромм имел репутацию уравновешенного и разумного человека и не был замечен в каких–либо симпатиях по отношению к нацистам. В соответствии со своими служебными обязанностями он приходил с докладом к Браухичу раз в 10—14 дней, причем обычно во время этого доклада Фромма сопровождал его начальник штаба полковник Курт Гейцлофф. Нередко он заходил и к Гальдеру, чтобы обсудить служебные вопросы; в этом случае Гейцлофф его обычно не сопровождал. Однако 31 августа 1939 года к Гальдеру они пришли вдвоем[128].

Отношения между двумя генералами никогда не были особо теплыми и доверительными, но они делали все, чтобы эти отношения, по крайней мере внешне, выглядели вполне нормальными и рабочими. Гальдер прощупывал Фромма на предмет участия в перевороте еще в 1938 году, когда план свержения Гитлера также обсуждался и прорабатывался. В целом реакция Фромма была отрицательной; однако он был человеком, предпочитавшим оставлять для себя максимальное поле для маневра и «держать все двери открытыми»; поэтому его отказ не был высказан в категорической форме, и полностью Гальдер его со счетов списывать не стал. Во время встречи, состоявшейся 31 октября 1939 года, Гальдер быстро перевел разговор на тему о военной политике Гитлера, подчеркнув, что она ведет Германию к роковым последствиям. Наступление на Западе следует предотвратить всеми возможными способами. Гальдер сказал, что в его распоряжении имеется несколько надежных дивизий, которые он мог бы ввести в Берлин, чтобы арестовать Гитлера и его правительство еще до начала наступления.

Конечно, со стороны Гальдера было очень большим риском выкладывать все карты на стол перед таким человеком, и то, что он сделал это, говорит о том, что его все больше и больше охватывали отчаяние и безнадежность.

Фромм был достаточно осторожен и не обозначил ясно свою позицию. Когда они возвращались из ОКХ, Фромм спросил в машине своего начальника штаба Гейцлоффа, как он понял слова, сказанные Гальдером. «Генерал Гальдер, судя по всему, в результате долгих сомнений и раздумий, принял решение осуществить государственный переворот», – последовал ответ. «Но это явная государственная измена», – заметил на это Фромм. По возвращении в Берлин он попросил Гейцлоффа записать все это в служебный дневник.

Несколько дней спустя Фромм спросил Гейцлоффа, сделал ли тот в дневнике запись относительно этого эпизода, и, получив утвердительный ответ, попросил своего начальника штаба хранить молчание по этому поводу и никому ничего не рассказывать. Он лично, сказал Фромм, как и предписано правилами субординации, доложит обо всем Браухичу, а тот уже сам примет решение, что делать дальше. Спустя пять дней после этого разговора Браухич приехал в Берлин, и Фромм, вопреки обычной практике, встретился с ним для доклада, не пригласив на эту встречу Гейцлоффа. Позднее он сказал своему начальнику штаба: «Я доложил о деле Гальдера командующему сухопутными силами; так что этот вопрос теперь закрыт»[129].

Гальдеру он направил сообщение, в котором говорил, что, судя по всему, не сможет принять участие в том предприятии, насчет которого ему было сделано предложение 31 октября.

В любом случае Гальдер правильно понял, какова была истинная позиция Фромма. По результатам состоявшейся беседы для него стало очевидно, что на Фромма рассчитывать не приходится. В конце октября – начале ноября 1939 года казалось, что все, будто сговорившись, обрушили на Гальдера такое давление, которое было едва ли по силам одному человеку. Теперь всего пять дней отделяло его от того решающего момента, когда необходимо было принять решение. Он должен был или отдать приказ о перевороте, или позволить событиям развиваться своим ходом с губительными для Германии последствиями, поскольку Гитлер твердо стоял на своем и отказываться от наступления на Западе не собирался. Хотя до этого Гитлер нередко проявлял нерешительность и отказывался от своих собственных планов, на этот раз он не давал ни малейшего повода надеяться на пересмотр своего решения. Причем то упорство, с которым он стоял на своем, производило сильное впечатление, поскольку на этот раз он остался практически в полном одиночестве. Даже Кейтель и тот проявлял неуверенность и не выражал, как обычно, безоговорочной поддержки Гитлеру. Единственным из всех окружавших его военных, кто смотрел на вещи с энтузиазмом, был Йодль. Хоть Йодль обычно воспринимал происходящее сугубо практически и не поддавался эмоциям, после беседы с Гитлером 15 октября 1939 года он настолько воодушевился, что вдохновенно записал в своем дневнике: «Мы выиграем эту войну, пусть Генеральный штаб хоть сто раз не согласится с этим, потому что наши войска самые лучшие, наше оружие самое лучшее… и ни у кого больше нет такого уверенного и целеустремленного руководителя, как у нас».

Руководители ОКХ ощущали себя элементарной частицей перед тем эмоциональным натиском, с которым нацистский диктатор буквально давил на окружающих. Элегантный и подтянутый, Браухич едва ли не задыхался всякий раз, когда Гитлер обрушивал на него поток своих рассуждений с такой силой, что бедному Браухичу казалось, что он либо попал в водоворот, либо стоит под водопадом. 16 октября 1939 года состоялась встреча Браухича с Гитлером, к которой Гальдер, казалось, подготовил своего начальника самым исчерпывающим образом, «отрепетировав» все буквально до запятой. Однако Браухич вновь позволил переубедить себя. Гальдер лаконично пометил в дневнике, что встреча дала жалкий результат: «Встреча с фюрером: безнадежно». Эти слова Гальдера относятся как к аргументам Гитлера, так и к попыткам отыскать в них хоть какую–то брешь. На упомянутой встрече с Браухичем Гитлер сказал, что наступление начнется в промежутке между 15 и 20 ноября 1939 года. Единственное «утешение» для ОКХ состояло в том, что Гитлер обещал предупредить командование сухопутных сил о наступлении за семь дней до его начала[130].

Петля тем временем затягивалась все туже. 19 октября 1939 года Гальдеру докладывал руководитель Организационного управления полковник фон Шелл, и можно не сомневаться в том, что никакой радости его доклад у Гальдера не вызвал. Подготовка войск шла лучше, чем ожидалось ранее: танковые и моторизованные дивизии готовы были вступить в дело уже 10 и 11 ноября соответственно. Гитлер воспользовался этой информацией и, ухватившись за нее, перенес срок начала наступления на 12 ноября 1939 года, автоматически сдвинув, таким образом, срок уведомления ОКХ о наступлении на 5 ноября 1939 года. Новое главное совещание в рейхсканцелярии для обсуждения планов наступления было назначено на 25 октября 1939 года. Браухич, пытаясь получить поддержку в противодействии наступлению, образно говоря, «стучался во все двери подряд», надеясь заручиться хоть чьей–нибудь поддержкой, независимо от того, какой вид или род войск тот человек бы представлял. Поэтому с большой надеждой он обратился к Рейхенау, который, столь неожиданно для всех, продемонстрировал самостоятельность и твердость подходов, независимость суждений. Браухич попросил давнего любимца Гитлера помочь, подчеркнув при этом, что только он может спасти положение и не допустить неизбежного поражения Германии.

Рейхенау откликнулся на эту просьбу, и благодаря ему вопрос о наступлении, впервые с того момента, как нацистский диктатор объявил о подобных планах 27 сентября 1939 года, чуть было не вылился в серьезную дискуссию. Рейхенау был безусловным лидером и своего рода «паровозом» в этом процессе. Даже холодный и сдержанный Бок, который был всегда скуп на похвалу, касаясь поведения Рейхенау на совещании, отметил, «с каким мужеством он отстаивал свою точку зрения».

На аргумент Рейхенау о том, что Германия может использовать ближайшие несколько месяцев для того, чтобы усилить свою ударную мощь, Гитлер ответил, что противник тоже не будет сидеть сложа руки и его мощь также увеличится и если Германия будет ждать, то в одно прекрасное утро все смогут обнаружить, что англичане без единого выстрела уже вышли на берега Мааса и стоят там. «Я предпочел бы это», – мужественно ответил генерал.

Обсуждение продолжалось около семи часов, но Гитлер остался так же непоколебим в своем мнении, как и прежде.

27 октября 1939 года руководители ОКХ и ОКВ, а также некоторые командующие из фронтовых армейских группировок собрались в рейхсканцелярии для вручения наград; вслед за этим совещание по вопросам наступления на Западе продолжилось. Браухич и Гальдер подчеркивали, что сухопутные силы просто не успеют подготовиться к назначенному сроку, и просили перенести начало наступления на 26 ноября. Гитлер ответил категорично: «Это слишком поздно». Именно в тот вечер Гальдер позволил себе сделать в дневнике запись о своем душевном состоянии: «Нервы истрепаны; измотан и подавлен».

Итак, диктатор свое слово сказал. Теперь оставалось одно: подготовить все силы и ресурсы к 5 ноября и нанести мощный завершающий удар. Это была единственная надежда. Для подготовки к этому руководство ОКХ предприняло поездку на Западный фронт, которая состоялась 3—5 ноября 1939 года. Однако это не было, как утверждают некоторые исследователи, последней отчаянной и запоздалой попыткой заручиться поддержкой командующих Западной группировкой в осуществлении переворота. Ведь Браухич подобную возможность даже и не рассматривал, а Гальдер, зная об этом, не стал бы в его присутствии обсуждать подобные вопросы, ибо откровенное и подробное обсуждение было бы в данном случае вряд ли возможно. К тому же Гальдер, зная о позиции высшего комсостава Западного фронта, навряд ли питал иллюзии, что новая короткая встреча вдруг резко изменит их точку зрения. И он и Браухич ставили в ходе этой поездки гораздо более скромную задачу: собрать максимальное количество материала, свидетельствующего о том, с какими трудностями и проблемами, с чисто военной точки зрения и по свидетельству самих военных, придется повсеместно столкнуться в случае начала наступления.

Два генерала собирались отправиться в поездку на Западный фронт 1 ноября в 8 часов вечера. До отъезда Гальдер должен был отдать что–то вроде предварительного приказа о готовности к перевороту; все необходимое для этого должны были проделать к возвращению Гальдера рабочая группа в Цоссене и, вероятно, их коллеги на Тирпиц–Уфер. Было очень важно, чтобы время, пока Гальдер будет отсутствовать, было использовано с максимальной пользой, чтобы по возвращении он, если потребуется, мог отдать приказ о непосредственном осуществлении переворота. Неизвестно, специально ли Гальдер заранее назначил Гроскурту встречу на пять вечера 31 октября, или так получилось само собой. Этой встречи Гальдер, очевидно, ожидал с опасением; ведь с каждым часом приближался момент, когда надо было принять окончательное решение; оттянуть этот момент было невозможно. К тому же отношения между Гальдером и Гроскуртом становились день ото дня все более прохладными. Гальдера, естественно, начинало раздражать то все возрастающее давление, которое фактически оказывал на него Гроскурт, будь то по его собственной инициативе или с подачи тех, кто за ним стоял. По этой причине Гальдер попытался сделать так, чтобы связь между ним и Беком поддерживалась главным образом через Этшейта, однако из этого ничего не вышло.

Между оперативным центром оппозиции на Тирпиц–Уфер и рабочей группой в его собственном ведомстве Гальдер ощущал себя как между молотом и наковальней; о покое можно было только мечтать. Дневники Гроскурта наглядно свидетельствуют о том, какой «бомбардировке» с обеих сторон подвергался Гальдер с середины октября 1939 года. Как уже отмечалось, Канарис сообщал о встрече с Гальдером 16 октября 1939 года, которая прошла в очень взвинченной и нервной обстановке. Три дня спустя Эцдорф и Кордт при содействии Гроскурта составили меморандум, который был направлен не только Беку, но также и Гальдеру через Штюльпнагеля.

22 октября Гроскурт имел очень насыщенную встречу с полковником Вагнером. В дневнике Гроскурта имеется запись о том, что вечером 23 октября он в течение пяти часов общался с Герделером, о котором отозвался весьма положительно; краткая запись в дневнике равнозначна «возведению в рыцари»: «Произвел хорошее впечатление. Целеустремленный и решительный человек». И Гроскурт, и Герделер полностью согласились с тем, что успех зависел от того, удастся ли убедить Браухича и Гальдера «немедленно действовать». История, наверное, так никогда и не узнает полный перечень всех «блюд», которые приготовили в те дни эти двое горячих и темпераментных «поваров» с целью добиться от Браухича и Гальдера решительных действий.

Вечером следующего дня уже можно было увидеть неутомимого Гроскурта в доме Лидига, где он наверняка встретился и с Остером, убедив последнего позвонить следующим утром (25 октября) Штюльпнагелю. «Полный отказ» – такова оценка Гроскуртом этого телефонного разговора. В тот же день с Остером разговаривал Канарис, который сообщил, что Штюльпнагель жалуется, что на него оказывается слишком большое давление. «Опять никакого результата», – делает вывод Гроскурт в своем дневнике.

Вопрос о том, в какой последовательности происходили события 31 октября и 1 ноября 1939 года, остается одной из загадок изучаемого нами периода. Дневники страшно занятого в те дни Гроскурта подчас только запутывают вопрос о времени происходящего. Поскольку, будучи сильно занят, он записывал под датой одного дня события, которые происходили в течение нескольких. По этой причине то, что он относит к 1 ноября, на самом деле происходило за день до этого. Именно 31 октября и состоялась его важная встреча с Гальдером, во время которой тот объявил о своей готовности дать сигнал к перевороту 5 ноября, если Гитлер не изменит своего решения начать наступление на Западе 12 ноября 1939 года[131].

Начало дня 31 октября для Гроскурта складывалось неудачно. Перспективы успеха переворота выглядели столь сомнительными и нереальными, что он написал Вицлебену: «Все наши усилия избежать «катастрофы» до сих пор не имели успеха».

Несколько часов спустя эти слова уже казались ему сумерками перед рассветом. В шесть вечера Гальдер вызвал Гроскурта и подробно говорил с ним о сложившейся «внутриполитической ситуации». Было очевидно, что начальник штаба ОКХ находился в состоянии сильнейшего возбуждения. В первую очередь он крайне пессимистически оценил шансы на успех переворота и вернулся к своей излюбленной теме организации убийства Гитлера. Риббентроп и официальный преемник Гитлера «кронпринц» Геринг также должны последовать вслед за фюрером. Если дословно следовать записям в дневнике Гроскурта («хочет, чтобы эти люди стали жертвами несчастных случаев со смертельным исходом»), то можно сделать вывод о том, что Гальдер вновь вернулся к идее, высказанной им год назад Гизевиусу. Гроскурт высказался за организованный захват власти. Гальдер на это ответил, что для этого нет необходимого «человека», имея в виду «сильную личность» и «твердую руку». Когда Гроскурт упомянул в этой связи Бека и Герделера, Гальдер согласился, что Герделер обладал действительно выдающимися качествами, и попросил Гроскурта передать Герделеру, чтобы тот был готов и ждал сигнала. Гальдер также считал полезным подключить к заговору генерала Гейра фон Швеппенбурга, бывшего германского военного атташе в Лондоне, а тогда командира 3–й танковой дивизии[132]. Когда в ходе беседы был затронут вопрос об убийстве Гитлера, Гальдер прослезился и рассказал, что в течение последних недель он регулярно ходил на встречи с «Эмилем» (так оппозиция в целях конспирации называла Гитлера) с пистолетом в кармане, охваченный одной мыслью: «улучить момент и застрелить его». На этой драматической ноте их встреча и завершилась.

У Гроскурта появилась надежда, что на этот раз он завел Гальдера как следует. Он отправился в Берлин, где до трех ночи обсуждал с друзьями на Тирпиц–Уфер привезенные им хорошие новости и их возможные последствия. Вернувшись 1 ноября в Цоссен, Гроскурт в течение трех часов активно работал с майором Эккертом, еще одним видным участником Сопротивления, недавно приступившим к работе в ОКХ.

Вероятнее всего, именно ближе к полудню 1 ноября, когда Эцдорф возвращался со встречи с Эрихом Кордтом в Виттенбургплац в Берлине, Гроскурт сказал ему: «На этот раз Гальдер решил действовать».

1 ноября в 17.00 состоялась заключительная встреча Гроскурта с Гальдером перед его отъездом. Эта встреча, судя по всему, была краткой; Гальдер посоветовал, чтобы руководители разведки не делали никаких изменений в своем графике поездок в связи с запланированным на 5 ноября совещанием с их участием, которое должно было состояться в Дюссельдорфе. Гальдер особенно просил передать Канарису, чтобы тот не вносил никаких изменений в свой график поездок.

Вероятно, Гальдер опасался, что подобные изменения могут вызвать подозрения. Интересно отметить, что «старая лиса» Канарис ухитрился, находясь в те дни в столице, оставаться в то же время «над» происходящими событиями. Вне всякого сомнения, он знал от Гроскурта или Остера обо всем происходящем.

Гальдер, который отбыл в командировку на Западный фронт 1 ноября в 8 вечера, выглядел настроенным очень решительно. Почти всю ночь Гроскурт провел в напряженном и подробном обсуждении обстановки с Эцдорфом и Фидлером.

На следующее утро Гроскурт узнал, что Герделер уехал в Стокгольм. Его возможное разочарование по этому поводу было несколько сглажено срочным вызовом от Штюльпнагеля, который поручил немедленно предпринять шаги, связанные с подготовкой переворота. Уезжая, Гальдер наверняка сообщил своему заместителю, что он даст приказ о начале переворота по возвращении 5 ноября, если Гитлер к этому времени не откажется от наступления на Западе. Торжествующий Гроскурт помчался в Берлин, прямиком на Тирпиц–Уфер; Гизевиус подтверждает, что его лицо буквально сияло от радости.

Днем Гроскурт встретился с майором Маргером, который был руководителем абверовского Центра испытаний и хранения взрывчатых веществ. Не требуется особо богатого воображения, чтобы представить себе, какие вопросы обсуждались в ходе этой встречи. Ведь Гроскурт сам был, можно сказать, специалистом в этих вопросах, поскольку, как уже отмечалось, еще до войны возглавлял второй отдел абвера, имевший к ним непосредственное отношение.

В пять вечера этот неутомимый офицер вновь встретился со Штюльпнагелем; в ходе встречи обсуждались «указания войскам» и другие связанные с этим вопросы. Затем они с Фидлером допоздна скрупулезно занимались множеством различных технических аспектов, которые требовали решения. Гроскурт, однако, не чувствовал усталости; его поддерживала и подбадривала мысль о том, что в результате этих упорных, тщательно спланированных и решительно осуществляемых действий они наконец достигнут желанной конечной цели. Его оптимизм выразился в последних строчках записи, сделанной в дневнике о событиях, произошедших 2 ноября: «Складывается впечатление, что действия будут предприняты».

В таком же напряженном ритме прошли 3 и 4 ноября; Гроскурт был настолько занят, что записал в личный дневник не более двадцати слов. Эти записи включали информацию о возвращении руководителей ОКХ, причем, как отмечалось, складывалось впечатление, что Гальдер настроен очень решительно. 4 ноября работа велась с удвоенной энергией, и к концу дня все предусмотренные планом подготовительные мероприятия были практически завершены. В 18.00 состоялась встреча Гроскурта с Вагнером, на которой были подведены итоги. Спустя два часа Гроскурт обсуждал со Штюльпнагелем судьбоносный (как впоследствии выяснилось) вопрос: следует ли предпринять меры к охране ОКХ на случай возможного нападения? В ходе обсуждения пришли к выводу, что подобные профилактические меры будут весьма заметными, поэтому было решено ничего в этом плане не предпринимать.

Гальдер вернулся из поездки, укрепившись в своей решимости действовать. В ходе поездки навряд ли он услышал хоть слово о готовности к неповиновению Гитлеру и невыполнению его приказов. В то же время в результате посещения штабов пяти армий, расположенных в секторах групп армий «А» и «Б», которые и являлись главным ударным звеном планируемого наступления, было собрано огромное количество информации о чисто военных аспектах ситуации, позволивщей Гальдеру сделать совершенно ясный и категоричный вывод, который он записал в своем дневнике под заголовком «Вопросы, заслуживаю – щие внимания»: «Наступление, имеющее далеко идущие цели стратегического характера, в настоящее время невозможно».

Убежденность Гальдера в своей правоте придала ему решимости; он был готов действовать быстро и энергично, что в целом было нехарактерно для него в тот кризисный период. В то время как Браухич в течение всего 4 ноября готовил себя к тому, чтобы пережить и перетерпеть наступавший кошмар, Гальдер, проявляя волевой настрой, предпринимал все усилия для того, чтобы попытаться сорвать планы нацистского фюрера. Штюльпнагель, который, скорее всего, доложил утром 4 ноября Гальдеру о предпринятых за эти дни шагах, получил поручение сообщить Беку и Герделеру, чтобы те были в полной готовности к тому, чтобы приступить к выполнению возложенных на них обязанностей; Штюльпнагель благоразумно перепоручил это Гроскурту. Вагнер был направлен к Шахту, чтобы также предупредить того о готовности; в качестве предлога для этой встречи была использована необходимость получить консультации относительно возможных валютно–финансовых проблем в случае оккупации Бельгии. Остер, контакта с которым Гальдер старался обычно избегать, на этот раз был специально вызван в Цоссен; Гальдер попросил его «извлечь из запасников» подготовленный им план переворота в 1938 году и изучить, что можно будет использовать сейчас. Для этого Гальдер попросил его встретиться со Штюльпнагелем и сверить старый план с теми разработками, которые уже имелись у заместителя Гальдера. Встреча Остера и Штюльпнагеля состоялась сразу после беседы первого с Гальдером. Уезжая из Цоссена, Остер был под впечатлением той решимости, которую продемонстрировали оба генерала; он видел, что ведется подготовка к действительно серьезным действиям. Штюльпнагель сообщил ему о танковом корпусе, который должен был войти в город, и озвучил имя генерала, который этим корпусом командовал. Гальдер, прощаясь с Остером, находился в приподнятом расположении духа; когда он провожал Остера до двери, тот искренне пожелал ему принять «великое решение со всей силой и твердостью»; при этих словах он увидел, что на глаза Гальдера навернулись слезы.

Убедившись, что Гальдер настроен действовать, участники оппозиции передали ему документ, который был их главным «боевым зарядом» и который должен был сыграть, по расчетам оппозиции, решающую роль в том, чтобы Гальдер наконец отдал приказ о начале переворота. За два дня до этого Остер, Донаньи и Гизевиус позвонили генералу Томасу, чтобы посоветоваться с ним, что могло бы побудить начальника штаба сухопутных сил к решительным действиям. Томас в ходе беседы обрисовал самые мрачные перспективы вовлечения Германии в крупномасштабную войну с чисто экономической точки зрения. Было всесторонне обсуждено, как все это подать таким образом, чтобы оказать максимальное воздействие на Гальдера. В конце концов решили, что Донаньи и Гизевиус изложат все аргументы в форме политической записки, которая и станет «последним снарядом в бумажном артобстреле Гальдера». Поскольку Томас по своим служебным обязанностям часто встречался с Гальдером, было решено, что именно он передаст этот документ, ибо его визит ни у кого не вызовет подозрений; в ходе беседы он собирался подкрепить аргументы, изложенные в записке, своими собственными соображениями и выкладками экономического характера.

На следующее утро Донаньи и Гизевиус, встретившись дома у последнего, разработали и составили документ, главный акцент в котором был сделан на то, что наступление на Западе приведет войну к такой точке, откуда пути к отступлению уже не будет, и события начнут развиваться необратимо с катастрофическими для Германии последствиями. В настоящий момент, подчеркивалось в записке, дорога к миру еще открыта. Попытка воспользоваться этой возможностью была сделана через Ватикан, и первые поступающие сообщения являются обнадеживающими. Союзники однозначно выступают за заключение мира с таким правительством Германии, которому можно было бы доверять. Встреча Гальдера с Томасом состоялась 4 ноября 1939 года в 15.30. Начальник штаба сухопутных сил принял посетителя весьма радушно. В течение всего дня Гальдер занимался делами, связанными с попыткой захвата власти, которая должна была осуществиться на следующий день. Томас почувствовал, что пытается наставить на путь истинный того, кто и так уже на него стал. Передав Гальдеру подготовленный Донаньи и Гизевиусом документ, Томас со всей убедительностью и красноречием, на которые был способен, изложил все имевшиеся у него аргументы в пользу того довода, что нарушение Германией нейтралитета Бельгии, Голландии и Люксембурга вызовет такие ответные действия со стороны практически всего мира, что в конце концов это приведет к катастрофическим для Германии последствиям. Она не сможет получать железную руду из Швеции, медь – из Югославии, а также нефть и нефтепродукты из Румынии. Соединенные Штаты используют всю свою экономическую мощь, чтобы усугубить проблемы Германии. А для того чтобы удерживать контроль за побережьем Фландрии, Германии придется вести бесконечную войну. Потребности в снабжении всем необходимым у сухопутных сил будут огромными, и их невозможно будет удовлетворить, поскольку аналогичные потребности флота и военно–воздушных сил также резко возрастут. Гальдер слушал внимательно и благосклонно и, казалось, разделял точку зрения Томаса. Необходимо сделать все, сказал он, чтобы не допустить столь ужасающего и катастрофического развития событий. Чувствовалось, что он по–прежнему настроен решительно. К сожалению для Томаса, который был против попыток убийства Гитлера по религиозным и другим причинам, Гальдер затронул этот вопрос, причем подчеркнул, что именно его успешное осуществление было бы самым подходящим решением в данной обстановке.

Мысль о том, чтобы убить Гитлера и таким путем разом разрубить гордиев узел и решить целый ряд проблем, становилась все более привлекательной для оппозиции по мере того, как к концу октября 1939 года в ее рядах усиливались пессимистические настроения, а некоторые из ее членов были близки к отчаянию. Однако мнение многих по этому вопросу резко отличалось от точки зрения Гальдера. Начальник штаба сухопутных сил видел в убийстве Гитлера замену переворота. Он никогда не верил в то, что у переворота есть серьезные шансы на успех, и не хотел в этой связи брать на себя личную ответственность. Убийство Гитлера было для него другим вариантом действий, не связанным с переворотом. Хотя некоторые члены оппозиции также были согласны рассматривать возможность убийства Гитлера, они шли на это лишь потому, что не верили в возможность убедить Гальдера участвовать в перевороте, если в нем откажется участвовать Браухич. Для них это было в буквальном смысле слова последней возможностью попытаться изменить ситуацию, и чем отчаянней казалось положение, тем более они были готовы пойти на эту крайнюю меру. Подобный подход был характерен для Герделера, который в силу своего характера, религиозных чувств и морально–этических принципов до самого конца отказывался согласиться с таким вариантом действий. Как и Бек, Герделер был решительно настроен против того, чтобы нарушать одну из десяти заповедей; он не хотел строить новую Германию на основе политического убийства, оставляя эту практику своим врагам–нацистам. Однако временами и Герделер, в порыве отчаяния, кричал, что он готов сам совершить это убийство, и сделал бы это, если бы не именно ему было труднее всех это сделать, поскольку у него была наименьшая возможность, по сравнению с другими, подойти на достаточно близкое расстояние к тирану[133].

Именно вопрос о том, как приблизиться к Гитлеру, и был основным камнем преткновения вплоть до 20 июля 1944 года. Круг тех, кто мог бы успешно выполнить это задание, был крайне узок. Многие предлагали себя в качестве добровольцев для выполнения этого задания, но их кандидатуры приходилось отклонять, поскольку у них не было практически никаких шансов на успех. По той же причине было отклонено аналогичное предложение Вернера Хаага, работавшего в МИДе. Хааг находился в близких и доверительных отношениях с Эцдорфом; однажды в ходе обсуждения этой проблемы – а Эцдорф также был сторонником организации убийства Гитлера – Хааг вызвался осуществить эту акцию. Он вспомнил, что во время официальных похорон, а также при возложении венков к памятникам Гитлер сам клал венок, который, естественно, к месту возложения нес кто–то другой и в надлежащий момент уже передавал Гитлеру. Если бы Хааг сумел добиться, чтобы ему поручили нести венок, он смог бы попытаться вставить туда взрывное устройство, которое было бы скрыто цветами. Вариант казался обещающим, однако следовало исходить из того, что венок могли досмотреть до начала церемонии, поскольку использование цветов в подобных целях было старым и хорошо известным приемом, которым пользовались с момента изобретения динамита. Даже если, в случае исключительного везения, акция увенчалась бы успехом, было крайне трудно приурочить ее к моменту начала переворота. Подобные соображения явились основанием как для отклонения этого варианта, как и для того, чтобы в принципе отказаться от услуг Хаага для осуществления убийства Гитлера.

В МИДе в то время был еще один человек, который также хотел освободить Германию от фашистского тирана, причем его кандидатура для этого казалась весьма подходящей. Когда 31 октября 1939 года Эрих Кордт вышел из дома Бека, его буквально обуревал целый шквал эмоций. У него в ушах звучали последние слова, сказанные Остером перед тем, как они расстались. Только бы генералы, сказал Остер, опять не «отступили за присягу», которую они «принесли живому Гитлеру». Живому Гитлеру! Живому Гитлеру! Эти слова засели в мозгу Кордта, и все более настойчиво возникала мысль, что именно он может сделать так, чтобы живого тирана не было. Эта мысль очень скоро оформилась в убеждение, и вскоре он почувствовал, что совершить этот акт является его долгом. Как часто эта мысль приходила в голову и другим немцам! В тот день, когда западные державы объявили Германии войну, Кордт вошел в кабинет Вайцзеккера и почти что с укором сказал: «Большинство немецкого народа испытывает отвращение к войне; мало кто поддерживает ее и в рейхсканцелярии, по сути, только один человек. Можно каким–то образом предотвратить войну?» Вайцзеккер, как вспоминали потом, посмотрел на Кордта и резко ответил: «У вас есть человек с пистолетом? Я очень жалею, что в моем воспитании нет ничего, что бы позволило мне убить человека».

Нэмир называет это «обезоруживающей откровенностью», но для Кордта она не была обезоруживающей. Описав в своей книге вышеупомянутый эпизод, Кордт размышляет о том, почему так непросто найти человека, чтобы совершить что–либо такое, что почти неизбежно приведет к его гибели. Если человек сразу уйдет в небытие, он так и не сможет, хотя бы на миг, увидеть, что произойдет в результате того, что он принес в жертву свою жизнь, не сможет, хотя бы на миг, увидеть, как осуществляется та цель, за которую он погиб. «Все телохранители тирана, вместе взятые, какими бы внимательными они ни были, – пишет он, – могут спасти его только от того, кто хотел бы увидеть последствия предпринятого им шага».

Уже сам факт, что Кордт честно рассказал о своих сомнениях, ограждает его от той критики, которая была высказана в его адрес в связи с тем, что он вообще об этом упомянул[134].

Хотя вопрос, связанный с возможностью убийства Гитлера, занимал важное место в планах оппозиции и само рассуждение об этом, казалось, было вполне оправданным, Кордт никогда не упоминал об этом случае; он сделал это лишь после того, как о нем написал в своей книге Гизевиус, который узнал об этом от Остера 11 ноября 1939 года. О том, что Кордт изначально вообще не хотел включать этот эпизод в свою книгу, свидетельствует рукопись первой из двух его книг, написанная им во время его «дипломатической ссылки» в Китай. На основании этой рукописи автор данной книги, тогда служивший в госдепартаменте США, добился перевода Кордта в декабре 1945 года в Вашингтон; прибыв туда, Кордт имел ряд контактов и бесед с американскими официальными лицами. Ни разу за время этих бесед и встреч, имевших место на протяжении многих недель, Кордт не рассказал о том, что могло в глазах некоторых его собеседников сделать его еще более выдающейся фигурой, чем Штауффенберг, поскольку он готов был, вопреки сомнениям, пожертвовать своей жизнью для того, чтобы лишить жизни нацистского диктатора.

Покинув дом Бека 31 октября, Кордт тщательно все обдумал и понял, что он не может «уйти в сторону» и должен взять решение проблемы лично на себя. Он был искренне верующим католиком, однако его не мучили те сомнения, с которыми сталкивались в аналогичных ситуациях другие люди христианского вероисповедания. Ответ на вопрос, может ли христианин участвовать в заговоре с целью убийства тирана, он нашел в работе святого Фомы Аквинского. На его решение также повлияло и то, хотя он никогда об этом не упоминал, что он был холостяком и, таким образом, нес ответственность только за свою жизнь. Как руководителю секретариата Риббентропа Кордту часто приходилось бывать в рейхсканцелярии с теми или иными поручениями, и он имел практически неограниченный доступ в приемную перед кабинетом Гитлера, являясь единственным человеком среди членов оппозиции, у кого была подобная возможность. Конечно, он не мог рассчитывать на личную аудиенцию у фюрера, однако у Гитлера была привычка выходить из кабинета и самому приглашать очередного посетителя или же давать какие–то распоряжения находившимся в приемной помощникам.

Когда 1 ноября Кордт снова пришел к Остеру, тот продолжил вчерашнюю тему: «У нас нет никого, кто бы мог бросить бомбу и освободить генералов от всех их сомнений». – «Я как раз пришел попросить позволить мне это сделать», – ответил Кордт. Остер сказал уже слишком много, чтобы теперь отказываться. «Получишь взрывчатку 11 ноября», – в конце концов согласился он.

Вернувшись домой, Кордт написал письмо на трех страницах в двух экземплярах, в котором сообщил о своем намерении и о тех надеждах, которые связывает в связи с этим его группа. Один экземпляр был адресован американскому поверенному в делах Александру Кирку, а другой – советнику швейцарского посольства Кепплеру. Своей золовке, которая должна была вот–вот вернуться в Берн после того, как выполнила задание и передала в Берлине послание оппозиции от Конвелл–Эванса, он дал письмо для своего брата, которое тот должен был вскрыть только после того, как сообщат о перевороте. Тео Кордт должен был вернуться в Германию исключительно по письменному распоряжению Вайцзеккера, причем в нем должно было присутствовать слово–пароль. Затем он рассказал о своих намерениях самым близким ему людям: двоюродной сестре Сюзанне Симонис, Хассо фон Эцдорфу и Альбрехту фон Кесселю. «Прав тот, кто действует сразу», – сказал ему последний. Двое его друзей из МИДа также поддержали его и заверили в том, что готовы оказать любую помощь, на которую способны. Он принял предложение Эцдорфа пойти вместе с ним в этот судьбоносный час и ждать его за дверью. Эцдорф также посоветовался с Гроскуртом относительно некоторых деталей, связанных с покушением.

Кордт стал регулярно появляться в рейхсканцелярии, чтобы охрана запомнила его в лицо и привыкла к его посещениям. Как считает Кордт, именно в это время он попросил своего секретаря Георга В. Брунса подготовить подборку документов, наглядно показывающих, какую агрессивную политику проводили Гитлер и Риббентроп, и особенно показывающих, насколько упрямо настаивали они на том, что западные державы останутся в стороне, когда фюрер будет терзать Польшу. Кордт несколько ошибся во времени: он дал такие указания своему секретарю 24 октября, спустя несколько дней после того, как они с Эцдорфом завершили составление своего меморандума. Безусловно, сложись 5 ноября события более благоприятно, материал об агрессивной политике Гитлера—Риббентропа был бы опубликован. Мало кто из участников заговора ждал новостей с таким волнением, как те друзья Эриха Кордта, которым он рассказал о своих планах. Для них вопрос был тем более важен, что на карту, как они знали, была поставлена жизнь Эриха, которой он был готов пожертвовать ради успеха общего дела.

5 ноября 1939 года

День 5 ноября 1939 года выпал на воскресенье. Несмотря на войну, в ряде учреждений Берлина в воскресные дни позволялись некоторые послабления в работе, а кто–то мог и просто отдохнуть. Таким образом, начальник штаба и его заместитель могли по очереди отдыхать по воскресеньям. Однако руководитель оперативного отдела ОКВ генерал Йодль не хотел по собственной воле покидать рейхсканцелярию, когда оставались какие–то важные дела. Он стремился держать все под личным контролем и не допускать ничего, что способствовало бы укреплению роли и профессиональной значимости его способного заместителя, генерала Вальтера Варлимонта в работе отдела. Однако 5 ноября Йодль был болен, поэтому Варлимонта пришлось вызвать рано утром в рейхсканцелярию «на хозяйство», куда он прибыл со своего постоянного места работы в ОКВ, располагавшегося на Бендлерштрассе. В рейхсканцелярии в тот день также дежурил военный адъютант Гитлера капитан Герхард Энгель. Таким образом, помимо Гальдера еще два человека были свидетелями того, что произошло тогда в рейхсканцелярии, и их показания позволяют восстановить точную картину случившегося.

«Судьбоносным часом», когда Гитлер мог либо отменить, либо подтвердить свой приказ о начале наступления 12 ноября 1939 года, был час дня 5 ноября: именно тогда от Гитлера ожидали окончательного решения. Ожидалось, что свое решение он примет без новых консультаций с ОКХ, если термин «консультации» вообще можно применять к его взаимоотношениям с Высшим командованием сухопутных сил. Именно поэтому Браухич по собственной инициативе попросил капитана Энгеля организовать личную встречу с Гитлером, чтобы предпринять последнюю попытку убедить того отказаться от планов наступления, хотя при этом Браухич не испытывал особых надежд на то, что это у него получится. Причем командующий сухопутными силами попросил, чтобы, вопреки обычной практике, на этой встрече не присутствовал главный адъютант Гитлера подполковник Рудольф Шмундт; как сказал Браухич, он хотел «доверительно» высказать соображения, которые «могли бы иметь решающее значение» в отношении некоторых «политических целей и задач», поставленных фюрером, а также в отношении дальнейшего «ведения войны». Гитлер согласился и назначил Браухичу аудиенцию на полдень 5 ноября 1939 года[135].

Ровно в полдень в рейхсканцелярии появились Браухич с портфелем, туго набитым документами, и Гальдер, пришедший вместе с ним, чтобы морально поддержать его, и оставшийся ждать в приемной. Ощутив на себе, что значит быть мишенью для многочисленных «атак» и мощного давления со стороны других, Гальдер хорошо знал, как важна для человека, попавшего в подобную ситуацию, моральная поддержка и что необходимо для этого сделать. Также, безусловно, он хотел как можно скорее получить информацию из первых рук о результатах встречи, чтобы учесть это в своих планах.

С фюрером на этот раз Браухич встретился в зале заседаний старой рейхсканцелярии и сразу передал ему подготовленный меморандум[136], а затем стал излагать уже известные аргументы относительно того, почему наступление должно состояться не ранее весны следующего года. Он вновь подчеркнул, что осенние и зимние дожди существенно затруднят проведение крупномасштабных наступательных операций. «Дождь падает и на врага тоже», – нетерпеливо перебил его Гитлер. Несомненно, далее Браухич совершил серьезную тактическую ошибку, подняв вопрос о вмешательстве Гитлера в разработку и проведение военных операций в ходе польской кампании. Это был больной вопрос для самого ОКХ, и Браухич должен был быть крайне осторожен, поскольку не было ясности даже между ним и Гальдером, каковы прерогативы каждого из них в этих вопросах. Однако к данной встрече и обсуждаемым на ней вопросам эта проблема не имела никакого отношения, и ее упоминание только разозлило Гитлера. Предложение Браухича о том, чтобы в дальнейшем Гитлер держался в рамках своих полномочий, было выслушано последним со зловещим молчанием.

А Браухич нагромождал ошибку на ошибке. В ходе разговора с Гитлером было крайне опасно допускать преувеличения, если нельзя было подтвердить высказываемое конкретными фактами. Если какое–то заявление казалось голословным, Гитлер сразу же чувствовал это, мгновенно вцеплялся в это слабое звено и требовал от говорившего немедленно подкрепить его слова фактами[137].

Как уже отмечалось, в ходе польской кампании немецкие войска показали себя достаточно сырыми по части боевой подготовки и особенно боевого духа, что проявилось в продемонстрированном во многих случаях нежелании наступать под огнем противника. Конечно, Браухич мог аккуратно коснуться этого вопроса. Однако он предпочел сделать на нем акцент, обрисовав в самых мрачных тонах ситуацию с воинской дисциплиной, указав, что она чуть ли не полностью отсутствует, а что хуже всего, сделал весьма нелестное сравнение нынешней ситуации с Первой мировой войной, подчеркнув, что ныне наблюдаемое отсутствие боевого духа не идет ни в какое сравнение с тем подъемом и решительным настроем, который преобладал в 1914 году.

Тут Гитлера прорвало. У него всегда было ощущение своей неполноценности перед этими аристократами, которые занимали высокие посты еще со времен империи. Поэтому он был особо чувствителен к любым критическим замечаниям, к презрительным насмешкам в отноношении тех или иных его действий по созданию новой Германии. Сейчас, как ему показалось, Браухич намекнул на то, что подготовка молодежи находится не на должном уровне. Озлобление Гитлера вырвалось наружу. Именно, скорее всего, в этот момент он прокричал, чтобы немедленно вошел Кейтель; присутствие этого всегда согласно кивающего осла никоим образом не могло подбодрить Браухича и придать ему уверенности. В каких именно частях была нарушена субординация? – набросился Гитлер на Браухича. Кто конкретно нарушил дисциплину и не выполнил приказ? Какие меры были приняты в этой связи? Сколько смертных приговоров вынесено на Востоке и на Западе? Что касается Западного фронта, он лично завтра же направится туда, чтобы выяснить обстановку и принять необходимые меры.

Все свое накопившееся раздражение против армии и ее командования Гитлер выплеснул на голову напуганного и трясущегося Браухича. Они никогда не были по–настоящему преданы ему, никогда не признавали его гения! Они постоянно тормозили перевооружение вооруженных сил! Они слишком трусливы и боятся воевать! Он не намерен более терпеть изменнический и пораженческий «дух Цоссена» и безжалостно искоренит его! – кричал Гитлер. Браухич был буквально погребен под лавиной оскорблений и требований немедленно представить доказательства неподчинения приказам. Если у Браухича и были в голове такие факты перед началом встречи, то в результате взрыва бешеной ярости Гитлера, потоком обрушившейся на него, они полностью вылетели у него из головы. Когда после неоднократных требований генерал сказал, что не может привести конкретные примеры, Гитлер резко вышел из кабинета. По сути, Браухичу было указано на дверь. Встреча продолжалась не более двадцати минут.

Ярость Гитлера была, несомненно, искренней. Однако вполне возможно, что он специально дал выход своему гневу и не стал сдерживаться, чтобы запугать человека, которого он еще раньше раскусил и понял, что на него можно воздействовать подобным образом. Вспыльчивый и подчас впадавший в истерику диктатор не следовал правилу правителей и государственных деятелей, что выходить из себя можно лишь тогда, когда это необходимо для решения важных задач. Однако Гитлер всегда учитывал, что есть люди, на которых такие вспышки гнева с его стороны оказывают подавляющее воздействие и заставляют подчиниться его воле, а потому зачастую подобные взрывы были с его стороны управляемыми и за ними угадывался конкретный расчет.

Когда Браухич вышел от Гитлера, то один его вид подействовал на Гальдера угнетающе. В то время как на обратном пути в Цоссен ошеломленный Гальдер с ужасом слушал полусвязный рассказ Браухича о том, что произошло, в рейхсканцелярии Гитлер продолжал бушевать. Вначале он, руководствуясь моментальным порывом, вызвал секретаря и продиктовал ему приказ об отставке Браухича. Но где было ему найти подходящего преемника, который бы столь же послушно выполнял приказы фюрера и придерживался его линии? Поразмыслив немного, Гитлер разорвал приказ[138].

Теперь Гитлеру нужно было найти других козлов отпущения, чтобы сорвать на них свою ярость. Он сказал Кейтелю, что если Браухич говорил правду относительно низкого боевого духа, то это может относиться лишь к военным той возрастной категории, которые воевали еще во время Первой мировой войны. Они уже давно должны были быть заменены, и в первую очередь на передовой, молодыми кадрами, а вина в том, что этого до сих пор не произошло, лежит на Фриче, который не занимался, как положено, боевой и психологической подготовкой молодого пополнения. И в то же время этот Фрич пользовался уважением и почитанием со стороны таких людей, как Браухич, да и вообще всех военных! Браухич, очевидно, «заразился пораженчеством» в ходе совместной с Гальдером поездки на Западный фронт. Гитлер тут же потребовал списки личного состава штабов и ставок командования, которые посетили руководители сухопутных сил, в рейхсканцелярии дым стоял коромыслом до тех пор, пока эти списки не положили перед Гитлером. После этого Гитлер заперся в кабинете вместе с Кейтелем и Энгелем и стал просматривать списки, чтобы отыскать вероятных преступников, трусов и предателей. Одной из первых Гитлеру попалась на глаза фамилия генерала Госсбаха, начальника штаба армии, которой командовал генерал Штраус. Гитлер давно испытывал неприязнь и недоверие к этому человеку. Два года назад Госсбах являлся адъютантом Гитлера и был им уволен за то, что, несмотря на запрет, предупредил Фрича о готовившихся против него обвинениях. Опять, взорвался диктатор, у достойного генерала начальником штаба оказывается «пораженец». Вскоре по телеграфу был направлен приказ о снятии Госсбаха с должности начальника штаба и отправке его на передовую.

Пока Гитлер позволял себе развлекаться этой глупой охотой на ведьм, время незаметно перевалило за час дня. Тогда Варлимонт напомнил Кейтелю, у которого всякий раз, когда Гитлер сильно нервничал, а тем более впадал в ярость, возникал своего рода столбняк, что уже второй час и необходимо дать окончательный ответ, начнется ли наступление 12 ноября, то есть остается ли в силе данный Гитлером приказ. Что–то включилось после этого в голове Кейтеля, и он бросился обратно в кабинет Гитлера. Однако тот уже покинул кабинет через другую дверь и направлялся к своему автомобилю. Кейтель бросился вниз и успел подбежать к лимузину, пока фюрер еще не уехал, и выпалить свой вопрос. Гитлер грубо бросил своему запыхавшемуся, забывшему фуражку лакею страшные слова о том, что приказ остается в силе. После этого Варлимонт позвонил в ОКХ подполковнику Хейзингеру, заместителю начальника оперативного отдела (начальник оперативного отдела ОКХ генерал фон Гриффенберг в тот день отсутствовал). Хейзингер не поверил своим ушам. Разве не должен был командующий сухопутными силами, спросил он, прибыть сегодня в рейхсканцелярию на заранее запланированную встречу с фюрером и подробно доложить о причинах, по которым наступление сейчас не может быть предпринято? Да, он приезжал, подтвердил Варлимонт, но, очевидно, ему не удалось убедить фюрера изменить свое решение. Недоверчивый Хейзингер попросил передать приказ в ОКХ в письменном виде, и во второй половине дня приказ Гитлера был доставлен в Цоссен.

Предчувствие катастрофы, которая либо уже произошла, либо вот–вот произойдет, не покидало Гальдера, пока они вместе с трясущимся Браухичем проделывали обратный 30–километровый путь в Цоссен. Одна из угроз фюрера постоянно звучала в ушах начальника штаба ОКХ. Гитлер бросил в лицо Браухичу, что ему все известно о «духе Цоссена» и что он собирается сокрушить его. Поскольку Браухичу ничего не было известно о заговоре, для него эти слова явились очередным оскорблением из целого потока, выплеснутого ему на голову. Для Гальдера же это предупреждение имело вполне конкретный и зловещий смысл. Гитлер, сделал он вывод, узнал о заговоре и собирался послать верных ему людей, чтобы не допустить его и покончить с заговорщиками. В этот момент Гальдер пожалел, что вчера они решили не вызывать войска для охраны ОКХ. В любой момент люди Гейдриха могут быть в Цоссене, если они уже не там. Это предположение напрочь вычеркнуло из его головы любую мысль о попытке переворота. Сейчас он был лишь озабочен тем, чтобы уничтожить любые свидетельства, на основании которых можно было бы выдвинуть обвинение в заговоре с целью свержения режима.

Из дневниковых записей Гроскурта, сделанных в волнении и спешке, можно получить более или менее верное представление о происходившем. Если бы эти дневники не были обнаружены, мы, возможно, так бы и не узнали столь подробно о событиях этого дня, довольствуясь лишь отрывочными фрагментами из других источников. Записи в служебном дневнике Гроскурта более красноречиво свидетельствуют о том, что ему пришлось вынести и пережить в те дни, чем записи в его личном дневнике; к тому же служебные записи дают довольно полную временную канву происходившего.

Ровно в полдень Гроскурт сделал короткую, но емкую по смысловому значению запись: «Генерал–полковник фон Браухич у фюрера». Прошло три часа в невыносимо волнительном и нервном ожидании, прежде чем пришли убийственные новости о том, что произошло в рейхсканцелярии. Гальдер, вернувшись, первым делом вызвал к себе Штюльпнагеля; то паническое состояние, в котором находился Гальдер, подтверждается тем, что ему удалось поколебать этого смелого и обычно абсолютно невозмутимого генерала. Все следы заговора, потребовал начальник штаба ОКХ, должны быть полностью уничтожены. Штюльпнагель, в свою очередь, огорошил этой новостью Гроскурта, одновременно направив его к Гальдеру за получением указаний[139].

Гроскурт обнаружил, что начальник штаба ОКХ находится в таком состоянии, что не способен воспринимать какие–либо аргументы со стороны окружающих. Приказ о наступлении отдан, и больше ничего нельзя сделать, чтобы противостоять этому. Все военные средства были использованы, но результата не дали, сказал Гальдер, имея, вероятно, в виду попытки военных убедить Гитлера пересмотреть свое мнение. Фюрер полностью подавил своих оппонентов среди военных, и больше сопротивляться некому. Армия и народ оказались разделены. Поэтому Гальдер собирается подчиниться приказу о наступлении. Последние слова Гальдера, сказанные в ходе этой встречи, воспроизведены в дневнике Гроскурта дословно и, очевидно, поразили его как гром. «В этой связи те силы, которые рассчитывали на нас, более не связаны обязательствами. Вы понимаете, что я имею в виду», – сказал Гальдер.

Гроскурт все понял! Вернувшись в комнату, где его ждала небольшая группа участников Сопротивления, он тяжело вздохнул: «Нам приказано все сжечь».

Планы захвата рейхсканцелярии и правительственных зданий, воззвания, подробные приказы о передвижении ждавших наготове танковых дивизий – все было сожжено. То же произошло и с документами, о которых говорится в дневниках, что они являются приложениями. Но некоторую часть документов Гроскурту удалось спасти, и именно благодаря им мы можем иметь хоть какое–то представление о деятельности оппозиции в те критические месяцы. Эцдорфу Гроскурт сказал, что его меморандум должен быть сохранен; так и произошло, за исключением последних пяти страниц, на которых излагался план переворота.

Нетрудно себе представить, что небольшие группы участников Сопротивления собирались то тут, то там в здании ОКХ, чтобы обсудить создавшееся положение. Они искали выход из ситуации, которая, как казалось, окончательно рушит все их планы. В 16.00 Гроскурт имел продолжительную встречу с Вагнером, в ходе которой они обсуждали все возможное и невозможное, чтобы заставить Гальдера вновь вернуться на тропу войны и начать действовать. Единственная возможность добиться этого, по их мнению, состояла в том, чтобы организовать «общее давление» на Гальдера; для этих целей они хотели привлечь Бека, Герделера и Шахта. Именно с таким решительным настроем отправился Гроскурт на новую встречу с Гальдером, которая состоялась в 17.00.

К этому времени начальник штаба ОКХ в значительной степени уже взял себя в руки и был в состоянии рассуждать здраво. Люди в черном так и не появились, и, судя по всему, Гитлер не отдавал приказа о немедленном захвате Цоссена. По мере того как опасения «контрпереворота» ослабевали, мысли о перевороте постепенно возвращались, и Гальдер был вновь готов обсуждать эту тему. Представляется также, что, пока Гроскурт и Вагнер обсуждали сложившуюся обстановку, Гальдер еще раз встретился с Браухичем. Командующий сухопутными силами, которого увидевший после его возвращения из рейхсканцелярии Гроскурт охарактеризовал как «совершенно сломленного» и «никакого», также за это время пришел в себя, в значительной степени оправившись от того ужасного испытания, через которое ему пришлось пройти. Он теперь мог осмыслить происшедшее и даже ощутить досаду и некоторое возмущение за то безобразное отношение к нему, которое позволил себе Гитлер. Наступление, как он по–прежнему считал, стало бы катастрофой для Германии. Поэтому теперь он был готов сделать шаг, на который он не мог пойти раньше. Что бы ни случилось, он ничего не предпримет – н и ч е г о!

«Я не предприму ничего, – сказал он Гальдеру, – однако я не предприму ничего и в том случае, если кто–то что–то предпримет…»[140]

Заявив об этом, Браухич сошел со сцены. Когда ровно через пять месяцев Гальдер показал ему «изменнические предложения», Браухич пригрозил арестовать того, кто их доставил в Цоссен.

Если признать, что Браухич сделал свое заявление о невмешательстве при любых обстоятельствах около 16.00 5 ноября, тогда становится ясным, почему Гальдер принял Гроскурта в 17.00, имея при этом куда менее отрицательный настрой относительно переворота, который он, казалось бы, столь жестко и однозначно продемонстрировал два часа назад. И хотя начальник штаба ОКХ был очень сильно обескуражен произошедшим, он сумел вернуться примерно к тому душевному состоянию, в котором находился перед ужасным разгромом в рейхсканцелярии. Как отмечает Гизевиус, именно Гальдер был инициатором этой встречи и именно он вновь поднял тот вопрос, который сам же, казалось бы, раз и навсегда закрыл двумя часами ранее. Гальдер отказался обсуждать вопрос о перевороте с тем «мощным трио», при помощи которого Гроскурт хотел заставить его действовать. Однако он заявил, что готов действовать, если Канарис возьмет на себя устранение Гитлера. То, что Гальдер рассчитывал в подобном деле на Канариса, говорит о том, что он был в курсе тех подпольных возможностей, которыми располагал таинственный адмирал. Что еще более удивительно, так это то, насколько мало Гальдер знал, каким на самом деле является человек, к которому он обращается с довольно странным поручением устроить немедленное уничтожение Гитлера. На встречу с Канарисом был послан Гроскурт.

Итак, усталый, но привыкший к ударам судьбы, наиболее чувствительный из которых он получил в этот день, Гроскурт заказал машину и поспешил на Тирпиц–Уфер, куда предварительно позвонил по телефону и предупредил о своем приезде. Нетрудно догадаться, что там, как и во многих других местах Берлина, небольшие группы участников оппозиции в течение многих часов с нетерпением ждали новостей о начале переворота. Все сходятся во мнении, что в то время практически все, за исключением отъявленного циника и пессимиста Ялмара Шахта, и даже те, кто раньше менее всего верил в успех, на этот раз ждали новостей с оптимизмом и надеждой; к этому их подстегнул Гальдер, когда дал беспрецедентные указания находиться в состоянии готовности. Гроскурт прибыл в абвер в 20.00 и застал Канариса, ожидавшего новостей, в компании Остера и Гейден–Ринча, представителя оппозиционной группы внутри МИДа. Реакция маленького адмирала на поручение Гальдера была мгновенной и бурной, хотя Гроскурт и описал ее в своем дневнике довольно лаконично: «К. отказался в сильном возбуждении». Гроскурту было поручено четко и ясно передать Гальдеру, что с подобного рода просьбами он должен обращаться лично и что сейчас он должен заниматься тем, что относится непосредственно к его компетенции и ответственности, и предпринять все усилия для осуществления военной акции[141].

В послевоенные годы Гальдер не смог вспомнить, что обращался к Канарису с предложением подобного рода. Когда ему задавали вопрос на эту тему, он отвечал, что инициатива как здесь, так и в других вопросах постоянно исходила от Гроскурта; максимум, что могло произойти, по словам Гальдера, так это то, что в раздражении от назойливых предложений такого рода он мог сказать, что если в абвере так хотят осуществить покушение, то пусть сами это и делают! При подобном изложении событий получается, что Гроскурт специально ухватился за эту в запале сказанную Гальдером фразу и, вырвав ее из контекста, подал как предложение, с которым Гальдер обратился в Канарису[142].

Помимо того, что данное утверждение противоречит всем имеющимся фактам и свидетельствам, оно просто не соответствует как характеру Гроскурта, так и той степени близости и доверительности, которая характеризовала его отношения с Канарисом. Если Гальдер серьезно заблуждался по поводу человека, который находился рядом с ним, то можно с уверенностью сказать, что у Гроскурта подобных заблуждений не было!

Тут следует предоставить возможность Францу Гальдеру сказать слово в свою защиту. По его словам, в той ситуации, которая сложилась в ноябре 1939 года, у него было две возможности:

«Отставка – как это сделал Бек – или предательское убийство (на немецком Гальдер использовал еще более позорную характеристику этого акта, употребив слово Meuchelmord, означающее «подлое убийство из–за угла»). У немецкого офицера имеется искреннее и глубокое неприятие убийства безоружного человека. Я часами обсуждал этот вопрос с Штауфенбергом, Тресковом и другими и знаю, что они согласились с мыслью об убийстве только в качестве последнего отчаянного шага; для того чтобы пойти на него, им пришлось через многое переступить внутри себя. Германская армия сформировалась не на Балканах, где цареубийство постоянно встречалось на протяжении всей истории. Мы также не профессиональные революционеры. Против этого восстает вся та основополагающая консервативная атмосфера, в которой мы были воспитаны. Я спрашиваю моих критиков, которых по–прежнему немало, что я должен был сделать, другими словами, что предотвратить? Начать безнадежный переворот, для которого еще не пришло время, или стать предателем и убийцей, будучи при этом германским офицером, самым высокопоставленным представителем германского Генерального штаба, который в своих действиях представляет не только себя лично, но и те традиции, которым много лет следовали германские военные? Я честно говорю, я не подходил для этой роли, я этому не научился. Мне было ясно, за какую идею идет борьба. И с самого начала обременять ее политическим убийством как германский офицер я был не способен».

Впечатление от этого заявления значительно уменьшается, если рассматривать его в контексте тех событий, которые произошли 5 ноября 1939 года. Сказанное Гальдером тем более теряет убедительность, если вспомнить, что, по его признанию, в те дни он неоднократно ходил на совещания к Гитлеру с пистолетом в кармане. Можно даже отнестись с пониманием к его переживаниям и сомнениям по поводу совершения убийства и к тому, что он оказался не в состоянии реализовать, так сказать, «полузамыслы» убить Гитлера. Труднее принять его поздние высказывания, в которых он неоднократно возлагает ответственность за призывы к убийству Гитлера на Гроскурта, которого давно уже не было в живых. Трудно отделаться от мысли, что причины подобного поведения Гальдера такие же, как и 5 ноября 1939 года, когда в результате эмоционального потрясения по пути из рейхсканцелярии он сам пресек и перечеркнул все планы своих товарищей по заговору, быть готовыми выполнить которые он же лично и поручил им всего сутки назад. Что же касается шансов на успех, то 5 ноября ко всем существовавшим факторам добавился новый – и какой! Ведь Браухич заявил, что не будет препятствовать перевороту в случае его начала. Разве это не было огромным дополнительным плюсом?

То же самое можно сказать и относительно попыток Гальдера возложить ответственность за несостоявшийся заговор на командующих войсками Западного фронта. Когда Гальдер делал «благородное» заявление от имени Эцдорфа после войны, он в то же время подготавливал и собственное алиби. Вина за то, что меморандум Эцдорфа не принес результатов, сказал он, не лежит на самом меморандуме. Он не был «реализован на практике» лишь из–за отказа действовать со стороны командующих войсками.

Пассивное отношение к перевороту со стороны командующих армиями Западной группировки действительно является важным фактором, оказавшим влияние на подготовку переворота. Однако о подобном отношении с их стороны в ОКХ было исчерпывающе известно из имевшихся документов уже к 1 ноября; и когда Гальдер обдумывал план переворота 31 октября и 4 ноября, он был полностью в курсе их отношения к этому вопросу. Окончательный вывод, к которому приходишь, заключается в том, что 5 ноября 1939 года он подвел своих товарищей скорее из–за проблем с нервами, чем из–за проблем с совестью.

После 5 ноября

Не вызывает сомнений, что готовые к действиям члены оппозиционных групп в Берлине и Цоссене ночь с 5 на 6 ноября 1939 года провели без сна. Неужели все рухнет, так и не начавшись? Неужели их планам, в разработку которых было вложено столько сил, не суждено осуществиться? Может, то, что Гальдер пришел в себя и оправился от вчерашнего потрясения, первые признаки чего можно было увидеть днем 6 ноября, позволяет надеяться на то, что можно попытаться вновь? Решение Гитлера о начале наступления казалось непреклонным. Было известно, что Рейхенау предпринял последнюю попытку разубедить его, но вновь получил категорический и резкий отпор.

6 ноября Эцдорф попытался поговорить с Гальдером, но никакого результата это не дало.

Вполне вероятно, что именно во время этой встречи Эцдорф привлек внимание начальника штаба сухопутных сил к письму, переданному Конвелл–Эвансом, однако из–за суматохи и напряжения, которыми были охвачены все в тот день, это в целом ободряющее и вселяющее надежду послание от английского премьер–министра не возымело особого действия. В середине дня 6 ноября Гитлер вызвал к себе Канариса. Адмирал, все еще не отошедший от того яростного возмущения, которое вызвало у него вчера предложение Гальдера, вернулся от фюрера крайне подавленным и озабоченным. Нацистский главарь на этот раз был захвачен идеей организовать на территории Германии подрывные акции, в которых бы участвовали специально подготовленные люди, переодетые в голландскую и бельгийскую военную форму. Щепетильному и крайне разборчивому в средствах адмиралу были отвратительны подобные, как он их назвал, «бандитские методы». Рассказывая о разговоре с Гитлером, он мрачно сообщил, что теперь думает об отставке. Он попытался сделать все, что в его силах, чтобы не иметь никакого отношения к еще более вопиющему факту недопустимого и преступного использования военной формы противника, который имел место в случае с Польшей[143], однако на этот раз речь шла бы уже о неподчинении приказу, отданному непосредственно самим Гитлером. Никогда раньше друзья не видели, чтобы Канарис выглядел таким удрученным и столь упавшим духом.

Тем временем оппозиционная оперативная рабочая группа в абвере вновь стала рассматривать и прорабатывать все планы и схемы действий, предложенные и разработанные с самого начала конспиративной деятельности этой группы, то есть начиная с лета 1938 года. Гизевиус вернулся к своему излюбленному варианту переворота, который представлял собой как бы «ответный удар» на попытку Геринга и Гиммлера захватить власть путем переворота; под этим предлогом должно было быть захвачено главное здание гестапо. Остер, который так же, как и остальные, был огорчен и подавлен и на которого к тому же психологически давил груз ожидания (так как он был в курсе той попытки покушения на Гитлера, которую должен был предпринять Эрих Кордт), сразу ухватился за предложение Гизевиуса, как утопающий за соломинку. Гизевиус тут же был отправлен писать тексты воззваний, и этим же вечером, взяв с собой наспех подготовленные проекты обращений, Остер отправился в Цоссен для того, чтобы обсудить все со Штюльпнагелем и Вагнером. Очевидно, Гроскурт присутствовал на этих встречах, поскольку сделал соответствующие записи в своем дневнике: «Новое предложение: захват гестапо. Но уже слишком поздно, и подготовлено все безобразно. От этих нерешительных руководителей просто тошнит. Ужас». Ясно, что предложение Гизевиуса отнюдь не прибавило ему настроения, хотя Гизевиус и утверждал, что все ознакомившиеся с его идеей буквально воспрянули духом.

Хотя Штюльпнагель и Вагнер поддержали Гизевиуса, вскоре беседа пошла по другому руслу, и акцент был сделан на том, что, как казалось, могло вернуть Гальдера на путь активных и решительных действий. Несколько часов назад в ходе одной из бесед Гальдер, грустно вздохнув, сказал, что если бы к заговорщикам присоединился Вицлебен, то у заговора были бы шансы на успех. Для людей, пытавшихся отыскать «иголку надежды в стоге сена разочарования и отчаяния», это было бы весьма обещающей находкой. Однако Вицлебен находился в ставке командования Первой армии, которой руководил и которая дислоцировалась прямо напротив линии Мажино, и было весьма непросто организовать его приезд в Цоссен.

Было решено попытаться организовать встречу Гальдера с Вицлебеном в Гессене, куда планировалось перевести ОКХ для руководства наступлением; Остер должен был предварительно встретиться с Вицлебеном и объяснить, чего от него ожидают. Это также было непростым делом, поскольку с учетом настроения Канариса, который, как уже отмечалось, был крайне возмущен и хотел подать в отставку, не имело смысла пытаться вовлечь его еще в какие–то дополнительные «маневры». Поэтому решили, что Вицлебен сам обратится к Канарису с просьбой направить к нему Остера «для служебных консультаций».

Вицлебен связался с Канарисом утром 7 ноября, и тот, хотя и выслушал эту просьбу с вполне объяснимым недоверием и подозрением, дал свое согласие, причем даже разрешил Гизевиусу сопровождать Остера в этой поездке. Перед отъездом в Бад–Крейцнах Остеру и Гизевиусу пришлось утром 7 ноября очень много «побегать» по Берлину, чтобы уже созданная ими сеть не простаивала, а тем более не ослабла и была загружена работой. Остер во время короткого завтрака рассказал майору Сасу о той судьбе, которая Гитлером была уготована Голландии. Затем вместе с Гизевиусом они встретились с Томасом, подробно обсудили события прошедших двух дней и выработали конкретные предложения Вицлебену. Томас, за день до этого побывавший в Цоссене, поделился с собеседниками своими впечатлениями, подчеркнув, что без вмешательства Вицлебена повлиять на Гальдера невозможно. Договорились, что Томас, со своей стороны, также попытается заручиться поддержкой внутри Западной группировки, делая упор на командующих группами армий. Томас уже придумал повод для поездки, во время которой он надеялся убедить командующих группами армий предпринять определенные шаги, которые могли бы служить важным подспорьем для ОКХ, особенно для Гальдера и Браухича.

Затем Остер и Гизевиус позвонили Беку, который не очень хорошо ориентировался в происходящем, поскольку был вынужденно удален с «передовой»[144].

Узнав о «разгроме 5 ноября», Бек попросил Штюльпнагеля на следующий день приехать к нему и, когда тот прибыл, передал с ним неожиданное и потрясающее по своей нестандартности предложение для Гальдера и Браухича. Если Браухич по тем или иным причинам не хотел поддержать, а тем более возглавить переворот, Бек был готов взять командование сухопутными силами на себя, при условии что с этим согласятся командующие группами армий[145].

Нет никаких свидетельств того, что это предложение было даже просто передано Гальдеру и Браухичу, не говоря уже о какой–либо реакции с их стороны; скорее всего, Штюльпнагель решил спустить дело на тормозах, опасаясь остро отрицательной реакции со стороны Браухича. Гальдер после войны назвал подобное предложение «утопическим» и утверждал, что в то время он ничего о нем не слышал.

Несомненно, если Бок и Рундштедт отказались участвовать в перевороте вместе с действующим руководством ОКХ, они навряд ли бы изменили свою точку зрения и пошли за тем, кто уже 14 месяцев был в отставке.

Рано утром 8 ноября Остер и Гизевиус прибыли в расположенную во Франкфурте ставку командования группы армий «Ц», которой командовал Лееб.

Сразу по приезде Остер провел доверительную беседу с полковником Винсенцем Мюллером, о характере которой стало известно лишь после посмертного опубликования (в 1963 году) личного архива Мюллера. Приобретший после войны в глазах некоторых дурную славу тем, что стал создателем вооруженных сил Восточной Германии, Мюллер в описываемый нами период был начальником оперативного отдела в штабе Лееба. Именно им троим – Леебу, его начальнику штаба фон Шёденштерну и Мюллеру – Вицлебен сообщил о существовании плана сорвать наступление на Западе посредством свержения правящего режима. Остер, чья встреча с Мюллером была одобрена Вицлебеном в ходе телефонного разговора между Остером и Вицлебеном, состоявшегося накануне, подробно рассказал Мюллеру о зверствах, творимых нацистами в Польше, особенно в отношении наиболее образованной, социально активной части польского народа. Эти действия, подчеркнул Остер, вызвали широкое возмущение в германской армии. Теперь, в довершение всего, Гитлер собирается начать наступление на Западе, которое совершенно безнадежно и будет иметь катастрофические последствия для Германии. Остер показал Мюллеру копии воззваний, с которыми Бек должен был обратиться к народу и армии. В них говорилось, что война должна быть окончена, а этого можно добиться только путем свержения Гитлера и Геринга. На поддержку флота и люфтваффе, сказал Остер, надеяться не приходится; то же самое можно сказать относительно Браухича. Все, таким образом, зависит от того, какую позицию займут Гальдер и Вицлебен, которые могут рассчитывать на поддержку со стороны Штюльпнагеля, подполковника Хеннинга фон Трескова из оперативного отдела ОКХ и Гроскурта, также работающего в ОКХ.

Мюллер, чтобы прояснить для себя ситуацию, задал несколько вопросов относительно имеющихся у оппозиции в наличии сил и средств, а также каким образом намереваются убрать Гитлера и Геринга. По его мнению, все было спланировано недостаточно тщательно и продуманно, к тому же, заметил он, надо быть более бдительными и осторожными. Мюллер сказал, что не нужно было привозить с собой тексты воззваний, подвергая себя таким образом в ходе поездки ненужному риску, и попросил Остера сжечь их в большой пепельнице. В конце встречи Остер и Мюллер договорились поддерживать контакт посредством командировок Остера или кого–то из его товарищей во Франкфурт.

После этого Остер вместе с Гизевиусом отправились в Крейцнах.

Тем временем Мюллер обсудил ситуацию с Шёденштерном, а затем они оба отправились к Леебу. Поскольку, как было ясно, Мюллеру надлежало немедленно встретиться с Вицлебеном, он был направлен прямо в Крейцнах, куда прибыл раньше, чем Остер. Вицлебен встретил его очень радушно, подчеркнув, что рад возможности поговорить свободно, не скрывая своих мыслей, что невозможно сделать в присутствии руководителей его штаба. Для более продолжительного и подробного обсуждения, сказал Вицлебен, он завтра сам приедет во Франкфурт.

Когда Остер и Гизевиус прибыли в Крейцнах, Вицлебен не смог принять их сразу; его здоровье оставляло желать лучшего, и он вынужден был принимать некоторые местные лечебные процедуры. Генерал выглядел уставшим и подавленным; по его мнению, шансы как на переворот, так и на предотвращение наступления были практически нулевыми. Он не верил, что ему удастся как–то повлиять на Браухича и Гальдера, с которыми он имел возможность пообщаться в ходе их недавней поездки на Западный фронт. Браухич произвел на него просто жалкое впечатление; он доверительно сказал Вицлебену, что более не чувствует себя в безопасности. «Гейдрих следит за мной, – сказал Браухич, – и собирается арестовать». И это говорит командующий сухопутными силами Германии! Когда Вицлебен прямо и жестко спросил: «Почему вы сами его не арестуете?», в ответ последовало лишь тягостное молчание.

Учитывая отрицательное отношение к перевороту со стороны руководства ОКХ, Вицлебен отметил, что единственной, по его мнению, возможностью хоть чего–нибудь добиться, является общая солидарная позиция всех трех командующих группами армий на Западе, которые должны отказаться выполнить приказ о наступлении. Как и многие другие, Вицлебен не рассчитывал на поддержку младшего офицерского состава, поскольку молодые офицеры, по его словам, «были опьянены Гитлером». Никто не мог точно сказать, чей приказ в случае кризисной ситуации будут выполнять солдаты: «генерала, предпринявшего попытку переворота, или полевых офицеров, сыплющих нацистскими лозунгами».

В ходе обсуждения пришло сообщение о том, что из–за погодных условий начало наступления, а соответственно, и переезд ОКХ в Гессен переносится на три дня. Это давало некоторое дополнительное время для работы с Гальдером, однако также означало и то, что Вицлебену теперь придется поехать в Цоссен. С учетом его пессимистического настроя относительно возможности повлиять на Гальдера пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить его согласиться на эту поездку. Вицлебен в конце концов дал свое согласие, но при условии, что его поддержит руководство группы армий. Остер на обратном пути в Берлин и полковник Мюллер должны были для этого подготовить соответствующую почву.

Во время встречи Остера и Гизевиуса с Вицлебеном произошел инцидент, который впоследствии стал причиной разрыва отношений между Остером и Гальдером. Утренний разговор с Мюллером не побудил Остера к большей осторожности в обращении с документами, являвшимися в высшей степени компрометирующими. Два экземпляра воззваний Бека, которые Остер торжественно сжег в пепельнице в присутствии Мюллера, очевидно, были у него далеко не последними. Как минимум один набор этих документов у него сохранился, и он продемонстрировал его Вицлебену в ходе их встречи. Увидев их, Вицлебен среагировал жестко: «Вы что, везли все это с собой в машине? В таком случае я больше не хочу вас видеть».

Генерал, правда, затем несколько смягчил тон, что, к сожалению, ослабило воздействие на Остера полученного им замечания. В этот же вечер Остер допустил еще большую неосторожность, граничащую с безалаберностью, если не с безрассудством. Поскольку вторая половина дня 8 ноября была очень занятой, Остер и Гизевиус никак не успевали вернуться в тот же день в Берлин. Единственное, что им удалось сделать, – это добраться до Франкфурта, где им пришлось остаться до утра. Это позволило страшно уставшему и измотанному Остеру провести вечер в офицерском казино, где он пил и изливал душу в компании офицеров. Остер, совершенно забыв обо всякой осторожности, разразился такими тирадами против нацистского режима, что его товарищам пришлось поскорее увести его в другое помещение, где были только его единомышленники. В довершение ко всему он оставил в казино экземпляры воззваний Бека, а также список предполагаемых членов нового временного правительства. К счастью, документы подобрали надежные люди, которые вернули их Остеру.

Вся эта история каким–то образом достигла ушей Винсенца Мюллера, который был, безусловно, весьма рассержен и возмущен тем, что Остер разыграл перед ним спектакль со сжиганием документов в пепельнице. К несчастью для Остера, именно Мюллера Вицлебен направил с посланием к Гальдеру, помимо прочего, он просил передать Гальдеру о необходимости проявлять большую осторожность и бдительность с компрометирующими материалами, причем в этой связи упомянул и имя Остера в качестве примера неосторожного обращения с ними. Как указывает Мюллер в своих записях, опубликованных после его смерти, он передал Гальдеру критические замечания Вицлебена в отношении Остера в очень умеренных тонах, при этом подчеркнув высказанное Вицлебеном убеждение, совпадавшее с его собственным, что Остер «абсолютно надежен». Информация, переданная Остером, была воспринята Гальдером остро критически, чего Вицлебен вовсе не желал, и это создало соответствующий отрицательный контекст, в рамках которого Гальдер уже и воспринял информацию об опрометчивом и безрассудном поведении Остера тем вечером во Франкфурте.

Конечно, возмущение Гальдера вполне можно понять, однако следует отметить, что его реакция была обострена также и постоянной критикой со стороны Тирпиц–Уфер и бесконечным давлением, которое оттуда на него оказывали. В реакции Гальдера отразились и те напряжение и нервотрепка, которые он испытал за последнее время, в том числе и в ходе общения с представителями оппозиции из абвера. Гальдеру представился повод излить все, что у него накопилось, и он сполна отыгрался на Остере, которому явно не повезло, что именно в такой момент он попался ему под руку. Гроскурту было поручено передать своему другу самое серьезное и жесткое предупреждение, и хотя Гроскурт, выполняя это поручение, максимально смягчил формулировки Гальдера, а также не стал информировать об этом Канариса, как предлагал Гальдер, Остеру в любом случае путь в ОКХ отныне был закрыт.

Вторая неделя ноября оказалась для членов оппозиции столь же нервной и напряженной, как и предыдущая. В начале вечера 7 ноября в Берлин пришло совместное послание короля Бельгии и королевы Нидерландов, в котором они предлагали в качестве жеста доброй воли свои посреднические услуги по достижению мира. Эриху Кордту выпало отвезти этот документ в рейхсканцелярию. Когда Кордт туда приехал, он застал Гитлера в приемной, где тот раздавал указания своим адъютантам, ординарцам и помощникам. Фюрер собирался уезжать в Мюнхен на празднование годовщины «пивного путча» 1923 года, которая теперь ежегодно отмечалась, и привезенное Кордтом послание, как казалось, не вызвало у Гитлера ни малейшего желания тратить на него время. «Нам сейчас надо уезжать, – недовольно бросил он Кордту. – Скажите голландцам и бельгийцам, что я сейчас в дороге и со мной нельзя связаться. Нет никакой необходимости отвечать на это предложение прямо сейчас».

Голландско–бельгийское предложение поступило очень некстати с точки зрения планов пропагандистского наступления, которые уже были разработаны фюрером. Теперь реализация этих планов оказалась под угрозой. Гитлер уже поручил средствам пропаганды подать соответствующим образом предоставленный им, по его поручению, специально подобранный материал о якобы имеющем место нарушении Бельгией нейтралитета, что выразилось в том, что она стала все более и более склоняться на сторону Франции. Гитлер приказал журналистам, подавая этот материал, «пустить свою фантазию во весь опор»[146].

Осуществлять нападение на страны, которые только что предложили свое посредничество в поисках мира, означало взять на себя еще большую ответственность, чем во время оглашения планов наступления в первый раз. Гитлер, скорее всего, уехал из Берлина недовольным и рассерженным.

Знай Гитлер обо всем, что тогда происходило, у него на руках было бы еще одно очень веское обвинение в адрес тех, кто выступал против его военной политики. Помимо уже упоминавшихся акций, которые потихоньку, «на стороне», предприняли Варлимонт и Паппенгейм, оппозиция прилагала усилия к тому, чтобы побудить страны Бенилюкса выступить в роли посредников по заключению мира. В конце октября 1939 года Герделер встретился с германским послом в Брюсселе Карлом фон Бюловом–Шванте и передал ему устное предложение от Вайцзеккера попытаться начать мирные переговоры через короля Бельгии. Посол среагировал немедленно; он тут же пригласил на ужин графа Капелле, секретаря короля Леопольда, и поведал ему о тех опасностях, которые поджидают Бельгию в случае начала немецкого полномасштабного наступления на Западе. О том, какое впечатление произвело это заявление на Капелле, видно из того, что в этот же вечер он сообщил о разговоре с Бюловом–Шванте королю Леопольду, а король, опять же этим вечером, пригласил германского посла пожаловать к нему на следующее утро. Причем, когда тот приехал, его провели через задние ворота королевского парка в королевские покои, которые использовались для особо важных доверительных встреч. Бюлов–Шванте высказал предположение, что речь Гитлера, произнесенная 6 октября 1939 года, не привела к началу мирных переговоров, поскольку ни Гитлер, ни Риббентроп не учли необходимых дипломатических тонкостей. Перед тем как оглашать мирные предложения в публичном выступлении, нужно было передать их англичанам через третью сторону по дипломатическим каналам; в этом случае они отнеслись бы к этим предложениям не как к пропаганде, а более серьезно. Возможно, следовало бы донести это предложение до сведения короля Эдуарда, указав при этом, что оно поступило из «надежного, хорошо информированного высокопоставленного источника». Таким довольно окольным путем посол, чье истинное мнение о предложении, сделанном Гитлером в его речи, было, вполне вероятно, совсем иным, сумел намекнуть королю, что тот может выступить с предложением о посредничестве.

Перед тем как предупредить об опасности и соответствующим образом настроить Капелле, Бюлов–Шванте слетал в Гаагу и предложил своему коллеге по «дипломатическому цеху», германскому послу графу Цеку, предпринять аналогичные шаги по отношению к голландскому правительству, чтобы побудить его к соответствующим действиям. Неизвестно, взял ли все дело Цек на себя либо же английский король получил информацию от коронованной особы Бельгии или Голландии либо же от обоих сразу. В любом случае англичане информацию о планируемом шаге по мирному посредничеству получили; но следует отметить, что вряд ли все произошло бы столь оперативно, не будь этот процесс активно простимулирован со стороны германской оппозиции. Так, Остер решил не дожидаться сложа руки возвращения Саса в Берлин и предупредить Бельгию и Голландию по другим каналам. Когда 6 ноября стало известно о том, что приказ о наступлении Гитлером окончательно отдан, причем в нем содержалось кодовое слово–пароль, а также о том, что попытка переворота так и не предпринята, поскольку наполовину решившийся действовать Гальдер утерял и оставшуюся половину своей решимости, Остер направил Альбрехта фон Бернсторфа сообщить в бельгийское и голландское посольства в Берлине, что ожидает их страны 12 ноября. По крайней мере, в Брюсселе сигнал тревоги был услышан, и король Леопольд прореагировал немедленно: он тут же отправился на машине в Гаагу, где обсудил ситуацию с королевой Вильгельминой, и они выступили с совместным призывом к миру и предложением о мирном посредничестве.

Как выяснилось, нежелание Гитлера сразу отвечать на это предложение, которым он был раздражен, сыграло в конечном итоге ему на пользу. То, что в Лондоне и Париже отклонили это предложение еще до того, как на него отреагировал Гитлер, позволило ему возложить ответственность именно на них за то, что мирные переговоры не начались, и создать впечатление у немецкого народа, что он отнесся бы к бельгийско–голландскому предложению положительно, согласись на него Англия и Франция. Тем временем мировое внимание привлекли новые сенсационные события. Вскоре после того, как вечером 8 ноября 1939 года Гитлер покинул пивную «Бюргербраукеллер», сразу после произнесения там традиционной ежегодной речи в связи с годовщиной «пивного путча» 1923 года, ее потряс мощный взрыв, в результате которого 7 «старых бойцов» нацистской партии были убиты и 63 ранены и искалечены. Почти такое же впечатление, напоминающее удар током, вызвало пришедшее на следующий день сообщение о том, что два английских офицера – капитан Бест и капитан Стивенс – захвачены на территории Голландии спецгруппой СС. В Берлине эти два события были немедленно связаны, и англичан обвинили в шпионаже и подрывной деятельности, а также организации покушения на Гитлера. У оппозиции эти события вызвали растерянность и подавленность. Может быть, какой–то представитель оппозиции или какая–то небольшая группа решили взять инициативу в свои руки? С учетом того, что вопрос о покушении на Гитлера тогда активно обсуждался в оппозиционных кругах, подобные рассуждения и предположения с их стороны вполне возможны и понятны. Известно, что Эрих Кордт должен был осуществить попытку покушения на Гитлера при поддержке Остера и Эцдорфа, которая должна была состояться через три дня после описываемых событий – 11 ноября. В рядах Сопротивления никогда не было столь сильного и удручающего ощущения, что правая рука не знает, что делает левая.

С другой стороны, все члены оппозиции в абвере были единодушны во мнении, что взрыв в мюнхенской пивной был так или иначе организован нацистами, будь это заговор или провокация; цель этого состояла в том, чтобы вызвать рост симпатий к Гитлеру и побудить войска на Западном фронте быть готовыми сражаться более решительно. Как сказал Гинц, это было одним из пунктов «пропагандистского календаря» перед наступлением 12 ноября. Как отмечает Гинц, Канарис предвидел нечто подобное; он говорил ему и Остеру 8 ноября, что следует ожидать специально подстроенного инцидента, связанного с Гитлером: это может быть нападение в Мюнхене, сход с рельсов поезда Гитлера или же бомба с часовым механизмом, заложенная под его машину. Поскольку 8 ноября Остера не было в Берлине и, безусловно, владей он подобной информацией, он никуда бы из столицы не уехал, то, очевидно, Гинц ошибся, и Канарис рассказывал обо всем ему и еще кому–то другому, но никак не Остеру.

Какими бы ни были прогнозы в абвере до взрыва в «Бюргербраукеллере», 9 ноября, уже после взрыва, там придерживались точки зрения, схожей с той, что высказывал Гинц. Как отмечает Гроскурт, высказывалось предположение, что либо это организовали разочарованные и недовольные старые члены нацистской партии из так называемого «Кружка почтовых голубей», либо гестапо, возможно, в союзе с Герингом[147].

Если имел место заговор против Гитлера, то это было для оппозиции ободряющей новостью, свидетельствующей об отсутствии единства среди нацистов. Однако если это была инсценировка, целью которой было создание повода для удара по его врагам, то она придавала весьма целенаправленный смысл высказанным Гитлером угрозам искоренить «дух Цоссена», которые ранее могли восприниматься как простое запугивание или эмоциональная риторика.

Одним из последствий взрыва в Мюнхене был срыв попытки покушения на Гитлера Эрихом Кордтом. Кордт узнал о произошедшем в Мюнхене 9 ноября, когда Остер был еще в Крейцнахе или во Франкфурте, поэтому он смог связаться со своим другом лишь на следующий день. Остер опасался, что произошедшее станет еще одним аргументом для сомневающихся и колеблющихся, чтобы не принимать никаких активных действий. Остер сказал: «Смотри, теперь наши «колеблющиеся тростники» смогут сказать: «Видите, эту неприятную работу делают и без нас. Гитлер и без нашего участия все равно падет». – «В таком случае нам просто придется работать без них», – ответил Кордт. «Все остается по–старому, – сказал Остер. – Так что до завтра».

Под вечер 11 ноября 1939 года Кордт направился домой к Остеру, чтобы забрать взрывчатку, которую он должен был использовать этим же вечером. Однако Остер встретил его мрачно: «Я не могу дать тебе взрывчатку». Все лаборатории, включая и центр по хранению и испытанию взрывчатых веществ абвера в Квенцгуте, были взяты под строгий контроль; было приказано выявить имя каждого, кто в течение недавнего времени получал взрывчатку. Привлеченный Гроскуртом в ряды оппозиции полковник Лахузен, начальник центрального отдела абвера–II, курировавший центр в Квенцгуте, был готов всячески помочь, однако и он не мог оказать необходимое содействие, не вызвав серьезных подозрений.

После нескольких минут тягостного молчания Кордт сказал: «Хорошо, я использую пистолет. Наступление на Западе надо остановить во что бы то ни стало». На это Остер раздраженно ответил: «Кордт, не делай глупость! Это же безумие! Гитлера с глазу на глаз ты все равно не увидишь. А в приемной, где полно адъютантов, ординарцев и помощников, у тебя не будет возможности выстрелить. К тому же, что очень важно, у нас теперь есть время. Дата начала наступления перенесена. Возможно, все дело в погоде, а может быть, и слова Браухича все–таки возымели воздействие. Новая дата наступления назначена на четырнадцать дней позже»[148].

Еще дважды, когда устанавливались новые сроки начала наступления, Кордт звонил Остеру и спрашивал о взрывчатке; он также ездил в Цоссен и просил Гроскурта оказать помощь в этом вопросе. Тем временем надежды на то, чтобы побудить генералов к активным действиям посредством устранения Гитлера, постоянно таяли; к тому же Кордт должен был учитывать, что в случае неудачи покушения его друзья в не меньшей степени, чем он, оказывались под угрозой. При покушении с использованием пистолета шансы на то, что Кордт останется жив, возрастали, и, соответственно, это говорило о том, что риск для всех был намного выше, чем шансы на успех: серьезные проблемы у оппозиции были бы практически при любом исходе покушения, а вот шансы на успех самого покушения были весьма и весьма малы.

После войны Кордт корил себя за то, что он все же не предпринял попытки покушения, махнув рукой на возможные отрицательные последствия. Возможно, на появлении у него подобного мнения сказалось трагическое развитие событий в июле 1944 года, когда Гитлер остался жив, а практически все ведущие представители оппозиции были уничтожены. Но это уже было мнение человека, который анализировал события задним числом, когда ему оставалось лишь сожалеть, что он не сделал того, что мог бы попытаться сделать.

Последствия инцидента в Венло оказались еще более тяжелыми и разрушительными для результатов деятельности оппозиции, чем взрыв в «Бюргербраукеллере». Последовавший перерыв в контактах с Англией через Ватикан и крайне сдержанное и осторожное поведение англичан после их возобновления привели к тому, что тех целей, которые при помощи них оппозиция надеялась достичь внутри Германии, ей добиться не удалось. Что же касается немедленного и непосредственного воздействия инцидента в Венло на оппозицию, то можно сказать, что в результате этой акции она была растеряна и даже в известном смысле деморализована. Сам замысел, как и факт организации и осуществления этой операции, успешно выполненной под руководством и при непосредственном участии талантливого и нестандартно мыслящего, порой до сумасбродства, Вальтера Шелленберга, говорил о том, что нацисты имеют представление о структуре и «центрах дислокации» противников режима внутри Германии, а также о том, какие расчеты связывает с ними Англия. Внутри оппозиции с немалым беспокойством активно обсуждали, сколько может уже быть известно СД и сколько ей еще удастся узнать[149].

Однако эти вопросы и на сегодня остаются открытыми. Практически полное уничтожение досьевых документов СД и гестапо делает невозможным сказать, что и в каком объеме было известно нацистам на том или ином этапе деятельности оппозиции[150].

То немногое, что известно сейчас, говорит о том, что нацисты о деятельности оппозиции знали на удивление мало. Конечно, люди Гиммлера не могли не получать сведений о наличии пораженческих настроений, о чем неоднократно говорил и сам Гитлер. Конечно, они были в курсе оппозиционного настроя таких людей, как Бек, Герделер, Хаммерштейн и Хассель; знали о критическом отношении к некоторым политическим шагам режима со стороны Шахта, Вайцзеккера, Кордта и многих других представителей как военных, так и гражданских кругов, а также бизнеса. Канарис, хотя и не высказывал критических замечаний там и тогда, где и когда это было не к месту и не вовремя, находился под подозрением у Гейдриха, который в кругу близких знакомых называл его «старой хитрой лисой, с которой всегда нужно держать ухо востро». Но в то же время нацисты демонстрировали потрясающую неосведомленность о глубине деятельности оппозиции, о том, сколь широкие круги она охватывала и сколь обширны были ее связи. Бек, которого Гитлер называл единственным из генералов, «кто может что–то предпринять», вероятнее всего, не находился под постоянным наблюдением, и его многочисленные, практически ежедневные телефонные разговоры с Остером, судя по всему, не прослушивались. Следует помнить, что, хотя люди Гиммлера и Гейдриха порой и проявляли изобретательность в методах своей деятельности, но, как и их руководители, во многом были любителями в том страшном деле, которое было им поручено.

В то же время им было известно, что в Англии и США широко распространено мнение о том, что в высших военных эшелонах Германии зреет военный заговор. Складывается мнение, что СД и английская разведка «скрестили мечи» в этом вопросе; казалось, англичане брали верх и вот немцы хотели теперь поквитаться и «сравнять счет». Также, вполне вероятно, немцы хотели выяснить, что известно англичанам о заговоре среди высшего комсостава германской армии. Короче говоря, Шелленберг сработал очень грамотно и умно; операция была начата в сентябре и подведена к высшей точке в начале ноября 1939 года. Вне всякого сомнения, хотя СД об этом не было известно, встречи Конвелл–Эванса с Тео Кордтом, а также начало контактов оппозиции с англичанами через Ватикан содействовали тому, что англичане поверили Шелленбергу и думали, что встречаются с «генералами из высшего военного руководства Германии».

Инцидент в Венло вызвал разочарование и беспокойство во всех кругах оппозиции. Теперь приходилось практически восстанавливать контакты с союзниками заново; тот камень, который, как казалось, уже закатили на вершину, теперь скатился вниз. На Тирпиц–Уфер также считали, что теперь Гейдрих с еще большей подозрительностью будет относиться к высшему командному составу вермахта исходя из того, что там наверняка есть заговорщики, готовящие переворот, о которых известно англичанам. Но что именно было известно Бесту и Стивенсу о контактах через Ватикан и насколько хорошо они были в целом о них информированы? Какие сведения удалось получить от арестованных англичан, выданных ими добровольно или по принуждению? Получить ответ на эти вопросы было практически невозможно, поскольку Гейдрих приказал ничего не сообщать об их допросах в абвер и вообще строго запретил передавать какие–либо сведения военной разведке на этот счет. Канарису, который обычно предпочитал получать информацию окольными путями, на этот раз, в конце концов, не осталось ничего иного, как напрямую обратиться к Гейдриху с вопросом: выяснилось ли в ходе допросов наличие скомпрометировавших себя людей среди военных или сотрудников абвера? Гейдрих ответил отрицательно, но отметил, что есть сведения о наличии «людей, относительно которых имеются сомнения»; эти люди занимают высокие посты в вермахте. Гейдрих сказал, что пока не удалось установить этих людей поименно, хотя сказанное им противоречило реальным фактам[151].

За неимением большего, Канарису пришлось довольствоваться лишь этой скудной информацией; несмотря на обещания Гейдриха передать ему доклад СД по этому вопросу в течение недели, Канарис ничего не получил вплоть до 15 ноября, и нет никаких оснований полагать, что подобный документ был представлен в абвер из СД позднее. Почти наверняка он не был представлен вообще.

Взрыв в «Бюргербраукеллере» и операция в Венло практически свели на нет все усилия организовать приезд Вицлебена в Цоссен для того, чтобы оказать соответствующее воздействие на Гальдера и склонить его наконец к решительным действиям. Вернувшись в Берлин, Остер подтвердил свое удовлетворение результатами переговоров с Вицлебеном и полковником Мюллером и выразил надежду, что приезд Вицлебена в Цоссен все же вскоре состоится.

Невозможно с точностью сказать, хотел ли Вицлебен, как ранее планировалось, приехать в Цоссен, когда направлялся 9 ноября во Франкфурт обменяться мнениями со своими коллегами по армейской группировке.

Сначала он побеседовал с Леебом, и можно с большой долей вероятности предположить, что основной темой беседы было совещание командующих армиями группы «Ц», которое должно было состояться в тот же день в Кобленце, в ходе которого, как надеялся Лееб, ему удастся добиться того, чтобы его коллеги заняли общую консолидированную позицию. Это вполне объясняет, почему Вицлебен снял с повестки дня немедленный приезд в Цоссен. Вместо себя он направил в ОКХ полковника Мюллера с посланием к Гальдеру. Мюллеру были даны инструкции, согласованные с Леебом, и он вечером 9 ноября должен был отправиться поездом в Берлин. Инструкции были следующими:

«Скажите ему, что Лееб сейчас готовит меморандум от имени командующего сухопутными силами по нынешней военной обстановке, в котором отмечается, что наступление на Западе сейчас неуместно и недопустимо. Спросите Гальдера, может ли подобный меморандум повлиять на Гитлера. В первую очередь мы должны сделать все, чтобы не допустить неподготовленного и скороспелого наступления на Западе. Спросите Гальдера, сможет ли подобный меморандум укрепить позиции Браухича в его отношениях с Гитлером. Затем перейдите к состоявшемуся визиту Остера и подчеркните, что я полностью и безоговорочно доверяю этому человеку. Ему следует оказать больше поддержки. Также передайте Гальдеру: больше внимания уделять бдительности и обеспечению секретности. Ничего не писать на бумаге. Если необходимо подготовить какие–то основополагающие, важные документы, то не следует хранить их в сейфах, а также дома. Хранить в обычных местах, не вызывающих подозрения и не привлекающих внимания. Спросите Гальдера: что можно и нужно сделать, чтобы дело сдвинулось? Мы не можем допустить такой ситуации, когда нам представится благоприятная возможность, а мы не будем готовы. Какие танковые дивизии являются наиболее подходящими для осуществления наших планов с точки зрения их командного состава и места дислокации? Достаточно двух–трех; для начала можно обойтись и одной. Какие дивизии особенно неподходящи и ненадежны с нашей точки зрения? Какова возможность поменять их на другие с фронта?»[152]

Вицлебен также просил Мюллера передать Штюльпнагелю, чтобы тот «нашел время для приезда к нему». Беседа Мюллера с Гальдером состоялась утром 10 ноября 1939 года. Гальдер выразил глубокое уважение к Леебу, но отметил, что, по его мнению, существует весьма мало надежд на то, что с помощью этого меморандума удастся чего–то добиться. Браухич, по всей вероятности, даже не осмелится просто положить перед Гитлером этот документ; как сказал Гальдер, в присутствии Гитлера Браухич ведет себя «как курсант перед начальником военного училища». Гальдер очень хорошо понимает, почему Вицлебен торопит. Но он не может двинуть ни одной дивизии без приказа Браухича. Назначения на высшие командные должности в сухопутных силах Браухич оставил за собой. А поскольку отношения у Браухича с Гитлером не сложились, влиять на Гитлера он никоим образом не может, последний с его мнением не считается, то Браухича сейчас больше заботит то, чтобы он мог выполнять свои прямые обязанности командующего сухопутными силами и вообще остался на этом посту.

Несмотря на это, сказал Гальдер, он попытается добиться от Браухича принятия хотя бы некоторых решений из тех, что ожидает от него Вицлебен. Однако более всего Гальдера волновал вопрос о том, что произойдет «после», если предположить, что переворот удастся успешно осуществить. Говоря об этом, он имел в виду не возможные мелкие стычки внутри вермахта, а проблемы, связанные с гражданской частью государственного аппарата. Для того чтобы заручиться определенной поддержкой внутри его, необходимо было ввести в курс дела чрезмерное количество людей; таким образом, узкий круг посвященных в планы заговора пришлось бы расширять до бесконечности. В целом по результатам беседы с Гальдером у Мюллера сложилось впечатление, что Вицлебен настроен слишком оптимистично, что успехи на самом деле весьма скромные, а многие важные вопросы остаются по–прежнему нерешенными. Мюллер не мог, конечно, себе представить, что общается с человеком, который, будучи ранее настроенным на решительные действия, сознательно или бессознательно, все более и более сворачивал разработанные планы и приготовления, высшей точкой которых было 4 ноября 1939 года, когда все было готово к началу их реализации. Мюллер не почувствовал даже и намека, о котором мог бы сообщить Вицлебену, что именно Гальдер предполагал использовать в качестве «ударной группировки» в ходе переворота несколько танковых дивизий, что соответствовало планам самого Вицлебена. Гальдер также не только ничего не сделал, чтобы сохранить и усилить эту группировку, но и позволил ее рассредоточить и рассеять. Если бы танковые дивизии на Эльбе были по–прежнему в его распоряжении, он наверняка сказал бы об этом Мюллеру, а не стал бы ссылаться на то, что в этих вопросах нельзя ничего сделать без приказа Браухича. Из свидетельств Мюллера, таким образом, можно сделать вывод о том, что эти две дивизии между 5 и 9 ноября 1939 года были направлены на Западный фронт и что начальника штаба сухопутных сил явно подвела память, когда после войны он утверждал, что держал эти дивизии наготове до конца 1939 года[153].

Таким образом, можно сделать вывод о том, что после 5 ноября 1939 года Гальдер полностью отказался от того, чтобы вновь рассматривать в ближайшее время планы осуществления переворота.

После встречи с Гальдером Мюллер побеседовал со Штюльпнагелем, и эта беседа произвела на него значительно более благоприятное впечатление, чем предыдущая: Штюльпнагель был настроен явно более оптимистично и решительно, чем Гальдер; он также заявил о готовности посетить Вицлебена в течение ближайших дней. Вернувшись 11 ноября во Франкфурт, Мюллер обо всем доложил Вицлебену, который был явно разочарован и удручен рассказом о беседе с Гальдером. Решив ничего не предпринимать до встречи со Штюльпнагелем, Вицлебен в то же время счел целесообразным попросить Мюллера связаться с подполковником фон Тресковом и попытаться убедить его поработать в плане содействия предотвращению наступления со своим дядей, который был не кем иным, как командующим группой армий «Б» фон Боком, а также передать предложение Вицлебена о встрече с ним[154].

13 ноября Штюльпнагель действительно позвонил Вицлебену во Франкфурт и подчеркнул, что является убежденным сторонником решительных действий, которые следует предпринять как можно скорее. Несмотря на постоянные переносы сроков наступления, когда–то это должно было завершиться и установлен, наконец, последний срок. Никто не может точно сказать, когда это произойдет: этого можно ждать в любой момент. В отличие от Гальдера, пессимистически настроенного по отношению к гражданской части госаппарата[155], Штюльпнагель считал, что среди гражданских лиц вполне достаточно подходящих людей для того, чтобы сформировать устойчивое новое правительство и обеспечить эффективное управление. Штюльпнагель попросил Мюллера выявлять среди командиров дивизий и полков надежных людей, на которых оппозиция могла бы положиться.

Первая встреча Мюллера и фон Трескова состоялась в помещении бывшего монастыря рядом с Висбаденом. Тресков рассказал, что он находится в тесных отношениях с Остером, и недавно прощупывал Рундштедта и его начальника штаба Эриха фон Манштейна. Оба дали ясно понять, что не хотят иметь ничего общего с каким–либо заговором против Гитлера. Мюллер высказал предположение, что если Трескову удастся привлечь на свою сторону Бока, то Вицлебен и Бок могли бы соответствующим образом повлиять на Рундштедта. Тресков согласился попробовать, но сразу сказал, что шансы на успех невелики, поскольку его дядя был слишком честолюбив, чтобы пойти на риск разрушить свою карьеру. Это в принципе и подтвердилось, когда Тресков позвонил в тот же вечер Боку в его ставку командования в Годсберге. Чтобы проверить его реакцию, Тресков придумал историю о том, что якобы в ОКХ стало известно, что Бок вдруг переменил свою точку зрения и является сторонником наступления. Будущий фельдмаршал с негодованием отверг подобное предположение; слова Трескова его явно обеспокоили, и он немедленно связался по телефону с Браухичем и подтвердил, что является противником наступления.

Таким образом, Тресков по крайней мере организовал еще один «стежок», для того чтобы помочь Браухичу «соткать» отрицательный настрой по отношению к наступлению. Однако через день или два, встретившись с Мюллером в Майнце, он сообщил, что любая попытка побудить Бока к активным действиям совершенно бесполезна и что вряд ли это получится и у Вицлебена. В то же время, высказал он свое ощущение, Бок аналогичным образом ничего не предпримет и в защиту режима.

Узнав об этом, Вицлебен отметил, что в сложившихся обстоятельствах единственной возможностью остается попытка изменить настрой Гальдера. Он сам готов попробовать подтолкнуть колебание его настроения в нужную сторону. Такая возможность представилась, когда генералов вызвали в Берлин, где Гитлер 23 ноября 1939 года должен был выступить перед ними с речью. По возвращении Вицлебен отметил, что выступление Гитлера на многих произвело сильное впечатление; оно при этом настолько запугало Гальдера, что надежда на успех в подталкивании его к активным действиям стала еще более призрачной.

Однако стойкий и бесстрашный Вицлебен вновь не смирился с поражением. Необходимо, подчеркнул он, продолжать подготовку к перевороту, чтобы быть полностью готовыми в случае неожиданного резкого поворота событий. Гитлер, как ожидается, собирается перед Рождеством приехать на Западный фронт; таким образом, появится возможность раз и навсегда покончить с ним. Незадолго до Рождества Гитлер действительно прибыл на короткое время в Саарбрюкен. Однако ничего не было подготовлено к его приезду, да и в дальнейшем в группе армий «Ц» ничего в этом плане предпринято не было. На этой разочаровывающей ноте и закончился вклад полковника Мюллера в изложение истории деятельности оппозиции. Чего он не мог знать, так это того, что Вицлебен не смирился с позицией пассивного наблюдателя и как раз в это время – в конце 1939 года – направлялся в Берлин, чтобы еще раз попытаться убедить Гальдера немедленно предпринять необходимые действия.

Глава 7

Надежды оппозиции тают

В течение нескольких недель, последовавших за событиями 5 ноября, а также взрывом в «Бюргербраукеллере» и инцидентом в Венло, надежды оппозиции то взлетали, то падали. В целом кривая, безусловно, шла вниз. Контакты через Ватикан, начавшиеся столь многообещающе, были практически прерваны. В ОКХ все документы, связанные с разработкой планов переворота, были сожжены, а войска, державшиеся на этот случай наготове, были отправлены на фронт. Были предприняты дополнительные довольно изощренные меры по усилению обеспечения безопасности Гитлера, и независимо от того, были ли они в первую очередь рассчитаны на действительно серьезное совершенствование системы охраны нацистского диктатора или же на оказание психологического воздействия на общественное мнение, все попытки покушения теперь были заблокированы. В общем, куда ни глянь – всюду были проблемы.

Ко всему прочему, совещание командующих группами армий Западного фронта, состоявшееся 9 ноября 1939 года в Кобленце, практически не дало никаких результатов, совершенно не оправдав надежд оппозиции. Остер, который, находясь на Западном фронте, узнал, что это совещание назначено на день, когда он должен вернуться в Берлин, по приезде все же выразил надежду на то, что в ходе этого совещания командующие выработают единую позицию и решительно выскажутся против наступления.

В ходе совещания Лееб предложил, чтобы все трое командующих поехали к Браухичу и потребовали, чтобы он немедленно позвонил Гитлеру и сообщил о необходимости отменить наступление. Если фюрер будет продолжать настаивать на своем, то всем троим командующим группами армий, сказал Лееб, следует вместе подать рапорт об отставке. Это предложение, однако, не встретило никакого энтузиазма у его коллег; фон Бок подчеркнул, что «это было бы уже слишком». Все, чего добился Лееб, так это согласия от своих коллег предпринять усилия, каждый по отдельности, для того чтобы наступление было отложено; другими словами, ситуация осталась такой же, какой она была и до совещания.

Разочарованный Лееб вернулся во Франкфурт и стал подумывать об отставке. Однако Зоденштерн сумел отговорить его от этого шага, подчеркнув, что он был бы совершенно бесполезен и ничего бы не изменил. Как бы то ни было, с того момента Лееб прекратил свою борьбу против политики Гитлера, борьбу, которую он вел сугубо индивидуально, по собственным убеждениям и устремлениям, независимо от того, в какой степени он мог рассчитывать в этой борьбе на поддержку со стороны своих коллег–военных. Что интересно и даже в определенной степени удивительно, так это то, что Леебу ничего не было известно о том, что определенные силы действуют в том же направлении и что их цели в значительной степени совпадают с его собственными. Лееб никогда не был членом оппозиции и не только не имел к ней никакого отношения, но и ничего не знал о ее существовании до тех пор, пока она не нанесла в 1944 году свой неудавшийся удар по Гитлеру. Это говорит о том, с какими сложностями и затруднениями были сопряжены усилия оппозиции по привлечению людей в свои ряды и как много было у нее пробелов и неудач в деле привлечения к своей работе тех, кто наилучшим образом для этого подходил.

Новая «Осада» Гальдера

Тот короткий душевный подъем и прилив сил, на волне которых Гальдер дал оппозиции надежду на свое возвращение к активным действиям, при условии что ему удастся заручиться поддержкой Вицлебена, в гнетущей атмосфере тех дней быстро сошел на нет. Один из его критиков позднее охарактеризовал его поведение следующим образом: «Он по–прежнему причитал, по–прежнему бушевал, с негодованием и возмущением говоря о Гитлере, однако не было никакой возможности вновь вернуть его к активным действиям».

Позднее Гальдер сказал, что тогда «вся Германия погрузилась в глубокую депрессию»; это в значительной степени отражало его собственное тогдашнее состояние. Он с все большим раздражением реагировал на все возрастающее нескончаемое давление на него со стороны своих соратников – ему становилось все более трудно общаться и полемизировать с ними; это доставляло ему почти что физическую боль. Гроскурту, проявлявшему большую активность, приходилось не только выступать в роли своего рода буфера или громоотвода, принимая на себя раздражение и недовольство Гальдера по отношению к Остеру, но также и выслушивать постоянные критические замечания в связи с тем, что представители оппозиции слишком часто упоминали имя Бека. Подобные вещи, говорил Гальдер, были крайне нежелательны с учетом «дикой ненависти» Гитлера к Беку, которая была настолько сильна, что, хотя Бек давно уже был в отставке, Гитлер время от времени в припадке ярости буквально обрушивался на те или иные разработки и предложения, к которым Бек имел отношение, когда еще был начальником штаба ОКХ.

О возросшей чувствительности Гальдера к тому, что было связано с оппозицией, говорит его первоначальная реакция на переданное ему письменное послание от Гизевиуса, когда тот вернулся из поездки на Западный фронт. По мнению Гизевиуса, взрыв в «Бюргербраукеллере» идеально укладывался в разработанную им схему действий, которая была доставлена в Цоссен Остером 6 ноября 1939 года. Гиммлера и Геринга следовало обвинить в покушении на Гитлера и арестовать. Поскольку жизни Гитлера угрожало его ближайшее окружение, армия обеспечила бы ему «надежную защиту в безопасном месте»; последняя фраза явно была позаимствована из «словаря издевательских выражений», используемых самими нацистами. Ясно, что «меры безопасности» включали бы в себя массовые аресты агентов гестапо и захват гестаповских архивов и досье, хранившихся в ее штаб–квартире на Принц–Альберт–штрассе.

Торопливо продиктовав эту схему действий и приложив к служебной записке сопроводительное письмо, Гизевиус направил документы в Цоссен; они были доставлены туда Гроскуртом 11 ноября и вручены Гальдеру. Начальник штаба ОКХ не отошел еще от раздражения в связи с неосмотрительностью Остера, поэтому любому документу, пришедшему с Тирпиц–Уфер, был уготован «неласковый» прием. Гальдер сразу же заявил, что он бы с удовольствием порвал оба документа, не читая их. На следующее утро Гроскурт случайно увидел, что оба эти документа лежат у Гальдера на столе; несколько смутившись, Гальдер сказал, что прочитал их с большим интересом и показал Браухичу, который также отозвался о них положительно.

Однако ничто не говорило о том, что руководители ОКХ сделали необходимые выводы о соответствующих практических действиях, которые логически вытекали из написанного. Наоборот, Гальдер буквально подрезал крылья вернувшемуся с Западного фронта Штюльпнагелю. В тот же день Штюльпнагель прямо и категорично заявил Гроскурту, что приказ о наступлении будет выполнен, несмотря на то что это приведет к неминуемому поражению. «Никаких больше разговоров об оппозиции», – мрачно записал Гроскурт в своем дневнике.

Затем Штюльпнагель по приказу Гальдера позвонил Остеру и пригласил его на беседу в Цоссен. Остер, которому только что запретили появляться в ОКХ, очень не хотел принимать это приглашение; потребовался еще один срочный звонок, последовавший 14 ноября, чтобы он наконец согласился. Возможно, он посчитал, что, пока в Цоссене есть хоть какие–то признаки оппозиции, ее следует пытаться поддерживать, сохраняя, таким образом, надежду на более благоприятное развитие событий в будущем.

В самом начале беседы с Остером Штюльпнагель сказал, что генералы, включая Вицлебена, не могут ничего предпринять и не хотят рисковать, поскольку войска их не поддержат; что–либо может получиться лишь в том случае, если это будет базироваться на симпатиях и настроениях рядового и офицерского состава. Помимо этого, сказал Штюльпнагель, Браухич отклонил предложение Бека возглавить переворот вместо него. Таким образом, все бумаги, связанные с разработкой планов переворота, более не нужны, и Остеру надлежит их немедленно сжечь вместе с другими компрометирующими документами и материалами. «Таким образом, генералы не будут ничего предпринимать» – таков был комментарий разочарованного и близкого к отчаянию Гроскурта.

Настроение вернувшегося в Берлин Остера Гизевиус описал как нечто среднее между желанием расхохотаться и бешеной яростью.

15 ноября Гроскурт прибыл в Берлин и принял участие в совещании со своими соратниками в абвере, которое, судя, по всему, было по–марафонски очень долгим. Вернувшись в Цоссен, Гроскурт захотел поскорее записать основные положения того, что обсуждалось на совещании, пока все это еще было свежо в памяти, и, вопреки обыкновению, сделал записи по этим весьма деликатным и не предназначенным для ушей и глаз посторонних вопросам в своем служебном дневнике, благо тот оказался под рукой. Главный вопрос совещания – последствия того, что произошло в «Бюргербраукеллере» и Венло; основные тезисы обсуждения Гроскурт изложил в 11 пунктах. Наряду с этим, на совещании обсуждался отказ Гитлера от посреднических услуг Голландии и Бельгии по достижению мира. На совещании было зачитано сообщение, подготовленное Йозефом Мюллером и направленное в Берлин, о ходе контактов в Ватикане за период с 6 по 11 ноября 1939 года; это единственное из подобных сообщений, сохранившееся до наших дней; копию этого документа Гроскурт привез с собой в Цоссен. Было также обсуждено послание, полученное Тео Кордтом от Конвелл–Эванса; все пришли к единому мнению, что оно отражало готовность Галифакса пойти на заключение мира на основе признания этнографических границ. Общий настрой присутствовавших на совещании Гроскурт выразил следующей фразой: «Буря негодования в связи с бездействием генералов». Однако оппозиционная группа в абвере была исполнена решимости использовать все без исключения имеющиеся возможности и поэтому провела тщательную инвентаризацию всех ресурсов и средств, которые у оппозиции еще оставались. Единственным «лучом света» для собравшихся стало недавно полученное сообщение от графа Йорка фон Вартенбурга о том, что офицеры танкового полка в Сагане «все как один» поддерживают цели оппозиции и пользуются поддержкой рядового состава полка.

Охваченный мрачной решимостью, Гроскурт предпринял тройное наступление: на Гальдера, Штюльпнагеля и Типпельскирха[156].

Поскольку Гроскурт отметил, что он ознакомил своих собеседников «со всеми пунктами» обсуждения на Тирпиц–Уфер, это можно считать еще одним свидетельством того, что Гальдер уже тогда был информирован как о послании Конвелл–Эванса, так и об успешном начале контактов в Ватикане. Но поскольку эта информация перемешалась со многими другими важными сообщениями, впоследствии она просто выскочила из памяти Гальдера. Сообщение Гроскурта, безусловно, привлекло внимание, и только. «Все воспринято с большим воодушевлением, – записал он в своем дневнике, – однако должные практические выводы не сделаны».

Вечером того же дня Гальдер направился в Берлин на встречу с Вайцзеккером. Она состоялась с глазу на глаз. Государственный секретарь разделял мнение своих соратников по поводу решительных действий, которые были бы предприняты, если бы Гитлер 5 ноября не изменил свое решение о наступлении. Когда все их ожидания оказались всего лишь миражом, Вайцзеккер был охвачен отчаянием. Скорее всего, он многого не ждал от разговора с Гальдером и оказался прав: их встреча не дала никаких положительных результатов. Вайцзеккер весьма выразительно охарактеризовал состояние Гальдера: «Предоставил все на волю Божью».

Типпельскирх, настроенный в тот момент весьма решительно, направился 16 ноября к Браухичу и рассказал все, что узнал о положении в Польше, добавив еще шокирующие подробности расстрелов женщин и детей. Однако он вернулся, ничего не добившись, заметив, что командующий сухопутными силами, как обычно, упрямо стоял на своем и «сдвинуть его с места» не представляется возможным. Всплеск инициативы генерал–квартирмейстера прошел, никаких иллюзий больше у него не было, и, «вернувшись на грешную землю», Типпельскирх со вздохом сказал: «Что ж, значит, нас ожидает впереди долгий путь».

«Нервное напряжение становится невыносимым», – записал Гроскурт в своем дневнике 17 ноября 1939 года. И это в Цоссене ощущали практически все. Каждый перенос срока начала наступления давал мгновенную передышку и облегчение, но при этом лишь продлевал напряжение, которое все более и более нарастало. Гальдер дошел уже до того, что предложил дать взятку гадалке Гитлера. Он заявил, что готов собрать для этих целей миллион марок.

15 ноября ему пришло на ум провести доверительную встречу с глазу на глаз между Браухичем и одним из «тузов» тяжелой промышленности Гуго Штайнцем. Это было довольно странное предложение, поскольку Штайнц не имел никаких реальных контактов с оппозицией. Эта встреча, по словам Гизевиуса, состоялась 16 ноября 1939 года и представляла собой монолог Браухича, во время которого тот дал полную волю распиравшим его чувствам и эмоциям. Предстоящее наступление, заявил он, является безумием и может привести лишь к катастрофе. Результатом этого будет не просто повторение 1918 года, а полное уничтожение созданного Бисмарком государства. Его отношения с Гитлером пришли к полному разрыву: «Ситуация такова, что в любой момент либо он может арестовать меня, либо я его… Что мне делать?.. Никто из моих генералов не хочет разговаривать со мной… Поддержат ли они меня?.. Я не знаю, что мне делать… Увидим ли мы еще друг друга живыми?» Все это производило впечатление, что у человека нервный срыв и он полностью внутренне сломлен; однако ошеломленный промышленник навряд ли мог предложить Браухичу какое–либо «лекарство». Запись беседы, сделанная Штайнцем, попала в тот же вечер на Тирпиц–Уфер и стала «настольной книгой» для руководителей оппозиции.

Этот эпизод, безусловно, еще более усилил общее презрение к Браухичу. В то же время он показал, что, вероятно, как гражданские лица, в большей степени разделявшие цели оппозиции, нежели Штайнц, так и военные, не столь разделенные с Браухичем разницей в званиях, как Гроскурт, могут «прорвать изоляцию» Браухича, установить с ним контакт и попытаться повлиять на него.

В абвере уже почти исчерпали все разумные возможности каким–то образом повлиять на двух руководителей ОКХ. Были предприняты попытки использовать для этого несколько простодушного и наивного Этшейта, который пока еще не попал в опалу у Гальдера; это произошло несколько недель спустя. Время от времени Канарис, Остер и Донаньи говорили Этшейту некоторые значимые вещи, которые, как они надеялись, могли таким образом достичь ушей его друга Гальдера.

Вспомнив, что Гальдер является уроженцем Баварии, Остер и Донаньи поспешили сделать вывод о том, что он католик. Рассуждая в этом же ключе, они далее вспомнили, что во время Первой мировой войны Гальдер был адъютантом кронпринца Саксонии Георга, который впоследствии стал иезуитом. Из этого Остер и Донаньи сделали вывод, что бывший кронпринц, возможно, является духовником и исповедником Гальдера и поэтому можно попробовать убедить его повлиять на своего бывшего адъютанта в том плане, чтобы он оказал содействие в свержении Гитлера.

Естественно, что теперь они захотели услышать мнение на этот счет со стороны Йозефа Мюллера, который считался среди членов абверовской группы Сопротивления знатоком вопросов, связанных с католической церковью и католицизмом. Обычно сдержанный и спокойный, Мюллер на этот раз вначале был даже немного раздражен подобной наивностью своих соратников–протестантов. Затем, придя в свое обычное спокойное и доброжелательное расположение духа, он объяснил им, что, во–первых, католиком является не Гальдер, а его жена, а во–вторых, как он это понимает, принятие решений подобного рода не является предметом отношений человека со своим духовником, а делается человеком непосредственно перед Богом.

Таким образом, попытка повлиять на Гальдера через его знакомых на религиозной почве также ни к чему не привела. В то же время Мюллер, разъяснив своим друзьям морально–религиозный аспект данной проблемы, сам позвонил бывшему кронпринцу и в ходе долгой беседы попросил его повлиять на своего старого друга и бывшего подчиненного в том плане, чтобы он проявлял большую активность в деятельности оппозиции.

Практически каждый день во время того напряженного и полного проблем и беспокойств периода выдвигались какие–то новые предложения, однако они отвергались, после того как их находили неподходящими. Как раз в то время, 23 ноября 1939 года, Гитлер произнес свою очередную речь перед высшим командным составом вермахта, которая привела к дальнейшим неблагоприятным последствиям для планов и надежд активной части оппозиции.

Речь Гитлера 23 ноября 1939 года и ее последствия

Остается открытым вопрос, действительно ли Гитлер 5 ноября 1939 года остался невосприимчив к целому вороху аргументов, представленных Браухичем против наступления, и всерьез ли он хотел начать наступление, приказ о котором он с опозданием подтвердил 5 ноября в 13.30. Некоторые наблюдатели считают, что этот приказ был формой противостояния Гитлера высшему командованию сухопутных сил; этим приказом, по их мнению, Гитлер хотел всем показать, кто в доме хозяин.

Поэтому неблагоприятные погодные условия стали для Гитлера удобным и своевременно оказавшимся под рукой поводом для того, чтобы перенести срок исполнения данного им приказа. Сколь бы серьезными и важными ни казались вышеупомянутые соображения, трудно сказать, насколько они близки к истине; нет никаких документальных и фактических подтверждений того, что Гитлер не относился к своему приказу всерьез и не собирался действительно начинать наступление. Он, безусловно, лишь укрепился в своем подозрительном отношении к высшим военным чинам и презрении к ним, когда Браухич не сумел привести конкретные подтверждения нарушения воинской дисциплины, в чем он сам же и обвинил своих солдат. Кейтель оказался прав, когда в тот день сказал Варлимонту, что между Гитлером и Браухичем произошел окончательный разрыв; предвидение Кейтеля вполне оправдалось, и следующей личной аудиенции с Гитлером командующий сухопутными силами был удостоен лишь в феврале 1940 года. Как о серьезности намерений Гитлера, так и о его глубоком недоверии к военным, в первую очередь из сухопутных сил, говорят те тщательно разработанные им меры, которые он предпринял, чтобы не дать ввести себя в заблуждение в таком важнейшем вопросе, как получение действительно реальных и достоверных погодных прогнозов. И представители сухопутных сил, и представители люфтваффе утверждали, что в условиях более или менее продолжительной войны им требуется минимум пять дней хорошей погоды кряду, чтобы закрепить и развить успех после первоначального неожиданного удара, с которого должно было начаться наступление. Уже это условие расходилось с обычной практикой метеорологических прогнозов: их с более или менее гарантированной точностью давали не более чем на четыре дня. После 5 ноября Гитлер создал специальную метеорологическую информационную группу, которую возглавил специалист наивысшей квалификации, специально отобранный, что характерно, из люфтваффе. Этот человек, на которого обрушился буквально целый вал работы и который практически не имел свободной минуты, должен был докладывать Гитлеру метеосводку практически ежедневно, причем обязательно раскрывая источники своей информации. Если информация поступала из армейских источников, то Гитлер относился к ней скептически, опасаясь, что она подтасована, и требовал перепроверить ее по другим каналам. Лишь начиная с начала декабря 1939 года специалисту–метеорологу из сухопутных сил было позволено присутствовать при докладах Гитлеру относительно погодных условий и прогнозов.

Но Гитлера и это не удовлетворило, и он неоднократно посылал адъютантов ознакомиться с ситуацией на месте. У него были все основания сомневаться в информации военных – тут предчувствие его не обмануло; чтобы подчеркнуть невозможность наступления, командиры расположенных на Западном фронте частей специально показывали посланцам Гитлера именно те дороги, которые были более всего покрыты льдом и где в колдобинах и ямах стояла застрявшая техника; подобная картина ярко запечатлялась в памяти проверяющих, и они затем сообщали о ней Гитлеру.

Гитлер также подозревал, что именно через ОКХ произошла на второй неделе ноября 1939 года и в середине января 1940 года утечка информации на Запад о предстоящем наступлении.

Однако в данном случае у него явно случился «перелет»; ему нужно было искать «злоумышленников» гораздо ближе к себе: ведь информацию на Запад передали его бывший любимец Рейхенау, а также представители абвера, а военная разведка структурно входила в состав Высшего командования вооруженных сил Германии – ОКВ, которым руководил лично Гитлер. В любом случае эти подозрения еще больше усилили негативное отношение Гитлера к командующим сухопутными силами, что столь очевидно проявилось 5 ноября 1939 года и привело к фактическому разрыву его с руководством ОКХ и к тому, что их пути окончательно разошлись. Хорошо спланированные и организованные пропагандистские атаки на «генералов» повели лучшие нацистские разоблачители и клеймители: Геббельс, Геринг, Лей, да и в значительной степени сам Гитлер. Первые трое участвовали в специально организованных собраниях и встречах, куда приглашали не только генералов и адмиралов, но и офицеров, ответственных за политико–воспитательную работу, а также за боевую и политическую подготовку, начиная от самых низших рангов. Беря слово в самом начале упомянутых собраний, эти нацистские пропагандисты сразу задавали им соответствующий тон, нужным им образом настраивая аудиторию, а далее, в ходе мероприятия, обрабатывали присутствующих «по восходящей». Неизменно основным тезисом их выступлений, который они яростно и с надрывом буквально вбивали в головы окружающих, было утверждение, что если возглавляемое Герингом люфтваффе политически остается вне подозрений и большинство адмиралов флота также вполне надежны, то на генералов сухопутных сил полагаться нельзя.

Высшей точкой этой обработки, главной мишенью которой было ОКХ, стала речь Гитлера перед представителями высшего командного состава вооруженных сил, с которой он обратился к ним 23 ноября 1939 года в рейхсканцелярии. Резко критический и «жалящий» меморандум Бласковица (о котором уже говорилось выше), представленный за пять дней до речи Гитлера, придал ей особую жесткость и резкость. Уилер–Беннетт весьма красочно и выразительно описывал как саму эту речь, так и атмосферу, царившую в рейхсканцелярии во время ее произнесения. По его словам, Гитлер говорил «с дикой и яростной примитивной убедительностью полуобразованного адвоката–самоучки» и своим выступлением вогнал себя и слушателей в состояние «неистового энтузиазма». Его слова имели настолько «электризующее» воздействие, что присутствующие «все как один сплотились вокруг своего фюрера и выразили поддержку его взглядам, включая тех, кто ранее выражал с ним несогласие по причинам технического и профессионального характера».

Гитлер действительно говорил с бепрецедентной грубостью, яростью и цинизмом, напоминая присутствующим, по словам Хасселя, «явившегося в бреду Чингисхана».

Предельно грубо и откровенно, как никогда до этого, он заявил, что всегда выступал за проведение агрессивных войн «для приобретения жизненного пространства, пропорционального количеству населения». Каждый раз он выбирал точный момент для решительного шага, и каждый раз те, кто пророчил ему неудачу и провал, были посрамлены, а события полностью подтверждали его правоту. Теперь пришло время должным образом использовать вермахт, который он, безусловно, без работы не оставит. «Я всегда был готов нанести удар», – заявил он. Некоторое время стоял вопрос, где ударить: на Западе или на Востоке. Теперь он бесповоротно решил ударить по Англии и Франции. Нейтралитет Бельгии и Голландии в расчет принимать не следует: никто не будет упрекать или осуждать победителя. Люфтваффе и небольшой по размеру флот, особенно его командующий, проявили себя превосходно; то же самое можно сказать о сухопутных силах во время польской кампании. Однако его глубоко возмущают заявления о плохой подготовке и низкой боеспособности германской армии. В мире нет вооруженных сил лучше, чем вермахт, а германский пехотинец, вне сомнений, превосходит французского. Обращаясь к командованию сухопутных сил, Гитлер с изрядной долей иронии сказал, что они, бесспорно, продвинулись вперед по сравнению с 1914 годом; и сама фраза, и тон, которым она была сказана, говорили о том, что ее никоим образом нельзя было рассматривать как похвалу.

«Если национальное руководство всегда будет проявлять те мужество и решимость, которые мы ожидаем от простых пехотинцев, то мы не будем знать поражений. А когда Верховное командование допускает нервные срывы, как в 1914 году, то что же мы можем в таком случае требовать от простых солдат?» Все зависит от командиров. «С немецким солдатом я добьюсь чего угодно, если только им будут руководить хорошие командиры. Революция внутри страны невозможна… Я не остановлюсь ни перед чем и уничтожу любого, кто выступит против меня». Гитлер закончил свое выступление лозунгом на звенящей ноте: «Никакой капитуляции извне, никакой революции внутри!»

Даже сегодня, если знать и учитывать обстановку и атмосферу тех дней, при чтении этой речи ощущается тот мощный заряд энергии, который она несла.

Неудивительно, что речь оказала сильное влияние на, безусловно, польщенных командующих люфтваффе и флотом, подняла настрой и боевой дух комсостава этих видов вооруженных сил; то же самое можно сказать и в отношении представителей командного состава сухопутных сил, – а таких было большинство, и они играли в войсках определяющую роль, – которые были просто солдатами и не интересовались политикой. Однако даже и в такой ситуации Рейхенау вновь взял слово и подтвердил свою точку зрения, резко выступив против начала наступления на Западе.

Нет никаких оснований утверждать, что волна яростных нападок и оскорблений, содержащихся в речи Гитлера, сбила всех командующих сухопутными силами с их точки зрения и смыла все их возражения. Позиция командующих против наступления на Западе была глубоко продуманной и серьезно аргументированной, и отказываться от нее они явно не собирались. Гитлер, тем не менее, считал, что его речь произвела на присутствовавших то воздействие, какое он и хотел. Чтобы довершить дело, сразу после совещания он вызвал к себе Гальдера и Браухича, чтобы окончательно «утрамбовать» в их головы все им сказанное, и еще раз прочитал им лекцию о «духе Цоссена» и о том, что он собирается с ним сделать.

Цель была достигнута: вернувшись от Гитлера, оба генерала выглядели смертельно напуганными и готовыми безоговорочно выполнить все, что прикажут. «Обвинения в трусости сделали из смелых людей трусов», – ядовито заметил Остер Эриху Кордту. С того дня открытое противостояние планам Гитлера относительно наступления на Западе окончательно прекратилось. Несмотря на доводы разума, внутренний протест и появлявшиеся время от времени призывы возобновить подготовку к перевороту, руководство ОКХ с того момента решило окончательно подчиниться «диктату 23 ноября». Однако на практическую деятельность оппозиции эта речь не оказала какого–то особого влияния. Боевая группа оппозиции уже определилась в своих намерениях в ходе двух предыдущих недель, и речь Гитлера только укрепила эти намерения.

Однако один вызов нацистскому диктатору в те дни был брошен, причем из той среды, откуда он менее всего его ждал, да и сам характер вызова поразил Гитлера. Этот вызов был сделан как раз тем самым простым солдатом, «солдатом до мозга костей», к которому и апеллировал Гитлер в своем выступлении. «Король танков» Гейнц Гудериан был глубоко уязвлен с точки зрения профессионального самолюбия теми выпадами и обвинениями против сухопутных сил, которые ему довелось услышать в последней речи Гитлера. Вернувшись в свой танковый корпус на Западном фронте, он рассказал обо всем в Кобленце начальнику штаба группы армий «А», в которую входил и его корпус, Эриху фон Манштейну. Манштейн полностью согласился с тем, что генеральский корпус не может пассивно сносить подобные оскорбления и унижения и должен выразить протест по этому поводу. Сам Манштейн уже пытался побудить к подобным действиям командующего группой «А» Рундштедта и попросил Гудериана также подключиться и поговорить с ним. Рундштедт, однако, ограничился лишь тем, что сообщил Браухичу о недовольстве, высказанном рядом его подчиненных. Поскольку сам Браухич и являлся главной мишенью Гитлера, такое развитие событий никоим образом не устроило Гудериана, и он попытался обсудить вопрос с рядом других высокопоставленных и влиятельных генералов и в конце концов встретился в Дюссельдорфе с Рейхенау. Гудериан был очень удивлен, когда услышал от «нацистского генерала», что его отношения с Гитлером теперь уже далеко не такие сердечные, как прежде, и что недавно между ними произошел ряд довольно острых споров, едва не кончившихся перебранкой. Рейхенау тем не менее согласился, что необходимо довести до сведения Гитлера, что многие генералы весьма недовольны необоснованными нападками на них и что, возможно, Гудериану, как более младшему и по рангу, и по возрасту, будет даже легче это сделать. Убеждения подействовали, и Гудериан решил взять всю ответственность на себя и лично переговорить на эту тему с Гитлером.

Гитлер принял Гудериана, удостоив его чести, которая редко кому оказывалась: он слушал Гудериана все 20 минут, пока тот говорил, ни разу не перебив. Когда же тот закончил, Гитлер резко сказал: «Все это касается только командующего сухопутными силами генерал–полковника фон Браухича». Когда Гудериан заявил, что в этом случае Гитлер должен немедленно назначить на этот пост того, кому он полностью доверяет, последовал вопрос, который неизбежно и должен был последовать: «Кого вы предлагаете?»

Гудериан, еще до конца не поверивший услышанному им в Дюссельдорфе, первым из кандидатов назвал Рейхенау. Однако Гитлер сразу категорически возразил: «Об этом не может быть и речи», причем в тоне, каким это было сказано, сквозило яростное нежелание Гитлера даже упоминать эту кандидатуру. По поводу названного следующим Рундштедта Гитлер сказал: «Слишком стар». Они продолжили обсуждать тех, кто по рангу и авторитету мог претендовать на этот пост. Когда список был исчерпан и все кандидатуры были Гитлером отклонены, а Гудериан не мог больше никого предложить, Гитлер стал говорить о том, как ему трудно иметь дело с генералами, которые постоянно чинят препятствия в том, что он старается сделать для Германии, и продолжают в этом упорствовать. Короче говоря, выяснилось, что Браухич, которого Гитлер считал «пораженцем», ценил очень невысоко и терпел его на занимаемой им должности, будет и далее на ней «мучиться», поскольку среди представителей высшего командного звена сухопутных сил не нашлось никого, кто бы пользовался достаточным доверием Гитлера. Несмотря на изгнание Хаммерштейна, Фрича, Бека, Бломберга и десятка менее значимых фигур, отмеченных «ржавчиной старой армии», Гитлер признал, что между ним и профессиональными военными все равно сохранялась непреодолимая пропасть. Даже Рейхенау, бывший когда–то его любимцем, теперь оказался в их рядах. Поняв, что он ничего не добился, Гудериан прекратил обсуждение списка кандидатур. Он почувствовал себя проигравшим – стойкая неприязнь и недоверие фюрера к высшему командному составу остались непоколебимыми.

Атака на Гальдера 27 ноября 1939 года

Независимо от того, какое воздействие на руководителей ОКХ произвел «политический стриптиз» Гитлера 23 ноября, когда он откровенно обнажил все свои планы и намерения, для оппозиционной «группы действия» внутри ОКХ, а также аналогичной группы в абвере на Тирпиц–Уфер это не явилось откровением по существу – все это было просчитано и предвидено давно, а данная речь Гитлера только более рельефно высветлила его намерения. Людей возмущало то, с какой наглостью и цинизмом все это было сказано. Пришедший в ярость Гроскурт назвал речь Гитлера «шокирующими откровениями сумасшедшего преступника». Этот прямолинейный человек заявил, что у Браухича теперь остается два выхода: или подать в отставку, или застрелиться.

Что касается попыток склонить Гальдера к действию, то Гроскурт и его друзья решили, что вопрос может стоять только так: «сейчас или никогда». Если не удастся убедить его приступить наконец к активным действиям сейчас, когда весь ОКХ охвачен возмущением и негодованием по отношению к Гитлеру, то в дальнейшем подобные попытки будут просто бесполезной тратой времени.

В течение двух–трех дней после 23 ноября руководители оппозиции с поистине лихорадочной активностью проводили консультации и обсуждения; Бек, Герделер, Остер, министр финансов Пруссии Иоганн Попитц, Шахт и Томас, собираясь по двое – по трое, решали, что делать дальше. В результате договорились направить к Гальдеру Томаса и представить начальнику штаба сухопутных сил веские аргументы против наступления, которые они сумели выработать совместными усилиями.

27 ноября Томас в течение двух часов вел «артобстрел» Гальдера, обрушив на него всю «огневую мощь» подготовленных документов.

Томас явно не хотел сразу ставить себя в позицию обороняющегося, что могло бы произойти, скажи он, что пришел от имени тех, кого Гальдер считал «собранием назойливых энтузиастов, которые все больше и больше отрывались от реальности». Поэтому он решил говорить от имени двух финансистов с серьезной репутацией, считавшихся людьми сухими и практичными, – Шахта и Попитца. Высказываясь против наступления, Томас привел аргументы в основном экономического и военного характера, показывающие, к каким трагическим последствиям оно может привести. Пиком сказанного Томасом было предложение Гальдеру добиться от Браухича любой ценой попытки предотвратить перерастание нынешнего военного конфликта в полномасштабную войну, а в случае необходимости и путем «ареста Гитлера».

Из лаконичной записи в дневнике Гальдера, а также из его высказываний, сделанных после войны, мы знаем, что он немедленно доложил Браухичу обо всем, сказанном Томасом. Не совсем ясно, дождался ли Томас ответа, никуда не уезжая из Цоссена, или же получил его позднее. В любом случае Гальдер предоставил ему целый список контраргументов Браухича, большинство из которых, судя по всему, отражали и его собственную точку зрения[157].

Безусловно, ряд этих аргументов Гальдер уже использовал в прошлом, когда его прижимали к стенке; к этим же самым аргументам он неоднократно прибегал и позже.

Поскольку Томас изложил все на бумаге лишь спустя шесть лет, главными и наиболее важными источниками в этом вопросе являются записи, сделанные по горячим следам Хасселем (воспроизведшим рассказ о данной беседе Томаса Герделеру в пересказе последнего) и Гроскуртом (записавшим все со слов неназванного источника, которым наверняка был либо Остер, либо Донаньи). И Хассель, и Гроскурт суммированно представляют аргументы Браухича в шести пунктах, правда, каждый – в разной последовательности. Автор приводит их в той последовательности, в какой они изложены у Гроскурта, сохраняя в неизменном виде язвительные комментарии, сделанные Хасселем.

1. Герделер: «Нельзя поднимать восстание, находясь лицом к лицу с врагом». Томас: «Не дело германской армии совершать государственный переворот». Гроскурт: «Это противоречит традиции». Комментарий: «В эпоху всеобщей войны лицом к лицу с врагом оказывается не армия, а вся нация, и вопрос состоит в том, выживет ли она или погибнет».

2. Герделер: «Нет выдающейся личности». Томас: «Нет человека, кто мог бы занять место Гитлера». Гроскурт: «Нет преемника». Комментарий: «Является человек выдающимся или нет – видно только из его дел; а если такого на примете нет, то нечего и обсуждать. Это не причина для того, чтобы позволить свершиться преступлению, которое ввергнет Германию в катастрофу. Ведь, даже если мы победим, это будет пиррова победа, которая никоим образом не остановит распада и деморализации внутри страны… а также тех бесчисленных грязных и омерзительных вещей, творимых в Польше, которые покрывают имя немца позором и за которые армия должна нести ответственность».

3. Герделер: «Нельзя рассчитывать на поддержку молодых офицеров». Томас: «И наконец, молодая часть офицерского корпуса ненадежна». Гроскурт: «Молодая часть офицерского корпуса ненадежна». Комментарий: «Отчасти это так. Но если генералы объединятся и выдвинут правильные лозунги, армия и народ подчинятся».

4. Герделер: «Общественный настрой еще не вызрел». Гроскурт: «Внутренний настрой еще не вызрел». Комментарий: «(К слову сказать, интересно отметить, что высокопоставленные военные всегда выдвигают подобные аргументы.) В этих словах есть известная доля правды. Но можем ли мы ждать, если на карту поставлено все? Теоретически, конечно, было бы лучше, если можно было бы еще подождать. Но практически мы себе не можем этого позволить».

5. Герделер: «Надо дать Гитлеру последний шанс спасти Германию от закабаления британским капитализмом». Томас: «Людям нужна идея, подобная национал–социализму. Англия воюет не только против режима, но и против всей германской нации». Гроскурт: «На самом деле нельзя допустить того, чтобы Германия навсегда стала «государством–рабом» Англии». Комментарий: «Вот что сделала пропаганда с наивными немцами. Побыв «политическими идеалистами», они теперь хотят стать «политическими реалистами». Как офицер, который в 1918 году, уволившись из армии и уйдя в бизнес, начинал думать о том, как он будет теперь воровать, если до этого он ни разу не украл и булавки, так и мы считаем, что «политический реализм» означает отказ от всех принципов или ограничений, не замечая, что таким образом мы подрываем и уничтожаем наши собственные основы».

6. Герделер: «Людендорф в 1918 году предпринял отчаянный шаг, и при этом его образ в истории не был запятнан». Гроскурт: «Относительно наступления: Людендорф предпринял в 1918 году наступление вопреки общему мнению окружающих, и история не осудила его. Он, Гальдер, также не боится будущего суда истории». Комментарий: «Ушам не верю! Какое нам дело до места генерала в истории? Тем более что Людендорф как раз запятнал себя этим наступлением: оно провалилось, не говоря уже о том, что после этого все пошло прахом».

Хассель сделал акцент в своих комментариях на противоречиях, содержавших элементы конфликта, между руководителями ОКХ и работавшей там же «группой действия» оппозиции. Однако в его в остальном весьма убедительных комментариях присутствует черта, характерная и для членов этой группы: неспособность понять и вникнуть в то, с какими трудностями как раз особенно Гальдеру приходилось сталкиваться. Хасселю и другим ему подобным было легко со стороны говорить о том, что генералы должны «объединиться» для того, чтобы повести за собой армию и народ. Однако как раз такого объединения усилий и нельзя было достигнуть. «Фактически, – пишет Костхорст, – сложилась следующая ситуация – в чем, к их разочарованию, пришлось убедиться Гальдеру и Штюльпнагелю – не удалось привести занимавших ключевые позиции генералов к совместным согласованным действиям. Теоретическую возможность, сформулированную Хасселем, оказалось невозможно осуществить на практике. Не удалось обеспечить, чтобы генералы выступили и ударили единым фронтом».

Если в начале ноября 1939 года ситуация складывалась так, что вселяла надежды в ряды оппозиции, то уже в конце ноября от этих надежд не осталось и следа. Гальдер в беседах с активистами оппозиции повторял старые аргументы и придумывал новые, чтобы обосновать необходимость дать событиям развиваться своим чередом. 27 ноября он сказал Томасу: «Нет, мы (Браухич и я) не можем поддержать вас. Не факт, что война будет проиграна (если начнется наступление)».

Гроскурту он стал говорить о том, что не хочет нарушать «принесенную им как офицером присягу».

Все указывает на то, что 28 или 29 ноября состоялась очередная встреча Гальдера с Канарисом[158], во время которой Гальдер отвергал настойчивые призывы адмирала к активным действиям, торжественно заявляя о том, что он лично не может принять участие в перевороте, поскольку не может и не хочет войти в историю как первый генерал германского Генерального штаба, ставший на путь измены. Эти заявления Гальдера не производят должного впечатления с учетом того, что до этого он участвовал в разработке планов переворота и открыто высказывал участникам оппозиции свои намерения осуществить его, резко отзывался о нацистском режиме и лично о Гитлере, и особенно того, что он неоднократно ходил на совещания к Гитлеру с пистолетом в кармане, желая застрелить главаря нацистов, в чем неоднократно признавался сам. Эти «лицемерные о самом себе» слова были зафиксированы Канарисом в его дневнике, и когда они стали известны следователям СД, нашедшим после покушения на Гитлера 20 июля 1944 года этот дневник, по крайней мере, они спасли Гальдера от виселицы[159].

О том, какое впечатление произвела эта встреча на Канариса, можно судить по тем комментариям, которые адмирал сделал на сей счет в ходе телефонного разговора с Хасселем, когда дипломат позвонил ему 30 ноября. У него нет, сказал Канарис, абсолютно никаких надежд на генералов. И он не собирается больше пытаться воздействовать на них, поскольку это совершенно бесполезно.

Даже Остер, с его непоколебимым оптимизмом, считал, что в течение какого–то времени придется смириться с отсутствием реального «плацдарма», с которого можно было бы предпринять очередное эффективное «наступление» на Цоссен. Не меньший оптимист Герделер также на этот раз выглядел расстроенным и подавленным.

Необходимо было найти какой–то новый катализатор, который смог бы привести в действие силы, могущие еще принести пользу делу оппозиции. Внутри Германии такого источника не было. Оставалось надеяться только на внешние факторы, которые могли бы как–то повлиять на высокопоставленных военных. Герделер и Хассель в конце ноября, всесторонне изучив вопрос, пришли к выводу, что главное сейчас состоит в том, чтобы, не нанося ущерба нынешнему военному положению Германии с тактической точки зрения, найти возможность убедить генералов в том, что еще не поздно заключить «мир на достойных условиях»; однако это будет уже невозможно сделать, если нынешний военный конфликт перерастет в полномасштабную яростную схватку с Западом.

В значительной степени схожие аргументы использовал и Томас, когда несколько дней спустя предпринял поездку на Западный фронт и возобновил свои попытки настроить соответствующим образом командующих тамошней группировки. Во Франкфурте он встретился с Зоденштерном и Вицлебеном, которые обещали ему сделать все возможное, чтобы как–то повлиять на Бока и Рундштедта. Перед возвращением в Берлин Томас сумел еще раз переговорить с Рейхенау.

Споря с Гроскуртом, Гальдер в качестве аргумента в защиту своей позиции выдвигал тезис о том, что «в основе действий Англии лежит желание в любом случае нас уничтожить».

Если бы этому тезису было найдено значительно более серьезное и основательное фактическое подтверждение по сравнению с тем, что имеется на сегодняшний день, то в таком случае Гальдер и Браухич были бы, по крайней мере, лишены главного оправдания своей пассивности. Таким образом, со всех сторон были возобновлены усилия по поиску новых путей достижения взаимопонимания с Англией, и эти усилия предпринимались с удвоенной энергией.

18 декабря 1939 года состоялась очередная встреча Тео Кордта с Конвелл–Эвансом, но на ней разговор велся лишь в общих чертах.

Однако несколько дней спустя контакты с Англией через Ватикан, прерванные с середины ноября, возобновились. Тем временем Хассель, который так же, как и Герделер, ничего не знал об этом главном канале общения с Западом, дал указания Пирцио Бироли быть готовым использовать любую возможность для установления контактов с Лондоном. Взятые в совокупности, все эти шаги знаменовали собой начало заключительного этапа второго раунда борьбы антигитлеровской оппозиции.

От декабря 1939 года к январю 1940–г0

В декабре 1939 года надежды опозиции вновь «качались на качелях»: то вверх, то вниз. К безусловному минусу можно отнести то, что все накопленное и подготовленное к действию к 5 ноября 1939 года все более и более сходило на нет. С середины октября 1939 года подготовка к перевороту шла полным ходом, ее пик пришелся на 5 ноября, когда все практически было готово и настрой оппозиции был самый боевой. Однако с того момента, как Гальдер дал указание Гроскурту уничтожить все документы, связанные с планами переворота, началось отступление «по всем фронтам»; тщательно, по минутам выработанные планы действий пошли в огонь; практически все было сожжено. Два или три дня спустя после 5 ноября танковые дивизии, которые специально держали на берегу Эльбы со стороны Берлина для участия в перевороте, были отправлены на Запад. Также были ослаблены позиции Сопротивления и с точки зрения нахождения ее сторонников на важных и ответственных постах. В начале декабря Эцдорф сообщил Кордту, что поддерживающие оппозицию офицеры, которых с таким трудом удалось назначить на эти посты, переводились в другие места. Неудивительно, что «группы действия» и в Цоссене, и на Тирпиц–Уфер были охвачены разочарованием; их члены не могли не испытывать чувства крайнего недовольства тем, что их столь серьезно подвели и все усилия, как казалось, идут насмарку. Гроскурт, приезжавший в один из этих дней в Берлин для участия в обсуждении сложившейся ситуации, вспоминает, что в ходе очень долгого, поистине «марафонского» обсуждения сложившейся ситуации и поисков возможных решений его друзья были «крайне удручены» и «бесконечно долго» пытались найти выход из положения.

В его записях в тот период нет ни одной радостной нотки, не видно ни одного луча света и надежды.

Если в первой половине декабря картина казалась беспросветной, то во второй половине месяца надежды оппозиции стали возрождаться и в ее рядах наметился определенный подъем духа. Обнадеживающие новости с самых разных направлений поступали то в ту, то в другую группу Сопротивления. Были продолжены попытки раскрыть глаза и соответствующим образом настроить командующих Западной группировкой, подробно ознакомив их с фактами массовых зверств и произвола нацистов в Польше. С этими целями на Западный фронт выезжал Гроскурт. Воздействие его усилия оказали весьма существенное, что особенно проявилось в возмущенной реакции, которую вызвал у военных циркуляр СС о росте населения, вышедший за подписью Гиммлера 28 октября 1939 года. В циркуляре говорилось, что женщинам Германии предлагаются отборные представители СС для обеспечения деторождения, особенно это касается тех женщин, которые ввиду войны лишены внимания со стороны своих мужей и любимых, находящихся в действующей армии. Наибольшее возмущение вызвала статья, опубликованная в официальном печатном органе СС «Черный корпус» 4 января 1940 года, в которой говорилось, что те немки, которые будут уклоняться от выполнения долга по обеспечению прироста населения, должны приравниваться к дезертирам, покинувшим поле боя.

Однако никто не выступил по этому поводу с такой прямотой и таким мужеством, как генерал–лейтенант Теодор Гропп. На собрании офицеров своей дивизии 4 января 1940 года он заявил: «Господа, нам сказали перед Новым годом, что в этом году вопрос между нами и Англией будет победно разрешен. Однако из того, что я сейчас вам прочитал, вытекает, как мне кажется, необходимость победного разрешения вопроса между Богом и дьяволом».

Другие военные, вероятно, жалели о том, что эти слова были сказаны не ими.

Мужественный и непреклонный генерал поплатился за свои смелость и прямоту потерей командного поста и переводом в так называемый командный резерв, состоявший из безработных генералов. Он сумел избежать еще более сурового наказания, которого требовал разъяренный Гиммлер (полного увольнения со службы), поскольку, на его счастье, его дивизия входила в группу армий, которой командовал Лееб, лично подавший 4 декабря 1939 года протест в связи с этим циркуляром.

Лееб встал на защиту Гроппа. Вопрос был окончательно решен во время встречи Браухича и Гиммлера, состоявшейся 5 февраля 1940 года, во время которой командующий сухопутными силами представил Гиммлеру целый ряд протестов в связи с этим циркуляром, полученных от военных самых разных уровней. Хотя Гропп и потерял свой пост, он избежал более сурового наказания, а Гиммлеру пришлось сделать свой циркуляр несколько более умеренным[160].

Хорошей новостью для оппозиции стало все возрастающее отчуждение и охлаждение отношений между Германией и Италией. Официальный Рим до сих пор не мог простить Гитлеру, что тот заключил договор с Советским Союзом, предварительно с ним не проконсультировавшись.

Италию охватила новая волна антисоветских настроений, которые повлекли за собой и аналогичные настроения против Германии. Чиано поэтому пришлось всячески «замазывать» тот прогерманский настрой, который он столь очевидно демонстрировал начиная с весны 1939 года. Какое–то время ему пришлось резко выступать против Германии, чтобы оградить себя от неприятностей, что особенно проявилось в его выступлении перед фашистским Большим советом 16 декабря 1939 года, которое прозвучало как погребальный звон по «стальному пакту»[161].

Еще большее оживление в рядах оппозиции вызвало письмо Муссолини к Гитлеру, которое было доставлено в Берлин 8 января 1940 года. Дуче осмелился посоветовать фюреру проводить более сдержанную политику в отношении поляков и фактически восстановить суверенное польское государство, сделать благородный жест по отношению к западным державам, на основе которого можно было бы достичь соглашения с ними. Германия, поддерживаемая Италией, утверждал он, никогда не будет побеждена. С другой стороны, далеко не факт, что западные демократии удастся поставить на колени – хотя бы потому, что Соединенные Штаты никогда этого не допустят. Таким образом, в случае продолжения войны возникнет тупиковая ситуация, от которой выиграет только Советский Союз. В то же время единственной возможностью решить проблему жизненного пространства для Германии является движение на восток, а цель фашистских революций, произошедших в обеих странах, будет выполнена лишь тогда, когда большевистский режим Москвы будет свергнут.

Все указывало на то, что Муссолини провозгласил независимость от военной политики Гитлера. О реакции фюрера можно судить по тому, что он не давал никакого ответа на это письмо в течение двух месяцев. Тогда же из рейхсканцелярии стали просачиваться сообщения, что Гитлер отпускает по поводу Муссолини такие определения, как, например, «мой трусливый друг».

Могло показаться, что нежелание Италии идти вслед за Гитлером может оказать смягчающее воздействие на германскую политику; по крайней мере, когда неделю спустя было объявлено об откладывании наступления до весны, некоторые ошибочно истолковали это как следствие воздействия Италии. В любом случае период с середины декабря 1939 до середины января 1940 года принес оппозиции гораздо больше надежд, чем поистине катастрофический предыдущий период.

В конце третьей недели декабря прошли оживленные дискуссии с участием таких людей, как Бек, Герделер, Остер и Попитц, которые были основными связующими звеньями между различными группами оппозиции. Шахт согласился поддержать переворот; гросс–адмирал Редер в беседе с Герделером сказал, если только неисправимый оптимист Герделер не воспринял сказанное чрезмерно преувеличенно, что он поддержит переворот, если его возглавят руководители сухопутных сил. Сообщение о том, что Гитлер назначил на 27 декабря важное совещание в рейхсканцелярии, на котором, судя по всему, упор должен был быть сделан на проведении в ближайшее время наступления, стал еще одной причиной, подталкивающей участников оппозиции к быстрым действиям.

Вновь вернулись к рассмотрению проекта о том, чтобы сконцентрировать в районе Берлина необходимое количество войск, а для этого попытаться задержать некоторые перебрасываемые на запад дивизии. Если бы это удалось сделать, то в Берлин прибыл бы Вицлебен, чтобы возглавить нанесение удара по СС. Гитлера планировалось захватить и представить на освидетельствование консилиуму психиатров, которые объявили бы его неспособным управлять государством. В то же время Бек должен был прибыть в Цоссен и возглавить руководство сухопутными силами, забрав его из дрожащих рук Браухича.

Многие из этих вопросов осенью уже рассматривались, и по основным из них имелось принципиальное соглашение. Было намечено, что после Рождества Остер и Герделер встретятся во Франкфурте с Вицлебеном.

Вицлебен дал согласие приехать в Берлин, чтобы встретиться с Беком, а также посетить Цоссен, чтобы выяснить сложившуюся там обстановку и понять, какие ее факторы могут помочь осуществлению переворота, а какие – помешать.

Герделер, которому ничего не сообщили о возобновившихся в Ватикане контактах, предложил присутствующим план своей поездки в Брюссель в сопровождении высокопоставленного генерала. Он собирался встретиться с королем Леопольдом, которого считал своим другом, и сообщить ему о существовании группы заговорщиков и о «возможной смене правительства». Для того чтобы развеять всякого рода сомнения в ОКХ, а также среди командующих группами армий на Западе о том, что заключение «достойного мира» еще возможно, Герделер рассчитывал убедить короля получить соответствующие подтверждающие заявления от правительств Франции и Англии.

Предложение Герделера было отвергнуто Хасселем и Попитцем, а также, скорее всего, и другими присутствующими, что привело к тому, что, вернувшись во Франкфурт, Герделер от него отказался. Вицлебен посетил в конце года Берлин, как и планировал, однако у него сложилось настолько пессимистичное впечатление от посещения ОКХ, что он вернулся в Западную группировку совершенно разочарованным. Гальдер не стал рассматривать возможность новой попытки сконцентрировать войска около столицы. После войны Гальдер говорил, что, когда приказы о наступлении то отдавались, то отменялись в течение нескольких дней и никто не знал, когда же будет отдан окончательный приказ о наступлении, о концентрации войск близ Берлина не могло быть и речи.

Давая разъяснения по этому вопросу, он также подчеркнул, что переброска войск с Востока на Запад к этому времени уже закончилась, а сконцентрировать войска в районе Берлина можно было лишь тогда, когда она еще продолжалась.

С 5 ноября 1939 года Гальдер, как и Браухич, под влиянием известных событий был готов покорно выполнить приказ о наступлении при любых обстоятельствах, за исключением его отмены. Затем эта покорность преобразовалась в положительное восприятие планов Гитлера осуществить наступление на Западе. При этом следует отметить, что с каждой неделей военное положение Германии становилось все более внушительным и впечатляющим. К пяти танковым дивизиям, с которыми начиналась польская кампания и которые были полностью переоснащены и доукомплектованы до своего изначального состояния боеготовности к 10 ноября 1939 года, добавились еще девять новых, и к 10 мая 1940 года они были готовы вступить в дело. Если к началу сентября 1939 года имелось 52 полностью укомплектованные и боеспособные регулярные дивизии, то теперь к ним прибавилось еще сто дивизий. Все они находились в высокой степени готовности, поскольку многократно поднимались по тревоге, выводились на исходные позиции и приводились в исходное положение для начала наступления. «Постоянная военная тревога привела войска в наилучшую форму», – кратко заметил по этому поводу Гальдер. По контрасту с войсками союзников, командиры которых ломали голову и напрягали воображение, думая над тем, чем занять солдат, их германским коллегам приходилось постоянно поддерживать готовность войск то к тому, то к другому объявляемому сроку начала наступления.

В таких обстоятельствах еще недавний, казавшийся столь убедительным пессимизм генералов уступал место все большей уверенности в успехе наступления. Фальшивый оптимизм, основанный на самообмане, посредством которого на самом деле пытаются скрыть свой страх, является действительно мощной силой. Два месяца назад Гальдер, вернувшись из поездки на Западный фронт, в отчаянии заламывал руки, говоря о боевом духе и общей боеготовности солдат. Теперь же, вернувшись в Берлин 7 января 1940 года из аналогичной поездки, он испытывал чуть ли не радостное возбуждение и утверждал, что «впереди нас ждут действительно великие победы».

Изменение позиции Рейхенау также было надежным «флюгером», указывающим, в каком направлении изменяется «военная погода». К его чести, следует сказать, что он в течение длительного времени принципиально отстаивал свою позицию, резко выступая против наступления. 12 ноября 1939 года Гальдер высоко оценил его поддержку позиции ОКХ и отстаивание ее перед Гитлером.

Свою стойкость и принципиальность Рейхенау сохранил даже и после «устрашающей» речи нацистского диктатора, произнесенной 23 ноября. Двенадцать дней спустя Хассель записал в своем дневнике, что Рейхенау «единственный из всех» продолжал «резко выступать против наступления, излагал свою позицию повсеместно и откровенно, а также предоставил меморандум с изложением своей точки зрения».

Однако уже в конце месяца Герделер говорил Хасселю, что хочет поговорить с генералом, поскольку тот стал «проявлять колебания» из–за информации, которой его «потчевали», согласно которой впереди открывались прекрасные перспективы легкой победы.

Месяц спустя (в январе 1940 года) Герделер уже с сожалением констатировал, что с Рейхенау «полная неудача», поскольку теперь он считает, что у наступления великолепные перспективы и его обязательно следует предпринять. Генерал объяснил свою теперешнюю точку зрения тем, что ранее он считал, что союзники могут заключить мир с Гитлером, но поскольку, как сейчас очевидно, это невозможно, то надо идти до конца.

На этом, судя по всему, и завершились попытки использовать влияние, на тот момент уже значительно ослабленное, которым Рейхенау ранее пользовался у Гитлера, для предотвращения наступления. Рейхенау, конечно, никогда не разделял цели оппозиции и не был в ее рядах, да на это и не стоило надеяться. То, что он предпринимал, делалось по сугубо личным мотивам и убеждениям, по патриотическим соображениям, как он их понимал.

Но к Гальдеру еще не все подходы были использованы. Поэтому Бек решил лично встретиться с ним, чтобы подвигнуть на решительные действия. Сразу после Нового года он встретился со Штюльпнагелем и долго обсуждал с ним эту тему. Гальдеру он направил письмо с просьбой принять его в Цоссене. Это предложение было категорически отвергнуто начальником штаба сухопутных сил, поскольку, как он считал, это сразу привлекло бы внимание вездесущих агентов СД, которые и так взяли ОКХ под плотное наблюдение. Поэтому Гальдер передал Беку через его соседа, полковника Хайштерманн–Зельберга, что они могут встретиться с ним во время утренней прогулки в фешенебельном районе Даглем, где Гальдер время от времени встречался для доклада с Браухичем, который в тот момент был болен и во время своей продолжительной болезни находился дома. Гальдер предложил Беку прогуляться час–два, перед тем как он навестит Браухича на его вилле.

Холодным ветреным утром 16 января 1940 года два генерала прогуливались по практически безлюдным в тот час улицам Даглема[162].

Бек вновь повторил аргументы в пользу немедленного удара по режиму, сделав упор на причины военного характера. Было ошибкой с его стороны как раз на этом делать акцент в беседе с Гальдером, который лишь десять дней назад вернулся с Западного фронта и считал теперь, на основании полученной информации, что у наступления весьма хорошие шансы именно с военной точки зрения. Ничего нового и способного оказать на него воздействие он не услышал и в словах Бека о необходимости переворота. Гальдеру, судя по всему, приходилось держать себя в руках, чтобы дискуссия по этим вопросам не прошла на высоких тонах. Свое несогласие с Беком он аргументировал утверждением, что нация в целом переворот не поддержит.

Не отвечая по существу этого контраргумента, Бек начинал терять терпение и заметил, что Гальдер, как опытный наездник, должен хорошо знать, что для того, чтобы преодолеть препятствие, надо преодолеть его внутри себя еще до того, как к нему приблизишься вплотную, а в противном случае не стоит и браться за дело. Намек на то, что Гальдер недостаточно смел и решителен, не произвел особого впечатления на начальника штаба сухопутных сил. Он сказал, что долгое время является противником режима, что многократно доказывал это и не заслужил подобных упреков. Вся ответственность за любые действия лежит лично на нем, и поэтому он обязан рассмотреть вопрос всесторонне, постаравшись ничего не упустить. Гальдер сказал, что он был готов создать необходимую группировку сил для осуществления переворота и что он полностью доверяет тем людям, с которыми работает в ОКХ. Нежелание Браухича поддержать переворот его особо не беспокоит; если придет время, он сумеет убедить его присоединиться к общему делу. Однако использование группировки или подразделения имеет смысл лишь в том случае, если эти действия получат общенациональную поддержку. Однако широкого антинацистского фронта в стране не существует. Он только что провел зондаж общественных настроений в Руре и получил весьма обескураживающие результаты. Сейчас просто нет реальных шансов на успех, а в такой обстановке ставить на карту «имя командующего сухопутными силами Германии» не имеет смысла.

Фактически Бек наткнулся на каменную стену. Необходимо было воздействие каких–то новых факторов, которые могли бы изменить неблагоприятно сложившуюся обстановку, которая препятствовала осуществлению активных действий. Гальдер часто высказывался в том смысле, что он был сторонником теории «победа через поражение»; вполне возможно, этот вопрос был затронут и во время этой встречи. Согласно этой точке зрения, поражение в войне вызвало бы в Германии всплеск антинацистских настроений, на волне которых оппозиция могла бы попытаться прийти к власти. Однако здесь была и оборотная сторона медали – нужно было предусмотреть, какое воздействие активизация военных действий будет иметь на перспективы переворота как с точки зрения внутренней обстановки в стране, так и внешней. Военное поражение могло последовать лишь за периодом серьезной войны с союзниками, а это полностью подрывало бы надежды на заключение мира на благоприятных для Германии условиях. А с учетом того, что и сам Гальдер теперь рассчитывал на победу Германии в войне, пытаться использовать теорию «победа через поражение» и вовсе не имело смысла.

Вместо этого необходимо было попытаться добиться от Англии того, что стало бы главным козырем оппозиции, – заверения о возможности заключения «достойного мира», если удастся избежать полномасштабной войны. Контакты с Лондоном были активизированы «на всех фронтах», и работа в этом направлении повелась с удвоенной энергией. Для успешного осуществления этой работы неожиданно представилась благоприятная возможность: впервые с 5 ноября, когда был объявлен приказ о наступлении, Гитлер нехотя был вынужден объявить, что наступление откладывается на довольно длительное время – до весны. У оппозиции появилось так необходимое ей время, которое она теперь просто была обязана должным образом использовать. 16 января 1940 года фюрер официально уведомил командный состав вермахта о своем намерении отложить наступление до весны 1940 года.

В какой–то, и, возможно, в весьма значительной, мере решение Гитлера было вызвано довольно загадочным событием, получившим название «мехеленский инцидент». Ранним туманным утром 10 января 1940 года самолет с двумя пилотами люфтваффе, один из которых был курьером, имевшим при себе бумаги высшей государственной важности под грифом «совершенно секретно», сбился с курса и совершил вынужденную посадку на территории Бельгии неподалеку от Мехелена. Попытка уничтожить документы лишь отчасти имела успех, и в руки бельгийцев попали детально разработанные планы осуществления наступления через территорию Бельгии, Голландии и Люксембурга.

Во многих оппозиционных кругах было много разговоров о том, а не подстроено ли это специально кем–то из участников оппозиции. Первым на ум в этой связи приходит имя Остера, который как раз в это время передал информацию в Нидерланды и Ватикан о планах Гитлера осуществить наступление в середине января 1940 года. Именно так сразу подумал Йозеф Мюллер, однако на его прямой вопрос Остер совершенно четко ответил, что он не имеет никакого отношения к случившемуся и не располагает об этом никакой информацией. Канарис также был убежден, что эти два пилота случайно сбились с курса и залетели на чужую территорию. История полностью подтвердила то, что сказали Мюллеру эти два руководителя абвера.

Это происшествие вызвало серьезное беспокойство в самых разных кругах. Гитлер пришел в такую ярость, какую даже у него редко приходилось наблюдать, однако затем успокоился и решил использовать произошедшее для принятия в интересах «безопасности» ряда решений, которые укрепили бы его личную власть и правящий режим в целом. Он также был уверен, что военная тревога в Бельгии была объявлена на основании утечки информации от Чиано и из Ватикана. С военной точки зрения случившееся привело к серьезным и далеко идущим изменениям в плане «Гельб» (или «Желтый план» – кодовое название операции по нападению на западные страны). Объявление Бельгией военной тревоги, необходимость внести в план наступления серьезные изменения и уточнения, а также неблагоприятные погодные условия – все это, вместе взятое, побудило Гитлера отложить начало наступления на весну 1940 года. Это решение он принял тем же холодным днем 16 января, когда Бек и Гальдер прогуливались по улицам Даглема[163].

Ранее большинство из того, что обсуждалось при выработке военных планов, так или иначе попадало в руки тех или иных кругов оппозиции, особенно в группу абвера на Тирпиц–Уфер. Конечно, правда в «просочившейся» информации часто перемешивалась с вымыслом; «жадность до информации» приводила к тому, что вместе с достоверными сведениями проникали и слухи. Постоянная перегруппировка и передислокация немецких войск и поиск новых направлений удара способствовали тому, что военные аналитики в самых различных структурах выдвигали множество самых разных предложений, некоторые из них лишь бегло рассматривались и откладывались в сторону. В этой связи сейчас трудно с точностью сказать, насколько серьезно рассматривался вопрос о нанесении удара по западным странам через Швейцарию.

В конце января 1940 года в абвер поступило сообщение, что Гитлер планирует «бросок на юг» через знаменитое ущелье Бельфор и что он вынашивает идею «заполучить» Швейцарию и таким образом прикрыть свой левый фланг. Мюллер, который в это время как раз находился в Берлине в перерыве между поездками в Рим, был срочно вызван Канарисом, который буквально задыхался от негодования. «Этот идиот теперь хочет влезть еще и к швейцарцам», – возмущенно выпалил адмирал. По чести Германии будет нанесен последний и роковой удар, сказал адмирал, если этот мировой негодяй номер один помимо вынашивания планов нарушить нейтралитет Бельгии, Голландии и Люксембурга еще нападет и на эту нейтральную страну, традиционно пользующуюся неизменным уважением всей Европы. В этом случае «в будущем никто не возьмет и куска хлеба из рук любого немца»[164].

Канарис спросил, сможет ли Мюллер изыскать возможности предупредить швейцарцев о грозящей опасности и посоветовать им предпринять меры по повышению военной готовности, причем сделать это так, чтобы все это отчетливо видели, чтобы таким образом оказать сдерживающее влияние на Гитлера и заставить его отказаться от этой авантюры. Баварец предложил использовать для этого Гизевиуса, который имел назначение в Швейцарию и хорошо знал обстановку на месте. Однако это противоречило тем принципам, на основе которых Канарис осуществлял подобные операции. «Вы должны понять одну вещь, – сказал он Мюллеру. – Если вы хотите помочь своей стране, вы не должны это делать в самой стране. Если это сделает кто–то из моих людей в Швейцарии, об этом быстро станет известно. Поэтому Гизевиус не сможет справиться с этим столь же успешно, как вы». Мюллер ответил на это, что постарается сделать все, что в его силах, подчеркнув при этом, что он также постарается не сделать ничего, что могло бы скомпрометировать Ватикан.

Когда Мюллер в следующий раз приехал в Рим, он подумал, что поручение Канариса можно было бы выполнить через его швейцарского друга Пауля Крейга, военного священника швейцарской гвардии. Однако, только начав прощупывание Крейга на этот счет, Мюллер отказался от своих планов, поскольку у него возникло опасение, что Крейг «хочет знать слишком много»[165].

Вернувшись в Берлин, Мюллер вновь посоветовал осуществить намеченное через Гизевиуса, однако его упросили попробовать решить проблему на этот раз через Италию. Канарис советовал срочно попытаться сделать это тем или иным образом с помощью Чиано; именно его предупреждения бельгийцам, сделанные в этом же месяце, стали известны немцам благодаря перехвату и расшифровке сообщений, направляемых бельгийским послом, а его открытая враждебность по отношению к Риббентропу только придала еще больше веса и ценности направляемым абвером донесениям из Италии.

Мюллеру удалось передать нужное сообщение через итальянского министра иностранных дел при помощи человека, имени которого он так и не раскрыл. Чиано, судя по всему, передал предостережения в Берн, поскольку швейцарцы предприняли такие меры военного характера, которые позволили Канарису, допустив умышленное преувеличение, доложить Гитлеру, что в Швейцарии проведена «частичная мобилизация». Адмирал, знавший своего фюрера очень хорошо, затем выложил на стол целую стопку донесений о мерах боевой готовности в районе горного перевала Сент–Готард, «сдобрив» их интригующим замечанием, что они получены от «высокопоставленного и пользующегося большим авторитетом церковного иерарха». Речь, очевидно, шла об аббате Меттена, который часто бывал в Швейцарии по церковным делам и мог выполнять «побочные» поручения подобного рода и который не без усилий Канариса, намекнувшего Гитлеру об изучении неким церковным иерархом военных приготовлений в Швейцарии, получил «дополнительное свидетельство» о том, что тот является «тайным осведомителем» абвера.

Неизвестно, рассматривал ли Гитлер всерьез возможность «броска на юг» в январе 1940 года[166], но доклад Канариса о том, что для полного установления контроля над Швейцарией потребуется от 5 до 8 месяцев, а не от 6 до 8 недель, как предполагали в некоторых кругах и структурах, сыграл свою «профилактическую» роль в том, что предложения о вторжении в эту небольшую альпийскую страну воспринимались бы крайне скептически.

Что касается самих швейцарцев, то у них существовали опасения относительно намерений Гитлера с самого начала войны и даже ранее. Все это время швейцарская разведка тщательно следила за перемещениями германских войск в верховьях Рейна.

Главная проблем для обеспокоенных швейцарцев заключалась в том, чтобы выявлять, действительно ли серьезны намерения Германии, представляющие угрозу для страны, или это откровенный блеф, направленный на то, чтобы ввести в заблуждение Францию. В южной части Германии постоянно шли передвижения войск; танковые дивизии очень часто осуществляли маневры и стремительные броски в самых различных направлениях. Французы были серьезно встревожены и время от времени официально предупреждали швейцарцев, что немецкое вторжение может состояться в любой момент. С особым беспокойством французы сообщили об этом после взрыва в «Бюргербраукеллере», который дал нацистской прессе повод высокопарно и напыщенно заявлять, что следы предполагаемых убийц и террористов обнаружены и что они ведут прямиком в Швейцарию. Некоторое время тон этих публикаций был настолько острым, что французское командование посчитало это прелюдией к нападению. Швейцарцы не знали, кого им больше опасаться – своих нацистских агрессоров или своих возможных избавителей, которые, судя по всему, хотели воспользоваться ситуацией и «сработать на упреждение», введя в Швейцарию свои войска до того, как это сделают немцы. В результате в Швейцарии была объявлена военная тревога, и это позволило более или менее спокойно дождаться нормализации обстановки, когда угроза для страны уменьшилась[167].

В начале 1940 года швейцарцы действительно получили одно или два предупреждения о грозящей опасности, но, как указывает Мюллер, они не имели оснований считать, что эти предупреждения были изначально направлены по инициативе Канариса. Однако им было хорошо известно то расположение, с которым маленький адмирал к ним относился, и при поступлении подобных сигналов об опасности уже были убеждены, что они направлены по его инициативе. Сигналы же, сделанные в январе 1940 года, не поступили в Швейцарию напрямую; они были направлены швейцарским военным атташе в Риме и Будапеште. Нет оснований считать, что в январе 1940 года было особо объявлено о состоянии военной тревоги, однако некоторые сделанные в то время шаги могут быть истолкованы как укрепление и повышение уровня боеготовности[168].

Последняя поездка Гроскурта

Целая череда промедлений, несбывшихся ожиданий и разрушенных надежд в ноябре 1939 года создала у Гельмута Гроскурта ощущение, что ему теперь не остается ничего иного, как действовать в одиночку. Он не разделял настроений отказаться от бесперспективности дальнейшей борьбы, которые охватили генералов и которых какое–то время придерживался даже Остер. На подобных настроениях и основывалось мнение о том, что в сложившейся обстановке нет реальной основы для новой попытки переворота. Из дневниковых записей Гроскурта, относящихся к тому периоду, видно, насколько глубоко он был потрясен и возмущен постоянно поступающими новыми сообщениями о зверствах нацистов в Польше, а также преступной политикой убийств, которую проводил Гитлер, хотя и в меньших масштабах, на территории Чехословакии.

Совокупное воздействие всех этих сообщений привело к тому, что этот перенесший столь много разочарований и ударов, но не сдавшийся офицер находился в состоянии нервного напряжения, которое искало выхода в конкретных действиях. Он постоянно ездил в Берлин и встречался со своими друзьями на Тирпиц–Уфер и делал все от него зависящее, чтобы продолжить борьбу с силами зла, которую, по его глубокому убеждению, он должен был вести до конца. 6 декабря он говорил по телефону с Канарисом, 11–го – с Остером и Гейден–Ринчем. Надеясь создать единый фронт против упоминавшегося циркуляра СС, он встретился 14 декабря с генералом фон Вицендорфом из центральной дивизии люфтваффе, а также с капитаном фрегата Эрхардтом, работавшим в отделе кадров флота. Они заверили Гроскурта, что Геринг и Редер знают о циркуляре и крайне его не одобряют. Однако ничего не было сказано о том, собирается ли Геринг поговорить об этом лично с Гитлером, чтобы тот вмешался; что касается гросс–адмирала, то, как было сказано Гроскурту, от него не следовало ждать проявления какой–либо инициативы в этом вопросе.

Ничего не добившись в этих структурах, где, в общем–то, и надеяться на что–либо не было никаких оснований, Гроскурт решил предпринять последнюю попытку побудить к выступлению командиров разного уровня Западной группировки. Вооружившись первым из двух меморандумов Бласковица и целой кипой документов о зверствах нацистов в Польше, Гроскурт мог в большей степени, чем Канарис в ходе его аналогичной поездки в середине октября 1939 года, рассчитывать на то, чтобы как следует встряхнуть комсостав Западной группировки и вызвать в нем мятежный дух и готовность к решительным действиям.

Взяв с собой капитана Фидлера, человека такого же мятежного духа и твердых убеждений, Гроскурт сел 18 декабря 1939 года в ночной экспресс, отправлявшийся во Франкфурт. Он хорошо знал о настроениях среди высшего звена штабных офицеров группы армий «Ц», которой командовал Лееб, а потому рассчитывал, что его здесь встретят с радушием и пониманием. Следующим утром он встретился с начальником штаба фон Зоденштерном, начальником оперативного отдела полковником Винсенцем Мюллером и начальником отдела разведки подполковником Ланге. Переданные им документы и материалы, которые он представил точно в том виде, в каком их получил, произвели очень сильное впечатление, а также вызвали взрыв возмущения и негодования по адресу Браухича, который полностью потерял их доверие. Как и во многих других местах, здесь высказывалось мнение, что Гальдеру следует больше полагаться на Вицлебена и что начальника штаба сухопутных сил следует убедить приехать в ставку командования Вицлебена. Такая реакция была бальзамом на раны Гроскурта, который привык мужественно сносить удары судьбы, оставившие ему немало рубцов, и он в полной мере воспользовался теми возможностями, которые представились ему в данной аудитории. «Я встряхнул их очень хорошо» – так прокомментировал он результаты своей поездки во Франкфурт.

Днем Гроскурт и Фидлер продолжили свою «езду по кругу» и прибыли в ставку командования Вицлебена в Крейцнахе, где имели беседу с начальником штаба Меттом, а также руководителями оперативного отдела и отдела разведки. После этого Гроскурт три четверти часа беседовал с Вицлебеном и значительно укрепил намерение и готовность генерала приехать в Берлин через десять дней. На следующий день (20 декабря) Гроскурт и его спутник посетили графа Шверина, связного оппозиции в Крейцнахе, который отвез их на два командных пункта на передовой, где их агитация могла бы дать результат.

Утром 21 декабря Гроскурт и Фидлер оказались в Кобленце, откуда Рундштедт командовал группой армий «А». Гроскурт докладывал лично Рундштедту; отсутствие комментариев в его дневнике по этому поводу связано, очевидно, с тем, что отклика у Рундштедта его сообщение не имело. Уже собираясь уезжать, они с удовлетворением заметили, что подъехал Лееб. Он был настолько впечатлен информацией, полученной его штабом во Франкфурте от Гроскурта и его спутника, что буквально последовал за ними по пятам в Кобленц, чтобы лично побеседовать с Рундштедтом и попытаться повлиять на него.

Помня о поговорке «Каков поп, таков и приход», оба агитатора не имели особых надежд на успех, когда приехали в ставку командования группы армий «Б», располагавшуюся в Годсберге, которой командовал Бок. И действительно, изначальная реакция начальника штаба Ганса фон Зальмута на сказанное ими была негативной. Но к концу беседы Гроскурт, использовавший все свои способности убеждать, почувствовал, что собеседник более или менее прочувствовал сказанное и что информация легла удачно. Подводя итог своей добровольной миссии на Западный фронт, Гроскурт позвонил в штаб 4–й армии в Кёльн. «Таким образом, мы охватили самые важные звенья Западной группировки. Я надеюсь на успех. Мы продолжим».

В течение трех дней он неустанно трудился во всех трех группах армий, в двух армиях и двух вспомогательных командных пунктах, находившихся в их подчинении. И всюду он чувствовал возможность добиться положительного отклика. Меморандум Бласковица поистине оказался козырной картой; ряд начальников штабов сделали длинные выписки из него, чтобы показать своим командирам и коллегам.

«Что принесет новый год?» – этим вопросом открывает Гроскурт свой дневник за 1940 год. И тут же дает ответ: «Я продолжу борьбу, чтобы покончить с этим безумием». Оценка текущего момента была довольно оптимистичной; обстановка, как казалось, способствовала такой оценке. ОКХ был буквально завален протестами в связи с циркуляром СС от различных церковных учреждений и групп верующих, а также воинских частей и соединений. Браухич и Гальдер оказались весьма восприимчивыми к этим протестам. Браухич был под столь сильным воздействием от происходящего, что написал весьма энергичное письмо Кейтелю, в котором затронул тему, связанную с регулированием религиозных вопросов в вермахте. Гроскурт получил от командующего сухопутными силами вполне соответствующее его настроению и убеждениям поручение подготовить проект документа на этот счет и с удовлетворением обнаружил, что его проект был принят практически без изменений и возражений.

Однако «день расплаты» для Гроскурта, этого неутомимого и бескомпромиссного бойца, приближался. 5 января 1940 года на имя Браухича пришел запрос от Бласковица о том, почему различные выдержки из его меморандума гуляют по всему Западному фронту. Вечером того же дня в Цоссене царило «всеобщее возбуждение». Гальдер, как уже отмечалось, был в командировке на Западном фронте, откуда он должен был вернуться не ранее 8 января. Однако непосредственный начальник Гроскурта Типпельскирх заверил в тот момент Гроскурта, что окажет ему полную поддержку.

При изучении записей в дневниках Гроскурта за тот период складывается впечатление, что 4–й оберквартирмейстер Типпельскирх был «своим» во всех лагерях и имел привычку «есть в двух стойлах». Гроскурт относился к нему с недоверием, если не с презрением и никогда не отказывался от изначально данной им оценки этому человеку: «приспособленец, тщеславен, хочет выдвинуться, чтобы что–то собой представлять, является противником адмирала».

Хотя Типпельскирх, как и все руководящие сотрудники ОКХ, был противником наступления, он, по сути, не разделял взгляды оппозиции и, судя по всему, никогда не был посвящен в планы и цели цоссенской «группы действия». После первых же попыток испытать его на пригодность для работы в рядах оппозиции, увидев его реакцию, от дальнейших подобных попыток сразу отказались. Так, когда в октябре 1939 года ему на стол для проверки «случайно» положили одну из бумаг, написанную Беком, он воскликнул: «Это сочинение написано англичанином или немцем?

В последнем случае по такому человеку давно уже плачет концлагерь».

1 ноября 1939 года Типпельскирх с полной серьезностью сказал Гроскурту, что «ситуация неустойчива, ненадежна и просто нелогична», очевидно имея в виду столкновения во мнениях между Гитлером и ОКХ по вопросу о наступлении. Далее он сделал загадочное замечание о том, что Гальдер предпринял попытку выяснить вопрос о «надежности» Гроскурта и Канариса.

Поскольку он навряд ли всерьез употребил слово «надежность» для характеристики отношения Гроскурта и Канариса к режиму или планам наступления, то, скорее всего, он хотел таким образом выразить сомнения в их способности трезво и реально смотреть на вещи и правильно понимать суть происходящего, а также доводить начатое до конца. Из этих замечаний складывается впечатление, что Гальдер, перед тем как уехать с Браухичем в командировку на Западный фронт, в какой–то степени дал понять Типпельскирху, что он намеревается предпринять 5 ноября.

Это предположение подтверждается тем, как отреагировал Типпельскирх, вернувшийся 7 ноября 1939 года с совещания руководителей разведки, состоявшегося в Дюссельдорфе, на рассказ Гроскурта о том, что произошло за время его отсутствия. Гроскурт указывает, что Типпельскирх «был совершенно потрясен и обескуражен»; он стал говорить о «сопротивлении» Браухичу и Гальдеру внутри абвера. Возможно, рассуждал Типпельскирх, следует обратиться за помощью к Герингу и уговорить его вмешаться и взять инициативу на себя.

Теперь (в январе 1940 года), когда возник вопрос о том, чтобы прикрыть своего подчиненного, Типпельскирх шарахался из крайности в крайность; как охарактеризовал это в своем дневнике Гроскурт, «изгибался, как тростник на ветру».

Если 5 января Типпельскирх заверил Гроскурта в поддержке, то спустя три дня, когда Гальдер вернулся в Цоссен, его позиция изменилась. В ходе поездки начальник штаба ОКХ многое узнал о том, что предпринимал Гроскурт в Западной группировке войск. Вернушвись, он ничего не сказал «злоумышленнику», однако по изменению отношения Типпельскирха можно было понять, в какую сторону стал дуть ветер. Явно запугивая Гроскурта, Типпельскирх сказал ему, что «он волен подать рапорт о другом назначении». Однако мужественный офицер не собирался облегчать жизнь своему руководству добровольным уходом. «Я остаюсь на своем посту и никуда сам не уйду», – четко зафиксировал он свою позицию в дневнике.

Вскоре ветер вновь переменил направление. Пять дней спустя Типпельскирх, который имел разговор с Гальдером по поводу Гроскурта 10 января и почувствовал в ходе этого разговора, что Гальдер настроен по отношению к Гроскуту менее отрицательно, чем он предполагал, заявил последнему, что он исключительно ценит его пребывание на занимаемом посту и хотел бы, чтобы он остался.

Утром 13 января последовал ожидаемый вызов Гроскурта к Гальдеру. Встреча продолжалась около полутора часов; сначала Гальдер прочитал своему собеседнику длинную лекцию о сложившейся политической обстановке. «Очень благородно и искренне, иногда громко и взволнованно, иногда чуть не плача» – так охарактеризовал в своем дневнике Гроскурт начало монолога Гальдера. Далее он записал следующее:

«В целом все сводится к оправданию его пассивности. По его мнению, впереди ждет череда блестящих успехов. После этих успехов армия сможет отстоять свои права и укрепить свои позиции внутри страны. Но он ничего не говорит о том, что будет, если наступление провалится или захлебнется. Он не считает СС серьезной угрозой. Любой солдат с удовольствием немедленно открыл бы по ним огонь на поражение. – Да, но почему бы этого не сделать до начала серьезных военных действий и обеспечить, таким образом, свой тыл. – Он считает, что для выступления нет серьезной опоры, поскольку войска по–прежнему верят в фюрера. Офицеры более старшего возраста всегда были более пессимистично настроены, как это было в 1914 году. – О плохой подготовке и плохом снабжении войск он не сказал ни слова! – Он выражал недовольство теми, кто думает о путче, в то время как сами не только не могут объединиться, но еще и воюют друг с другом. При этом большинство из них являются реакционерами и пытаются повернуть вспять колесо истории. Мирные инициативы и заверения со стороны Англии – чистый блеф; все они абсолютно несерьезны. Масонское окружение Шахта вызывает наибольшее количество вопросов. Он уговаривал Вицлебена сделать все, чтобы не обнаружить себя. Несколько раз он говорил о том, что мы, находясь в революционном запале, не можем реально смотреть на вещи и не подходим к ситуации на основе тех традиций, которые для нас священны. Затем последовал «добрый совет для моего же блага», чтобы я постарался понять, что моя поездка на Западный фронт была совершенно неуместна. Не следует обременять действующую армию дополнительными проблемами. – Как будто информация об этом рано или поздно все равно бы не просочилась! – Я должен заниматься своим делом с учетом всего вышесказанного. Мне не была предоставлена возможность ответить что–либо, да это и было бы совершенно бесполезно».

Эта беседа, если ее можно таковой назвать, мало что дала для прояснения обстановки. Напряжение и нервозность нарастали со всех сторон. 12 января, когда Канарис вернулся из поездки на восток, охваченный ужасом и находясь в шоке от того, что он там увидел, Гроскурт сделал ему замечание, что у него «мания ездить по командировкам». Вечером 13 января Гроскурт, еще не отошедший от впечатлений после разговора с Гальдером, поссорился со своим другом Фидлером.

18 января состоялась организованная Гроскуртом встреча между Канарисом и Гальдером[169], о содержании которой адмирал подробно рассказал Гроскурту два дня спустя. Гальдер красноречиво жаловался на «пессимизм» Гроскурта, что представляло собой скрытую «оплеуху» самому Канарису, которого начальник штаба сухопутных сил постоянно обвинял в том же.

Услышав это, Гроскурт подумал о том, а не попросить ли ему в самом деле о переводе на другое место службы. За день до этого Гальдер громко сделал ему замечание за то, что он не предоставил необходимую информацию, хотя виноват в этом был непосредственный начальник Гроскурта Типпельскирх. Гроскурт уже не мог спокойно переносить оказываемое на него давление, тем более что в это время он был буквально завален работой: в тот период он работал ежедневно до часа ночи, подбирая для Браухича необходимую информацию для его встречи с Гиммлером, на которой должен был обсуждаться циркуляр СС.

Вечером 29 января Гроскурт подробно доложил Браухичу о собранной информации; запись в дневнике, сделанная по результатам этого доклада, буквально пылает возмущением и негодованием: «Можно лишь содрогнуться от подобного подхода. Дальше это терпеть невозможно. Полное отсутствие всякого достоинства! Как можно сносить такое унижение! Должны же быть какие–то границы! Как же они утомили своей путаницей и нерешительностью! Нужно быть двужильным, чтобы продолжать тянуть эту лямку».

Очевидно, кое–что из этих оценок дошло и до Браухича, который после этого стал более чем расположен к тому, чтобы перевести Гроскурта на другое место службы, тем более что он также был осведомлен о его поездке на Западный фронт, чем был крайне возмущен. Понимал это Гроскурт или нет, но, совершая по своей инициативе подобную поездку, он тем самым бросал обвинение ОКХ, и в первую очередь командующему сухопутными силами, за то, что руководство ОКХ не поставило перед Гитлером вопрос о массовых убийствах, совершаемых в Польше. Браухич был также уязвлен и проектом подготовленного Гроскуртом комментария на циркуляр СС; Браухич хотел иметь такой проект, на основании которого он мог бы прийти к какому–то соглашению с Гиммлером. В то время как Браухич искал точки соприкосновения с главарем СС, Гроскурт, наоборот, рельефно обнажил существующие разногласия. В проекте ответа Гиммлеру были, в частности, такие фразы: «Традиционные нормы неприкосновенности брака полностью остаются в силе»; «Он является преступником, который вторгается в брак и уничтожает его»[170].

Гиммлер, встретившийся с Браухичем 30 или 31 января 1940 года, не упустил возможности жестко осудить Гроскурта; Гиммлер был хорошо осведомлен о его поездке на Западный фронт и о том, что он, Гиммлер, стал его «главной мишенью» во время этой поездки. Навряд ли можно считать совпадением, что Гроскурт был освобожден от занимаемой должности всего лишь спустя два дня после встречи Гиммлера и Браухича.

Также следует иметь в виду, что с учетом того, что Браухич сам развелся и женился на другой женщине, язык проекта Гроскурта мог задеть его и показаться оскорбительным; этот факт Гроскурт, будучи охвачен возмущением и презрением к слабости командующего сухопутными силами, умышленно проигнорировал.

1 февраля 1940 года Гроскурт узнал от Типпельскирха, что Браухич потребовал освободить его от занимаемой должности, поскольку командующий сухопутными силами «утратил с ним контакт».

Гроскурту «милостиво» разрешили оставаться в списке офицеров Генерального штаба, а фактически его направляли командовать батальоном. Подобное назначение Гроскурт охарактеризовал как «бесстыдство и деградацию». Нет записей о том, что он зашел попрощаться с Гальдером, однако можно предположить, что перед тем, как покинуть ОКХ, формальности были соблюдены, и они все–таки попрощались. «Еще одна глава моей жизни завершена, – записал Гроскурт в дневнике 2 февраля 1940 года, – глава страшно тяжелая и полная самых тяжких впечатлений от тех постыдных и низких вещей, с которыми пришлось столкнуться». Его уход из ОКХ также означал окончание целой главы в истории германской оппозиции.

В качестве некоторого «исторического» утешения можно отметить, что благодаря тому, что Гроскурт покинул ОКХ, были сохранены его многочисленные записи и дневники, которые, не считая дневников Хасселя, безусловно, являются главным источником, содержащим подробную информацию об истории германской оппозиции, особенно о втором раунде ее борьбы. Перед тем как отбыть к месту нового назначения, Гроскурт передал все свои бумаги, которые ему удалось спасти от уничтожения 5 ноября 1939 года, когда большинство документов оппозиции, находившихся в Цоссене, были уничтожены, своей жене, которая специально для этого приехала в Берлин. Она увезла их в имение его двоюродного брата в Любеке, где они и хранились. После войны их обнаружили, и они оказались практически единственными уцелевшими документами из того огромного количества материалов, которые были подготовлены в те годы в Цоссене и на Тирпиц–Уфер. Перед тем как расстаться со своими бумагами, Гроскурт сделал прощальную запись, которая отразила обуревавшие его чувства перед отъездом на фронт.

«Что касается моего смещения, то многое продолжает проясняться. Вчера Канарис встречался с Гальдером и Типпельскирхом. К. очень четко изложил Гальдеру свое мнение и категорически отверг все упреки в адрес его человека со стороны сотрудников Генерального штаба, в частности 4–го оберквартирмейстера (Типпельскирха) и подполковника Лисса. Он высоко отозвался о Пикенброке, Остере и обо мне и подчеркнул, что исключительно важно и ценно иметь на службе безупречных и честных офицеров, которые готовы отстаивать свою точку зрения даже тогда, когда это чревато личными неприятностями и потерей занимаемой должности. Остер и я действовали только на основании его инструкций. Планы относительно действий в Берлине и т. п. были разработаны с участием Эцдорфа здесь, в Цоссене. В это момент Гальдер возмущенно заявил, что ничего об этом не знал, и свалил все на Штюльпнагеля. Сильный ход! А ведь в конце концов именно он убеждал меня срочно совершить убийство и подтвердил, что длительное время носит в кармане пистолет для того, чтобы застрелить Гитлера. Штюльпнагель вернул мне меморандум Бека с пометкой о том, что он и Гальдер с ним ознакомлены и полностью его поддерживают. Затем Гальдер предпринял нападки на Вицлебена – также в связи с моей поездкой на запад. После этого Гальдер и Типпельскирх заявили, что о происходящем сейчас на востоке вскоре забудут – в конце концов, там сейчас дела идут неплохо. Об уничтожающе правдивой информации майора Коссмана – этого непредвзятого, объективного наблюдателя, направленного самим же Гальдером, о категорическом требовании генерала Улекса немедленно вывести из Польши все полицейские подразделения и подразделения СС, о тех бесконечных сообщениях о том, что там творилось, о том, что в Диршау военного художника–ремесленника, служившего в составе одной из частей, просто вывели из казармы и расстреляли, – об этом ни слова! Все это, получается, ничего не значит! Это отвратительно и непостижимо. Я ни на йоту теперь не верю в порядочность Гальдера. Типпельскирх отрицал, что сказал мне о том, что я слишком сильно связан с ОКВ, а также о своем пессимизме. И сегодня он буквально рассыпается в дружеских заверениях и не осмеливается сказать в лицо ни единого слова против меня. Сильный, мужской характер, нечего сказать! Гальдер говорил Канарису, что он готов уйти в отставку в любую минуту, но он хотел бы обратить внимание на то, что за ним стоит объединенная многочисленная группа офицеров, по–прежнему настроенная, все как один, против Гитлера и Гиммлера. Неожиданно Гальдер заявил, что его доверенное лицо и старый школьный товарищ Этшейт (внимание!) является агентом и информатором СС; он не хочет больше иметь с ним ничего общего и просит, чтобы Канарис также прекратил с ним всякие контакты. А как сам Гальдер все это время продвигал и поддерживал его!

Вывод ясен: от этих людей ожидать нечего! Остается отметить, что генерал–полковник Кейтель собирается сообщить о моих действиях фюреру, чтобы использовать это против Генерального штаба. Хорошего компаньона они себе нашли!

Канарис вновь подтвердил свое твердое убеждение, что Браухич потребовал моего смещения из–за подготовленного мной проекта приказа в связи с циркуляром СС, поскольку он, должно быть, лично его задел и оскорбил. Говорил ли кто–нибудь на эту тему с Гальдером, я не знаю».

В конце концов, Вицлебен вмешался и добился более или менее сносного назначения для Гроскурта – в 75–ю дивизию, не дав направить его в какое–нибудь «воинское захолустье». Гроскурт поблагодарил его за это в письме, направленном через графа Шверина; в этом письме он указывал, что его отстранение от должности было вызвано одновременно как его поездкой на Западный фронт, так и подготовленным им проектом приказа в связи с циркуляром СС. В конце он очень просил Шверина «уничтожить это письмо». Правда, сам он этого не сделал; копия письма, которое было написано под копирку, была найдена в его бумагах.

«Доклад Х»

1 февраля 1940 года, плюс–минус день, Йозеф Мюллер привез в Берлин столь долго ожидаемый оппозицией ответ от англичан, на который она возлагала все свои надежды, рассчитывая с его помощью добиться, в конце концов, успеха в той «невидимой войне», которую вела. На одном листке бумаги рукой отца Ляйбера были записаны продиктованные ему папой те условия, на которых англичане были готовы заключить мир с германским правительством, которое пришло бы к власти после Гитлера. Мы, возможно, никогда точно не узнаем, что было написано на том листке. Из тех немногих людей, кто видел его содержание и остался жив после войны, никто не может точно вспомнить содержание написанного. А то, что запомнил один, зачастую не совпадает с тем, что запомнил другой.

Бумагу, которую Мюллер привез из Рима, судя по всему, видели, кроме него, не более полудюжины человек. Однако подготовленный на ее основе более объемный документ был показан большему числу людей. Из них девять остались живы после краха нацистского режима. Автор беседовал с каждым из них, и каждый охотно поделился своими воспоминаниями[171].

Этот окончательный, более полный документ известен в материалах оппозиции как «доклад Х», поскольку Мюллера, который был центральной фигурой ватиканских контактов и который привез бумагу с английскими условиями, называли псевдонимом «мистер Х». Подробный доклад был подготовлен потому, что сочли, что одного листка, написанного отцом Ляйбером, а также устного рассказа о том, как начались и как проходили контакты с Англией через Ватикан, будет недостаточно, чтобы побудить генералов к решительным действиям под девизом «все или ничего». С октября 1939 года Мюллер и Донаньи представляли обзор текущих событий и «предпринятых шагов» Беку и другим лидерам оппозиции. Теперь необходимо было подготовить заключительный доклад, обобщающий всю проделанную работу, который соответствующим образом настроил бы высшее руководство ОКХ и побудил бы его начать мятеж и возглавить его.

Для этого Мюллер и Донаньи как–то вечером в начале февраля 1940 года собрались дома у Донаньи и, уединившись в комнате, которая была специально зарезервирована для Диттриха Бонхоффера, подготовили основные тезисы доклада, отражавшего диалог с Лондоном, который велся через Ватикан.

Помимо листка, написанного отцом Ляйбером, они использовали: 1) черновые заметки, сделанные Мюллером в ходе его поездок; 2) более подробные записи, сделанные Донаньи на страничках блокнота размером примерно 10 х 17,5 см; всего таких страничек набралась стопка толщиной около 4 см[172].

После того как Мюллер ушел, Донаньи стал диктовать своей жене текст доклада уже набело; они работали до поздней ночи, а также утром следующего дня; утром Мюллер, которому надо было ехать в Мюнхен, быстро прочитал напечатанные двенадцать или около того страниц текста.

Позднее к ним добавились три страницы, отражающие поездки Мюллера в Рим в феврале и марте 1940 года[173].

Позже наиболее компрометирующие места доклада находчивый Мюллер схватил со стола и проглотил, когда его на короткое время оставили без присмотра во время допроса в тюрьме гестапо на Принц–Альберт–штрассе в 1944 году[174].

«Доклад Х» не имел заголовка, даты и подписи; был написан кратким и четким языком, привычным для военных, для которых доклад и был предназначен. В его начале был дан анализ военной и политической ситуации, в которой оказалась Германия, а также тех обстоятельств, которые и привели к началу ватиканских контактов. Здесь была сделана попытка четко провести грань между нацистами и их противниками в германском обществе; тех, кто выступал против режима, объединили под названием «честная Германия». Позднее один из наиболее жестоких следователей, допрашивавший Мюллера в концлагере по «докладу Х», невольно подтвердил правоту подобного размежевания; чтение упомянутых мест доклада он чередовал с нанесением тяжелых ударов Мюллеру по лицу.

Главным местом в докладе было, безусловно, изложение английских условий мира. Именно специфический характер этих условий, а также попытка понять, что именно англичане хотели сказать в вопросах и ответах, переданных через папу, и является основным моментом, интересующим историков и вызвавшим немало споров.

В каком объеме и в какой форме вопрос о политическом будущем Германии звучал во время ватиканских контактов?

Вне всякого сомнения, вопрос этот затрагивался отнюдь не вскользь. Он же по–прежнему очень активно обсуждался и в самых разных кругах оппозиции, когда готовился «доклад Х». Главная трудность состояла в том, как соотнести желаемое и предпочтительное с реальным и целесообразным. Не вызывает сомнений, что оппозиция хотела полностью избавиться от Гитлера, его режима и всего, что с ними было связано. Разногласия состояли в степени и характере возможного компромисса, вызванного реальностями сложившейся ситуации. Многие члены оппозиции были сторонниками «мира любой ценой» и готовы были согласиться с любой альтернативой Гитлеру, если бы это гарантировало более умеренную внешнюю политику. Среди сторонников этой точки зрения были члены «кружка молодых дипломатов» Вайцзеккера в МИДе. Противоположной точки зрения придерживались участники оппозиции, стоявшие на ярко выраженных бескомпромиссных антинацистских позициях. К ним относились такие люди, как Кордт и Эцдорф, а также вся оппозиционная группа, сформировавшаяся вокруг Остера в абвере. Однако даже они, при всей своей ненависти к Третьему рейху, не могли себе позволить выдвинуть лозунг «все или ничего», понимая, какими последствиями это чревато. Они не пытались обмануть себя и открыто признавали, что чем более широким будет наступление на существующий режим, тем в большей степени будут затронуты самые существенные интересы тех, кто находился у власти или был с ней связан, а соответственно, тем большие усилия будут предприняты по защите этих интересов, коль скоро они всерьез окажутся под угрозой. Соответственно и захват власти, и осуществление программы консолидации общества станут в этом случае труднее, находясь в пропорциональной зависимости от «ширины фронта» и «глубины охвата» наступления. Успех же, достигнутый ценой гражданской войны, обошелся бы слишком дорого. Было совершенно необходимым получение от союзников гарантий того, что они сделают военную паузу в ходе подобного развития событий в Германии и не будут пытаться извлечь из них военную выгоду, а также согласятся на заключение «справедливого мира». Однако не было стопроцентной уверенности, что подобные гарантии будут даны, а тем более выполнены. Лучшей гарантией их выполнения было сохранение в неприкосновенности германской армии и довольно высокая степень национальной солидарности и единства германского общества.

Но как в таком случае свести к минимуму угрозу гражданского конфликта? Ясно, что многое зависело от того, удастся ли сделать так, чтобы были задеты интересы как можно меньшего количества кругов и структур и обеспечили плавный переход от одного состояния общества к другому, отказавшись от «политической шоковой терапии». Такой подход означал компромисс с теми, кто находился у власти. И тут вопрос постоянно вращался вокруг одного: должен ли в таком случае оставаться у власти Геринг. Если бы Геринг, которого Гитлер назначил своим преемником, вошел в новое правительство, то весь переворот получил бы в этом случае видимость законности. Геринг был единственным человеком из ближайшего окружения Гитлера, который мог претендовать на популярность среди немцев. Его кандидатура также была бы наиболее желательна для влиятельных деловых кругов и государственного аппарата. Его личная моральная нечистоплотность и злоупотребления служебным положением в целях личного обогащения, беспощадность и циничная беспринципность отчасти компенсировались тем, что он не был фанатиком, обладал чувством юмора, причем в его юморе абсолютно не было нацистского цинизма, и он был сторонником достаточно взвешенной внешней политики. Какими бы ни были его мотивы, но не вызывает сомнения, что он выступал за умеренный подход во время мюнхенского кризиса, а также кризиса 1939 года, был противником (хотя громко об этом не заявлял) наступления на Западе и искал возможности быстрого заключения мира; что ему был неприятен эктремизм СС. Слухи, а также желание выдать желаемое за действительное еще больше раздували в глазах окружающих реальную степень его «оппозиционности» в этих вопросах. «Геринг не хочет действовать сам, но он ничего не предпримет, если это сделает кто–то другой», – записал в своем дневнике Гроскурт в начале декабря 1939 года. 2 января 1940 года Гроскурт услышал на Тирпиц–Уфер, что якобы Геринг и Ламмерс собираются выразить Гитлеру протест в связи со зверствами в Польше. Все это оказалось иллюзией и выдумкой. Однако две недели спустя появилась новая «басня», на этот раз о том, что Геринг намеревался обратиться с письмами к своим коллегам по сухопутным силам и флоту Браухичу и Редеру, предложив им выступить единым фронтом против циркуляра СС.

Несомненно, Геринг в тот период ощущал болезненное чувство нерешительности. В течение осени 1939 года он разделял вместе с другими руководителями вермахта дурные предчувствия относительно военной политики Гитлера. Несмотря на свою моральную ограниченность, он не всегда был глух к призывам к человечности. Хассель записал в дневнике в середине февраля 1940 года об одном эпизоде, о котором ему рассказала сестра Геринга Ольга Ригель. Один немецкоязычный поляк был взят поляками в качестве заложника и убит. Когда он упал на обочине дороги, его вдова стала умолять Геринга «ради честного имени немца» остановить те ужасы, которые творились по отношению к полякам и евреям. Как сказала его сестра, Геринг был потрясен, однако «кронпринц» и преемник Гитлера не рискнул открыто бросить вызов фюреру. В то же время если бы Гитлер в результате переворота был либо убит, либо помещен в психиатрическую лечебницу, то Геринг как официальный преемник, возможно, был бы в этом случае более восприимчив к призывам создать единый фронт.

С учетом вышеизложенного, вопрос о том, чтобы «выйти на Геринга» и использовать его на каком–то определенном этапе переворота, был предметом постоянного обсуждения в рядах оппозиции. Этот вопрос часто затрагивался в дневниковых записях Хасселя и Гроскурта, и нигде мы не видим категорического отказа от этого варианта. Вопрос о подключении Геринга неизбежно возникал именно тогда, когда дела у оппозиции шли плохо, как, например, в период после 5 ноября 1939 года, когда Типпельскирх, вернувшись в Берлин, предположил, что, «может, Геринга еще можно убедить действовать»[175].

Когда же в конце 1939 года надежды оппозиции возродились вновь, Попитц рассказал Хасселю, что главным вопросом, который обсуждали Бек, Герделер и другие, был вопрос: «С Герингом или без него?» Все были согласны лишь в том, что предоставить Герингу выбор, поддержать участников переворота или нет, можно было бы лишь после успешного завершения переворота.

Довольно любопытно, что более склонными к компромиссу в вопросе использования Геринга были гражданские лица, традиционно признанные «идеалисты», в то время как пользовавшиеся репутацией «реалистов» военные относились к этому куда более скептически. Скорее всего, нежелание военных иметь дело с Герингом объяснялось его высокомерием и пренебрежением, с которыми командующий люфтваффе относился к другим видам вооруженных сил; у военных других родов войск такое отношение вызывало негодование и возмущение. К началу января 1940 года Герделер, прозондировав вопрос по всем направлениям, заявил, что использование Геринга невозможно, поскольку генералы категорически настроены против него.

Примерно в это же время Томас сообщил Гальдеру, что Геринг зондирует почву через Швецию для заключения мира с Англией, и предложил, чтобы Геринг и Браухич объединили усилия в попытках достижения мира. Начальник штаба ответил, что в связи с «отсутствием доверия» к Герингу подобный вариант, по его мнению, является абсолютно безнадежным. О том, насколько враждебно Гальдер относился к Герингу, видно из следующего. Когда незадолго до 5 ноября 1939 года Гальдер был предварительно готов пойти на переворот, если Гитлер не откажется от планов наступления, он предложил, чтобы в число тех ведущих нацистов, кого следовало уничтожить, помимо Гитлера и Риббентропа был также включен и Геринг. В значительной степени такие же настроения преобладали и на Тирпиц–Уфер, где оппозиционная группа была настроена наиболее антинацистски; Донаньи говорил, что попытки делать серьезную ставку на таких людей, как Геринг и Рейхенау, и обеспечить их пребывание у власти, означают повторить в Германии «вариант Керенского».

В течение по крайней мере нескольких месяцев в Лондоне испытывали гораздо меньше сомнений и видели куда меньше каких–то преград или сдерживающих факторов по поводу того, чтобы иметь дело с Герингом. После начала войны Чемберлен в значительной степени пересмотрел свои прежние взгляды, согласно которым следовало считаться с реалиями внутриполитического положения в Германии и иметь дело с теми, кто реально находился у власти и влиял на обстановку, вместо того чтобы лелеять «пустые надежды», серьезно относясь к антинацистским силам, обладающим непонятно какими силой и влиянием, если вообще ими обладающими. После оккупации Чехословакии, последовавшей за передачей Гитлеру Судетской области по Мюнхенскому соглашению, когда была захвачена вся ее территория, Чемберлен ощутил чувство личного поражения и одновременно все возрастающее негодование и ярость; эти чувства достигли своего пика во время польского кризиса, в результате которого английский премьер–министр отказался более иметь дело с Гитлером и Риббентропом. Однако непримиримость демонстрировалась именно к этим двоим; как в германской оппозиции, так и в Ватикане, говоря об английских условиях, никогда не упоминалось, что серьезная «чистка» в высших эшелонах власти Германии или серьезное изменение ее политической структуры являются необходимыми условиями проведения мирных переговоров. Гроскурт, как и многие его коллеги, опасавшийся, что англичане вновь решат, что можно иметь дело с Гитлером, был очень доволен, когда узнал, что папа стремится к достижению «достойного мира», а англичане ясно дали понять, что «категорическим условием этого является отстранение Гитлера от власти». В небольшой записи, сделанной Донаньи 18 октября 1939 года, о которой упоминает Хаппенкотен, отмечается, что Ляйбер проинформировал Мюллера о том, что папа считает возможным заключение «мира на благоприятных для Германии условиях», если к власти придет «правительство, способное вести переговоры» и не будет предпринято наступление на Западе. Под «правительством, способным вести переговоры» подразумевалось любое правительство, в котором не будет Гитлера.

Вначале, казалось, англичане были согласны, что оппозиции должно было быть дано принципиальное согласие идти на любые компромиссы ради того, чтобы избежать или свести к минимуму гражданский конфликт, могущий возникнуть в результате переворота. Как указывает Мюллер, имя Геринга не упоминалось в ходе ватиканских контактов, и этот вопрос не был затронут и в «докладе Х»[176].

На самом деле неприязнь группы Остера к нацистскому руководству и нежелание иметь с ним ничего общего, стремление покончить со всем, что связано с Третьим рейхом, и начать все с чистого листа выразилось во включении таких формулировок в «доклад Х», которые делали невозможным какое–либо соглашение с Герингом по определению. Как свидетельствует Мюллер, на листке, написанном отцом Ляйбером, одно из категорических и обязательных к выполнению условий англичан было сформулировано следующим образом: «Обязательное условие: формирование правительства, способного вести переговоры». В «докладе Х» это условие было сформулировано в следующей редакции: «Обязательное условие: ликвидация национал–социалистического режима и формирование правительства, способного вести переговоры»[177].

Более явное осуждение нацистского режима совпадало с ужесточением тона и общего подхода со стороны Лондона в этом вопросе, о чем было известно и самому Герингу; в конце 1939 года в ходе одной из встреч он сказал, что если в начале войны англичане говорили: «Гитлер – нет, Геринг – да», то теперь и он стал неприемлемой для них фигурой.

Политическое будущее самого Геринга никогда напрямую не обсуждалось в ходе ватиканских контактов; самое большее, этот вопрос мог так или иначе подразумеваться. В то же время особое внимание было уделено вопросу о том, кто войдет в новое правительство; это обсуждалось между Мюллером и Каасом, а затем в ходе неофициальных контактов между Каасом и Осборном; причем эти обсуждения лежали за рамками основного формата ватиканских контактов, согласно которому все предложения англичанам передавались непосредственно через папу. Мюллер предлагал вниманию англичан те кандидатуры, которые, по мнению Остера, должны были быть ими встречены положительно.

Из всех предложенных кандидатур наиболее сомнительной для англичан была кандидатура Шахта, ввиду его тесных связей с нацистским режимом. Хотя этот человек предпочитал оставаться своего рода «одиноким волком», он имел активные контакты с различными представителями оппозиции еще с середины 30–х годов. Он по–прежнему носил титул министра, хотя давно уже был не у дел, не выполнял никаких функций или поручений и жил частной жизнью в своем имении близ Линдау, примерно в 60 км от Берлина. В ходе контактов с оппозицией его излюбленной формой самовыражения было не отказать себе в удовольствии высказать ряд ироничных замечаний в адрес генералов.

Правящие круги Запада уже в основном потеряли доверие к этому легендарному «финансовому чародею», но по–прежнему испытывали к нему уважение и даже трепет, с учетом его необыкновенных способностей.

Когда Мюллер только начинал свои поездки в Рим, он был очень удивлен, узнав о связях Шахта с оппозицией. Однако, подавив свои собственные сомнения, он упомянул имя этого финансиста в ходе контактов с Каасом для того, чтобы выяснить, будут ли возражать англичане, если Шахт займет «ведущий пост по экономическим вопросам» в новом правительстве Германии. К его удивлению, реакция англичан на кандидатуру Шахта была столь же отрицательной, как и на Хасселя, который хоть и считался убежденным антинацистом, однако стойко ассоциировался в умах англичан, хоть это было и неверно, со «стальным пактом».

В эти месяцы также выдвигались предложения направить Шахта в США, где он по–прежнему пользовался большим авторитетом и уважением, для того чтобы заручиться американской поддержкой в деле заключения мира с германским правительством, которое пришло бы к власти после Гитлера. Сам Шахт очень хотел бы совершить подобную поездку.

Как раз в то время президент Рузвельт направил в Европу госсекретаря США Самнера Уэллса, для того чтобы выяснить возможности заключения мира. Представители оппозиции были очень озабочены и взволнованы, когда узнали, что Уэллс собирался, помимо прочего, посетить и Германию, поскольку, по их мнению, это могло быть воспринято генералами и всем немецким народом так, что западные страны по–прежнему готовы иметь дело с Гитлером. Герделер изыскивал возможности соответствующим образом повлиять на Уэллса: Уэллс начинал свой визит с Италии, откуда он должен был выехать в Берлин; Герделер рассчитывал убедить американского госсекретаря после Италии посетить Париж и Лондон, надеясь, что там его вообще отговорят от поездки в Германию.

Когда этот план не сорвался, Мюллер получил указание ехать в Италию и передать послание Уэллсу с просьбой по приезде в Германию обязательно встретиться с Шахтом, что, по мнению оппозиции, было бы противоядием против того, что скажут Уэллсу нацисты. Уэллс уведомил Гитлера, что хотел бы встретиться с бывшим министром экономики; эта просьба вызвала крайнее раздражение Гитлера: он меньше всего хотел, чтобы такая встреча состоялась, но, с другой стороны, по протоколу отказать американскому госсекретарю не мог. Тогда фюрер счел необходимым вызвать к себе Шахта, чего он не делал уже в течение ряда лет, для того чтобы проинструктировать его, как он должен вести себя с американцем.

Хассель, в свою очередь, пригласил на завтрак американского поверенного в делах Александра Кирка и попытался, правда безуспешно, организовать встречу Уэллса с такими членами оппозиции, как Попитц и Эрвин Планк. Что касается встречи Уэллса с Шахтом, то она, по мнению оппозиции, не дала каких–то особых результатов, хотя сам Уэллс, вернувшись в Рим, передал Мюллеру через посредника, что результатами встречи вполне удовлетворен.

Помимо требования уничтожения нацистского режима в «докладе Х» также содержался довольно явный намек со стороны англичан на то, каким должно быть государственное устройство новой Германии. Об этом можно судить по формулировке о «децентрализованной» Германии. Таким образом, смена режима подразумевала собой и ликвидацию той основы, на которой стояло нацистское государство, которое Гитлер навряд ли смог бы создать в рамках федерации. С другой стороны, папа, передавая это английское условие в упомянутой формулировке (которая без дальнейшего ее раскрытия и пояснения могла представлять собой все, что угодно, – от скромной надежды до категорического требования), специально отметил, что речь в данном случае не идет о том, чтобы навязать Германии какую–то определенную форму государственного устройства; этот вопрос можно будет обсудить отдельно после того, как будет достигнуто согласие по основным вопросам[178].

Наиболее разнятся взгляды и точки зрения очевидцев на то, каковы были условия англичан по территориальным вопросам. Наибольшее совпадение точек зрения мы видим в отношении Австрии – практически все сходились на том, что англичане считали, что ее будущее должно быть определено плебисцитом. Эта идея была первоначально выдвинута в рядах самой оппозиции, а именно Беком, и не принадлежала англичанам. Бек считал, что принцип самоопределения очень хорошо подходит к решению территориальных проблем в Центральной Европе. Что касается Австрии, то, по его мнению, Германия, освобожденная от нацистской чумы, не могла настаивать, сохраняя при этом честь и достоинство, на том, чтобы вопрос о единстве Австрии с Германией считался решенным на основании того давления, которое Гитлер оказал на Австрию в 1938 году. Мюллер получил указания включить вопрос о самоопределении Австрии в обсуждения в Ватикане, а затем это дошло до англичан, и уже потом этот тезис был передан ими через папу в качестве одного из условий, которое записал на своем листке отец Ляйбер и которое затем было сформулировано в «докладе Х».

Исключение из общего мнения представляют точки зрения Гальдера и Зондреггера, каждый из которых после войны имел свои причины ставить под сомнение значение, а также достоверность и логичность «доклада Х». Согласно их версии, в докладе говорилось о том, что Австрия просто остается в составе Германии без предоставления австрийцам какого–либо права на волеизъявление[179].

Мало расхождений было во мнениях и по поводу позиции англичан в отношении по Чехословакии и Судетской области. С самого начала ватиканских контактов, как видно из записи в дневнике Гроскурта за 20 октября 1939 года, англичане говорили об «определенном восстановлении Чехии», что можно было понимать как воссоединение Чехии и Словакии. Некоторые (например, Гальдер) говорили, что речь шла о сохранении «мягкой ассоциации» с рейхом. По общему мнению, Судетская область оставалась в составе Германии; поскольку было ясно, как выскажется население, не было необходимости проводить плебисцит. Задолго до Мюнхена англичане выступали против сохранения большой группы компактно проживающих немцев на территории Чехословакии, а поскольку та «хирургическая операция» с выселением немцев из Судет, которая была проведена после войны, была в те времена невозможна, то неудивительно, что англичане молчаливо согласились с тем, что Судетская область останется в составе Германии.

На этом перечень вопросов, по которым мнения совпадали, исчерпывается; по главному вопросу – о Восточной Европе – мнения существенно разнятся. Наиболее крайнюю точку зрения высказал Гальдер – он, ни много ни мало, заявил, что речь шла о восстановлении границ 1914 года!

С этим был решительно не согласен отец Ляйбер, причем для такого сдержанного и контролирующего себя человека, как он, та страстность, с которой он высказал свою точку зрения, могла рассматриваться как настоящий взрыв эмоций. После войны Ватикан был весьма чувствителен к обвинениям со стороны коммунистов в том, что он участвовал в подготовке «восточного Мюнхена»: заключении англо–германской сделки за счет поляков, облегчавшей создание плацдарма для нападения на Советский Союз. Отвечая на подобное обвинение, напечатанное в пражском журнале «Праце», Пий XII лично продиктовал и своей рукой внес поправки в официальное опровержение, опубликованное в «Оссерваторе Романо» за 11—12 февраля 1946 года. После признания факта ватиканских контактов в заявлении говорилось, что «одностороннее урегулирование проблем Восточной Европы в интересах Германии» никогда в их ходе не обсуждалось. Эта формулировка, конечно, по–прежнему оставляет возможность для пересмотра тех условий, которые были приняты в 1919 году, однако отец Ляйбер отвергает даже и такое толкование. Никогда, писал он в 1958 году, папа не приложил бы руки к новому разделу Польши: «С самого начала контактов имелось в виду и было четко и ясно выражено, что Польша будет восстановлена». Два года спустя он сказал автору, что «вполне убежден», что оппозиция никогда даже не поднимала такие вопросы, как Данциг и «польский коридор»[180].

Ситуация уравновешивается свидетельствами Хаппенкотена, которые менее всего можно рассматривать, как основанные лишь на догадках и предположениях. Как он вспоминает, все, что говорилось в «докладе Х» относительно Восточной Европы, ограничивалось тем, что «районы проживания немецкоязычного населения» должны оставаться в составе рейха, из чего вытекали лишь такие изменения границ, по которым к Германии должен был отойти свободный город Данциг, а также в ее пользу должны были быть сделаны некоторые изменения внутри района «польского коридора».

Именно такой умеренный вариант более согласуется с логикой сложившейся тогда ситуации, чем полное возвращение либо к 1914 году, либо к августу 1939–го. За сдержанные формулировки доклада говорят и сделанные после войны заявления Мюллера, которые вполне соответствуют изложенным Беком принципам, касавшимся самоопределения.

Еще один территориальный вопрос, который, согласно свидетельствам современников, был упомянут в «докладе Х», не может не вызывать изумления. Речь идет об утверждении Гальдера, частично поддержанного Зондреггером[181], что «доклад Х», как он это понял, предусматривал возвращение Эльзас–Лотарингии Германии.

Абсурдность этого тезиса настолько очевидна, что если бы его выдвинул не начальник Генерального штаба Германии, то не было бы необходимости его даже комментировать. Тут сразу возникают «два вопроса в одном»: 1) Было ли подобное предложение включено в заключительный (или любой другой) ответ англичан? 2) Содержалось ли подобное положение в документе, переданном Гальдеру и прочитанном им?

Первая возможность может быть отметена с ходу. Мюллер торжественно заявлял о том, что этот вопрос никогда не фигурировал в вопросах и ответах, передаваемых оппозицией в Рим, а сами англичане никак не могли поднять подобный вопрос по собственной инициативе, поскольку, во–первых, это была не их территория, а во–вторых, даже Гитлер отказался от претензий на то, что Эльзас–Лотарингия является частью Германии.

Таким образом, вопрос сводится к следующему: содержал ли документ, полученный Гальдером в начале апреля 1940 года, подобное положение. Если да, то оно могло быть включено в документ лишь незадолго до того, как его увидел Гальдер, поскольку его не было ни в изначальном варианте доклада, ни в том варианте, который был зачитан Хасселю 16 марта 1940 года. Столь опытный и искушенный дипломат, как Хассель, никогда не пропустил бы мимо ушей столь важный тезис и сразу отразил бы услышанное в своем дневнике. Все оставшиеся в живых люди, видевшие доклад до Гальдера, – Кристина фон Донаньи, Лидиг, Эцдорф и Гизевиус – сходятся во мнении, что они обратили бы внимание на подобный пункт, будь он включен в документ. Таким образом, остаются два варианта разгадки: а) либо в доклад, перед тем как он попал в Гальдеру, был включен посторонний пункт, которого там изначально не было; и б) Гальдер ошибся в своих воспоминаниях как по этому пункту доклада, так и по другим, где его свидетельства резко расходятся со свидетельствами других очевидцев.

В ходе начавшейся дискуссии по этому вопросу возникли попытки «перевести стрелки» на Остера и/или Донаньи. Было ли это умышленным допущением, чтобы «усилить» доклад и, соответственно, его воздействие на генералов? Сам Гальдер был в этом полностью уверен. Отец Ляйбер, который не был знаком с Остером, но не испытывал особых симпатий к Донаньи, также склонялся к подобной точке зрения[182].

Те исследователи, которые сочли необходимым принять заявления Гальдера на веру, вынуждены были прийти к заключению, что доклад был, скорее всего, «доработан» на Тирпиц–Уфер[183].

Имеются убедительные доказательства того, что этот тезис неверен и что именно Гальдер ошибочно излагает содержание «доклада Х». Хотя вполне можно предположить, что в доклад вносились какие–то изменения, однако на основе имеющейся информации приходишь к твердому заключению о том, что в тексте доклада, попавшем к Гальдеру, не было принципиальных расхождений с тем вариантом, который Донаньи за много недель до этого диктовал своей жене. Вполне возможно, что Остер и Донаньи, оказавшись в ситуации «все или ничего», могли прийти к выводу, что цель, к которой они стремились, может быть оправдана внесением в документ некоторых изменений. Однако они бы никогда не стали делать это столь неуклюже, как это предполагает Гальдер, к тому же, действительно, не было никакой необходимости пытаться переплюнуть Гитлера по части выдвижения экстравагантных требований и выдвигать подобные требования от имени Германии.

Заслуживает внимания тот факт, что, когда Гальдер и Мюллер впервые встретились в концлагере Дахау в 1945 году, генерал, объясняя, почему «доклад Х» не возымел необходимого воздействия на ОКХ, ничего не сказал о том, что доклад не был воспринят всерьез из–за упоминания в нем вопроса об Эльзас–Лотарингии; к подобному аргументу Гальдер стал прибегать лишь спустя несколько лет.

Если брать во внимание свидетельства в пользу «доклада Х», то следует отметить, что копия документа, принесенная Гальдеру в 1940 году, была обнаружена в Цоссене агентами СД в 1944 году. На этом документе имеются исправления и добавления, сделанные рукой Донаньи, а в самом верху его, о чем прекрасно помнит непредвзятый свидетель этих событий Хаппенкотен, было напечатано, что документ был доставлен Гальдеру Томасом 3 апреля 1940 года. В нижней части документа, опять же рукой Донаньи, была сделана краткая запись о реакции на документ со стороны Гальдера и Браухича. В этом документе не было никакого упоминания ни об Эльзас–Лотарингии, ни о восстановлении восточных границ 1914 года.

Свидетельство Хаппенкотена – это свидетельство человека, который по долгу службы в 1944—1945 годах буквально построчно изучил «доклад Х», причем предельно объективно. Поэтому его показаниям вполне можно доверять. С другой стороны, Гальдер находился под психологическим давлением сложившихся обстоятельств, что подталкивало его к попытке принизить значение как самого доклада, так и всего, что с ним было связано[184].

Мы не ставим под сомнение честность и порядочность Гальдера, но имеющиеся свидетельства говорят о том, что в данном вопросе на его память полагаться не приходится.

Несомненно, споры относительно «доклада Х» и перечня английских условий, записанных отцом Ляйбером, на которых частично был основан этот доклад, будут продолжаться. Однако все видевшие доклад – как представители оппозиции, так и следователи СД – сходятся в одном важнейшем пункте: в этом докладе были сформулированы самые благоприятные условия мира для Германии. Как отметил Хассель, «папа зашел поразительно далеко в понимании германских интересов».

Эти условия, хотя и не были представлены англичанами оппозиции в виде письменного официального послания, все же были гарантированы высоким авторитетом личного имени понтифика. Это были наилучшие условия, на которые Германия могла рассчитывать в сложившихся обстоятельствах. Если «доклад Х» и не достиг поставленных целей, то это не вина ватиканских контактов как таковых, которые, наоборот, помогли пройти половину пути навстречу достижению соглашения с Англией.

Последняя осада ОКХ

Самой большой загадкой второго периода деятельности оппозиции является значительная временная пауза между триумфальным возвращением Мюллера из Рима 1 февраля 1940 года и попыткой использовать для воздействия на ОКХ результаты, достигнутые в ходе его миссии, которая была предпринята лишь в начале апреля 1940 года. По причинам, которые станут понятными позже, последние две недели этой восьминедельной паузы можно вывести за пределы рассмотрения. Объяснения требует вопрос: почему прошло столь много времени, когда наконец решили обратиться к Хасселю 16 марта 1940 года с просьбой донести содержание «доклада Х» и сопутствующих документов до Гальдера. Вот как описывает это в своем дневнике сам Хассель.

«Около полудня встретился с Ностицем. По его сведениям, подготовка к наступлению как в направлении Бельгии и Голландии, так и в направлении Дании и Норвегии идет полным ходом. По поручению Остера и Донаньи он попросил меня съездить сегодня днем к Шнабелю (Беку) (Schnabel по–немецки означает «клюв». Возможно, Бека так называли по ассоциации с орлом, чтобы подчеркнуть его безусловное лидерство в оппозиции, остроту ума и проницательность взгляда, умение видеть проблему насквозь. – Примеч. пер.). Я эту просьбу выполнил; застал его одного и обсудил с ним сложившуюся ситуацию. Затем прибыли Остер и Донаньи; они прочитали мне исключительно интересные бумаги, в которых говорилось о переговорах между выполняющим секретное поручение агентом–католиком и папой, который, со своей стороны, установил контакты с Галифаксом через Осборна. В соответствии с этими бумагами можно сделать вывод, что папа зашел поразительно далеко в понимании германских интересов. Галифакс, выступающий от имени английского правительства, значительно более осторожен в формулировках, которые весьма общи и обтекаемы. В подобных формулировках он затрагивает такие вопросы, как «децентрализация Германии» и «плебисцит в Австрии». В целом видно явное стремление к заключению достойного мира, и папа ясно дал понять выполняющему секретное поручение агенту, что такие вещи, как «децентрализация» и «плебисцит», никоим образом не могут служить препятствием к заключению мира, если удастся прийти к согласию по другим вопросам. В целом исходя из естественной посылки о смене режима и приверженности христианской морали. Цель консультаций со мной заключалась в следующем: 1) узнать мое мнение с точки зрения внешней политики; 2) попросить меня довести этот вопрос до сведения Гальдера, поскольку другие кандидатуры для передачи ему этой информации являются менее подходящими».

Если, как свидетельствуют доступные нам факты, изначальный вариант «доклада Х» был продиктован в начале февраля 1940 года и в течение нескольких дней обсуждался и, возможно, был несколько доработан на Тирпиц–Уфер, то получается, что оппозиция обратилась к Хасселю с просьбой довести содержание доклада до главных адресатов с месячной задержкой. Как никогда, теперь пригодились бы дневники уже отсутствовавшего тогда Гроскурта; работай он по–прежнему в Цоссене, он, безусловно, отразил бы происходящее в своих дневниках, и мы смогли бы увидеть ситуацию изнутри. С учетом отсутствия иных свидетельств со стороны современников этих событий нам остается исходить из того, что объяснение этой задержки кроется в двух факторах.

Одним из таких факторов был уже упоминавшийся визит в Европу Уэллса, который, если его трактовать как готовность западных стран иметь дело с Гитлером, давал генералам надежное обоснование своего бездействия. Необходимо было сделать все, чтобы подобное впечатление не возникало, а также проинформировать Уэллса о том, что в Германии активно действуют серьезные оппозиционные силы, которые выступают против военной политики Гитлера. Встреча Уэллса с Шахтом отчасти этому способствовала, хотя именно лишь отчасти, поскольку финансист был вынужденно сдержан и осторожен после того, как Гитлер предупредил его насчет того, как следует себя вести с американским госсекретарем. Позднее Шахт сказал Хасселю, что он, по крайней мере, дал понять Уэллсу, что, «если другая сторона не желает иметь дело с этим режимом, она должна ясно заявить об этом».

Больше было надежд на встречу Уэллса с Вайцзеккером, который также получил «свою порцию ценных указаний», правда от Риббентропа. С самого начала разговора Вайцзек–кер приступил к их нарушению. «Я был проинструктирован, – сказал он в самом начале беседы, – не обсуждать с вами ничего, что прямо или косвенно было бы связано с заключением мира». Затем, пододвинув свое кресло на середину кабинета и предложив американцу сделать то же самое[185], Вайцзеккер сказал Уэллсу, что последней надеждой повлиять на Гитлера и подтолкнуть его к миру является личное вмешательство Муссолини. Любая попытка выйти на Муссолини через Риббентропа обречена на неудачу, поскольку тот сделает все, чтобы этому помешать[186].

Однако надеждам Вайцзеккера не суждено было сбыться. Еще до того, как Уэллс вернулся в Рим, 18 марта 1940 года на встрече двух диктаторов в Бреннере Муссолини был настолько захвачен решительным настроем Гитлера, что заверил своего германского собрата в том, что будет в ходе предстоящего наступления вместе с ним.

То, что оппозиция сочла период дипломатического турне Уэллса – с середины февраля до середины марта 1940 года – неподходящим для того, чтобы попытаться убедить генералов, что настало время для принятия окончательного решения, важного в том числе и для них самих, мы можем только предполагать. Фактических документальных доказательств этому нет; это всего лишь логический вывод, который можно сделать из анализа сложившейся тогда ситуации. Также нет и конкретных подтверждений второго тезиса – о том, что оппозиция специально выжидала с представлением генералам «доклада Х», рассчитывая сделать это одновременно с провалом вторжения в Скандинавию, которое именно так, как считали и надеялись, и должно было закончиться. Следует помнить, что Гальдер был сторонником теории «победа через поражение»; он часто говорил об этом и предложил подобный подход еще до начала войны. Армия и народ, постоянно подчеркивал он, лишь в большей степени поддержат переворот, если сначала политика Гитлера даст им возможность вкусить горечь поражения. С точки зрения оппозиции, распространение войны на северные страны, каким бы черным делом это ни было, давало ей возможность получить поражение, не прибегая к смертельной схватке на Западном фронте. Это давало обоснованную надежду на то, что, если при помощи «доклада Х» не удастся добиться поставленных целей, то поражение, «пришедшее по пятам» вслед за докладом, сможет оказаться последней каплей, которая склонит чашу весов в пользу переворота.

В конце марта – начале апреля 1940 года оппозиция проявила большую активность; это был последний отчаянный всплеск в истории второго раунда. Вновь был поднят вопрос о дислокации войск в районе Берлина, причем внимание уделялось главным образом одной конкретной дивизии.

Концентрация войск в Центральной и Северной Германии для вторжения в Данию и Норвегию позволяла разместить какие–то части близ Берлина относительно незаметно, не привлекая особого внимания и не вызывая при этом подозрения у Гитлера[187].

В это же время состоялась последняя из целой серии поездка Канариса на Западный фронт. Зимой 1940 года адмирал несколько раз совершал подобные поездки, иногда беря с собой Донаньи. Цель этих поездок, по свидетельству Хаппенкотена, ссылавшегося на захваченные дневники Канариса, которые вскоре после этого были уничтожены, состояла в том, чтобы склонить командующих Западной группировкой к участию в государственном перевороте. Он продолжал работать в этом направлении и с Рейхенау, но безуспешно[188].

Интерес Канариса к Рейхенау был вызван и тем, что реакция последнего на агитацию Канариса в октябре 1939 года показалась адмиралу многообещающей. Хотя Рейхенау и отказался от того, что предлагал ему Канарис, следует отметить, что ни он, ни кто–либо из высшего командного звена, к кому представители оппозиции обращались с предложением принять участие в перевороте, что было бы равносильно государственной измене, ни разу не донесли об этом.

Свою последнюю поездку на Западный фронт Канарис предпринял 1 апреля 1940 года в сопровождении Лахузена. Главной его мишенью в ходе поездки был Рундштедт, поскольку, если бы его удалось привлечь в ряды оппозиции, он сумел бы увлечь за собой и многих других, которые в тот момент еще колебались. Как отметил Лахузен, Рундштедт «выражал свое истинное отношение к Гитлеру и нацистскому режиму с такой открытостью и откровенностью, которые трудно было превзойти». На австрийца это произвело очень сильное впечатление, однако, когда перед отъездом он сказал об этом Канарису, тот предупредил, чтобы Лахузен не обманывался на этот счет и что из всех командующих Западной группировкой действительно можно было полагаться лишь на Вицлебена, который единственный из всех был готов к реальным действиям.

Между тем на Браухича и Гальдера оказывали все возрастающее давление представители и других групп оппозиции, которые, что любопытно и в то же время характерно, ничего не знали о попытках воздействия на этих же людей при помощи «доклада Х». Оба руководителя ОКХ, особенно Гальдер, были буквально завалены текущей работой в рамках своих служебных обязанностей, так что у них практически не оставалось времени на оппозицию. По этой же причине встретиться с ними в тот период стало еще труднее. Браухич, чтобы уйти от необходимости принять важные решения, прямо и честно поставив перед собой вопрос: будет он бороться или нет, и дав на него столь же прямой и честный ответ, с головой ушел в работу, причем в мельчайших подробностях занимался такими вопросами, которые не входили в круг его прямых служебных обязанностей. «На что только хватает времени у командующего сухопутными силами!» – записал в дневнике Гроскурт в середине декабря 1939 года после того, как в течение часа с четвертью обсуждал вместе с Браухичем и подполковником Гессе вопросы пропаганды.

В середине марта 1940 года еще один добровольный визитер предпринял попытку повлиять на Браухича и побудить его к активным действиям. На этот раз это был Попитц. Он подробно изложил свое видение обстановки, сделав в конце вывод о том, что сейчас совершенно необходимо «вырвать власть из когтей черных ландскнехтов (СС)». Генерал выслушал его практически молча, сделав лишь несколько малозначащих замечаний. У Попитца сложилось о нем впечатление как о «человеке внутренне сломленном». Среди немногих вопросов, заданных Попитцу, был вопрос о том, можно ли все еще надеяться на возможность «достойного мира», на который Попитц ответил утвердительно.

Подобный интерес со стороны руководителя ОКХ, казалось, должен был помочь оппозиции достичь своих целей в Цоссене, используя результаты ватиканских контактов. Возможно, Браухич, узнав об условиях англичан, позволил бы убедить себя хотя бы не вмешиваться в события в случае начала переворота, как он это сделал 5 ноября 1939 года. Всего за неделю до описываемых событий, где–то в двадцатых числах марта 1940 года, Хассель услышал от двоюродного брата Браухича, что, если бы командующий сухопутными силами был избавлен от необходимости брать на себя ответственность за решение о перевороте, он занял бы позицию невмешательства, коль скоро попытка переворота была бы предпринята.

Это лишний раз подчеркнуло, что весь груз ответственности за решение о перевороте будет лежать на Гальдере, и поэтому следовало сделать последнюю попытку всеми средствами добиться от него положительного решения. Ждать больше было нечего; вопрос стоял ребром: пан или пропал.

Во второй половине марта 1940 года Гальдер подвергся настоящей осаде со стороны Герделера. С 17 марта по 2 апреля они провели три встречи, а также обменивались письмами. В результате этого Гальдер немало потрепал себе нервы, однако приобрел устойчивость к давлению. На встрече, состоявшейся 17 марта, продолжавшейся два с половиной часа, был обсужден экономический аспект сложившейся ситуации, необходимость заключения мира до того, как будут истощены военные ресурсы, а также «возможность заключения мира на благоприятных условиях»[189].

Трудно найти более яркий пример того, как правая рука оппозиции не знала, что делает левая, чем та ситуация, когда группа Бека—Остера искала подходящую кандидатуру для того, чтобы представить «доклад Х» в Цоссене, в то время как Герделер трижды приходил туда. Стечение обстоятельств, а также осторожность диктовали максимально возможное неразглашение информации; с другой стороны, не будь подобных ограничений, многие важные вопросы зачастую было бы легче решить. Однако печально известная привычка Герделера говорить лишнее и стала причиной того, что не ему, а наиболее уважаемому члену оппозиции из гражданских лиц, Хасселю, было поручено обсудить в ОКХ этот огромной важности вопрос[190].

Бывший бургомистр Лейпцига страдал тем, что его язык был как слишком длинным, так и слишком «прямым»; он либо говорил слишком много лишнего, либо, когда чувствовал, что чего–то говорить никак нельзя, пытался это скрыть, однако делал это крайне неумело – врун из него был никудышный. В любом случае ему ничего не было известно о «докладе Х», а группе Бека—Остера – о его трех визитах в Цоссен; Гальдер умолял Герделера никому не рассказывать о его визитах, и Герделер, как бы трудно ему это ни было по уже упомянутым причинам, в основном эту просьбу выполнил.

Герделер, который был весьма воодушевлен первой встречей с Гальдером[191], совершил еще два «паломничества» в эту «святая святых» сухопутных сил. О второй встрече нам известно лишь потому, что об этом впоследствии рассказал сам Гальдер. Третья встреча, судя по всему, состоялась 1 апреля и явилась настоящим ударом для Герделера, вызвав глубокое разочаровние у этого неисправимого оптимиста. После встречи Герделер обратился с просьбой к своему общему с Хасселем другу доктору Францу Рейтеру позвонить Хасселю домой в Эбенхаузен, что близ Мюнхена, и попросить его как можно скорее приехать в Берлин. Когда Хассель прибыл 3 апреля утром, Герделер встретился с ним и поведал «горестную повесть» о Гальдере, который, по его словам, «струсил» и заплакал, когда Герделер напомнил ему о той огромной ответственности, которая на нем лежит. Гальдер произвел на него впечатление «слабого, нервно истощенного человека». После этого Герделер показал Хасселю письмо от генерала, в котором тот отказывался от попыток осуществить переворот в настоящее время, объясняя это «очень наивными аргументами». Франция и Англия, оправдывался он, объявили Германии войну, и теперь не оставалось другого выбора, как вести ее до победного конца – компромиссный мир не имел бы никакого смысла.

На этом запись в дневнике Хасселя обрывается, однако, судя по тому, что аналогичные вещи Гальдер уже говорил также и Гроскурту, нетрудно восстановить и другие его аргументы.

Повторяя слова Штюльпнагеля, сказанные в отношении Остера и Гроскурта, Герделер «нажал слишком сильно», что вызвало у Гальдера раздражение и твердое упорство стоять на своем. Герделер и Попитц, сами того не желая, затруднили усилия оппозиции оказать максимально сильное воздействие на руководителей ОКХ при помощи «доклада Х». Поскольку о докладе им не было ничего известно, вряд ли стоит винить их в этом. Гальдер был сильно раздосадован и почти взбешен и поэтому вновь повторил свои старые аргументы и соображения, объясняющие, почему он решил покориться воле Гитлера, и оправдывающие это.

Важным последствием того эмоционального нажима, который Герделер оказал на Гальдера, было и то, что последний «закрыл двери Цоссена» перед Хасселем. А этот учтивый, умный, твердо стоящий на почве реальности и дипломатичный человек вполне мог оправдать оказанное ему группой Бека—Остера доверие и попытаться серьезно повлиять на Гальдера, используя «доклад Х», с которым его просили Гальдера ознакомить. Несомненно, встреться Хассель с Гальдером, это бы значительно усилило воздействие «доклада Х» на начальника штаба сухопутных сил. Другой факт, который также можно отнести к «иронии судьбы», состоял в том, что встреча между Хасселем и Гальдером была ранее запланирована совершенно безотносительно к «докладу Х». По своей ли инициативе или отвечая на высказанное предложение, Гальдер во время своей первой встречи с Герделером, состоявшейся 17 марта 1940 года, предложил ему, чтобы Хассель встретился с ним, а потом попросил Томаса назначить дату встречи на первый день после Пасхи (24 марта).

Настроение Гальдера изменилось, судя по всему, после совершенно измучившей его встречи с Герделером, которая состоялась 1 апреля 1940 года. Начальник штаба почувствовал, что у него просто больше нет сил выдерживать непрекращающееся давление со стороны обуреваемых нетерпением членов оппозиции. Когда Хассель вернулся 3 апреля в Берлин, он узнал, что встреча отменена из–за того, что она может привлечь внимание нежелательных посторонних лиц (то есть СД).

Гальдер, выписывая пропуск Хасселю, конечно, не знал, что ему было поручено явиться к нему с особым заданием; знай Гальдер об этом, он бы еще больше стремился уклониться от этой встречи.

Оппозиции пришлось теперь искать человека, которому не требовался специальный пропуск в Цоссен и который имел туда постоянный доступ по служебным делам. Гроскурт в ОКХ уже не работал, поэтому выбор пал на Томаса, и, таким образом, руководитель Отдела военной экономики вермахта уже в третий раз направился к Гальдеру в качестве посланца от оппозиции с важным сообщением. Он сумел взять с собой подтверждение, только что привезенное Йозефом Мюллером из Рима, свидетельствующее о том, что и папа, и англичане по–прежнему стояли на тех же позициях, что и два месяца назад.

Вне всякого сомнения, именно эти подтверждения составляли содержание тех трех страниц, приложенных к «докладу Х», о которых говорил Хаппенкотен; они, вероятнее всего, были написаны сразу по возвращении Мюллера из Рима и приложены к «докладу Х» практически тогда, когда Томас уже должен был направляться на встречу с Гальдером.

Томас, здоровье которого оставляло желать лучшего, проходил лечение в санатории в Дрездене. Ради того, чтобы доставить послание оппозиции Гальдеру, он прервал курс лечения. В дневнике Гальдера о встрече с Томасом записано коротко: «Ген. Томас: углубленное изучение разведданных».

Однако Томас не мог сколько–нибудь «глубоко» обсуждать документы, содержание которых, во–первых, он сам толком не знал, а во–вторых, которые сами по себе содержали много неясностей и давали широкий простор для всякого рода трактовок и толкований. Весь набор документов был, скорее всего, передан Томасу Остером или Донаньи или же обоими вместе во время встречи, состоявшейся недалеко от Цоссена[192].

В лучшем случае он успел получить краткую устную ориентировку и раз или два коротко пробежать полученные документы. Поэтому единственное, что он мог сделать,так это попросить Гальдера внимательно ознакомиться с представленными ему документами. Следует подчеркнуть, что, перебрасывая поручение об информировании Гальдера с Хасселя на Томаса, оппозиция, в сущности, поручала столь важное задание, заключавшееся в доведении до сведения Гальдера «доклада Х» и получении от него ответа, который фактически был не в курсе дела и мог выступить лишь в роли «передаточного звена», в то время как Хассель был полностью в курсе обсуждаемого вопроса, являлся авторитетным членом оппозиции, разделявшим ее цели и умевшим их отстаивать.

4 апреля Томас передал Гальдеру несколько документов, но только о двух из них мы можем точно сказать, что это были за документы. К «докладу Х» был приложен подготовленный Донаньи меморандум, который, в конце концов, возможно, составил единый документ вместе с докладом. В меморандуме был дан анализ текущей обстановки, и составлен этот документ был таким образом, чтобы подтолкнуть к выводу, что «доклад Х» является важнейшим аргументом против наступления и за то, чтобы решительно добиваться мира. В самом начале меморандума давались ответы на вопросы, которые могли обеспокоить совесть военного, а именно связанные с воинской присягой на верность Гитлеру, а также возможными обвинениями в «ударе ножом в спину». В них был сделан упор на верность военным традициям, в соответствии с которыми следовало немедленно восстановить независимость армии и уберечь ее от посягательств со стороны СС, а также положить конец тому, чтобы армия ассоциировалась с преступлениями, совершенными СС.

Гальдер утверждал, что помимо этих двух Томас принес и другие документы, а один раз он даже упомянул о «стопке документов».

Однако Гальдер при этом с уверенностью утверждает, что листка, написанного отцом Ляйбером, с изложением английских условий, среди этих документов не было, как и его визитной карточки.

Поскольку, согласно показаниям Хаппенкотена, листок с английскими условиями, написанный рукой отца Ляйбера, не был также обнаружен и среди бумаг, захваченных в Цоссене, возникает мысль, а не был ли он уничтожен в соответствии с его личной просьбой?

Хотя Гальдер не может с уверенностью сказать, в какой степени он до этого был в курсе тех контактов и обсуждений, которые проходили в Ватикане, по его мнению, его в общих чертах ознакомил с этим вопросом Канарис, рассказав как о характере этих контактов, так и о том, насколько успешно они идут. Нам известно, что Гальдеру поступали краткие сообщения об этих контактах в ноябре 1939 года, и хотя в целом их была целая цепочка, но, поскольку они поступали вместе с большим количеством другой информации, они могли просто затеряться среди вороха сообщений как по текущим, так и по «горящим» вопросам и не удержаться в памяти Гальдера. Бек, судя по всему, не говорил ничего Гальдеру о ватиканских контактах в ходе их беседы во время прогулки в январе 1940 года, также нет никаких оснований полагать, что Гальдер что–то узнал о тех хороших новостях, с которыми Мюллер вернулся из Рима два месяца назад. Безусловно, впервые Гальдер более или менее полно и подробно обо всем узнал во время встречи с Томасом 4 апреля 1940 года.

Если учесть нервное состояние Гальдера после его встречи с Гельдерером и то, что передача «доклада X» была поручена найденному в последнюю минуту человеку, который был не в курсе происходящего, то станет понятно, что Гальдер был не готов к положительному восприятию этого доклада. По его мнению, доклад был слишком многословным и изобиловал повторениями, в то время как по действительно важным вопросам либо было сказано явно недостаточно, либо ничего не говорилось вообще. Он также был недоволен тем, что в переданных документах не указывалось, кто был посредником, ведшим переговоры от имени оппозиции, и от имени каких конкретно представителей с германской стороны эти переговоры велись.

Вопросы, которые Гальдер задавал Томасу, ждавшему, пока начальник штаба быстро просматривал документы, также показывали, что Томас вообще не в курсе дела как относительно самих контактов, так и доставленных им документов. Томас сказал лишь, что если у Гальдера есть какие–то вопросы, то посол фон Хассель всегда к его услугам и готов подробно на них ответить. Это ничуть не удовлетворило Гальдера, который полагал, и, как оказалось, совершенно правильно, что все эти документы изготовлены «на кухне» Остера. К тому же генерал крайне устал от того давления, которому он подвергался и которое направлялось именно с Тирпиц–Уфер; поэтому он с недоверием и подозрительностью воспринимал все, что оттуда исходило, считая, что там все специально преувеличивают.

А для такого щепетильного штабного работника, каким был Франц Гальдер, подобный грех был непростительным.

Как вспоминает Гальдер, по мере того как он снова и снова перечитывал доклад, его скептицизм только усиливался; особенно подробно он остановился на смехотворном до гротеска, по его мнению, положении относительно Эльзас–Лотарингии, а также таком требовании, как «отстранение от власти Гитлера и, если возможно, национал–социалистского режима».

По мнению автора настоящей работы, в документе, который читал Гальдер, не было подобной формулировки, как и положения относительно Эльзас–Лотарингии. Гальдер, очевидно, спутал содержание «доклада Х» с документами, которые приносил ему Томас в ходе двух своих визитов в ноябре 1939 года, а потом все это перемешалось у него в голове с теми документами, которые ему предъявляли во время допроса в тюрьме гестапо.

Как бы то ни было, когда вечером того же дня он пошел к Браухичу, чтобы показать ему «доклад Х», он навряд ли думал, что несет командующему сухопутными силами действительно очень серьезный и важный документ. Гальдер наиболее подробно рассказал об этом Шпрюкхаммеру в 1948 году.

«Прочитав очень внимательно этот доклад, я отнес его поздно вечером моему командующему фон Браухичу. Я не стал ему представлять этот доклад устно, а попросил его не спеша с ним подробно ознакомиться, а на следующее утро обменяться мнениями. На следующее утро я увидел, что мой командующий чрезвычайно серьезен. Он вернул мне документ и сказал: «Напрасно ты мне его показал. Ведь это чистой воды прямая национальная измена. Мы не можем все это рассматривать ни при каких условиях. Ведь мы на войне. В мирное время еще можно рассматривать вопрос о том, чтобы кто–то установил контакт с иностранной державой. Во время войны для солдата это невозможно. Тем более что сейчас идет война не между государствами, а между различными мировоззрениями. Поэтому смещение Гитлера было бы совершенно бессмысленным». Затем он потребовал, чтобы я арестовал человека, который принес этот документ, а сам документ отправил куда следует (в ОКВ или СД?). Я на это ответил тогда ему так: «Если тебе надо кого–то арестовать, арестуй меня».

Последнее замечание, судя по всему, привело в себя и успокоило Браухича, и он больше ни словом не обмолвился об аресте. Он теперь говорил по–другому. В один из моментов командующий сухопутными силами, потрясая «докладом Х», воскликнул: «Что я должен делать с этим ничего не стоящим документом, на котором нет ни даты, ни подписи?»

Эти слова, как потом часто повторял Гальдер, вполне перекликались с его собственным мнением по поводу полученного документа, поэтому он согласился с тем, что Браухич отказался сколько–нибудь серьезно рассматривать «доклад Х», и практически не спорил с ним по этому поводу. Гальдер выполнил то, что диктовали ему совесть и чувство ответственности перед теми, кто вместе с ним участвовали в заговоре; он не мог просто отложить принесенный документ в сторону, не обсудив его. А те, кто хорошо знал Франца Гальдера, ничуть не сомневались, что, предлагая арестовать себя, он говорил это на полном серьезе. Ни при каких обстоятельствах он не назвал бы имя Томаса, даже если бы Браухич стал настаивать. Однако в силу обстоятельств, которые от месяца к месяцу все больше давали себя знать, – в первую очередь резкое улучшение военных возможностей Германии – мнение начальника штаба сухопутных сил относительно наступления все более менялось в сторону его поддержки, и должны были произойти какие–то чрезвычайные события или непреодолимые обстоятельства, чтобы это мнение переменилось.

Мы не можем точно сказать, когда именно Томас вернулся за документами, которые он оставил в Цоссене, а также чтобы узнать от Гальдера, каково по этому поводу мнение Браухича. В 1945 году Томас сказал, что Гальдер вернул ему документ «после десятидневного изучения». Это заявление говорит о том, что именно Гальдер затягивал с ответом Томасу, и можно предположить, что Томас и все остальные буквально сидели на иголках, видя, что ответ слишком задерживается. Эта задержка может быть объяснена следующими причинами:

1. Гальдер оттягивал время встречи с Томасом, поскольку опасался и не хотел неприятного разговора с Томасом в связи с отрицителным ответом, который он должен был ему дать.

2. Гальдер специально выжидал, чтобы посмотреть, как пойдет военная кампания в Норвегии, которая должна была начаться через четыре дня после того, как Браухич высказал свое мнение относительно «доклада Х». Если бы эта «карманная операция», разработанная Гитлером втайне от ОКХ, закончилась полным провалом, то Гальдер получил бы то самое «поражение», которое позволило бы ему вернуться к своей излюбленной теории «победа через поражение» и вновь попытаться воздействовать на Браухича, на этот раз уже более жестко.

3. Те, кто направил Гальдеру «доклад Х», хотели, чтобы этот доклад был бы не спеша «усвоен» Гальдером именно в условиях начавшейся авантюры в Скандинавии, которая создавала как раз подходящую почву для того, чтобы доклад произвел на Гальдера именно то впечатление, на которое рассчитывала оппозиция. Именно поэтому при передаче доклада и в первые дни после этого на Гальдера практически не оказывалось никакого давления.

Отсутствие конкретных свидетельств о реакции оппозиционных кругов в Берлине на ответ из ОКХ является своего рода «мягкой вуалью», скрывающей и смягчающей те горечь и разочарование, с которыми наверняка был воспринят ответ Браухича. Однако ситуацию по–прежнему не считали безнадежной. Члены оппозиции были готовы к отказу или нерешительности со стороны руководства ОКХ, и, коль скоро так и получилось, предприняли ряд действий, вытекавших именно из такого развития событий. Поздно вечером 3 апреля 1940 года на встрече, в которой приняли участие Остер, Донаньи и Хассель, было решено попытаться привлечь к деятельности оппозиции пользовавшегося большим уважением генерала Александра фон Фалькенхаузена, действующего командующего IV военным районом в Дрездене. Для того чтобы заручиться его поддержкой, к нему было решено направить Гроскурта, который в то время либо был в Берлине по служебным делам, либо его приезд с фронта был специально организован, чтобы он мог встретиться с Фалькенхаузеном. Фалькенхаузена хотели убедить активно поработать в Западном военном округе, чтобы сформировать группу разделявших цели оппозиции командующих, среди которых оппозиция в первую очередь рассчитывала на Лееба, Вицлебена, Клюге и Листа. Фалькенхаузен должен был предложить им отправиться всем вместе к Браухичу и настоятельно попросить его либо самому подключиться к активным действиям, либо позволить это сделать другим.

Александр фон Фалькенхаузен приобрел широкую известность в качестве главы германских военных советников в Китае, в задачу которых входили обучение и подготовка армий Чан Кайши. В значительной степени против собственной воли и вопреки чувству долга и ответственности он вынужден был покинуть Китай, когда Гитлер отозвал германских советников, принеся в жертву интересы Германии на Дальнем Востоке авантюристической линии на союз с Японией. Фалькенхаузен был представителем знатного рода, образованным, обладавшим широким кругозором человеком; он презирал нацизм и не скрывал своего отношения к нему, поэтому и не получил какого–либо командного назначения во фронтовой зоне. Особенно возмутил его план нападения на Бельгию, Голландию и Люксембург, и одно из предостережений бельгийцам было направлено через него.

Его первые контакты с оппозицией произошли в начале 1939 года, когда его посетили два представителя оппозиционной группы, действовавшей внутри МИДа. Тротт, который знал Фалькенхаузена еще с тех пор, как сам работал в Китае, взяв с собой Кесселя, посетил генерала в воскресенье. Для того чтобы не привлекать внимание, встреча не была назначена заранее; Фалькенхаузен был очень занят и сумел уделить гостям всего полчаса, однако, в связи с тем что Фалькенхаузен всегда интересовался политическими вопросами и прекрасно в них разбирался, а также в связи с его глубокими познаниями в области международных отношений и богатым опытом работы, этого оказалось достаточно. После того как участники встречи обменялись буквально несколькими словами, стало ясно, что они придерживаются схожих точек зрения и считают необходимым положить конец курсу Гитлера, толкавшего страну к войне, а также уничтожить и самого фюрера. Кессель предложил, чтобы генерал пригласил Гитлера для осмотра новых фортификационных сооружений на границе Богемии. Там его можно было бы изолировать в бункере, заставить подписать указ о передаче исполнительной власти в руки армии и дать три минуты, чтобы выбрать, какой смертью умереть: либо он стреляется сам, либо ему в этом помогут. Фалькенхаузен выслушал это довольно фантастическое предложение «благосклонно», однако сам не стал заниматься его реализацией.

Когда началась война, Фалькенхаузен активно агитировал против нее, и особенно против наступления своих коллег–генералов; настолько активно, насколько ему позволяли те довольно ограниченные возможности контактов, которые он имел, находясь в Дрездене. Как отмечал Попитц, в середине февраля 1940 года Фалькенхаузен был «очень активен». Возможно, «у него в крови было чуть больше авантюризма, которого он набрался в Китае, чем у других генералов».

Из планов поездки Фалькенхаузена на Западный фронт ничего не вышло; когда генерал пообщался с Томасом, то обнаружил, что тот настроен крайне пессимистически, и этот пессимизм еще более углублялся отрицательной реакцией на «доклад Х». Узнав об этом, Хассель посетил Томаса, чтобы как–то поднять его настроение, однако ему это не удалось.

Будучи удручен неопределенностью по поводу состояния собственного здоровья, а также все возрастающими требованиями в рядах оппозиции осуществить убийство Гитлера, которое Томас отвергал главным образом по религиозным соображениям, хотя и не только по ним, он решил помогать оппозиции, ведя борьбу «на задней линии», обеспечивая ей своего рода «тыловую поддержку». К апрелю 1940 года он в значительной степени смирился с судьбой, однако решил предпринять последнюю попытку повлиять на командующих Западным фронтом (которую высоко оценил Аллен Даллес), против чего сам Томас только что отговаривал Фалькенхаузена. Уже сам факт этой поездки говорит об объеме и значении той работы, которую Томас делал для оппозиции. Как отмечает Даллес, в ходе этой поездки он беседовал с Леебом, Боком, Рундштедтом, Зоденштерном и Майнштейном, призывая их не подчиняться приказу наступать на Бельгию и Голландию, в результате чего мог бы возникнуть кризис, в ходе которого появилась бы возможность поднять берлинский гарнизон против нацистского режима.

Версия Даллеса не совпадает с известными нам событиями, которые произошли в апреле 1940 года, из чего можно сделать вывод, что он описывает поездку Томаса, которая состоялась значительно ранее. Скорее всего, Даллес отнес к событиям кризисных дней апреля 1940 года те события, которые имели место в столь же кризисные дни ноября 1939 года. 7 ноября 1939 года Томас сказал Остеру и Гизевиусу о своем намерении совершить такую поездку, которую он и совершил в начале декабря 1939 года.

Томас, как показал его поход к Гальдеру, не обладал чудодейственным даром убеждения. Однако в ходе исключительно важного для оппозиции второго раунда ее борьбы он был верным и преданным товарищем по борьбе, который отдавал все силы, работая плечом к плечу с другими, и его роль в этой борьбе, хоть она и несколько поубавилась после апреля 1940 года, заслуживает большего уважения и признания, чем это обычно делается[193].

Последняя несбывшаяся надежда: Война в Норвегии

Разочарование Георга Томаса, охватившее его в апреле 1940 года, было еще более усугублено ходом военной кампании в Норвегии, которую Гитлер начал 9 апреля 1940 года. В предшествовавшие ей месяцы обсуждение приближавшейся авантюры на севере Европы занимало больше внимания оппозиции, чем когда–либо. Отношение к ней представляло собой смесь стыда, страха и надежды. На пять малых европейских стран вскоре должен был обрушиться бронированный кулак Гитлера, и не было никаких гарантий, что вскоре та же участь не постигнет также Швецию и Швейцарию. Накануе судьбоносной даты – 4 апреля 1940 года – Хассель подчеркнул, что предстоящая экспедиция в Скандинавию является последней реальной надеждой подтолкнуть генералов к активным действиям и направить их наконец на путь осуществления переворота. Их следовало убедить предпринять необходимые действия либо в ходе, либо сразу после окончания норвежской кампании и до того, как мог бы разгореться серьезный конфликт на Западе.

Наверное, никогда с начала войны не возникала ситуация, в которой как для оппозиции, так и для режима столь остро стояла бы дилемма: или грудь в крестах, или голова в кустах. Вторжение в Скандинавию было следующим после начала самой войны «личным проектом» Гитлера. Сначала он мало уделял внимания этому проекту, но впоследствии его воображение разыгралось, и вкус новой авантюры, который он уже ощущал, раззадорил его и стал руководством к действию. С самого начала командование сухопутных сил относилось к этому начинанию буквально с ужасом – оно противоречило всем канонам военной науки и практическому опыту немецких военных. Последние считали это просто безумием. Мнения среди военных моряков разделились; более консервативно настроенные адмиралы относились к данному проекту с настороженностью, опасаясь за безопасность только что восстановленного флота. Ведь для них вопрос стоял ребром: на карту ставилась судьба всего флота, который мог быть полностью уничтожен. Следует отметить, что их опасения были не напрасны: в ходе этой кампании военно–морские силы Третьего рейха понесли такой урон, от которого не смогли оправиться до самого окончания войны. С другой стороны, успех могла принести лишь серия рискованных шагов, каждый из которых просто обязан был быть успешным; права на ошибку в данном случае не было.

Считая данный проект самой настоящей дикостью, ОКХ, рискуя навлечь на себя ярость Гитлера, решило «умыть руки» и не принимать никакого участия в данной операции. Вся разработка операции «Везер», как называлось вторжение в Норвегию, осуществлялась возглавляемой самим Гитлером ОКВ, а сухопутным силам отводилась роль поставщика необходимой живой силы и техники. Можно представить, какие расчеты и предположения в связи с этой операцией делались в эти дни фактически «в частном порядке» Гальдером и Браухичем, однако никаких документальных свидетельств этих расчетов не сохранилось. Они навряд ли изменили свою точку зрения относительно того, что данная операция обречена на неудачу; случись же она, были бы все основания надеяться на то, что этот провал подтолкнет Гальдера вернуться к рассмотрению возможности переворота. Но останется ли время на такое рассмотрение? В то время как Гальдер изучал «доклад Х», уже были готовы приказы Гитлера о наступлении на Западе «возможно, 14 апреля» 1940 года, а 10 апреля срок наступления был перенесен на один день, причем было изъято слово «возможно».

Еще до того, как был бы закончен анализ происходящего на севере Европы, наступление на Западе могло уже идти полным ходом. Все внимание в мире было бы приковано к этому судьбоносному событию, а следовательно, отвлечено от вторжения в Норвегию и от того провала, которым могла бы закончиться скандинавская авантюра Гитлера.

В течение нескольких недель оппозиционная «группа действия» в абвере изучала вопрос о том, как скажется на ее целях и планах предстоящая военная экспедиция Гитлера. Главная озабоченность оппозиции состояла в том, чтобы не дать угаснуть тем контактам с Англией, которые еще пока «тлели» в Риме и в ходе которых англичане только что подтвердили данные ранее обязательства, используя в этих целях происходящее на севере Европы. Вторая проблема состояла в координации тех многочисленных шагов, которые предпринимались для того, чтобы предупредить Бельгию и Голландию о грозящей им полномасштабной опасности. Самым же важным был вопрос о том, как воздействовать на ход военных операций после их начала, если подобное вообще окажется возможным.

В дискуссии затрагивались вопросы военно–морской мощи Германии и ее возможностей вести войну на море, а также политические последствия распространения войны на север Европы. Обсуждения часто были в самом разгаре, когда уже переваливало за полночь; роль первой скрипки в них играл единственный военный моряк в оппозиционой группе абвера капитан Лидиг. Первая мировая война показала, что на военно–морские операции Германии естественные ограничения, причем очень существенные, оказывает «водный треугольник» – Гельголандская бухта, Кильский канал и устья Эльбы и Везера. В 1917 году, когда началось и потерпело провал неограниченное использование в боевых действиях подводных лодок, адмирал Вагнер подготовил докладную записку, в которой подчеркивал, что для ведения военно–морских операций на просторах Мирового океана необходимо обеспечить неограниченный свободный маневр германских кораблей вдоль побережья Норвегии, примерно до уровня Бергена. Хотя это исследование оказало лишь ограниченное воздействие на военно–морские силы Германии, оно помогло убедить гросс–адмирала Редера, что крайне желательно обладать Норвегией в качестве базы для военно–морских операций. Гитлер имел очень поверхностное понимание военно–морской проблематики, однако на него произвели впечатление высказываемые опасения по поводу того, что союзники перережут снабжение Германии железной рудой, идущей из Швеции, а также что вблизи Германии будет создана база для военно–воздушных операций противника.

Остера беспокоила возможность того, что война выйдет на просторы Мирового океана.

Такой поворот событий только бы усилил намерение Англии воевать до победного конца, а также увеличил бы опасность вступления в войну Америки в ближайшее время, поскольку театр военных действий в этом случае приближался бы к ее территории. Поэтому следовало употребить все возможности, включая крайние шаги, находящиеся на грани или за ней традиционных понятий относительно национальной измены, чтобы пресечь возможность подобного развития событий на корню.

Конечно, было бы желательно, отмечали в рядах оппозиции, чтобы вообще удалось не допустить осуществления планов Гитлера совершить вторжение на севере Европы, коль скоро такое было бы возможным. Поскольку оппозиция внутри страны не может остановить его, в том числе и потому, что армия не готова оказать ей в этом поддержку, следует сделать акцент на том, чтобы продемонстрировать ему неопровержимые свидетельства готовности как союзников, так и намеченных Гитлером жертв оказать ему максимально серьезное сопротивление. В январе 1940 года убедительные свидетельства того, что Бельгия осведомлена о планах нападения и занята самыми серьезными военными приготовлениями, стали одним из важных факторов, способствовавших откладыванию реализации планов наступления на Западе. Однако Бельгия, Голландия и Люксембург, традиционно влекущие к себе завоевателей, хорошо понимали, что они слишком уязвимы для того, чтобы тешить себя иллюзиями, что их военные приготовления могут оказать сдерживающее влияние на Гитлера сверх определенного предела. В случае с Данией данные соображения проявились еще более рельефно. Но с Норвегией все получилось совсем по–другому. Само географическое положение страны создавало поистине титанические возможности для оказания сопротивления. В дополнение к этому, с учетом того, что уже на ранней стадии операции немцам пришлось бы действовать на военном театре протяженностью около двух с половиной тысяч километров вдоль норвежского побережья, англичане могли бы перехватить немцев при помощи заблаговременно оповещенного, поднятого по тревоге и направленного к берегам Норвегии своего флота. Таким образом, размещенные на германских кораблях войска не смогли бы быть доставлены в пункты назначения для высадки на побережье, если бы немецкую операцию удалось предугадать заранее либо же своевременно оповестить о ней англичан.

Аргументы Остера относительно того, какой психологической реакции со стороны Гитлера можно ожидать, казались его друзьям убедительными. Для человека, психика которого была подвижнее ртути, что проявилось особенно наглядно 25 августа 1939 года, когда в один день Гитлер дал и отменил приказ о нападении на Польшу, нетрудно изменить уже отданный им приказ об операции на том театре военных действий, который он сам же считал второстепенным. Гитлер вообще с небывалой легкостью то давал, то отменял приказы, в результате чего приказы наслаивались на контрприказы, и все это приводило не к порядку, а к беспорядку. К тому же он имел весьма специфическое, если не сказать дилетантское отношение к военно–морской проблематике, в которой мало что понимал. Даже чисто внешняя демонстрация со стороны Норвегии ее готовности оказать сопротивление планируемому вторжению могла оказаться достаточной, чтобы заставить Гитлера отказаться от своих планов. Если же Гитлер, продолжая упорствовать, добился бы проведения операции, несмотря ни на что, то неудачный ход ее с самого начала был бы достаточным для того, чтобы заставить диктатора вообще прекратить ее. Оценка Остером психологических особенностей Гитлера оказалась верной: когда в самом начале операции Гитлеру передали преувеличенные донесения о неудачах местного характера, это вызвало у диктатора чуть ли не нервный припадок, в результате которого он был близок к тому, чтобы вообще отменить намеченное вторжение.

Логика Остера противоречила общепринятым взглядам, однако он в своих действиях руководствовался благом Германии. Если бы Гитлера удалось заставить отказаться от вторжения в Скандинавию, его престиж пошатнулся бы, а с Германии было бы смыто пятно, которое в очередной раз могло бы появиться и остаться на ее репутации; таким образом увеличивался бы и стимул бороться за новую Германию. Если бы вместо этого Гитлер привел свои планы в исполнение и отступил бы лишь после более или менее значительного поражения, это привело бы к всплеску разочарования в обществе и ощущению национального позора. В результате тот психологический подъем, который наблюдался в войсках после победы в Польше, сошел бы на нет, армия ощутила бы свое унижение и у нее возникло бы желание восстановить свою репутацию и права в целом, и, таким образом, перспективы переворота сделались бы более радужными. Отступление из Норвегии привело бы к меньшим жертвам, чем война там до победного конца; и в любом случае количество жертв было бы неисчислимо меньше, чем при затяжной войне.

С самого начала, как стало известно о планах высадки в Скандинавии, Остер и его коллеги лелеяли надежду, что «демонстрации» в этих районах английского флота будет достаточно для того, чтобы показать Гитлеру, что путь в Норвегию закрыт. Для того чтобы осуществить передвижение английского флота в восточном направлении в психологически подходящий для этого момент, нужно было, конечно, своевременно оповестить англичан, и Остер сделал все от него зависящее, чтобы нужная информация была срочно передана по соответствующим каналам. 2 апреля 1940 года у Остера еще не было четкой и точной информации. Однако он испытывал «глубокое ощущение», что акция в Скандинавии, судя по всему, состоится 15 апреля, а через три–четыре дня вслед за этим начнется общее наступление на Западе.

Ясность наступила 3 апреля 1940 года[194]

О том, каково было направление мыслей Остера и его соратников, видно из замечания, сделанного на этот счет Лидигу, которого заверили в том, что «люди в Лондоне, как только что–нибудь узнают», сделают все возможное, чтобы сорвать планы Гитлера.

Чтобы иметь двойную гарантию того, что предупреждения достигнут адресата и англичане действительно «что–нибудь узнают», Остер направил два предупреждения, которые, к чему он имел все основания полагать, должны были быстро прийти по назначению. Одно было направлено в Ватикан в ходе предпринятого с необходимыми предосторожностями телефонного разговора Йозефа Мюллера с монсеньором Шёнхоффером.

Другое предупреждение Остер передал через своего друга Саса во второй половине или вечером того же дня – 3 апреля 1940 года.

В ходе предшествующих месяцев Остер с неизменной регулярностью информировал голландского военного атташе в Берлине о той чехарде приказов о наступлении и их отмене, которая исходила от Гитлера. Всю информацию о новых датах наступления, их отмене и назначении новых Остер скрупулезно сообщал Сасу. С аналогичной аккуратностью и добросовестностью Сас передавал эту информацию своему бельгийскому коллеге полковнику Готалсу, из донесений которого мы можем судить о том, что именно узнавали оба эти офицера и о чем они информировали свое руководство в Гааге и Брюсселе. Для все трех участников этого процесса он был крайне напряженным, изматывающим и связанным со многими разочарованиями. Это хорошо иллюстрирует то, как бельгийский военный атташе оценивал источник получаемой информации и как эта оценка со временем менялась. Если вначале говорилось, что это «немецкий друг голландского военного атташе, занимающий высокий пост», то затем эта оценка была понижена до уровня «обычный информатор», а затем информация и вовсе передавалась под рубрикой «текущая информация». Добросовестный и добропорядочный Готалс, у которого были прекрасные отношения с Сасом, какое–то время относился к информации своего друга с большим доверием. Однако в связи с тем, что она постоянно оказывалась «ложной тревогой», он стал постепенно относиться к ней все более и более скептически, пока окончательно в ней не разочаровался. Вместе с тем, хотя информация и начала приводить его в полное замешательство, он по–прежнему добросовестно передавал в Брюссель все, что Сас приносил от Остера, однако время от времени делал такие пометки, как: «Передается с обычными оговорками» или «Информатор уже высказывал подобные убеждения и указывал время, но события эту информацию не подтвердили».

Голландцы практически не сделали ничего, чтобы поднять репутацию Саса и его информатора в глазах Брюсселя. Когда Сас был особенно настойчив по поводу очередной даты нападения, эта информация передавалась бельгийцам через их военного атташе в Голландии полковника Дипенрикса. Однако в ней содержались понижающие ценность информации оговорки, как, например, в донесении Дипенрикса от 5 апреля 1940 года: «Я хотел бы добавить, что 3–й (оперативный) отдел голландского Генерального штаба не относится к указанной в сообщении новой судьбоносной дате слишком серьезно».

Когда Остер сообщил Сасу 3 апреля 1940 года о своей уверенности в том, что вторжение в Скандинавию состоится в середине следующей недели (8—10 апреля), у него не было еще информации о точной дате общего наступления на Западе. Он, однако, опасался, что это наступление совпадет по времени с вторжением в Скандинавию. В конце разговора он попросил Саса передать информацию датчанам и норвежцам, а также английской разведке. Сас сразу поспешил в свое посольство, чтобы отправить шифрованную телеграмму, но оказалось, что советник посольства, который один только имел право отправлять подобные сообщения, уже ушел. Голландскому военному атташе ничего не оставалось, как связаться по телефону с адъютантом военного министра капитаном Крулсом, с которым они установили простой шифр передачи информации о дате наступления: они договаривались о дате совместного обеда, которая означала, что наступление намечено на месяц позже этой даты. Сас таким образом закодированно передал дату 9 мая 1940 года, но не смог сообщить по телефону об угрозе двум Скандинавским странам – никакого шифра на этот счет не было предусмотрено, а делать более или менее открытые намеки было нельзя, поскольку разговоры почти наверняка прослушивались.

Поскольку информация, переданная Остером, главным образом касалась напрямую двух Скандинавских государств, выбранных Гитлером своими очередными жертвами, Сас стал думать, как лучше назавтра выполнить поручение Остера и оповестить эти страны о грозящей им опасности.

Хотя Сас и не выделяет это, главной его задачей на следующее утро было направить в Голландию шифротелеграмму с подробным описанием угрозы для двух северных стран и просьбой передать эту информацию английской разведке. Он также выразил готовность приехать в Гаагу, и, как сформулировал это бельгийский военный атташе в Голландии, «лично подтвердить и дополнить то, что было сказано в телеграмме».

Однако сначала он хотел выполнить поручения Остера и проинформировать обо всем норвежцев и датчан. Передав, как обычно, необходимую информацию своему другу Готалсу, Сас решил вручить информацию и советнику норвежского посольства в Берлине Ульриху Стангу, которого он немного знал. Сасу было известно, что норвежский дипломат обычно обедал в гостинице «Адлон», и отправился туда. Увидев Станга за стойкой бара, Сас подошел к нему и как бы невзначай задал дежурный вопрос: «Как вы оцениваете сложившуюся ситуацию?» И услышал в ответ: «Некоторая опасность существует; англичане, возможно, захотят высадиться в Норвегии». Ошеломленный Сас воскликнул: «Что? Англичане хотят высадиться в вашей стране? А вы знаете, что в следующий вторник в Норвегии должны высадиться немцы?» Станг, демонстрируя жестом явное недоверие к словам Саса, сказал: «Ерунда! Это невозможно». Сас сумел на это лишь ответить предложением встретиться в следующий вторник, чтобы удостовериться, кто был прав[195].

Позднее Сас узнал от Остера, что Станг был сторонником Квислинга и поддерживал нацистов; он предпочел вернуться в оккупированную фашистами Норвегию после того, как норвежское посольство покинуло Берлин. Стоит ли говорить, что Станг даже и не думал о том, чтобы передать предупреждение Саса в Осло.

Днем 4 апреля 1940 года Сас связался с датским посольством в Берлине и встретился с военно–морским атташе Койлсоном, который был крайне озабочен услышанным и обещал немедленно передать эту информацию с курьером в Копенгаген. Несколько дней спустя из Дании пришел ответ с теплыми словами благодарности от датского правительства, хотя трудно сказать, насколько полезной оказалась подобная информированность для страны, которая, несмотря на предупреждение о грозящей опасности, просто не имела сил и средств, чтобы оказать сопротивление. По иронии судьбы предостережения Остера достигли именно той страны, где они только подчеркнули и усилили ощущение беспомощности, которое там преобладало, и наоборот, не достигли тех стран, где они могли быть действительно спасительными. Сообщение так и не достигло Лондона, несмотря на тесные контакты между разведками Голландии и Англии[196].

Голландская разведка просто проигнорировала просьбу передать предоставленную Сасом информацию их английским коллегам. Хуже того, никто не сообщил Сасу, что по его информации ничего не было сделано, в результате чего он и передавший ему сведения Остер не могли попытаться исправить положение и предпринять новую попытку уведомить англичан о планах Гитлера. В свете этого стоит пожалеть, что Сас не поехал в Гаагу 4 апреля 1940 года, как он ранее предлагал. У нас нет точной информации о том, почему это случилось: либо он не хотел получить «очередную порцию разочарования» от контактов с руководством, серьезно не воспринимавшим его предостережения, либо ему запретило приезжать в Гаагу его непосредственное начальство. А ведь если бы он прибыл в Гаагу, даже пусть и на очень короткий срок, он наверняка узнал бы о том, что англичанам его информация не была передана, и, соответственно, попытался бы исправить положение, а также сообщить об этом Остеру, который постарался бы предупредить англичан по другим каналам. Лишь несколько месяцев спустя, когда Сас прибыл в Лондон, он узнал от руководителя английской разведки, что переданное им сообщение не было получено.

Вместе с тем было бы неверным полагать, что, получи англичане и норвежцы предостережения вовремя, они были бы в состоянии предпринять такие меры, которые сорвали бы замысел Гитлера. Как часто бывает в истории, никто не может утверждать, что ее ход изменился бы под влиянием определенных событий, которым, однако, не суждено было состояться, как, впрочем, нельзя утверждать и обратное – то есть быть уверенным, что все было уже предопределено и в любом случае ничего бы не изменилось.

Поведение голландцев объясняется тем, что они испытывали в отношении полученной информации одновременно недоверие и опасение. Высшие военные круги Голландии, которые как раз в это самое время говорили своим бельгийским коллегам о том, что не воспринимают информацию Саса «слишком серьезно», не спешили передавать великой державе информацию, в достоверности которой сами не были уверены. С другой стороны, они опасались, что, если информация о передаче предостережений англичанам и норвежцам дойдет до Германии, у нее появится повод обвинить голландцев в нарушении нейтралитета, чего голландцы серьезно опасались. Это тоже, вероятно, сыграло свою роль в том, что полученная от Саса информация не была передана в Осло.

Следует отметить, что власти в Гааге на этот раз отнеслись к информации Саса несколько более серьезно, чем раньше. Это объяснялось наступлением «весеннего сезона военных кампаний», когда следовало проявлять особую бдительность и особую осторожность, тем более когда международная обстановка накалялась с каждым днем. Военные, находившиеся в отпусках, получили предписание вернуться к месту службы к 9 апреля. Группу путешествовавших голландских офицеров индийского происхождения голландское посольство в Берлине попросило вернуться в пределы страны, в связи с чем получило замечание от голландского министра иностранных дел ван Клеффенса за то, что предприняло «ненужные действия». Хотя вторжение в Скандинавию все же состоялось, оно не восстановило авторитет Саса в глазах военных руководителей в Гааге. Видимо, у них было убеждение, что Сасу просто повезло и что его информация случайно совпала с действительным развитием событий – закон равновесия в данном случае сработал в его пользу, поэтому к его личным заслугам произошедшее никак не следовало относить. Сасу даже сделали «полувнушение» в связи с тем, что он не передал информацию традиционным способом, используя принятый официальный шифр, а также указали на то, что его информация не подтвердилась «полностью»: Гитлер ведь до сих пор так и не нанес удар на Западе.

Поэтому неудивительно, что еще целый месяц Сас оставался на положении «пророка в своем отечестве», которому мало кто верит.

Поскольку время доставки экспедиционных сил к месту высадки составляло четыре дня, Гитлеру было трудно поменять принятое решение, когда войска уже были в пути. Вторжение началось, как и планировалось, 9 апреля 1940 года. Это было напряженное время во всех европейских столицах, но нигде не наблюдалось столь противоречивого отношения к этому событию, как в Берлине. Ясно, что в Цоссене за событиями следили со смешанными чувствами. А на Тирпиц–Уфер Остер, Донаньи, Лидиг и Мюллер, а также другие члены оппозиции проводили долгие часы, напряженно склонившись над большой картой Северного моря. Они непрерывно обсуждали, в каком именно месте английский флот мог бы успешно вступить в дело. Однако по мере того, как часы сменялись днями, а дни – неделями, их надежды все больше и больше таяли, пока наконец не растаяли окончательно. Бек и Канарис сразу сказали, что англичане поставят на карту свой флот лишь в решающий для нации момент; рисковать флотом ранее этого они не будут. Бывший начальник штаба сухопутных сил и начальник абвера, оказались правы.

Тем временем Гитлер стал в Германии героем дня. То, что считали невероятным, случилось, и никто не мог отрицать того, что эта победа в значительной степени принадлежала ему. На какое–то время презрительное прозвище «богемский капрал», как его называли представители высшего командного состава вермахта, исчезло из их лексикона. Командующие–ветераны, несмотря на весь свой опыт, стали сомневаться в своих собственных суждениях и оценках. Все эти настроения еще больше усилились после стремительного броска на Запад, который сочли выдающимся успехом.

«Доклад Х», доставленный в Цоссен в начале апреля 1940 года, с точки зрения практических действий уже был устаревшим. А с учетом произошедших событий, не будь доклад доставлен в начале апреля, через несколько недель он навряд ли вообще появился бы в ОКХ. В сложившихся обстоятельствах оставалось только ждать и – вопреки всему – продолжать надеяться. Теперь только успешная попытка покушения на Гитлера могла остановить наступление на Западе – больше ничего не могло этому помешать. Бек и Остер, независимо от того, будет наступление успешным или нет, хотели попытаться сохранить ту тонкую ткань контактов на Западе, которую им удалось сплести и которая была сохранена и даже несколько укрепилась после начала войны. Если бы эти контакты сумели пережить потрясение от военного конфликта с западными странами, возможно, что–то удалось бы сделать для того, чтобы спасти Германию и добиться для нее такого места в мировом сообществе, которое не было бы постыдным и унизительным.

В последующие годы твердое ядро противников нацистского режима, участники которого, невзирая на все трудности, неудачи и разочарования, упорно и стойко вели борьбу во время первого и второго раундов сражения с режимом, продолжало свою деятельность. Его состав остался практически неизменным, и все его участники по–прежнему целеустремленно делали все, что могли. В период общего разочарования и подавленности Хассель записал в своем дневнике 29 апреля 1940 года: «Бек, Попитц, Герделер и я были едины во мнении, что несмотря на то, что шансы минимальны, мы ни на минуту не должны отказываться от борьбы и должны пробиваться вперед, чего бы это ни стоило».

Хассель и те, от чьего имени он говорил, не изменили своего намерения. Практически все без исключения четыре года спустя плечом к плечу выступили против нациста номер один 20 июля 1944 года.

Прощание Остера и Саса

Триумф Гитлера на севере Европы окончательно решил вопрос о наступлении на Западе. Ни с какими серьезными возражениями со стороны военного руководства нацистский диктатор больше не сталкивался. Успех его личных планов в Норвегии подействовал на генералов ошеломляюще и даже привел их в некоторый трепет. Ведь мало кто из них знал, сколь сильно нервничал и колебался Гитлер, когда, как казалось, операция могла быть сорвана. В течение месяцев военную элиту рейха тщательно обрабатывали, применяя давление, умасливание и просто откровенно грубый нажим; это дало результаты и довело генералов «до кондиции», когда они, как презрительно отозвался о них Остер, превратились в «генерал–полотеров», готовых выполнить любой приказ Гитлера; эта характеристика касалась, естественно, высшего генералитета. То пассивное сопротивление, которое наблюдалось со стороны многих из них осенью и ранней зимой 1939/40 года, окончательно ушло в прошлое.

Их совесть за эти месяцы либо притихла, либо совсем уснула. Весь сор, который обильно выносился из Польши, чтобы достичь ушей Запада, был запрятан под ковер и надежно там похоронен. То чувство протеста, которое вызывали планы Гитлера в отношении нейтральных стран и которое охватило даже такого человека, как Бок, в ноябре 1939 года, в значительной степени теперь сошло на нет. Во время захвата Дании и Норвегии никто уже не углублялся в моральный аспект этого события и вообще не относился к этому столь же чувствительно, как при обсуждении планов агрессии против нейтральных стран несколько месяцев назад. Теперь к этому отнеслись куда как спокойнее, восприняв чуть ли не как должное. Победа, как часто поучал Гитлер своих генералов, списывает все, а перспектива военного триумфа, столь призрачная в осенние месяцы 1939 года, становилась все более реальной.

В Гааге и Брюсселе по–прежнему не хотели смотреть правде в глаза. Ведь жизнь, казалось, была бы куда проще и приятнее, если бы просто удалось закрыть рот «берлинской Кассандре»[197].

Сас был не единственным пострадавшим от тех, кто не хотел слышать того, что им не нравилось. Один английский корреспондент, работавший в Голландии и рискнувший передать в свою газету в начале мая 1940 года информацию о предстоящем нападении, был вызван голландскими властями и получил предупреждение, что он будет выслан из страны, если еще раз пошлет «провокационную и создающую проблемы информацию».

Что касается Саса, то, к счастью, его поддержал советник голландского посольства в Берлине, который делал все, что мог, чтобы оградить Саса от острой критики. С середины марта 1940 года Сас не посещал Гаагу, где большинство контактов, которые ему приходилось иметь с различными официальными лицами, ничего, кроме разочарования и боли, ему не приносили. С учетом уверенности Остера в том, что в ближайшее время вторжение в Голландию точно состоится и очередной приказ на этот счет Гитлера теперь будет уже окончательным, Сас, естественно, очень беспокоился за свою семью. В Голландии она не могла чувствовать себя в безопасности, коль скоро страна была под угрозой оккупации. Оказаться в западне в Германии после оккупации Голландии было немногим лучше. Остер предложил Сасу вывезти жену и сына в Швейцарию, а оттуда, если начнется война на Западе, – во Францию или Англию.

11 апреля 1940 года, когда Гитлер перенес дату окончательного срока наступления с 14 на 13 апреля, Сас вывез семью из Берлина на служебной машине, двигаясь по маршруту, намеченному для него абвером. Остер хотел, чтобы этот отъезд привлекал как можно меньше внимания, поскольку нельзя было поручиться за то, как поведет себя гестапо в случае, если разразится настоящая война. Каждый вечер Сас сообщал из той или иной явки абвера на Тирпиц–Уфер о своем местонахождении. В конце концов он добрался вместе с машиной до Лондона, и до окончания войны этот автомобиль оставался служебной машиной голландского военного министра. Сам Сас, естественно, вернулся в Берлин, и теперь ему оставалось лишь покориться неизбежному.

Над Европой нависло тревожное ожидание, и это ожидание также охватило маленькую группу самых близких и преданных сторонников Ганса Остера. С того момента, как Остер открылся Лидигу в тот октябрьский день 1939 года, когда он решил перейти свой Рубикон и принял судьбоносное решение, этот маленький круг практически не расширился. Рабочие и личные отношения Остера и Донаньи были столь тесны, что они не могли скрывать друг от друга секреты подобного рода. А Ганс фон Донаньи, в свою очередь, не имел никаких секретов от своей жены.

Донаньи не только был в курсе того, что Остер информировал Саса обо всем, что было связано с наступлением, но и посвятил в это своего шурина Дитриха Бонхоффера, с которым имел исключительно доверительные отношения; они делились самым сокровенным, в частности вопросами, связанными с верой и совестью. Бонхоффер, который пять лет спустя был повешен вместе с Остером в концлагере Флоссенбург, считал, как и Донаньи, что Остер действовал исключительно в интересах Германии. В обществе, в котором высшее проявление патриотизма подчас состояло в убежденности делать то, что обычно считалось уделом негодяев, «измена» Остера означала на самом деле высшую преданность своей стране.

О контактах Остера и Саса знали только пять человек: Лидиг, Гизевиус, супруги Донаньи и Бонхоффер; в мае 1940 года все пятеро были убеждены в том, что кульминация этих контактов придется на тот момент, когда наступление, о начале которого столь часто отдавался приказ, наконец начнет реально осуществляться. Скорее всего, кроме них об этом больше никто не знал. Нет никаких свидетельств того, что о связях Остера и Саса знал Бек; практически все сходятся на том, что ему ничего об этом не было известно. Еще более категорически это можно утверждать относительно Канариса, с возмущением отвергавшего все, что хотя бы отдаленно напоминало национальную измену, и так же резко высказывавшегося и против государственной измены. Вызывает сильные сомнения заголовок в голландском журнале «Шпигель», под которым был напечатан фрагмент неоконченных воспоминаний Саса; этот заголовок гласил: «Сам Канарис лично позаботился о том, чтобы я был обо всем информирован». Тут разрываешься между двумя выводами: либо это упущение редакции, либо специальное «допущение», сделанное для того, чтобы привлечь внимание читателей.

Никто из тех, кто знал о контактах между Остером и Сасом, никогда не использовался в качестве связного. Остеру приходилось самому буквально откапывать информацию для своего друга; порой это было сделать крайне трудно: сведения подчас были весьма неточными, а источники сомнительными. С учетом всей сложности и риска Остер стремился передавать информацию Сасу таким образом, чтобы не привлекать лишнего внимания. Когда нужно было передать голландскому военному атташе срочную информацию, супруги Донаньи очень волновались, сумеет ли Остер связаться с Сасом вовремя.

Днем 3 мая 1940 года, ровно месяц спустя после получения предупреждения о нападении на Норвегию и Данию, Сасу пришло от Остера срочное сообщение о наступлении на Западе. Они, однако, решили, что ехать в Гаагу Сасу не было никакого смысла. «У тебя и так столько проблем в Голландии, – сказал Остер. – Они все равно тебе не поверят. Давай лучше немного подождем и посмотрим, что произойдет».

На следующий день, 4 мая, по инициативе Гааги последовал звонок в посольство в Берлине из голландского МИДа, вызванный предупреждениями, полученными голландцами из Ватикана. Известно ли что–либо военному атташе о том, что наступление неизбежно произойдет? Советник посольства ван Харсма направил шифрованную телеграмму с ответом Саса, в которой содержался утвердительный ответ на запрос Гааги; в телеграмме подчеркивалось, что, скорее всего, это произойдет в середине следующей недели. О том, как прошли оставшиеся до вторжения дни в жизни Джисберта Саса, можно подробно узнать из его выступления перед комиссией по расследованию голландского парламента, а также из его незаконченных мемуаров, которые дошли до нас. Мы узнаем, что Сас многократно приезжал к Остеру домой, и, хотя нельзя сказать, что они забыли обо всякой осторожности, становится ясно, что, когда возникала необходимость немедленной встречи, соображения осторожности и безопасности отходили на второй план. С учетом того, что Сас обладал дипломатической неприкосновенностью, основной опасности подвергался, конечно, Остер.

Вечером 6 мая Остер сообщил своему другу, что наступление теперь назначено на 8 мая и что ему, скорее всего, будет предшествовать короткий ультиматум[198].

Указанные факты были сообщены в голландский МИД шифрованной телеграммой. Однако настроение в Гааге было если не беспечным, то никак не отражавшим ощущение серьезной опасности. В тот же день министр иностранных дел Голландии ван Клеффенс написал в письме одному американцу голландского происхождения, что угроза войны для Голландии миновала, поскольку главные военные действия теперь будут перемещаться на Балканы. Было очевидно, что полученное предупреждение от папы три дня назад произвело на голландцев не большее впечатление, чем более двух десятков аналогичных предупреждений, полученных от Саса из Берлина. Были получены также предупреждения и от других друзей Голландии в Германии. 8 мая 1940 года немецкий социалист Мозер, который, спасясь от преследований нацистов, укрылся в Голландии и который получал информацию непосредственно из штаба Рейхенау в Дюссельдорфе, узнал, что наступление определенно намечено на 10 мая. Он немедленно передал эти новости лидеру голландских социал–демократов Коосу Ворринку, который поспешил сообщить обо всем военному министру Голландии. Однако в ответ он услышал, что аналогичная информация поступила и от военного атташе в Берлине и что ее не считают достоверной.

9 мая 1940 года должны были быть выпущены «окончательные» приказы о наступлении, если оно действительно должно было начаться на следующий день – 10 мая. Днем Сас разговаривал с Остером по телефону, а вечером, в 19.00, приехал к нему домой. Приказы действительно были выпущены, сказал Остер, но, поскольку никто не может предсказать, что выкинет Гитлер в следующую минуту, следует еще немного подождать, чтобы удостовериться в том, что Гитлер не отменит приказ о наступлении в последний момент. Критическое время – 21 час 30 минут; если к этому времени не последует приказ, отменяющий наступление, то оно точно начнется завтра, как и планировалось. Остер и Сас отправились в город поужинать; этот ужин, как отмечал Сас, «определенно напоминал поминки». Друзья вспомнили о совместной работе; Остер сказал, что утечка информации в Голландию была обнаружена и был дан приказ провести расследование. Однако удалось направить расследование по ложному следу, вбросив информацию, что утечку организовали «офицеры–католики из ОКВ».

В 21.30 друзья направились в ОКВ, которое занимало помещение, расположенное на Бендлерштрассе, где раньше размещался штаб сухопутных сил и где позднее, в 1944 году, был расстрелян граф Штауфенберг, участник неудавшегося покушения на Гитлера. Сас остался ждать в такси. Через двадцать минут Остер вернулся и сказал: «Мой дорогой друг, теперь действительно все. Контрприказа, отменяющего наступление, не было. Все кончено. «Свинья» уехала на Западный фронт. Это конец. Надеюсь, мы встретимся после войны».

Далее, как говорят и чему автор склонен верить, Остер взял своего друга за пуговицу пальто и, дружески слегка подтолкнув, сказал: «Сас, окажи мне услугу, взорви мосты через Маас». Хотя друзья Остера могли всячески открещиваться от этих слов, на самом деле в них нет ничего предосудительного. Ведь Остер и Сас наверняка многократно обсуждали вопрос о том, как голландцы могут защищаться, если вторжение окажется неизбежным. Для голландцев реки, каналы и дамбы означают то же самое, что для норвежцев горы и длинные узкие фьорды. Наибольшее стратегическое значение играет река Маас, через которую перекинуты железнодорожные и иные мосты в таких местах, как Маастрихт и Рурмонд. Остер, который в течение полугода предупреждал или пытался предупредить об опасности бельгийцев, голландцев, датчан, норвежцев, англичан, а также Ватикан, должен и вынужден был мыслить такими категориями. Если он даже и не сказал таких слов, прощаясь с Сасом, то совсем неудивительно, если бы подобные слова действительно прозвучали. Ведь только подобным способом можно было попытаться реально сорвать планы Гитлера, вновь сделать перспективы свержения нацистского режима реальными и таким образом остановить войну с минимальными человеческими потерями.

Попрощавшись, друзья расстались. Сас поспешил в голландское посольство, чтобы позвонить в Гаагу военному министру. Через двадцать минут он был на связи с лейтенантом военно–морских сил Потсом Утервеером, которому он условленным шифром передал свое сообщение. Затем, сообщив о том же Готалсу, Сас вместе с другими сотрудниками посольства приступил к уничтожению секретных документов. Спустя полтора часа после разговора с Гаагой, почти ровно в полночь по берлинскому времени, последовал звонок из Гааги и Сас услышал на другом конце провода мрачный голос начальника голландской разведки полковника ван де Пласке: «Я получил плохие новости от вас в связи с предстоящей вашей жене операцией. Что с ней случилось? Вы проконсультировались со всеми врачами?»

Сас был в ярости, что его вынуждали вновь вести разговор по открытому проводу, причем в таких прозрачных выражениях, которые безжалостно раскрывали источник его информации. Будучи охвачен сильным гневом, он ответил: «Да, но я не понимаю, как вы можете беспокоить меня в подобных обстоятельствах. Теперь вам все известно. Операцию отменить невозможно. Я говорил со всеми врачами. Она состоится завтра на рассвете». После этого Сас бросил трубку.

Действительно ли ван де Пласке (который провел весь тот вечер в ресторане) и его вышестоящие начальники поверили информации Саса хотя бы теперь? По крайней мере, они спрятали королеву в безопасное место; генерал Винкельман лично препроводил ее в специальное укрытие.

Что касается мостов через Маас, то большинство из них были в целости и сохранности, когда несколько часов спустя появились немцы.

После телефонного разговора Сас продолжил жечь бумаги; никто в посольстве в ту ночь не сомкнул глаз; все слушали радио.

В 3 часа ночи последовали первые сообщения о том, что немецкие самолеты появились над территорией Голландии. Двадцать восемь раз до этого Адольф Гитлер назначал даты наступления на Западе, а потом отменял их. Теперь вторжение началось.

Постскриптум

Хотя международные телефонные переговоры строго прослушивались, сообщение, переданное Сасом Утервееру, не привлекло особого внимания. А вот слова ван де Пласке произвели настоящий фурор, и к поиску «врачей» приступили немедленно. Тщательно изучили круг друзей и знакомых Саса, и подозрение в первую очередь пало на Остера.

В течение некоторого времени на Тирпиц–Уфер очень нервничали, поскольку расследование распространилось и на территорию оккупированной Голландии. Несколько офицеров голландской разведки, а также секретарь Саса, вернувшийся из Берлина, подверглись плотному допросу. Осторожность Саса, никогда не разглашавшего имени Остера, дала необходимые результаты: расследование «с его угла» зашло в полный тупик, и один из сотрудников гестапо воскликнул: «Этот чертов голландский военный атташе оказался самым умным и хитрым из них всех!»

В конце концов оппозиции удалось свести расследование на нет, добившись, используя имевшиеся связи и влияние, чтобы это дело было поручено военному прокурору Карлу Шаку, который впоследствии стал руководителем военно–юридической службы вермахта. Шак сумел спустить дело на тормозах и, замутив воду, не дать гестапо выйти на след Остера. Конечно же к этому делу вернулись вновь, когда Остер был арестован в 1944 году.

Глава 8

Отзвуки переговоров в Риме

То напряжение, которое охватило небольшую группу членов оппозиции, посвященную в ватиканские контакты, в период, когда она сначала занималась составлением «доклада Х», а затем пыталась его должным образом использовать, передалось и аналогичной небольшой группе посвященных в эти вопросы в Ватикане, которая с нетерпением и надеждой ждала практических результатов от ватиканских контактов. Как неоднократно указывал в ряде бесед отец Ляйбер, Мюллер с уверенностью утверждал, что к середине февраля 1940 года из Германии следует ждать больших и очень важных новостей. В данном случае, очевидно, память несколько подвела отца Ляйбера, поскольку речь могла идти о событиях, ожидаемых в середине марта, а не месяцем ранее. Навряд ли Мюллер мог рассчитывать, что события станут развиваться столь стремительно. Только исключительно оптимистичным и жизнелюбивым характером Мюллера, а также тем, что он находился как бы на периферии рабочей группы оппозиции в абвере и не был в курсе всех событий, можно объяснить его убежденность в том, что поскольку контакты в Риме принесли полный успех, то все препятствия к перевороту, которые имелись в ОКХ, теперь будут преодолены чуть ли не автоматически[199].

Скорее всего, Остер и Донаньи, которые лучше других знали о том, насколько слабыми были надежды побудить руководство ОКХ к активным действиям и насколько перспективы подобного развития событий становились все более и более призрачными, до конца пытались поддержать своих товарищей, не дать им упасть духом, не открывая им всей информации до тех пор, пока были хоть какие–то основания надеяться на лучшее, какой бы малой и иллюзорной эта надежда ни казалась.

Предостережения в марте и апреле 1940 года

Независимо от того, были ли названы в качестве часа Х середина февраля или середина марта 1940 года, не только никаких внутриполитических потрясений внутри Германии в это время не произошло, но нельзя было обнаружить даже хоть каких–либо волнений в обществе. Все свидетельствовало о том, что подготовка к наступлению идет полным ходом и что сопротивление генералов сломлено окончательно. 29 февраля 1940 года Чиано, который в то время еще пытался убедить Муссолини не брать обязательств вступать в войну на стороне Гитлера, заявил нунцию Ватикана в Риме монсеньору Борджонджини Дьюка, что Германия готовится начать мощное наступление на Западе, которое, скорее всего, начнется через 15—20 дней.

К Пасхе Пий XII окончательно потерял надежду на какие–то события, которые предотвратили бы наступление. С января 1940 года, а возможно, и с ноября 1939 года, папа был в курсе планов Германии нанести удар на Западе, а также и того, что началом такого удара станет стремительный бросок через территорию нейтральных стран – Бельгии, Голландии и Люксембурга. В начале 1940 года папа еще не был уверен в том, что он обязан был предпринять; направить предостережения в Брюссель и Гаагу о готовящемся вторжении его побудили лишь прямые запросы на этот счет, сделанные этими странами. Французы, а скорее всего, и англичане с нетерпением и возбуждением, так же как и он, ждали очень важных новостей из Германии. Ватиканские контакты оправдали надежды папы в смысле получения соответствующего ответа от англичан, и теперь Пий XII чувствовал себя безусловно обязанным не дать западным державам ввести себя в заблуждение какими–то оптимистическими ожиданиями, а если таковое произойдет, то вывести их из этого состояния.

Навряд ли привлек серьезное внимание, а тем более вызвал беспокойство у кого–либо тот факт, что посол Франции в Ватикане Шарлеруа в выходные, один из которых выпал на Пасху, покинул свой пост в Риме и вернулся в Париж. Это было тем более естественно, что его сын Жан, офицер французской армии, взял короткий отпуск на это же время, и посол, таким образом, имел возможность провести несколько дней со своим сыном. В Светлую пятницу (22 марта) отец предложил сыну сопровождать его во время нескольких важных мероприятий. Одним из них была поездка во французский Генеральный штаб, расположенный в Винсенне, где Шарлеруа–старший беседовал с начальником Генерального штаба Гамеленом. Затем отец и сын вернулись в Париж и посетили Даладье, который за несколько дней до этого был вынужден покинуть пост премьер–министра, но сохранил за собой пост военного министра. Пока они ехали в Париж, Шарлеруа–старший сказал своему сыну, что папа лично предупредил его о том, что немецкое наступление, скорее всего, начнется весной 1940 года и что оно будет вестись через территорию Бельгии, Голландии и Люксембурга.

Практически с уверенностью можно утверждать, что папа передал аналогичное предостережение и Осборну, перед которым он имел гораздо более четко выраженные обязательства, чем перед французским послом.

О том, насколько папу беспокоили вступление войны в более активную фазу и последствия этого для западных стран и сколь сильно он хотел предупредить их об опасности, видно из событий, произошедших накануне. В ходе частной аудиенции, которую папа дал 21 марта 1940 года Альфреду Мишлену, бизнес–менеджеру издательства «Ля Бон Пресс», выпускавшего католические журналы, Пий XII специально подчеркнул свою озабоченность в связи с возможным наступлением, поинтересовавшись, насколько сильна Франция с военной, политической и моральной точек зрения. Говоря о «вероятности» германского наступления, откладывание которого он всецело связал с усилиями оппозиции внутри германского Генштаба, Пий XII откровенно высказал свои опасения и беспокойство по поводу того, насколько сильным и эффективным может быть это наступление. Насколько Франция в целом готова к войне и насколько успешно она может выдержать ведущуюся сейчас «войну нервов» с учетом межпартийной борьбы, серьезных проблем в парламенте, внутренних склок и ссор, а также открытого столкновения различных мнений? Было очевидно, что понтифика беспокоило то, как скажется все вышеупомянутое на внутреннем единстве французского общества и его способности достойно выдержать то испытание, с которым, судя по всему, Франции вскоре придется столкнуться. Шарлеруа неверно понял сказанное папой; он не уловил в его словах предупреждения о грозящей серьезной опасности, а воспринял сказанное лишь как выражение симпатии и поддержки с его стороны по отношению к Франции, а также того, что папа твердо связывал свои надежды с победой союзников.

В Ватикане также росла озабоченность тем, что Италия может выступить в войне на стороне Германии. В роковой день 9 апреля 1940 года, когда Гитлер начал вторжение в Данию и Норвегию, монсеньор Монтини высказал Шарлеруа свою озабоченность в связи с возможным вовлечением Италии в войну и позволил себе высказать совет по поводу того, что союзники могли бы в этой связи предпринять, чтобы помешать развитию этой опасной тенденции. Муссолини, подчеркнул заместитель государственного секретаря Ватикана, одержим страхом, что в случае свержения Гитлера автоматически наступит и его очередь. Средства пропаганды Франции, отметил он, могли бы специально подчеркнуть, что судьбы двух диктаторов никоим образом не являются бесповоротно связанными.

В это же время и другие сигналы от германской оппозиции достигли Рима. Скорее всего, вскоре после 5 апреля, когда Браухич дал отрицательный ответ относительно «доклада Х», Мюллер пришел к Ляйберу очень расстроенным и подавленным. На вопросительный взгляд Ляйбера он мрачно ответил: «Все было готово. На днях я сидел за столом и ждал телефонного звонка. Но так и не дождался. Ответственным за все является генерал–полковник фон Браухич».

Даже двадцать лет спустя можно почувствовать то разочарование, которое тогда испытал отец Ляйбер. Разочарование папы навряд ли было меньшим. После стольких месяцев тревог и опасностей все оказалось напрасным, практический результат оказался абсолютно нулевым. Однако произошло событие, которое не допустило полного и окончательного разочарования в шансах на успех и породило новые надежды.

Таким событием стало сообщение о планируемом вторжении Гитлера в Данию и Норвегию. Оно породило надежды на то, что теперь ОКХ вмешается и предпримет активные действия и таким образом удастся вновь наполнить свежим ветром поникшие паруса сотрудничества с Ватиканом и восстановить его доверие к оппозиции. Необходимость восстановления подобного доверия в то время подтверждается и показаниями, правда из довольно сомнительного источника, которые совпали по времени с предостережением папы, которое он высказал Шарлеруа, предупредив о необходимости быть готовыми к серьезным испытаниям и отказаться от благодушия и каких бы то ни было радужных надежд. Таким свидетельством стали данные после войны показания бывшего агента гестапо Франца Зондреггера, который привел слова, якобы сказанные Шмидхубером в ходе допросов после его ареста нацистами. По словам Зондреггера, незадолго до Пасхи монсеньор Шёнхоффер связался со Шмидхубером, чтобы узнать, какие люди стоят за спиной Мюллера. Шёнхоффер якобы сказал, что в Ватикане и Лондоне существуют серьезные сомнения по поводу того, что Мюллер имел полномочия вести контакты, подобные тем, которые завершились в январе 1940 года. Когда события достигли желаемой точки, неожиданно воцарилось полное молчание, и от германской оппозиции нет «ни слуху ни духу»[200].

Между тем сообщения о предстоящем нападении на Данию и Норвегию были тщательно подготовлены и переданы таким образом, чтобы подтвердить и укрепить в глазах папы и английского правительства реальность существования оппозиции и того влияния, которым она обладала. Где–то во второй половине марта 1940 года Мюллер сообщил Каасу, Ляйберу и Шёнхофферу о том, что Гитлер принял решение напасть на Данию и Норвегию и что, по мнению группы Остера, это закончится для него крахом. Был выработан простой шифр для передачи дальнейшей более точной информации из Мюнхена. За несколько дней до 9 апреля (как можно заметить, это совпало с предостережениями, которые Остер передал Сасу и военным атташе Норвегии и Дании) последовал звонок в Рим; в ходе разговора Шёнхоффер задавал слишком много вопросов, чем несколько раз давал Мюллеру серьезный повод для беспокойства, что нам уже знакомо по телефонным разговорам Саса.

Неизвестно, что сделал папа с полученной информацией, однако сам факт ее получения произвел самое благоприятное впечатление на понтифика, о чем свидетельствует то, что он упомянул о данном факте в ходе разговора с монсеньором Тардини, состоявшегося месяц спустя.

Предостережения в мае 1940 года

Казалось бы, далеко не безосновательные надежды оппозиции на провал начала операции в Норвегии не сбылись, хотя даты его несколько раз менялись. После целой серии переносов сроков наступления Йодль 27 апреля 1940 года записал в своем дневнике: «Фюрер выразил намерение начать осуществление плана «Гельб» в интервале между 1 и 7 мая».

Прошлый опыт говорил о том, что возможны и дальнейшие отсрочки наступления. С другой стороны, в данное время года погодные условия были таковы, что требуемый для наступления благоприятный метеопрогноз на четыре–пять дней подряд мог быть дан в любой момент, причем было вполне вероятно, что он выпадет как раз на тот семидневный период, в течение которого Гитлер планировал начать наступление. Приближался последний и решающий момент, когда группа Остера—Бека могла выправить положение и восстановить доверие к себе в Ватикане и Лондоне, окончательно и ясно заявив, что попытки побудить генералов к активным действиям ни к чему не привели, что надежды на то, что наступление удастся предотвратить, больше нет и что Гитлер, судя по всему, нанесет удар в ближайшие дни. Некоторое время на Тирпиц–Уфер обсуждался вопрос, должен ли передать это заключительное сообщение Мюллер в ходе своей поездки в Рим, которая бы завершила ватиканские контакты. Подчеркивалось, что оппозиция должна была как–то компенсировать тот чрезмерный оптимизм, который она демонстрировала в начале и в ходе контактов и который привел лишь к благоприятному для Германии ответу со стороны англичан. И по соображениям моральной ответственности, и с точки зрения целесообразности существовала очевидная необходимость окончательно прояснить ситуацию. Вопрос был обсужден с Беком, после чего было решено, что Мюллер должен вновь ехать в Рим. По мнению Бека, в противном случае союзники могли прийти к выводу, что их вновь ввели в заблуждение нацистские агенты, как это было в Венло, на этот раз для того, чтобы ослабить их бдительность и подставить под удар Гитлера, не дав должным образом к нему подготовиться.

В таком случае, путь для переговоров с Западом стал бы закрыт для оппозиции навсегда.

Особенно важно для оппозиции было продемонстрировать категорическое осуждение ею планов нарушения нейтралитета Бельгии, Голландии и Люксембурга и подчеркнуть, что оппозиция не имеет с подобными планами ничего общего. Как рассказал Донаньи своей жене, позиция Бека была следующей: «Мы должны ясно показать, что не имеем с этим ничего общего. Мы должны быть готовы начать все сначала. Этим людям (Ватикану и англичанам) надо показать, что есть честная Германия, с которой они могут вести переговоры». Сам Донаньи сказал: «Мы должны оставаться с чистыми руками».

Многие детали того, как предупреждение о предстоящем наступлении достигло Рима в начале мая 1940 года, вероятно, до конца так никогда и не удастся прояснить. Бесконечные обсуждения этого вопроса с оставшимися в живых шестью главными участниками этих событий, состоявшихся в конце 50–х годов, так и не позволили прийти к единому мнению[201].

Практически точно установлено, что Мюллер отбыл из Берлина 29 апреля и прибыл в Рим 1 мая, причем от Мюнхена до Рима его сопровождал аббат Гофмейстер из Меттена.

Послание он передал папе через отца Ляйбера; оно было тщательно составлено на Тирпиц–Уфер на основе высказанных Беком соображений. Как вспоминает Мюллер, его основное содержание сводилось к следующему:

«Нельзя продолжать обсуждения, не имея шансов на успех. К сожалению, генералов не удалось убедить действовать (здесь в скобках говорилось о том, что, к несчастью, этому способствовал и успех норвежской авантюры, которая решительно осуждалась; также высказывалось негодующее осуждение предстоящего нападения на Бельгию, Голландию и Люксембург). Гитлер осуществит нападение, причем оно состоится в ближайшее время».

После встречи с Ляйбером Мюллер поспешил домой к главному аббату Нутсу и поведал ему о той угрозе, которая нависла над его страной, и о том, какая судьба ей уготована. Вечером 3 мая 1940 года они долго беседовали, и в ходе этой беседы баварец в деталях рассказал своему другу о сложившейся ситуации и о перспективах ее развития, как он их видел.

Мюллер вернулся в Германию 4 мая 1940 года, причем самолет сделал по пути короткую посадку в Венеции. Мюллер понимал, что он в серьезной опасности и должен сделать все, чтобы замести следы. В Венеции у него был знакомый таможенник, дружеского расположения которого он добился, делая ему небольшие подарки – сигары и зажигалки. Мюллер сумел получить у него официальную печать, которой должным образом и воспользовался: он поставил штамп в паспорт таким образом, что стало невозможно разобрать даты его прибытия в Италию и отбытия из нее.

Тем временем Гитлер приступил к непосредственной подготовке наступления; даты назначались и переносились все быстрее и чаще, так сказать, в рабочем порядке. 1 мая 1940 года он установил дату начала наступления на 5 мая, а 3, 4 и 5 мая переносил дату наступления на один день от предыдущего срока.

В совокупности все эти переносы привели Остера к убеждению, что, поскольку теперь сроки переносятся лишь на один день, то наступление действительно вот–вот начнется, и поэтому необходимо передать более детальное предупреждение в Рим, указав конкретную дату начала наступления. Мюллер, хотя он сам и не мог это вспомнить точно, 4–го и часть дня 5 мая был в Берлине и 5–го же вернулся в Мюнхен. Он только что вернулся из Рима, и не было смысла вновь посылать его туда, чтобы передать сообщение из нескольких слов, тем более что Шмидхубер как раз должен был туда отправиться. Мюллер поэтому передал Шмидхуберу небольшую записку для Ляйбера, в которой просто была указана дата наступления; это могло быть только 8 мая. В случае каких–либо изменений он должен был позвонить Шмидхуберу в гостиницу «Флора» и сообщить об этом, используя простой шифр: поскольку оба имели некоторое отношение к Эйденшинкбанку, было решено, что в телефонном разговоре будет названа дата заседания совета директоров, которая и будет означать дату начала наступления.

Как рассказывает Шмидхубер, он улетел в Рим 6 мая 1940 года и доставил записку отцу Ляйберу. В каждый из последующих двух дней, по его словам, ему звонил Мюллер и называл новые даты «собрания совета директоров».

Позднее отец Ляйбер засвидетельствовал, что он получил только изначально переданную записку, а потом одно сообщение с указанием измененной даты наступления.

Так примерно события, скорее всего, и развивались. Отец Ляйбер передал папе полученные им сведения о начале наступления. Он также сообщил об этом еще одному человеку, о чем подробнее будет рассказано ниже. Папа был, как всегда, сдержан и ни разу не сказал отцу Ляйберу, что он сделал с полученной информацией.

Понтифик, получивший предупреждение Мюллера 1 или 2 мая, действовал столь же быстро и решительно, как и год назад, когда согласился с просьбой оппозиции выступить в качестве посредника в контактах с англичанами.

Точность и достоверность предупреждения о вторжении в Норвегию стала решающим фактором в том, что папа немедленно воспринял новое предостережение как совершенно доподлинное. Он нисколько не сомневался, передавать ли предупреждение бельгийцам и голландцам; нарушение нейтралитета этих стран вызывало у него особое возмущение. В январе 1940 года он уже предпринимал соответствующие действия в ходе контактов с голландцами и бельгийцами, руководствуясь лишь чувством личной ответственности. И 3 мая 1940 года он распорядился отправить телеграммы с предупреждением об опасности нунциям Ватикана в Брюсселе и Гааге за подписью кардинала Маглионе. В обеих столицах сообщения, полученные от нунциев, усилили общее воздействие от аналогичной информации, полученной от других источников. Остро и напряженно обсуждался вопрос о том, насколько серьезна и велика реальная опасность; ответ на этот вопрос Гитлер дал своим вторжением.

Для того чтобы придать предостережениям еще больший вес, папа назначил 8 мая частную аудиенцию принцу и принцессе Пьемонта (кронпринцу Умберто и его жене, бельгийской принцессе Мари–Жозе) и в ходе беседы эмоционально раскрыл им степень опасности, которая нависла над их страной[202].

Более трудным и, безусловно, более важным был вопрос об информировании западных держав. Когда папа перед Пасхой в общих чертах предупредил их об опасности, это могло быть воспринято как его отказ от тех более конкретных и явных обязательств, то есть как всего лишь выражение общей поддержки союзников, которые он взял на себя, согласившись быть посредником в контактах англичан с оппозицией. Поэтому новое, более детальное и подробное предупреждение о наступлении могло бы выглядеть излишним и не отвечающим требованиям обстановки.

О том, с каким трудом папе далось это решение, говорит тот факт, что он принял его лишь четыре дня спустя после направления предостережений в Бельгию и Голландию. С другой стороны, он, очевидно, чувствовал, что, поскольку в целом западные страны уже предупреждены об опасности, информация о конкретном сроке наступления могла бы быть для них полезна. Он вновь взял личную ответственность на себя, не считаясь с возможными осложнениями. Его решение является своего рода ответом на те обвинения, которые искажают мотивы его согласия стать посредником между оппозицией и западными державами. Иногда это объясняется как попытка завершить «гражданскую войну» внутри христианского (капиталистического) мира и направить всю высвободившуюся энергию агрессии против Советского Союза[203].

Если так называемое «вмешательство» папы было вызвано именно этим, то для него не было никакого смысла продолжать «вмешиваться» после того, как стало ясно, что нападения Германии на западные страны избежать не удастся. Тот курс действий, который папа для себя наметил, объясняется только тем, что именно таким образом, руководствуясь разумом и моральными обязательствами, он, по его мнению, мог принести наибольшую пользу церкви и всему человечеству, действуя в их высших интересах.

Предостережения, которые папа направил Франции и Англии, не были, как в марте, переданы им лично. Вероятно, это было вызвано тем, что послы западных стран привлекали к себе большое внимание и постоянно находились под наблюдением, поэтому незаметно встретиться с ними было практически невозможно. Во всяком случае, для этих целей папа выбрал посредника, к которому испытывал особое расположение и доверие и с которым у него были гораздо более доверительные отношения, чем с кардиналом Маглионе[204].

Всего за несколько недель до этого французский посол охарактеризовал этого посредника как «сотрудника папы, которому он больше всех доверяет, и как самого выдающегося священнослужителя из всех, кто служит в секретариате Ватикана».

Этим человеком являлся заместитель государственного секретаря Ватикана по текущим вопросам Джованни Батиста Монтини, в будущем папа Павел VI. Таким образом, он стал еще одним лицом, помимо отца Ляйбера и монсеньора Кааса, из тех немногих в Ватикане, кто был посвящен в эти вопросы.

Во вторник 8 мая 1940 года монсеньор Монтини передал эти чрезвычайно важные предупреждения по отдельности Осборну и представителю французского посольства Жану Ривьеру. Он сообщил, что спустя неделю германские вооруженные силы вторгнутся в Бельгию, Голландию и Люксембург, а также, возможно, и в Швейцарию. Он также сообщил о том, как видятся некоторые детали осуществления этой операции; в частности, обязательно нужно учесть, что, по имеющимся данным, будут произведены: выброска десанта в тыл оборонительных линий, уничтожение оборонительных и иных сооружений и повреждение линий связи.

Между тем предупреждение из Рима в Брюссель пришло и еще по одному открывшемуся независимому каналу. После разговора с папой отец Ляйбер сообщил об этой судьбоносной информации, полученной им из Берлина, своему бельгийскому коллеге по Григорианскому университету, преподобному Теодору Монненсу, члену Общества иезуитов. Как и мог ожидать Ляйбер, Монненс, получив эти важные сведения, сразу же направился к бельгийскому послу Ньювенхайзу, однако тот, услышав, что информация получена от источника в Берлине, в ответ скептически и с явным раздражением сказал: «Никакой немец не пошел бы на такое».

В то же время Ньювенхайз, все–таки пребывавший в сомнениях, испытал настоящий шок, когда практически сразу же получил аналогичные предупреждения от еще одного, куда более надежного и внушительного источника, коим был главный аббат Премонтезианского ордена. На этот раз посол отнесся к сообщению со всей серьезностью и отправил 2 мая 1940 года шифротелеграмму в министерство иностранных дел Бельгии:

«Я получил информацию от того же источника, который сообщил мне сведения, изложенные в донесении от 13 ноября 1939 года, что вопрос об агрессии в отношении Бельгии и Голландии уже окончательно решен и что она осуществится на следующей неделе. Автор этой информации, которого нунций характеризует как заслуживающего всяческого доверия, попросил (нашего) соотечественника донести ее до сведения своего правительства. Он также сообщил, что вопрос о вступлении в ближайшее время в войну Италии практически решен. У французского посольства нет никаких сведений на этот счет. Исходите из того, что я передаю эту информацию, не имея возможности ее проверить; возможно самое неожиданное развитие событий. Ньювенхайз».

3 мая 1940 года в ответе на эту телеграмму, которая на день предвосхитила предостережение папы, Брюссель потребовал более подробной информации. Соответственно, посол попросил Нутса расспросить своего информатора обо всем поподробнее. В тот же вечер Нутс несколько часов беседовал с Мюллером, и на основе полученной информации Ньювенхайз на следующий день отправил в Брюссель более подробную телеграмму. Вот ее текст:

«В ответ на вашу телеграмму под номером 3 сообщаю следующее. В моей телеграмме я не высказываю свое мнение, а передаю информацию, полученную нашим соотечественником от человека, который, судя по всему, получил ее из немецкого Генерального штаба, представителем которого он себя называет. Этот человек покинул Берлин 29 апреля и прибыл в Рим 1 мая; в пятницу вечером (3 мая) он вновь несколько часов беседовал с нашим соотечественником, которому подтвердил, что канцлер бесповоротно решил вторгнуться в Голландию и Бельгию и что сигнал к началу вторжения последует очень скоро, причем, как и в случае с Данией, объявления войны не будет. Он также добавил, что война будет вестись всеми средствами: с использованием газа, бактерий и повального грабежа, включая захват депозитных средств, хранящихся в банках, в том числе в банковских сейфах. Мотивы, по которым этот человек сообщил эту информацию, определить невозможно. Либо же он предал свою страну и действует в наших интересах, либо он действует по заданию Германии; в первом случае он преданный нам человек и, таким образом, предатель; однако нельзя исключать, что, действуя таким образом, он вводит в заблуждение нашего соотечественника, чтобы скрыть настоящую цель своей миссии. Тут следует задаться вопросом, не преследует ли он, передавая последнюю часть информации, цель осуществить запугивание, делая акцент на ужасы, связанные с вторжением. Также может быть, что он хочет отвлечь наше внимание от действительного направления главного удара, который планируется нанести не по нашей стране, а на юго–восточном направлении, поскольку, вероятно, канцлер Германии счел, что настал момент померяться силами со своим самым грозным противником, и считает более для себя выгодным нанести удар по линии французских укреплений. Согласно другой поступившей от него информации, Италия должна вскоре вступить в войну. Насколько я могу судить по международным аспектам, связанным с этим вопросом, трудно предположить, что подобное действительно вскоре произойдет. С учетом характера данной информации я счел полезным сообщить ее вам, даже несмотря на невозможность проверить ее достоверность. Ньювенхайз».

Очевидно, что Ньювенхайз уклонялся от прямого ответа, не желая определенно высказывать свое суждение по поводу ситуации, которая могла развиваться в разных направлениях. Его мнение, что человек, предоставивший эту информацию, был либо предатель, либо провокатор, является весьма характерным для общего отношения к германской оппозиции со стороны официальных кругов других стран. Ограниченному и явно обладающему весьма узким кругозором послу было невдомек, что человек, о котором он говорил, мог руководствоваться в своих действиях более высокими и благородными мотивами.

Нутс не ограничился только информированием посла своей страны в Ватикане. Он сообщил обо всем завуалированным языком аббату своего родного монастыря в Тонгерло, а тот, в свою очередь, довел информацию до сведения как МИДа Бельгии, так и церковных кругов, в частности представителей Общества иезуитов в Брюсселе. Последние отнеслись к полученной информации куда менее скептически, чем представители официальных государственных структур, и немедленно уничтожили множество секретных материалов, благодаря чему избавили себя от многих проблем и неприятностей, когда три недели спустя в бельгийской столице появились представители СД и немедленно приступили к тщательнейшему изучению всех документов, которые им удалось захватить.

По мере того как кампания на Западе приносила Германии все новые и новые победы, а Италия продолжала все более и более вставать на пагубный для нее курс, втянувшись в войну на стороне Гитлера, в Вечном городе нарастали волнение и тревога по поводу всех и всего, что было так или иначе связано с ватиканскими контактами. Из труб в небо над Римом поднимался дым от сжигаемых документов. Наибольшая нервозность ощущалась в руководящих кругах Общества иезуитов, которые всегда были против того, чтобы отец Ляйбер играл ключевую роль в ходе контактов. Высший руководитель общества Ледочевский, который продолжал пристально следить за событиями, в сильном волнении пришел к Нутсу. «Улетайте, улетайте скорее!» – настаивал он. Ледочевский рассказал, что Монненса удалось благополучно «убрать из виду», отправив в далекое Конго, где тому ранее уже приходилось работать[205].

Однако главный аббат премонтезианцев не позволил своему коллеге убедить себя обратиться в паническое бегство и продолжал оставаться на своем посту в течение всей войны, несмотря на то что позднее он дважды становился главной мишенью тех претензий, которые немцы направляли Ватикану. В то же время предостережения Ледочевского оказались отнюдь не пустым звуком. До тех пор пока обстановка в Риме не разрядилась, Нутсу и тем немногим, кто был посвящен в ватиканские контакты, пришлось пережить немало моментов, когда им грозила очень серьезная опасность.

«Бурые птицы» – зловещие предвестники беды

В первые недели после начала военной кампании на Западе на Тирпиц–Уфер царили мрачное уныние и напряженность. Время от времени сюда доходили отголоски событий в Риме, произошедших в начале мая. Мюллер, выполнив задание оппозиции, лишь формально продолжал оставаться на службе в абвере и уехал из Берлина в Мюнхен, где занимался своими делами. Именно сюда поступил ему в середине июня 1940 года тревожный звонок от Донаньи через специальную абверовскую «сеть А», которая гарантировала защиту от «прослушки». Донаньи сказал, что Мюллеру нужно срочно приехать в Берлин, но при этом, чтобы не привлекать внимания, он не должен был воспользоваться поездом или самолетом.

По тону звонка Мюллер понял, что надвигается катастрофа. С тяжелым сердцем позвонил он своему другу Нехёслеру и договорился срочно встретиться с ним в знаменитом мюнхенском Английском парке. Во время встречи он сказал, что с ним, судя во всему, все кончено, и попросил священника позаботиться о будущем его дочери. Его жена, у которой до замужества с ним был опыт работы в офисе, сможет как–то устроиться, а вот дочери «осужденного изменника» без помощи и поддержки его друзей придется очень трудно.

Устроив, как смог, свои личные дела, Мюллер отправился на машине в Берлин; за рулем был его товарищ по абверу капитан Икрат, который сочувствовал Сопротивлению. Приехав в Берлин, Мюллер направился, согласно полученным инструкциям, прямо к Остеру домой, где застал руководителя абверовской оппозиционной группы действий в состоянии тягостной озабоченности и напряжения. Остер сказал, что они оба замараны по уши, и никто не может сказать, что теперь произойдет. Ясно одно, что каждый из них должен разбираться с возникшей ситуацией сам и пытаться найти наилучший выход, памятуя при этом о взятых ранее на себя взаимных обязательствах, что если кому–то из них будет суждено отправиться на виселицу, он последует туда один, не выдав товарищей. А теперь, сказал Остер, Мюллер должен срочно встретиться с Канарисом, который проинформирует его о происходящем.

По–прежнему заинтригованный и ничуть не успокоенный услышанным, Мюллер направился на Тирпиц–Уфер, где застал Канариса, который уже собирался уходить на ежедневное служебное совещание. Говоря почти шепотом и фамильярно обращаясь к Мюллеру на «ты», что было характерно для адмирала, когда тот сильно волновался, Канарис выпалил: «Бурые птицы! Ты видел бурых птиц?» Мюллер отрицательно качнул головой, и тогда Канарис направил его к Донаньи, чтобы он изучил ситуацию и подумал над тем, что делать, пока Канарис будет на совещании.

Несколько лет назад Геринг создал «Исследовательский центр», который представлял собой «черный ящик», или центр по перехвату и расшифровке информации. Сообщения, передаваемые иностранным правительствам, перехватывались, расшифровывались, а затем направлялись тем ведомствам и подразделениям в Берлине, которых данная информация касалась. Поскольку текст перехваченных сообщений печатался на коричнево–бурой гербовой бумаге с изображением официального герба рейха – орла, держащего свастику, в абвере их насмешливо называли «бурыми птицами».

В данном случае среди расшифрованных телеграмм оказались два послания Ньювенхайза – от 2 и 4 мая 1940 года[206].

Мюллер, крайне взволнованный и обеспокоенный, все еще вчитывался в донесение, в котором он характеризовался либо как предатель, либо как провокатор, когда вошел Канарис, вернувшийся с закончившегося совещания. Адмирал спросил: «Это о тебе?» «Адмирал, – последовал ответ, – я не могу сказать с уверенностью; может быть, да, а может быть, и нет». Хладнокровие Мюллера произвело впечатление на Канариса, который положил руку ему на плечо и, улыбаясь, сказал: «Наш непоколебимый колосс в бурном вихре событий». Затем, демонстрируя свое уважение к договоренности между ним и Мюллером о том, что последний не будет получать никаких команд по служебной линии, Канарис спросил: «А ты готов получить мой приказ и выполнить его?» Мюллер ответил на это, что все зависит от того, что это за приказ. «В таком случае, я приказываю вам, – Канарис перешел на официальный тон, – отправиться в Рим со специальным заданием расследовать обстоятельства произошедшей там утечки информации». Ехать нужно немедленно; из Берлина следует позвонить в Мюнхен, чтобы необходимый дополнительный багаж был доставлен прямо в мюнхенский аэропорт. Как только самолет поднимется в воздух, Канарис даст приказ «вести» Мюллера на всех пунктах пересечения границы с Италией. «Я должен позаботиться о том, чтобы на это не наложил свою лапу Гейдрих», – сказал он. В Риме Мюллер должен пойти в отделение абвера, штаб–квартира которого располагалась в том же здании, что и военное министерство Италии; возглавлял отделение полковник Гельферих, который обеспечивал связь абвера с вооруженными силами Италии. Гельферих будет предупрежден о приезде Мюллера и о том, что он пребывает в статусе особого уполномоченного. А такой статус позволял его обладателю давать поручения и тем, кто был выше его по рангу. Все «расследование», таким образом, будет сосредоточенно в руках Мюллера.

Старый лис Вильгельм Канарис, непревзойденный мастер перемешивать правду с вымыслом, вновь пришел на помощь чрезмерно активной группе Остера, когда ее члены оказались в крайне опасной ситуации. Назначение Мюллера «надзирателем за самим собой», как он охарактеризовал свое положение Нехёслеру, было поистине гениальным ходом со стороны адмирала. Теперь Канарису оставалось только заверить фюрера, который находился в сильнейшем раздражении и яростно требовал немедленно и самым тщательным образом выяснить, как и почему в Риме произошла утечка, что он нашел идеально подходящего для выполнения этого задания человека, каковым является один из его лучших агентов Йозеф Мюллер, обладающий прекрасными связями и контактами в Ватикане[207].

Группа Остера отнюдь не была настроена благодушно относительно того, какой может, в конце концов, оказаться реакция Канариса на все происходящее. Им было хорошо известно, что он крайне серьезно относился к вещам, которые, по его мнению, могли характеризоваться как национальная измена. Очевидно, что в данном случае Канарис отодвинул на второй план все подобные соображения и просто решил помочь своим друзьям, попавшим в беду. Также, вероятно, он чисто инстинктивно решил ответить на раззадоривший его вызов со стороны СД и не дать возможности своим конкурентам одержать верх в данном вопросе.

Итак, Мюллер вновь отправился в Рим; на этот раз у него были полномочия использовать все возможности, имевшиеся в распоряжении у местного отделения абвера для выполнения поставленной перед ним задачи – провести «расследование» в отношении самого себя. В первую очередь он проинформировал обо всем отца Ляйбера. Бельгийского посла, отметил Мюллер, следует убедить немедленно укрыться на какое–то время в Ватикане, где его «достать» будет не так–то просто. Донаньи сообщил, что, по слухам, посол обладал склонностью к гомосексуализму и что поэтому СД немедленно этим воспользуется, подослав к нему соответствующих людей для работы с ним. Однако в данном случае произошла ошибка, поскольку, как объяснил Нутс, гомосексуальными наклонностями обладал не бельгийский посол в Ватикане, а один из высокопоставленных сотрудников бельгийского посольства в Италии; агенты СД вскоре убедились, что вышли не на того человека. Мюллер и Ляйбер были согласны в том, что необходимо отвести внимание от той роли, которую в передаче информации бельгийцам играл Нутс. Было решено, что теперь Мюллер будет посещать дом главного аббата только после того, как стемнеет.

Затем Мюллер отправился в отделение абвера и первым делом попросил полковника Гельфериха предоставить ему папку с уже собранными материалами по вопросу об утечке. Мюллер вздохнул облегченно, убедившись, что среди собранных материалов не было ничего, что могло бы заставить его волноваться. Стремясь убить одним выстрелом несколько зайцев, он попросил и получил список агентов абвера и (насколько это было известно Гельфериху) СД, которые работали в Ватикане. Наконец, зная, что его друзья сидят как на иголках и ждут от него вестей, а также желая показать Гельфериху важность и значимость своей миссии, Мюллер прямо в присутствии полковника позвонил по «сети А» Канарису и сказал, что его работа идет успешно и что у него была «весьма удовлетворительная» беседа с руководителем римского отделения абвера. К счастью, Гельферих оказался человеком довольно беззаботным, который был только рад тому, что с него снята часть обязанностей, и поэтому у него не вызвал подозрений или «профессиональной ревности» тот факт, что в данный вопрос вмешался и стал им заниматься непосредственно Берлин.

Вечером того же дня Мюллер вновь встретился с Ляйбером и передал ему буквально с неба упавший ему в руки список агентов абвера и СД, после чего посетил Нутса и просто умолял его какое–то время никуда не выходить из дому. На следующий день рано утром Мюллера вновь можно было увидеть в Григорианском университете, где он встретился с буквально сияющим Ляйбером. «Доктор, на меня снизошло озарение, – сказал священник, глаза которого буквально светились от радости. – Один из наших святых отцов, бельгиец, уехал в Конго и сейчас находится вне досягаемости. Почему бы не связать все с ним и всучить СД историю о том, что именно он и является тем «соотечественником», который передал информацию бельгийскому послу и на которого Ньювенхайз ссылался в двух своих телеграммах? Таким образом, мы отвлечем внимание от Нутса и отведем от него подозрения». За обликом этого строгого и подчас сурового иезуита явно скрывался маленький шалунишка.

Теперь оставалось закрыть другую сторону проблемы – из чьих «первых рук» информация попала в Рим? Тут в дело вступил Нутс, который показал себя не менее находчивым, чем его коллеги–священнослужители. С его помощью Мюллер состряпал историю, которая во многом выглядела очень правдоподобно. Всем было хорошо известно, с каким презрением и отвращением Гиммлер относился к Риббентропу; также все хорошо знали и о том, что Гиммлер испытывал открытую неприязнь к Чиано. Итальянский министр иностранных дел был знаменит своим обширным кругом информаторов, которых он имел в светском обществе Рима и которыми буквально кишели все места в городе, где проводились светские приемы, вечеринки и коктейли. Вот этой сети осведомителей и можно было приписать выуживание информации из окружения Риббентропа. Затем можно сказать, что Чиано передал информацию кронпринцессе Мари–Жозе; как мы знаем, именно это Чиано проделал в январе 1940 года.

Таким образом, в этой истории правда и вымысел были перемешаны таким образом, что различить их было невозможно; причем полностью были учтены те настроения и предрассудки, которые действительно существовали в СС. Конечно, следовало соблюдать повышенную бдительность и осторожность. Гиммлер лично проявлял большой интерес к тому, как ведется в СД расследование вопроса об утечке. К счастью для оппозиции, это расследование велось весьма неуклюже, а при изучении списка людей, пересекавших границу, фамилия Мюллера практически не привлекла никакого внимания. Была предпринята попытка выйти на Ньювенхайза через посредника, однако она не дала никаких результатов. Наибольшее подозрение вызвало то откровенное любопытство, которое проявляли к расследованию СД в абвере. Канарис постоянно расспрашивал, как оно движется, но, поскольку он сам ничего не сообщал о ходе расследования, ведущегося абвером, то Гейдрих приказал, чтобы вся информация по расследованию СД направлялась исключительно лично ему. Поскольку Гейдрих этой информацией впоследствии с абвером не делился, то расследование по линии обоих ведомств шло параллельно, и в одном ведомстве не знали о том, как оно идет в другом.

Казалось, на Тирпиц–Уфер удалось преодолеть очередной кризис, самый опасный из всех, когда–либо случавшихся; однако ситуация по–прежнему оставалась напряженной и шаткой, несмотря на то что Мюллеру удалось искусно замести следы в Риме. В Берлине же пришлось пережить еще ряд неприятных и волнительных моментов, прежде чем обстановка в связи с делом «бурых птиц» окончательно успокоилась и опасность сошла на нет.

Не имеющий никакого отношения к политике, офицер третьего отдела абвера (занимавшегося контрразведкой) полковник Роледер был одним из тех немногих, кто знал о перехваченных сообщениях. Движимый желанием найти преступника, он пошел простым путем: самым тщательным образом изучил список лиц, состоящий примерно из сорока человек, которые пересекали границу Италии в тот период времени. В этом списке он обнаружил фамилию Мюллера, о котором ему было известно, что тот работает с Остером.

Отложив этот факт временно в сторону, Роледер дал задание своим агентам за рубежом сообщать ему любую информацию, которая могла бы пролить свет на произошедшую в Риме утечку. Однажды руководитель отделения абвера в Стокгольме полковник Вагнер сообщил ему, что новообращенный еврей по фамилии Ашер утверждает, что у него есть контакты с высокопоставленными лицами в Ватикане, и считает, что может быть полезным Германии, если она намеревается «запустить пробные шары» через Ватикан относительно заключения мира. Вагнер предложил использовать этого человека для проведения расследования, связанного с утечкой, непосредственно в Риме. Ашера пригласили в Берлин. Он произвел на Роледера самое неприятное и отталкивающее впечатление; в то же время Роледер обратил внимание на то, что тот, безусловно, умен. Взвесив все за и против, полковник счел кандидатуру Ашера приемлемой и решил поручить ему провести расследование. Вскоре Ашер, получив соответствующую сумму денег, был уже на пути в Рим[208].

Две недели спустя Ашер вернулся и представил Роледеру доклад о проделанной работе, который, по словам полковника, «логически убедительно и окончательно» указывал на то, что «злодеем», виновным в утечке, может быть только Мюллер. К докладу прилагался внушительный и впечатляющий список «информаторов», которые якобы были использованы Мюллером. Список включал имена священнослужителей из Милана и Генуи, а также третье по занимаемому посту лицо в Ватикане, с которым якобы общался отец Ляйбер. Вооружившись всей этой информацией, Роледер направился к Остеру, которого он застал беседующим с Донаньи. Выслушав его, оба были крайне взволнованы; Остер настаивал на том, что все утверждения Ашера являются полной чушью и инспирированы конкурирующей группировкой в Ватикане, которая пытается таким образом очернить Мюллера и его друзей. Видя, что прийти к согласию не удается, все трое направились к Канарису. Адмирал, по словам Роледера, «под влиянием Остера» заявил, что он считает представленные материалы «неубедительными» и откладывает принятие решения по этому вопросу.

Возникла ситуация, где лисья хитрость уже не действовала. Только прямой приказ мог заставить замолчать низшего по званию Роледера. Мюллера вновь вызвали в Берлин, где с ним на этот раз долго беседовал Донаньи; их беседа происходила в одном из общественных мест рядом с железнодорожным вокзалом. Донаньи показал Мюллеру доклад Ашера и те обвинения, которые Роледер выдвинул против Мюллера на основании этого доклада.

Необходимо, чтобы в досье по этому вопросу был документ, опровергающий подобные обвинения; также, подчеркнул Донаньи, некоторое время Мюллеру не следует появляться на Тирпиц–Уфер. Баварец отправился к своему другу, адвокату Максу Дорну, который был ему многим обязан, и в его офисе надиктовал Дорну ответ на все обвинения, который адвокат сам же напечатал на машинке, после чего этот документ был своевременно передан Канарису.

Канарис вызвал Роледера – это произошло спустя три дня после их последней встречи – и сказал ему, что, всесторонне изучив данный вопрос, он пришел к выводу, что его следует закрыть, а от Ашера избавиться. Полковник протестовал против этого, особо подчеркивая то, что Остер по–прежнему продолжает работать с Мюллером; Роледер и представить себе не мог, что Остер является организатором всего этого дела; он думал, что Мюллер предпринимал все по своей собственной инициативе. Так как адмирал продолжал настаивать на своем, Роледеру не оставалось ничего иного, как подчиниться.

Таким образом, непосредственная угроза миновала, а с ней и повод для Гитлера отомстить Ватикану, что он мог сделать в то время весьма эффективно, поскольку руки у него были тогда развязаны, как никогда до или после этого. 22 сентября 1944 года подчинявшиеся Кальтенбруннеру следователи СД, ведшие дело об «июльском заговоре», наткнулись в Цоссене на неприметный сейф, содержавший массу документов, хранившихся в личном архиве Донаньи, включая «доклад Х» и множество других подобных материалов, на основании которых можно было выдвинуть обвинения в серьезных государственных преступлениях. Однако подходящее время для удара по Ватикану уже прошло, было поздно как потребовать от Святого престола подробных объяснений, так и предпринять в его отношении какие–либо репрессивные меры. Четырьмя месяцами ранее Рим был уже занят союзными войсками, и обстановка была неподходящей как для каких–либо «карательных» мер в отношении Ватикана, так и для аналогичных действий по отношению к церкви внутри самой Германии.

Ватиканские контакты: краткий обзор и некоторые итоги

Такова история ватиканских контактов 1939—1940 годов и их ближайших последствий. То, в каком свете Пий XII предстает в ходе этих событий, является практически беспрецедентным в истории папства; по крайней мере, подобные аналоги найти очень сложно. Он рискнул и проиграл. Однако на этот риск, как бы он ни был велик как для церкви, так и для него самого, он пошел ради самого великого дела – всеобщего мира. После того как союзники вошли в Рим в 1944 году, один английский официальный деятель сказал отцу Ляйберу: «В своих усилиях добиться мира Пий XII вышел за рамки возможного для папы».

Понтифик был по натуре сдержан и даже несколько стеснителен и застенчив. Всегда, когда это было возможно, он занимал примиряющую позицию, стараясь сдержать конфликт, что, в частности, видно из его высказываний в адрес германского посла во время новогоднего праздника 1940 года. Простое изучение сохранившихся документов времен его папства (Пий XII уничтожил лишь те, которые носили сугубо личный характер) не позволяет по справедливости оценить ту твердость, на которую он был способен и которую проявил, сталкиваясь с некоторыми проблемами в отношениях Ватикана с Третьим рейхом. Сохранившиеся документы не дают представления также и о том, какие чувства он лично испытывал в то судьбоносное время. Об этих чувствах можно судить лишь по тем замечаниям, которые он сделал, когда давал согласие отцу Ляйберу выступить в роли посредника между германской оппозицией и Англией, и особенно тогда, когда предпринял секретные шаги по предостережению Бельгии и Голландии, а также после 10 мая 1940 года, которые стали достоянием гласности. Когда рано утром он узнал о начале вторжения, он немедленно потребовал подготовить протест в связи с агрессией нацистов против нейтральных стран. Кардинал Маглионе подготовил соответствующее краткое заявление, которое он предложил напечатать за подписью папы в этот же вечер в «Обсерваторе Романо». Пий XII с ходу отверг это предложение, подчеркнув, что для сложившейся ситуации написанное заявление не подходит. Такую же точку зрения он вновь высказал, когда Маглионе подготовил проект письма папы, которое также должно было быть напечатано в ватиканском печатном органе. Было уже восемь вечера, и нужно было срочно принимать решение. И папа решился на более смелый и прямой шаг, написав послания с выражением симпатии всем трем подвергшимся агрессии государствам – Бельгии, Голландии и Люксембургу. Эти послания он написал сам и собственноручно напечатал их на своей пишущей машинке. Поскольку было уже поздно, он не стал дожидаться, когда под этими посланиями поставит свою подпись также и Маглионе, а подписался и за себя, и за него.

Каждое из трех посланий содержало не только выражение симпатии, но также и слова, означавшие резкую критику жестоких и неправедных деяний агрессора. Неизвестно, подтолкнули ли его к этому оппозиционные силы Берлина, или это была его собственная инициатива, но 13 мая 1940 года Муссолини предпринял откровенную попытку запугать папу. В ходе прощальной аудиенции папы с итальянским послом Дино Альфиери, покидавшим пост посла в Ватикане и отправлявшимся на работу послом Италии в Берлине, их беседа приняла серьезный и явно угрожающий тон. Посол заявил, что в этих трех телеграммах дуче увидел «повод для серьезного недовольства», расценив их как «выпад против его политики». Альфиери отметил, что в фашистских кругах наблюдаются напряженность, раздражение и взбудораженность, и там «даже не исключают того, что может произойти нечто очень серьезное». В ответ на эту откровенно бандитскую угрозу по отношению к Ватикану Пий XII спокойно заметил, что он не боится ни концлагеря, ни того, что может попасть в руки врагов. «Мы не испугались, когда на Нас впервые навели пистолет, – заверил он своего гостя, – и Мы не испугаемся и во второй раз». Есть ситуации, сказал он, когда папа просто не имеет права молчать. Альфиери нечего было на это ответить.

Контакты в Риме в том или ином виде продолжались вплоть до ареста Мюллера в апреле 1943 года. Однако это уже был лишь простой обмен мнениями между товарищами Мюллера по группе Остера, такими как Донаньи или Бонхоффер, и друзьями баварца в Вечном городе. Ватиканские контакты в действительном смысле этого слова завершились в январе 1940 года. Подтверждая это, отец Ляйбер всегда говорил, что «готов позволить себя сжечь», чтобы доказать, что это правда. В ходе общения они с папой больше никогда не касались этой темы.

Она была источником далеко не самых приятных воспоминаний для них обоих.

Хотя папа и был глубоко разочарован, он не таил обиды на оппозицию за то, что она способствовала появлению у него слишком завышенных ожиданий, которые не осуществились, а в результате и церковь, и он сам оказались перед лицом серьезной угрозы. Вероятно, этому способствовала целая серия в точности сбывшихся предостережений, которые направлялись ему лично, о чем можно судить из записки, написанной рукой Тардини, которая была обнаружена в архивах Ватикана в 1966 году. Будучи абсолютно не в курсе ватиканских контактов, Тардини обратил внимание папы 9 мая 1940 года на сообщение, переданное накануне американской сетью радиовещания Си–би–эс. В этом сообщении говорилось, что итальянская кронпринцесса после визита в Ватикан написала своей бельгийской подруге письмо, в котором предупредила ее о предстоящем вторжении. Когда Тардини спросил папу, может ли это сообщение быть верным, тот ответил утвердительно, подчеркнув, что информация получена от антинацистского источника и он уверен в ее точности, поскольку переданное ранее предупреждение относительно Скандинавии полностью сбылось[209].

Еще больший интерес представляет дополнение, сделанное Тардини к этой же записке в 1946 году. Тогда Тардини напомнил папе об их разговоре в мае 1940 года, и Пий XII сказал, что он все очень хорошо помнит, тем более что тот же источник еще раз принес очень большую пользу, предоставив информацию о планах нападения на Советский Союз[210].

Источником, предоставившим информацию, сказал папа, был Канарис.

Ясно, что те люди, с которыми Мюллер вел переговоры в Риме, имели весьма смутное представление о структуре той группы, с которой он был связан. Безусловно, до них время от времени доходила информация о том, что он являлся поистине ангелом–хранителем оппозиции, однако им ничего не было известно о той исключительно важной роли, которую играл в ее деятельности Остер. Было бы, конечно, уж слишком ожидать от партнеров Мюллера в Риме осведомленности во всех тонкостях и деталях сложных взаимоотношений на Тирпиц–Уфер или же всестороннего понимания такой уникальной личности, как Канарис, и его роли в деятельности оппозиции. Отец Ляйбер подтвердил, что он заверял папу в том, что предупреждения в конечном итоге исходят от Канариса, и уже сам факт, что они ассоциировались с этой легендарной фигурой, делал их еще более весомыми и внушающими доверие.

Таким образом, Пий XII сохранил благосклонное и уважительное отношение к людям, которые хотя и не добились успеха, но его самого не подвели. Когда после войны папа впервые, во время частной встречи, увидел Йозефа Мюллера, чудом оставшегося в живых, он обнял его и заверил, что молился за него каждый день, как только узнал об его аресте. «Нам пришлось противостоять дьявольским силам», – сказал папа.

После весны 1940 года папа уже больше не брал на себя обязательств перед германской оппозицией.

Заключение

Оглядываясь на второй раунд

История второго раунда сопротивления Гитлеру внутри Германии свидетельствует о том, что в основе противостояния оппозиции и Третьего рейха лежали глубинные причины. Вне всякого сомнения, и это еще более явно проявилось в более поздних раундах, сторонники оппозиции рассматривали свою борьбу как последний шанс спасти страну от катастрофы, и именно это придавало им силы. Однако фактор целесообразности, при всей его важности, занимал отнюдь не первое место в сердцах и умах участников Сопротивления, хотя именно к целесообразности они нередко и взывали. Те, к кому участники Сопротивления обращались, добиваясь от них более активных действий, были, увы, куда менее восприимчивыми к порыву высоких чувств и помыслов, чем их «агитаторы», которые в своей борьбе в первую очередь руководствовались именно этим.

В 1939 году всех противников режима, безусловно, объединяло противодействие агрессивной внешней политике Гитлера. И в данном случае этому совсем не мешал тот факт, что большинство тех, кто задавал тон в оппозиции в 1939– 1940 годах, были настроены на решительное отстаивание национальных интересов страны и являлись одними из самых ярых критиков Версальского мирного договора, навязанного Германии в 1919 году. События середины 30–х годов убедили таких людей, как Герделер, что разумные цели, необходимые для успешного национального развития, вполне достижимы дипломатическими методами. Они не испытывали ни малейшей симпатии к разглагольствованиям Гитлера о расовом превосходстве и жизненном пространстве и хорошо понимали, что политика, базирующаяся на подобной основе, приведет лишь к череде сменяющих друг друга войн и в конце концов к национальной катастрофе.

Оппозиция считала политику Гитлера не просто твердолобой и циничной (так называемой «реальной политикой»), она была убеждена, что в основе своей эта политика являлась абсолютно нереалистичной и самоуничтожающей и в конце концов была обречена на поражение. Однако соображения разумности и целесообразности не должны закрывать от нас тот факт, что оппозиция испытывала абсолютно искреннее негодование и отвращение к преступной политике нацистского диктатора именно с моральной точки зрения; это было главной причиной полного неприятия ею подобной политики. В те месяцы самым популярным и часто употребляемым термином, которым хотели подчеркнуть противостояние с Третьим рейхом и нежелание иметь с ним ничего общего, был термин «честная Германия». Именно его наиболее часто употреблял в ходе контактов в Риме Йозеф Мюллер, говоря о тех, кого он представляет, и подчеркивая категорическое неприятие оппозицией планов в отношении нейтральных европейских стран. Своим друзьям в Риме Мюллер никогда не говорил, что он представляет «военную оппозицию», он всегда подчеркивал, что представляет «честную Германию», считая подобную характеристику наиболее точной и актуальной.

Льюис Нэмир характеризовал цели оппозиции совершенно противоположным образом. «Главная цель оппозиции, – пишет он, – состояла в том, чтобы обеспечить победу Германии; побочная – чтобы подстраховаться на случай поражения». Подобная точка зрения умышленно занижает уровень противостояния оппозиции и нацистского режима и сводит этот конфликт к столкновению двух стратегических концепций по вопросу о том, каким образом быстрее победоносно завершить войну. Если исходить из подобной точки зрения, то неизбежно приходишь даже к чисто логическому абсурду, поскольку получается, что главная цель оппозиции состояла в том, чтобы спасти Гитлера от себя самого, и это ей, выходит, удалось, поскольку наступление было отложено до тех пор, пока Германия не набрала необходимой силы и не созрели условия для победоносной кампании на Западе.

При подобной трактовке явно занижается роль погодных условий. Также при помощи данной точки зрения противники оппозиции могут набрать несколько пропагандистских очков, правда, весьма дешевого свойства, выдавая цели, провозглашенные оппозицией, за тактический прием, чтобы привлечь на свою сторону и побудить выступить против Гитлера тех людей, которых только таким образом и можно было привлечь к активным действиям и которые не имели никакого отношения ни с точки зрения взглядов, ни с точки зрения практических действий к тем, кто участвовал в Сопротивлении. Люди, составлявшие ядро оппозиции, были убеждены в том, что победа Гитлера явилась бы величайшей катастрофой не только для всего человечества, но и для самой Германии. Следует помнить, с какой надеждой на Тирпиц–Уфер уповали на вмешательство английского флота, когда началось вторжение в Норвегию. Также нельзя забывать и о том, что в течение многих лет Остер постоянно призывал «бросать песок в шестерни (нацистской государственной) машины».

Наконец, существуют зафиксированные свидетельства того, какой была реакция членов оппозиции на успешное завершение кампании в Скандинавии и начало наступления на Западе. Если бы самые рьяные сторонники всяческого принижения роли оппозиции были бы правы[211], то реакция Бека, Остера, Гроскурта и братьев Кордт на упомянутые события не отличалась бы от реакции на них Геринга или же Рейба фон Паппенгейма, который после триумфа наступления на Западе сказал своему бывшему партнеру по попыткам использовать посреднические услуги Бельгии для заключения мира: «Варлимонт, Варлимонт, что мы с тобой чуть было не натворили!»

Нэмир и его единомышленники хотели бы убедить нас, что Йозеф Мюллер и его друзья вовсе не мучительно переживали происходящее и сожалели, что планы переворота не удалось осуществить, а, наоборот, радовались бы и были благодарны судьбе за то, что ватиканские контакты не оказали того воздействия на руководство ОКХ, на которое они ранее рассчитывали.

Взгляды противников оппозиции опровергаются той решимостью, с которой люди, составлявшие костяк Сопротивления, были готовы бороться против нацистского режима до конца. «Если мы хотим оставаться христианами, – взывал к своим товарищам Дитрих Бонхоффер, – мы не должны позволять каким–либо тактическим соображениям поколебать нас. Гитлер – это антихрист. Поэтому необходимо продолжать нашу борьбу, направленную на его свержение, независимо о того, увенчается она успехом или нет».

Если реакцию Бонхоффера можно считать вполне естественной для верующего человека, то приведенная ниже реакция Канариса на произошедшее является, в широком смысле, еще более показательной, поскольку адмирал даже не считал себя участником заговора против режима. Вести о поражении союзников на Европейском континенте Канарис получил во время обеда вместе с Мюллером в одной из мюнхенской гостиниц. Адмирал был крайне удручен полученными сообщениями, и его охватил тот приступ язвительного и злого юмора, граничащего с откровенным злословием, который было столь трудно переносить его друзьям. Мюллер, однако, был не из тех, кто позволял превращать себя в покорный объект излияния чужого настроения; на язвительные выпады Канариса он ответил той же монетой. Баварец сделал вид, что считает возможным, что англичане заключат мир с Гитлером. Услышав это, Канарис положил столовый прибор и перестал есть. Мюллер почувствовал себя неловко и поспешил сказать, что он всего лишь хотел дать выход своему раздражению, а на самом деле так не считает. «Мой дорогой друг, – очень серьезно сказал адмирал, – такими вещами шутить не следует».

Канарис, сыгравший важную роль в отговаривании Франко от того, чтобы присоединиться к победоносной колеснице Гитлера[212], рассматривал Англию в качестве важнейшего «авианосца», который должен спасти Европу как от нацистской, так и от большевистской чумы. Адмирал, предвидевший крупномасштабное вступление в войну Соединенных Штатов, считал, что нацисты не победят, даже если Англия будет ими завоевана и оккупирована. Правда, в этом случае война бы значительно затянулась, а Европа, соответственно, оказалась бы более ослабленной, если бы возникла угроза со стороны Советского Союза. Одним из самых тяжких преступлений Гитлера, по мнению Канариса, было нанесение увечья единому организму западного мира, а в результате этого «членовредительства» угроза с востока значительно бы возросла. В сентябре 1940 года, получив информацию о потерях самолетов в ходе «битвы за Англию», он сопровождал ее мрачным комментарием: «Англичане объявили о том, что противник потерял 50 самолетов; немцы объявили, что противник потерял 50 самолетов; Сталин записал, что противник потерял 100 самолетов».

Так рассуждал человек, которого на Западе считали зловещим руководителем «пятой колонны». Только его мученическая смерть и показания генерала Лахузена в ходе Нюрнбергского процесса частично приподняли завесу, скрывавшую подлинную сущность этой личности.

Прогнозы наиболее активных групп оппозиции относительно того, что произойдет в случае разрастания войны, оказались пророческими. После наступления Гитлера на Западе союзные державы уже никогда больше не выражали готовности пойти на контакты с германским Сопротивлением. Еще в январе 1940 года, когда англичане были готовы, хоть и менее охотно, чем прежде, взять на себя серьезные обязательства в ходе ватиканских контактов, лорд Галифакс заметил Лонсдейлу Брайансу: «Я начинаю сомневаться, что среди немцев вообще существуют порядочные люди, которым можно доверять». Стоит ли говорить о том, что подобные настроения тысячекратно возросли после наступления в мае 1940 года. Как и предвидели руководители оппозиции, после того как конфликт перерос в полномасштабную войну, оппозиция оказалась в ситуации, когда любой вариант развития событий имел бы для нее весьма отрицательные последствия. Картина складывалась мрачная и буквально бросала в дрожь своей пугающей безысходностью. Победа Гитлера означала усиление нацистского ига как в Германии, так и на захваченных европейских территориях. Поражение отдавало Германию на милость охваченных праведным гневом победителей. После войны Эцдорф описал сложившуюся тогда ситуацию следующим образом: «Роковое противоречие состояло в том, что с точки зрения внешних условий осуществлению переворота способствовало бы сильное военное поражение Германии, а с точки зрения внутренних условий переворот более всего облегчало именно поражение».

Он мог бы добавить, что в последнем случае противники Германии не только имели бы возможность сурово и жестоко обойтись с Германией, но обстановка всячески подталкивала бы их именно к этому. И попытка переворота была бы ими воспринята как стремление легко отделаться и уйти от ответственности за развязанную авантюру, после того как она провалилась.

Бек предвидел ситуацию во всем ее трагизме в 1940 году, когда он послал Мюллера с предостережениями в Рим. Имея серьезную внутреннюю склонность рассматривать происходящее с исторической точки зрения, Бек считал необходимым, чтобы действия оппозиции были справедливо оценены перед судом истории. Поэтому он не выполнил просьбы Донаньи, которые тот передавал из тюрьмы после своего ареста в 1943 году, уничтожить весь архив оппозиции, который сам Донаньи столь тщательно создавал. Бек в то время, как никогда прежде, ощущал необходимость сохранить документы для истории, чтобы доказать, что оппозиция вела активную борьбу и готовила заговор против режима и в 1939—1940 годах, а не только тогда, когда дела на войне пошли плохо.

Если бы борьба оппозиции во втором раунде увенчалась успехом, это не только спасло бы миллионы жизней и избавило человечество от тех бесчисленных ужасов и бедствий, которые ему пришлось пережить. Германия завоевала бы репутацию страны, которая сумела мобилизовать свои внутренние резервы и освободиться от тех дьявольских сил, которые ее поработили. Людям западного мира не пришлось бы восстанавливать отношения с Германией, руководствуясь лишь «общим страхом», как это было после войны. И Германия, и остальные страны мира не были бы обременены грузом тех тягостных воспоминаний, которые столь пагубно сказываются на чувствах и мировосприятии новых поколений.

Пожалуй, за исключением Эрнста фон Вайцзеккера, никто не ощущал этого столь остро, как Вильгельм Канарис. Особенно впечатляющее свидетельство на этот счет принадлежит агенту абвера Оскару Рейле, которое тем более ценно, что он не являлся членом оппозиции. Адмирал, возвращаясь в декабре 1942 года вместе с генералом Пикенброком из поездки в Испанию, посетил отделение абвера в Париже. Здесь он узнал о приказе Гитлера арестовать Рейно, Манделя и Вейгана. Во время ужина в тот же вечер Канарис отрешенно сидел среди оживленно беседовавших пяти–шести сотрудников абвера, полностью погрузившись в свои мысли. Вдруг он неожиданно для всех в самых резких выражениях обрушился на «бандитские методы Гитлера и иже с ним». Им мало тех бесчисленных преступлений, которые они совершили на Востоке, сокрушался он. Теперь они хотят сделать то же самое во Франции, с правительством которой было торжественно заключено соглашение о перемирии. Война проиграна! Но самое страшное состоит в том пятне позора, которое останется на немцах в глазах всего мира. Ни один иностранец в будущем не поверит ни одному слову немца. И в послевоенные годы это будет ужасной картиной для тех переживших войну немцев, которым придется это наблюдать. После этого адмирал резко встал и, отбросив край скатерти, вышел, чтобы больше не показывать на людях своих переживаний. А ведь сколь многого из того, что переполняет его, я не видел и не слышал, подумал Рейле, который, как и все присутствовавшие, испытал самый настоящий шок от той бури эмоций, которым адмирал дал волю в присутствии своих подчиненных.

Глубокий фатализм Канариса не позволял ему верить в то, что страна сумеет освободиться от нацизма; он не видел перспективы национального спасения. Хотя в своей практической деятельности он делал для этого спасения все, что мог, сохраняя надежду в самой, казалось бы, безнадежной ситуации, на словах же он не признавал, что пытается что–то изменить. Судьба неумолима, считал он, и все идет по предначертанному пути. Надо признать, что и куда менее мистически настроенные люди могли согласиться с тем, что неудачи буквально следовали по пятам оппозиции. В столь важные месяцы между вторжением в Польшу и началом наступления на Западе оппозиция бросила все свои силы на то, чтобы убедить высший командный состав вермахта выступить против режима. Степень недовольства военных видна уже по такому факту, что из всех, от Браухича и ниже, к кому представители оппозиции обращались с призывами, представлявшими собой откровенную государственную измену, только лишь Фромм, соблюдая формальности, доложил об этом своему непосредственному начальству, а доносить в СД вообще никто не стал. С учетом того, что множество факторов работало против Гитлера, остается лишь изумляться, как ему удалось добиться своего. Проявив железную волю, диктатор задолго до конца ноября 1940 года сумел настолько «загипнотизировать» и запугать генералов, что они готовы были безоговорочно подчиниться и выполнить любой его приказ, даже тот, который, по их убеждениям, вел страну к катастрофе. В данном случае полностью подтвердилось наблюдение Гитлера, сделанное им с дьявольской проницательностью в «Майн кампф», что человек, позволивший раз себя запугать, далее будет делать это уже в геометрической прогрессии.

Также следует отметить, что на всех этапах борьбы оппозиции именно собственная слабость Сопротивления была в значительной степени причиной неудач. Даже столь хорошо тренированные и подготовленные разведчики из окружения Остера, имевшие опыт подпольной работы и тайных операций, не могли быть названы настоящими конспираторами. Они даже не утруждали себя соблюдением элементарных правил предосторожности, не желая размениваться на такие мелочи. В большинстве своем, будучи людьми высокой морали, они сторонились неприятной, так сказать, грязной работы: так, перед самым началом запланированного на 5 ноября 1940 года переворота вдруг выяснилось, что не подготовлен список нацистов, которые должны быть немедленно арестованы, и такой список пришлось составлять, а точнее сказать, «придумывать» буквально в последнюю минуту.

Как тогда, так и впоследствии на всех планах и практических шагах оппозиции, связанных с переворотом, лежала печать какого–то непрофессионализма, а то и откровенного «любительства».

Один важный практический урок из второго раунда оппозиция для себя извлекла. Было понятно, что активное и массированное использование армии в ходе переворота невозможно без согласия на это военного руководства. В то же время оппозиция убедилась, что это руководство было представлено людьми, которые, как откровенно выразился Хассель, перед началом каких–либо действий, связанных с переворотом, требовали санкции на свержение режима от того самого режима, который они и собирались свергнуть.

Отсюда был сделан вывод, что побудить их к действиям можно лишь единственным путем – поставить перед свершившимся фактом устранения Гитлера. Поэтому вопрос о покушении на него стал теперь неотъемлемой и главной частью любых серьезно обсуждавшихся планов свержения нацистского режима.

Когда в 1942 году начался третий раунд борьбы оппозиции, вопрос о покушении был главным на повестке дня тех, кто, несмотря ни на что, решил бороться до конца.

Читателям этой книги может показаться, что главные действующие лица изображены в ней слишком идеализированно; причина этого заключается в том, что эти люди в ходе своей деятельности в рядах оппозиции обычно проявляли себя, хотя, конечно, и не всегда, с самой лучшей стороны; чтобы сыграть ту роль, которую им довелось сыграть, этим людям пришлось мобилизовать именно лучшие свои качества. С точки зрения мужества и преданности идеалам, а также готовности поступиться ради дела личными интересами эти люди были, безусловно, лучшими, достойными подражания представителями различных социальных слоев общества. Конечно, они были, как и все люди, подвержены определенным слабостям, склонны к сомнениям и колебаниям, однако, безусловно, все они сохранили до конца верность как своим убеждениям, так и своим товарищам.

Многие из тех, о ком написано на этих страницах, проявили настоящее мужество, слишком дорого заплатив за свои ошибки и неудачи. Бек, Канарис, Остер, Донаньи, братья Бонхоффер, Герделер и Эльзац, Штюльпнагель и Вагнер, Шрейдер и Тресков, Хассель и Тротт либо были отправлены на виселицу, либо предпочли застрелиться. Гроскурт избежал казни лишь потому, что к этому времени умер в советском плену, а Эрих Кордт – потому, что был в то время далеко от места событий, находясь в командировке в Китае. Обвинения против его брата, Тео Кордта, были недостаточными, к тому же СД, видимо, исходила из того, что если бы она и попыталась отозвать его из Швейцарии, то он просто не вернулся бы. Гизевиус обязан своей жизнью спасшему его руководителю стратегической разведки США Аллену Даллесу, а Хайнц был одним из немногих, кому удалось уйти в подполье и тайно жить в Германии до падения нацистского режима. Томас после пережитых тяжких испытаний в тюрьме и концлагере вышел на свободу умирающим человеком. Йозеф Мюллер остался в живых лишь благодаря уникально удачному для него стечению обстоятельств; однако и ему дважды объявляли, что ведут на казнь; его также всю последующую жизнь преследовали кошмарные воспоминания о том, как через решетку его камеры залетал пепел от тел его друзей, которые были сожжены в крематории концлагеря Флоссенбург 9 апреля 1945 года. Какие бы ошибки они ни совершали и какими бы недостатками ни обладали, эти люди, безусловно, были достойны лучшей доли. Потомки воздали им должное в значительно меньшей степени, чем они на самом деле того заслуживали.

Примечания

1

Несмотря на тяжелые потери, именно коммунисты находились в авангарде борьбы против Гитлера и его режима и внесли решающий вклад, в том числе и организационный, в эту борьбу и вовлечение в нее всех наиболее боевых и решительных антифашистских сил. «Коммунисты, – писал исследователь антифашистского Сопротивления Р. Пехель, – были единственными, кто после роспуска их партии и ареста большинства ее руководителей и активистов тотчас же вновь возобновил борьбу против фашистского режима, на этот раз в условиях подполья. Их руководители сидели в застенках гестапо и в концентрационных лагерях, их судили группами. Смертные приговоры сыпались на них градом… И все же они так мужественно держались на суде, что даже видавших виды гитлеровских судей бросало в пот от такой решительности и непоколебимости коммунистов в их вражде к национал–социализму». (Примеч. пер.)

2

Имеется в виду печально известный «мюнхенский сговор», который практически свел на нет создание системы коллективной безопасности в Европе. (Примеч. пер.)

3

Автор имеет в виду Англию. (Примеч. пер.)

4

Одна из ведущих фигур оппозиции в германском МИДе, Альбрехт фон Кессель, в своей неопубликованной рукописи, написанной в конце 1944 – начале 1945 года подчеркивал, что именно по этой причине ряд уцелевших участников тех событий не могли поделиться информацией даже относительно важных дел, осуществлявшихся группой, в которую они входили. «По целому ряду направлений я не могу ничего сказать или прояснить, – писал он, – поскольку я ничего об этом не знал или не хотел знать». (Здесь и далее примеч. авт., кроме особо оговоренных случаев.)

5

Это подтверждают оставшиеся в живых участники оппозиции. Как вспоминает Йозеф Мюллер, бывший ведущей фигурой в контактах с Англией при посредничестве Ватикана, он часто встречался в доме заместителя начальника абвера (военной разведки) Ганса Остера с людьми, имен которых он не знал; он также никому не был представлен, и его имя не упоминалось. Подобную картину он наблюдал и в доме графа Гельмута фон Мольтке, у которого, в частности, он неоднократно вел долгие обсуждения с представителями социал–демократов по различным экономическим и политическим вопросам.

6

Они убедились, что Герделер решительно настроен против любых проявлений неограниченной личной власти и всего, что могло привести к ней или хоть отдаленно ее напоминало. Среди муниципальных управленцев он выделялся тем, что был страстным приверженцем национальных традиций в управлении, а также активного привлечения к местному самоуправлению самого широкого круга граждан.

7

Гитлер с презрением относился ко всем ведомствам и службам, в работе которых требовался высокий профессионализм, поскольку видел в них вызов его «избранности» как «гениального самородка», интуиция которого стояла, как он считал, намного выше, чем профессиональная подготовка и богатый профессиональный опыт. С еще большим отвращением и презрением, чем к дипломатам, он относился лишь к юристам, которые всегда удостаивались наиболее ядовитых и злобных выпадов с его стороны.

8

Об этом Кордт рассказал автору в беседах с ним, состоявшихся в декабре 1945 г. Эти беседы нельзя назвать обычными беседами или интервью, как нельзя назвать и допросами, поскольку Кордт не был военнопленным. По инициативе автора, работавшего тогда в госдепартаменте США, Кордт был доставлен в Германию из Китая, где он находился на дипломатической работе, чтобы поделиться исторически важной информацией, а также выступить в качестве свидетеля, когда во время Нюрнбергского трибунала слушалось дело Риббентропа.

9

Письма Буркхардта были полны иронии, и временами он умышленно копировал стиль выступлений Артура Грейзера – нациста, председателя Законодательного собрания Данцига. Буркхардт был весьма разочарован тем, что после войны американские издатели опубликовали эти письма среди прочих документов германского МИДа времен нацистского режима, не связавшись предварительно с ним и не получив соответствующих пояснений, без которых эти письма выставляют в карикатурном свете и Буркхардта, и Вайцзеккера.

10

Такие занимавшие ответственные посты дипломаты, как Хассель и германский посол в Москве граф фон Шуленбург, часто рассматривались в кругах оппозиции как кандидаты на пост министра иностранных дел. Но поскольку, согласно оценкам в этих же кругах, от этих дипломатов можно было ожидать весьма прохладного отношения к своим обязанностям и не рассчитывать на особую активность с их стороны, то приоритет отдавался кандидатуре Вайцзеккера, который к тому же был прекрасно знаком со всеми нюансами текущего положения дел.

11

Кейтель упомянул Гитлеру кандидатуру Геринга на пост главнокомандующего вооруженными силами, когда тот спросил его совета, кого назначить; Гитлер ответил: «Ни в коем случае. Он слишком ленив и любит комфорт и удовольствия. Я сам займу этот пост».

12

Все обвинения против Фрича были состряпаны по приказу Гиммлера и его правой руки Гейдриха, поскольку Фрич пытался сдерживать рост влияния СС в вооруженных силах. В памятной записке от 1 февраля 1938 г. Фрич, в частности, писал: «…Это вооруженное формирование по мере роста становится противовесом регулярной армии и угрожает ее значимости своим фактом своего существования. Хотя армия имеет определенное право инспекции состояния боевой подготовки в формированиях СС, этот отряд особого назначения развивается совершенно самостоятельно, а его личный состав целенаправленно воспитывается в духе вражды к регулярной армии». (Примеч. пер.)

13

Такой точки зрения придерживается, в частности, Джон Уилер–Беннетт. Отдавая должное Беку за то, что он «возвышался над другими как человек высокой чести, несравненной прямоты и честности, огромного мужества и силы духа», Уилер–Беннетт в то же время отмечает, что Бек «не сумел увидеть вещи шире, чем было в целом характерно для той профессиональной среды, которую он представлял», и был типичным носителем тех взглядов и заблуждений, согласно которым «армия может спокойно предоставить возможность национал–социалистам осуществлять свой эксперимент, терпеливо за ним наблюдая, поскольку она в состоянии в любой момент вмешаться и положить ему конец».

14

В беседе с автором, состоявшейся 19 июня 1958 года, Гальдер рассказал еще одну историю, показывающую двуличие Гитлера. Во время войны Гальдер в течение восьми дней присутствовал на нескольких встречах Гитлера с Муссолини, румынским маршалом Антонеску и фельдмаршалом Маннергеймом из Финляндии. Каждая встреча начиналась с краткого изложения положения на фронтах, которое делал руководитель оперативного отдела Верховного командования вооруженных сил (ОКВ) генерал Йодль. Затем Гитлер делал уже свои пояснения, наклонявшись по очереди к каждому из присутствовавших, причем каждому говорил разное, а порой и прямо противоположное. Муссолини сидел со скептическим видом, Антонеску был полон доверия и даже воодушевлен, а Маннергейм, слегка повернувшись, бросил иронический взгляд на начальника германского Генерального штаба.

15

Об этом же свидетельствует Карл Питер Хейл, работавший парикмахером в лагере Флоссенбург. Он также вспоминает, как Гальдер передал ободряющее послание, призывающее «держать выше голову», адмиралу Канарису, длительное время возглавлявшему военную разведку – абвер.

16

Когда новость о том, что Чемберлен прибывает в Мюнхен, молниеносно распространилась по Берлину, ведущие участники заговора собрались в доме Остера. Как вспоминает присутствовавший там Фридрих Вильгельм Гинц, генерал фон Витцлебен сказал собравшимся: «Видите, господа, для этой несчастной глупой нации он вновь божественный и обожаемый фюрер, уникальный и неповторимый посланец Провидения; ну а мы лишь кучка реакционных и недовольных офицеров и политиков, которые осмелились в этот торжественный момент блистательного триумфа величайшего из всех государственных деятелей встать у него на пути. Если мы предпримем что–либо сейчас, то в анналах немецкой, да и не только немецкой истории будет записано, что мы предали величайшего представителя немецкого народа в момент, когда его величие было признано во всем мире».

17

СССР многократно предупреждал об опасности политики «умиротворения» и предлагал сдержать фашистскую агрессию посредством создания системы коллективной безопасности. Опасность «задабривания» Гитлера понимали и наиболее дальновидные политические деятели западных стран, в частности У. Черчилль, который откровенно называл подобную политику «идиотизмом». (Примеч. пер.)

18

Йорк не работал в МИДе; он был сотрудником ведомства имперского комиссара по ценам. Однако наряду с другими, особенно графом Фрицем Детлофом фон дер Шуленбургом, он был настолько близок к «кружку Кесселя» в МИДе, что его можно отнести к кругу «молодых дипломатов Вайцзеккера».

19

Г. Кегель следующим образом охарактеризовал Риббентропа:

«Гитлер считал, что беспринципный делец вполне подходит для

осуществления того, чтобы место дипломатов и дипломатии старой немецкой консервативно–реакционной школы заняли новые дипломаты и новая дипломатия – агрессивная, алчная, бездумная, без совести и предрассудков. В 1938 году Риббентроп был назначен министром иностранных дел. Характерным для него служебным актом явилось учреждение в министерстве иностранных дел специального отдела – так сказать, государственной воровской шайки, которая специализировалась на произведениях искусства и других ценных предметах. Главной задачей отдела были поиски в музеях, замках, частных собраниях оккупированных государств и областей шедевров искусства и других ценных вещей и их переправка в Германию в качестве военных трофеев. При этом, конечно, кое–что из награбленного всегда предназначалось лично для господина министра и для господина Геринга». (Примеч. пер.)

20

Именно тот факт, что Бек неоднократно поддерживал назначение Герделера канцлером, снимал противодействие этому со стороны оппозиционных кругов в МИДе. Что же касается авторитета Бека и его положения как признанного лидера оппозиции, то они никем под сомнение не ставились.

21

Об этом рассказала автору Кристина фон Донаньи в беседе, состоявшейся 26 июня 1958 года. Она лично знала, в частности, о том, что в одном случае Бауэр специально выделил на эти цели 10 000 рейхсмарок. Она особо вспоминает, как ее муж сказал ей со смесью торжества и облегчения в голосе: «Ну вот, мы все подготовили. Сегодня Лейшнер встречается с Беком». Гинц вспоминает, что он лично привез Лейшнера и Германа Мааса к Остеру. «Мы также организовали, – говорит он, – первую встречу представителей оппозиции из рядов социал–демократов с их «коллегами» в МИДе, а также с окружением Герделера».

22

Аллен Даллес в своей работе «Германское подполье» ошибочно приписывает эти слова Беку. Эта ошибка понятна и простительна, поскольку Бек испытывал те же чувства, что и Хаммерштейн.

23

Потомок барона Штокмара, близкого друга и врача принца Альберта и королевы Виктории, Шлабрендорф поставил английское правительство в положение, когда оно оказалось перед ним в долгу, подарив англичанам архив Штокмара.

24

Как отмечал Уилер–Беннетт, «из всех громких заявлений оппозиции это было единственным, которое можно было воспринимать всерьез и относиться к нему с доверием».

25

В Германии ранг генерал–майора был низшим генеральским рангом и соответствовал рангу бригадного генерала у американцев и англичан; по возрастающей немецкие высшие военные ранги располагались следующим образом: генерал–майор, генерал–лейтенант, генерал, генерал–полковник, фельдмаршал.

26

Именно один из таких романов, завязавшийся на одной из офицерских вечеринок, проводившихся по четвергам в Мюнстере, привел к скандалу, из–за которого Остер на короткое время в начале 30–х годов был уволен с военной службы (он служил в сухопутных силах). Из письма, о котором будет сказано чуть ниже, следует, что впоследствии он был восстановлен на военной службе и направлен в абвер. Однако просьба его нового начальника адмирала Канариса о том, чтобы Остер был полностью восстановлен и взят в Генеральный штаб, была отклонена полковником Госсбахом, который с 1934 по 1938 год возглавлял Центральное управление Генштаба и отвечал за личные дела офицеров. У автора имеется копия письма генерала в отставке Фридриха Госсбаха профессору Вольфгангу Форстеру от 14 сентября 1952 года. Остер, который был не лишен известной доли свойственного человеку тщеславия, ощутил это очень явно. Хотя ему позволили носить брюки с красным кантом, нашивки на воротнике его форменного кителя были золотыми, а не серебряными, как обычно у тех, кто служит в Генштабе.

27

Весьма характерным является мнение доктора Отто Торбека, председательствующего судьи от СС на ускоренном суде, проходившем во Флоссенбурге, который приговорил Остера к смерти 8 апреля 1945 года: «У меня сложилось самое хорошее впечатление об Остере. Это был настоящий германский офицер старшего звена. Он вел себя как солдат, спокойно, выдержанно и с большим мужеством».

28

Таковым, в частности, было мнение Гальдера, который считал Остера «недисциплинированным» и имевшим слишком большое самомнение; он также называл его человеком, «который слышит, как растет трава», подчеркивая этим, что он был необычайно чутким. Люди, настроенные менее дружественно, называли Остера «странным, неотесанным и неуклюжим».

29

Автор никогда не видел более потрясенного человека, чем Эрих Кордт, когда пишущий эти строки сообщил ему в декабре 1945 года об ужасной гибели Остера в апреле того же года. Кордт только что вернулся из «дипломатической ссылки» в Китай, куда его отправил Риббентроп, и практически ничего не знал о судьбе своих друзей.

30

Канарис сам невольно этому способствовал: у него дома висел портрет знаменитого адмирала, подаренный Канарису его друзьями из Греции.

31

Так произошло, в частности, когда Канарис поручил Йозефу Мюллеру якобы расследовать утечку информации о планировавшемся наступлении на Западе, которую сам же Мюллер и осуществил; об этом подробно будет рассказано ниже.

32

К концу жизни Канарис свободно владел французским, английским и испанским, а также мог общаться на итальянском, русском и португальском.

33

С самого начала трансокеанская служба наладила контакт с Муссолини, а также с некоторыми группами в Латинской Америке. В качестве примера деятельности этой службы можно назвать поставки излишков оружия, накопившихся с Первой мировой войны, латиноамериканским повстанцам, китайским партизанам, а также Абдель Кериму в Марокко.

34

Альбрехт фон Кессель вспоминает, что в конце 1934 года его друг, который очень хорошо знал Канариса и часто с ним общался, рассказывал, ссылаясь на Канариса, что военные выступят против режима в течение ближайших недель. Это мнение имело под собой серьезные основания, поскольку в то время отношения между армией и нацистской партией были очень напряженными. Чтобы избежать кризиса, Гитлер, по мнению Канариса, вернулся к прежней системе, сняв все наложенные Версальским договором ограничения на формирование армии и дав возможность вернуться в ряды вооруженных сил с обеспечением быстрого карьерного роста тем офицерам, которые были уволены со службы в 1919 году.

35

Хотелось бы привести мнение о Канарисе, высказанное в одном из писем известным исследователем Х.Р. Тревор–Ропером, автором книги «Последние дни Гитлера», впервые вышедшей в 1947 году: «…я считаю, что допустил несправедливость по отношению к Канарису, низко оценив его организаторские способности, учитывая его слабое служебное рвение и халатность. Теперь я убежден, что Канариса не интересовала разведка. Его интересовала возможность позволять другим устраивать заговоры против нацистов. Подлинный Канарис был, пожалуй, личностью, напоминающей героев Пруста, слишком сложной (и скрытной), чтобы ее можно было успешно разгадать без особых усилий. Несомненно, он был стойким противником нацистов по своему мировоззрению и целям, но в его характере присутствовали черты восточного фатализма, мешавшие ему взять инициативу в свои руки, поэтому он предпочитал держаться от всего в стороне – от разведки, которой он должен был руководить, и от заговорщиков, которых он (с помощью разведки) охранял. В конце концов он потерпел фиаско на обоих фронтах». (Примеч. пер.)

36

Тирпиц—Уфер – улица в Берлине, где располагалась штаб–квартира абвера. (Примеч. пер.)

37

Достаточно вспомнить сражения на Ипре (1914 г.), Ло (1915 г.), Сомме (1916 г.) и Пашендале (1917 г.); все эти сражения произошли в середине ноября и именно в том районе, где развернулись главные операции западной кампании в 1940 году.

38

Среди контактов Рейхенау в нацистской среде был и пользовавшийся дурной славой гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох, с которым Рейхенау был близко знаком.

39

Речь идет о так называемой «ночи длинных ножей» 30 июня 1934 года и последующих событиях, когда под личным руководством Гитлера были уничтожены штурмовики СА во главе с Ремом, а также ряд неугодных фашистам лиц, в том числе и среди военных. (Примеч. пер.)

40

Лидеры оппозиции имели к тому моменту слишком устоявшееся мнение о Рейхенау, чтобы правильно оценить мотивы его поведения. Один из них, обращая внимание на его мужественный вызов Гитлеру (в сложившихся обстоятельствах были все основания охарактеризовать действия Рейхенау именно как вызов), записал в своем дневнике 30 октября 1939 года: «Поведение такого человека, как Рейхенау, представляется очень важным и значимым. Ведь он всегда держит нос по ветру и очень чутко улавливает, откуда ветер дует». Другие считали, что Рейхенау выступил против проведения операции через территорию нейтральных стран, чтобы выразить тем самым недовольство тем, что находящимся под его началом войскам собираются дать невыполнимое задание.

41

Как утверждал Кейтель, когда он попытался как–то защитить себя, это вызвало еще большую ярость Гитлера, который перешел к прямым личным оскорблениям, после чего Кейтель попросил освободить его от занимаемой должности и выполнения его обязанностей. Гитлер на это резко заявил, что кому работать, а кому нет, решать ему, а не генералам и что установки по военным вопросам должны исходить от него к генералам, а не наоборот.

42

В поддержку обоснованности хода мыслей Рейхенау можно привести тот факт, что, когда два месяца спустя Бельгия и, в меньшей степени, Голландия объявили о повышенной боевой готовности, это сыграло важную роль в том, что планы немецкого наступления были отложены и перенесены на более поздний срок.

43

Это и последующие события стали называть «инцидент Рейхенау».

44

Имеется в виду еврейский погром, проведенный в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года по всей Германии, получивший название «Хрустальная ночь», поскольку организованная эсэсовцами толпа разбивала витрины принадлежавших евреям магазинов. В качестве формального повода для погрома было использовано убийство в Париже (7 ноября 1938 года) советника германского посольства Эрнста фон Рата, совершенное семнадцатилетним польским евреем Гершелем Грюншпаном.

45

Когда Лидбиттер позднее сообщил Робинсону, что его информация была успешно передана по назначению, он также сказал, что она была продублирована в Англию и по другому маршруту. Эльзац, как и почти все ближайшие соратники Герделера, не сумел пережить войну. Он был брошен в концлагерь Заксенхаузен, где был убит без суда и следствия.

46

Некоторые тенденции, наметившиеся в нацистской Германии, тревожили Рейхенау и вызывали его беспокойство еще раньше. Однажды он направил человека в Англию, чтобы обсудить с нашедшими там приют политическими беженцами, спасшимися от нацистов, возможность установления хотя бы ограниченных контактов между организацией «Молодежь за Гитлера» (предполагалось охватить контактами 10 тысяч человек с немецкой стороны) и Международным движением скаутов. Объявленной целью этих контактов было максимальное сглаживание последствий обработки молодежи в милитаристском и националистическом духе, которой она подвергалась в самых крайних и разнузданных формах. Однако репутация Рейхенау как «нацистского генерала» помешала тому, чтобы это предложение было серьезно рассмотрено.

47

Так охарактеризовала Гроскурта его бывший секретарь Инга Хааг.

48

Эцдорф ушел в отставку с германской внешнеполитической службы в 1965 году, завершив весьма успешную дипломатическую карьеру, в ходе которой он занимал ряд высоких постов, последним из которых был пост посла Германии в Сент–Джеймсе.

49

В письме к жене в тот же день Гроскурт писал: «Незаменимый человек, похожий на Гейден–Ринча. Безоговорочно с нами».

50

По мнению Рейтера, единственная претензия к Донаньи со стороны Герделера заключалась в том, что он брался сразу за слишком много дел.

51

С учетом событий, ход которых будет изложен ниже, информация, переданная Сасом в Гаагу в упомянутом анализе, не была им получена от Остера. Вероятнее всего, прогноз Саса просто совпал с тем, о чем говорил Гитлер, а такое предвидение дорогого стоит.

52

Трудно представить, что на самом деле думал об этих сообщениях в то время ван де Пласке. Уже во время войны, встретившись с Сасом в Лондоне – а авторитет Саса был в то время очень высок, поскольку его прогнозы оказались верны, – Пласке сказал ему, что те официальные оценки, которые он дал донесениям Саса, были им сделаны по приказу «из высших сфер».

53

Полковник Пафф воспринял все рассказанное Сасом в высшей степени серьезно и лишь попросил его сообщить Рейндерсу источник информации. Сас ответил, что дал честное слово не раскрывать его имя. Как отмечает Пафф, на королеву переданная Сасом информация произвела очень сильное впечатление. Он не смог вспомнить, с кем именно из министров консультировалась королева, получив это предупреждение.

54

Диксхорн уже говорил Сасу в декабре 1939 года, что инициатива отзыва того из Берлина принадлежала не ему, а Рейндерсу; генерал потребовал отзыва Саса в Гаагу, поскольку, как он сказал, он не может работать с этим военным атташе.

55

Почти точное время произошедшего можно определить из сообщения капитана Геталса, который прибыл в Брюссель 9 октября 1939 года в шесть часов вечера. В этом сообщении Геталс указывает, что, по сведениям голландского военного атташе, получившего их «от источника, который, по его мнению, является очень надежным и имеющим прямой доступ к чрезвычайно важной информации», в ОКХ рассматривают планы наступления через территорию Бельгии; планы же наступления через Голландию в настоящее время не рассматриваются.

56

Так, он заявил заместителю госсекретаря США Саммеру Уэллсу в конце февраля 1940 года: «Я знаю, что народы союзных государств верят в то, что национал–социализм и немецкий народ существуют порознь друг от друга. Нет большего заблуждения, чем это. Немецкий народ сегодня един, как один человек, и я имею поддержку со стороны каждого немца».

57

Сам Остер был сыном священника, а вот личная религиозная привязанность Донаньи была усилена его женитьбой на сестре известного и уважаемого пастора Дитриха Бонхоффера.

58

В своем сообщении в германский МИД, направленном 13 марта 1939 года, посол Германии в Ватикане Диего фон Берген писал: «Из достоверных источников стало известно, что все вопросы, связанные с Германией, папа оставил за собой». Вернувшись из Ватикана, кардинал Мюнхена фон Фольхабер сообщил своему политическому советнику монсеньору Нехауслеру, что новый папа просил передать наилучшие пожелания и приветствия, что он просил продолжать поддерживать с ним контакт и подробно информировать его об обстановке в Германии, а также что «все вопросы, связанные с Германией, он оставляет в своей компетенции».

59

Эта положительная оценка тем дороже, что Браун, с кем Пачелли вел переговоры в 1929 году о заключении конкордата, имел репутацию политика очень твердых взглядов и убеждений, здравого и рассудительного, который всегда ясно и четко выражал свою точку зрения и называл вещи своими именами.

60

Дочь сэра Генри Джесси Говард писала своему племяннику Францу фон Рекуму в письме, датированном 10 декабря 1950 года, в частности, следующее:

«Монсеньор Пачелли, каким мы его знали, придерживался абсолютно просоюзнических взглядов. Он даже был постоянным читателем газет «Таймс» и «Темпс». Все в Ватикане относились к этому отрицательно и были исполнены решимости удалить Пачелли из Рима. Им это удалось, поскольку Бенедикт XV не был слишком умен и им в значительной степени управляла клика Ватикана. Пачелли, в значительной степени вопреки своему желанию, был направлен нунцием в Мюнхен».

61

Один из молодых эсэсовцев, проходивших обучение в этом центре, будучи католиком, счел своим долгом рассказать о высказываниях Гитлера; спустя несколько дней, как сообщалось, он «выпал» из поезда вместе со своим товарищем, придерживавшимся аналогичных взглядов.

62

«Пий XII, – писал бывший заместитель государственного секретаря Ватикана кардинал Тардини, – был по натуре кроток и даже робок и застенчив. У него не было характера бойца. Этим он отличался от своего выдающегося предшественника».

63

По мнению Мюллера, эта «басня» спасла ему жизнь, поскольку нацисты рассчитывали использовать его в качестве заложника для оказания давления на Ватикан. На самом деле церемонию венчания проводил Нехауслер.

64

В 1936 году Мюллер предупредил, что в этой политике наметился опасный устойчивый крен в направлении, ведущем к войне; он повторил это предупреждение в 1938 году, подчеркнув при этом, что война начнется с молниеносного нападения Германии на выбранную жертвой страну.

65

Насколько Роберт Ляйбер пытался всячески «откреститься» от того, что он являлся «обожателем его преосвященства», настолько же ему было трудно, с учетом занимаемого им положения, не вызывать пересудов среди членов ватиканской курии, большинство из которых были итальянцы, о его «прогерманском настрое». Ходили разговоры, что сразу после смерти Пия XII Ляйбер «вылетит из Ватикана». Однако все оказалось как раз наоборот; и новый папа Иоанн XXIII с присущим ему благородством в благодарность за верное служение, которому Ляйбер посвятил всю жизнь, предложил ему титул кардинала. Иоанн XXIII при этом также хотел, чтобы кардиналом стал представитель Общества иезуитов; поэтому он назначил на этот пост кардинала Беа после того, как Ляйбер взял самоотвод и попросил его на этот пост не назначать.

66

Канарис, вероятнее всего, «появился на сцене» позднее. Характерно, что Этшейт рекомендовал Мюллера именно Канарису, а тот уже передал эту информацию Остеру. Действуя в своем традиционном стиле, Канарис предпочел «дергать за ниточки» из–за кулис, не обнаруживая себя открыто.

67

Какими бы ни были цели поездок Мюллера в Рим, эти поездки продолжались вплоть до его ареста в 1943 году, поскольку оппозиция всячески стремилась сохранить этот канал связи с Англией в надежде, что контакты можно будет возобновить, когда обстоятельства сложатся более благоприятно. О некоторых деталях бесед между Каасом и Осборном можно прочитать в главе 7 настоящей книги.

68

В ходе бесед с автором, состоявшихся 9 сентября 1960 года и 17 ноября 1966 года в одном из аббатств генерального аббата Нутса, тот самым наилучшим образом охарактеризовал Мюллера, назвав его «очень хорошим, честным и прямым человеком»; прощаясь с автором, он сказал: «У меня просто нет слов, чтобы выразить те похвалу и восхищение, которых он достоин. Он пожертвовал собой. Он сделал для Германии все, что смог; совершенно бескорыстно, абсолютно не думая о себе».

69

Отец Ляйбер слышал от нескольких людей, что Ледочовский выражал недовольство его деятельностью, однако руководитель Общества иезуитов ни разу не поговорил с ним об этом лично. Если бы тот это сделал, то, как отмечает отец Ляйбер, он дал бы ему следующий ответ: «Ваше преосвященство, его святейшество полностью в курсе всего происходящего и держит все это в строжайшем секрете».

70

Возможно, Ледочовский чувствовал себя на мушке у нацистов с тех пор, как нацистская пресса грубо обрушилась на газету «Оссерваторе Романо» за слишком большое внимание, уделенное 50–летию Ледочовского. По мнению нацистов, это на самом деле было сделано специально для того, чтобы вызвать симпатии к Польше.

71

Об этом рассказал автору аббат Меттена Августин Майер в беседе, состоявшейся 17 июля 1967 года. Майер совершенно отчетливо помнит точную дату разговора с Гофмейстером, поскольку один его знакомый госслужащий доверительно сообщил ему, что, если он хочет успеть выехать из Германии, он должен получить паспорт не позднее 25 октября 1939 года; Майер настолько торопился, что получил паспорт на два дня раньше.

72

Как вспоминал аббат Гофмейстер, он был в курсе того, что готовится заговор, который возглавляет Бек; он также знал о той роли, которую в подготовке заговора играл Остер.

73

Кристина фон Донаньи, выступая 1 декабря 1952 года на обсуждении, посвященном деятельности оппозиции, организованном издательством E.P., в частности, сказала: «Остер и Донаньи регулярно посещали Бека. Любой обсуждаемый документ, проект любой инструкции должен был быть согласован с Беком». Сендтнер в своих исследованиях также указывает, что «источником указаний» для Мюллера был Бек.

74

Хотелось бы упомянуть о еще одном интересном моменте, связанном с Мюллером. Речь идет о его отношениях с начальником подразделения личной охраны Гитлера Раттенхубером. В течение многих лет между этими людьми, один из которых являлся убежденным антинацистом, а другой столь же убежденным приверженцем его, существовала довольно странная на первый взгляд своего рода «пивная дружба», причем в большей степени ей был рад Раттенхубер, который ценил возможность поделиться с собеседником за кружкой пива тем, что у него накопилось на душе; проще говоря, выговориться и выпустить пар. Хотя при этом он тщательно избегал сказать хоть одно плохое слово в адрес лично Гитлера, но по поводу других нацистских лидеров он не стеснялся в выражениях и часто просто крыл их последними словами. Нередко во время своих излияний он снабжал Мюллера очень ценной информацией, в том числе предупреждая о важных для оппозиции событиях, и в конце концов именно он внес свой вклад в спасение Мюллера от виселицы. Именно Раттенхубер рассказывал Мюллеру о нападках на него со стороны Гейдриха.

75

Автору известны и имена ряда других «коллег» Келлера. Трое из них являлись германскими священнослужителями, работавшими тогда в Риме. В своей деятельности они руководствовались скорее патриотическими соображениями, чем меркантильными. За исключением тех, кто непосредственно участвовал в описываемых в книге событиях, эти люди, по мнению автора, должны остаться под завесой тайны, и их имена разглашать не следует.

76

Практически вся информация о Келлере, за исключением отдельно упомянутых случаев, почерпнута автором из его бесед с Мюллером и покойным аббатом Меттена Гофмейстером. Аббат почерпнул информацию о деятельности Келлера из многих источников. В известной степени Гофмейстер был лично вовлечен в это дело, поскольку архиепископ бенедиктинского аббатства поручил ему предупредить германских епископов остерегаться Келлера, которого среди членов ордена, к которому он принадлежал, считали малодушным человеком, трусом и изменником. Ряд свидетельств, подтверждающих рассказанное в этой беседе, автор получил от Ляйбера, Гальдера, Майера и Шёнхоффера.

77

Келлер утверждал, что он не стремился к тому, чтобы архиепископ не смог вернуться в Германию; он, по его словам, лишь отказался дать тому письменную гарантию того, что он может возвращаться, ничем при этом не рискуя. Келлер согласился с тем, что был направлен в Палестину в качестве дисциплинарного взыскания, подчеркнув при этом, что причиной наложения этого взыскания стала направленная против него информация, предоставленная доктором Мюллером из Берлина.

78

Келлер утверждает, что с великим муфтием он случайно встретился лишь однажды в Берлине во время войны; до этого он вступил с ним в контакт лишь один раз через третьих лиц, когда ему потребовалось рекомендательное письмо в связи с археологической экспедицией в Трансиорданию. Келлер также сумел получить аналогичное письмо от Глаб–паши, создавшего, по поручению англичан, иорданскую армию.

79

Сам Келлер утверждал, что СД в ходе «невидимой войны» никогда его не вербовала; то, что он делал для СД, лишь случайно совпадало с тем, что он делал для абвера, на который он и работал.

80

Как утверждал Келлер, он не получал за это от СД никакого вознаграждения. Он также утверждал, что никогда не был зачислен на службу в СД и не имел какого–либо ранга службы безопасности. Что же касается его работы на абвер, куда он был формально зачислен, то она осуществлялась на следующих условиях: 1) он не должен был работать на вражеской территории; 2) он не призывался на военную службу, и на него не распространялись правила воинской дисциплины; 3) он не должен был использовать свои связи в интересах церкви и ее учреждений.

81

Этшейт не был официально зачислен в абвер, обладая лишь статусом секретного информатора. В частности, ему было поручено провести встречу с бывшим канцлером Йозефом Виртом. Мюллер советовал Канарису и Остеру, чтобы Этшейт держался подальше от Вирта, поскольку, как Мюллер мог лично убедиться в 1938 году в Риме, Вирт, выпивши, терял самоконтроль и говорил много лишнего.

82

Келлер подтверждал, что провел вечер с Этшейтом, но отрицал, что тот сильно напился, а также не смог вспомнить получение 100 франков в качестве подарка. Он отмечал, что не нуждался в деньгах; это, безусловно, не подлежит сомнению, но из соображений безопасности он вполне мог держать это в тайне и для этого не отказываться от подарка.

83

Одним из последствий стал разрыв отношений между Этшейтом и справедливо возмущенным и разгневанным Гальдером, которому о том, что произошло в тот вечер, рассказал Канарис. Вывод был кратким: «Он повел себя недостойно». Бедняга Этшейт умер в концлагере в 1944 году.

84

Примерно в тех же чертах обрисовал ситуацию и Гальдер, который, так же как и Мюллер, узнал обо всем лично от Канариса.

85

Ляйбер встретил Ашера лишь однажды, и этой встречи оказалось достаточно для того, чтобы Ляйбер сразу же поинтересовался у одной шведской журналистки о его прошлом и вообще о том, кто он такой. Как сказала журналистка, ей сообщили из Швеции, что Ашер – это «агент гестапо».

86

Чтобы ввести Келлера в заблуждение и сбить его с толку, два шведских профессора из университета в Сан–Анселмо говорили ему, что они не доверяют Мюллеру из–за его «крайне националистических взглядов» и что они опасаются, что на самом деле Мюллер «рьяно поддерживает нацистов».

87

О Келлере как агенте нацистов можно встретить ряд упоминаний в работах, посвященных периоду фашистской оккупации Франции. Автор одной из них называет его «полковником Келлером», которого «очень хорошо знали среди французов». Келлера этот источник характеризовал как «любителя застолий, скользкого и продажного, и в то же время довольно сентиментального и стремящегося вызвать сочувствие». Другой исследователь отмечает, что Келлер внес свой вклад «в спасение Парижа». В рукописи Доменико Руссо Келлер назван «итальянским антифашистом, сосланным во Францию». Интересно, что в этой работе имя Келлера упоминается в связи с попытками уже Гиммлера провести переговоры о мире через Ватикан.

88

Об этом Мюллер сообщил автору в ходе ряда бесед. Отец Ляйбер также подтверждал, что контакты в этот период были прерваны, правда, затруднялся при этом назвать причину. С другой стороны, Хаппенкотен свидетельствует, основываясь на записях Донаньи, обнаруженных среди найденных в Цоссене документов, как о приостановке контактов после инцидента в Венло, так о причинах этого. Донаньи также ссылается на сообщение Мюллера, в котором говорится о том, что отец Ляйбер по указанию папы вновь поинтересовался, кто стоит за Мюллером в Берлине и на основании чьих указаний он действует.

89

Мюллер очень хорошо помнит, когда были возобновлены контакты, поскольку перед Рождеством он сумел слетать домой в Германию, и впечатления от этой поездки надолго остались в его памяти. Во время полета из–за обледенения самолета экипаж был вынужден предпринять вынужденную экстренную посадку в Венеции. Это только усугубило и без того мрачное расположение духа у Мюллера, вызванное деятельностью Келлера, а также временной приостановкой контактов.

90

Безусловно, это было вызвано не только инцидентом в Венло, на приостановление контактов наложились и другие отрицательные факторы. Трудности, с которыми столкнулся Советский Союз во время войны с Финляндией, усилили агрессивной настрой Германии и вызвали разработку в Лондоне и Париже утопических планов военных экспедиций на Балтике, в Арктике и на Кавказе. Настрой на Западе стал более «взведенным» и воинственным.

91

Как вспоминает Мюллер, также обсуждался вопрос о том, чтобы после прихода к власти нового германского правительства назначить нунцием Ватикана в Германии Нутса, который свободно говорил по–немецки и был хорошо знаком с германской проблематикой; это была бы идеальная замена Орсениго, занимавшего пост нунция в то время.

92

В донесении Шарлеруа от 17 января 1940 года, в частности, говорится: «Было бы естественным предположить, что источником информации является итальянское правительство, однако, как представляется, есть все основания считать, что информация получена из германского источника. По имеющимся у меня сведениям, информацию из Германии Ватикан получает не от своего представительства в Берлине».

93

Чиано сообщил об этом кронпринцессе 30 декабря 1939 года, а 2 января 1940 года повторил свое предостережение бельгийскому послу в Италии, подчеркнув, что только решительные и явно бросающиеся в глаза действия Бельгии по приведению вооруженных сил в повышенную боевую готовность могут удержать Германию от нападения

94

На встрече с Шарлеруа Тардини высказал мнение, что победа союзников «практически обеспечена». В этой связи посол с легкой иронией заметил: «Монсеньор Тардини не демонстрировал такой уверенности и столь боевого настроя во время «ликвидации Польши».

95

Для тех, кто вовлечен в подпольную деятельность, выбор места, где остановиться, имеет огромное значение. Некоторое время Мюллер был уверен, что в «Алберго Флора» он может чувствовать себя в безопасности; это было излюбленное место постоя для офицеров абвера; Мюллер также знал, что многие из членов персонала гостиницы являются платными агентами военной разведки. Впервые его доверие к этому месту было подорвано, когда Остер рассказал ему, получив, в свою очередь, информацию от Небе, что из номера, который занимал в этой гостинице граф Мольтке, исчезла папка с документами. Вскоре после этого Мюллер узнал от Кааса, что глава итальянской полиции Боччини, которого называли «итальянским Гиммлером», хотя никаких симпатий к СД он не испытывал, посоветовал ему переехать в гостиницу «Амбассадори». Как было сказано Мюллеру, СД имело полную свободу рук в «Алберго Флора» и всегда тщательно следило за ним, когда он там останавливался. «Амбассадори», как передал ему Боччини, находилась в недосягаемости для агентов Гейдриха, и итальянцы сделают все возможное, чтобы Мюллер чувствовал себя там в безопасности и ему никто не мешал. Впоследствии Боччини умер при загадочных обстоятельствах. В абвере ходили слухи, что он был отравлен агентами СД в качестве мести за те препятствия и препоны, которые он чинил ведомству Гейдриха в Италии. Ряд исследователей также считают, что Боччини «испытывал сильные симпатии к союзникам».

96

Хотя в целом отношения между Мюллером и отцом Ляйбером были довольно сердечными, было все–таки очевидно, что Ляйбер так и не смог до конца простить своему другу, что тот забрал упомянутую бумагу с собой в Германию. В своих показаниях на суде Хаппенкотен утверждает, что среди документов, попавших в руки СД в Цоссене 22 сентября 1944 года, этой бумаги не было. Это говорит о том, что указание отца Ляйбера о том, чтобы бумага была уничтожена, было, судя по всему, выполнено. Хаппенкотен также утверждает, что среди захваченных документов был ряд «писем и записок», написанных отцом Ляйбером. Автор склоняется к мнению, что они были написаны позднее описываемых в данной главе событий и в основном касались будущего положения двух церквей в Германии и их взаимоотношений; а адресованы они были, скорее всего, Донаньи и Дитриху Бонхофферу. Эти показания Хаппенкотена запротоколированы в отчете о заседании суда, состоявшегося 5 февраля 1951 года.

97

Может показаться удивительным, что Тротт довольно часто, касаясь вопросов, связанных с оппозицией, использует термин «консервативный», в то время как сам он являлся приверженцем социалистических взглядов. Скорее всего, Тротт употреблял этот термин в широком смысле слова, чтобы показать свою верность традиционным моральным ценностям в противовес крайним и экстремистским взглядам нацистов.

98

Следует, конечно, иметь в виду, что Уилер–Беннетт писал свою книгу в то время, когда общее недоверие в Англии к Германии было очень велико, а антигерманский настрой – очень силен. Вероятно, по этой причине Уилер–Беннетт, проявляя осторожность, решил не показывать свое личное участие в минувших событиях. Он также не мог знать о том, что Тротт оставил в Нью–Йорке копию меморандума, о чем позже стало известно.

99

В подобном же ключе следует рассматривать и поступавшие с начала июня 1939 года предупреждения о том, что Гитлер готовится совершить сделку с Москвой и что советская сторона дала ряд сигналов о своей готовности к подобной сделке.

100

Конвелл–Эванс был заметной фигурой в Обществе британо–германской дружбы, а также другом братьев Кордт. Одно время он был преподавателем в университете Кенигсберга. Высказанное Ширером мнение, что «это сделало его знатоком нацизма и породило даже некоторые симпатии к нему», отчасти верно относительно того периода. Однако позднее, под влиянием своих друзейантифашистов, он существенно пересмотрел свою точку зрения.

101

Так называемый шифр состоял в том, чтобы посредством сообщений о продаже той или иной семейной собственности показать, как в целом идут дела. Критика Нэмира («если братья разработали секретный шифр, то зачем же было делать это в виде текста, каким бы внешне маловажным он ни был, изучив который гестапо могло получить ключ к его разгадке?») совершенно необоснованна, поскольку, как он сам же неоднократно говорил, он был полностью в курсе того, что шифр никогда не использовался для передачи сообщений по существу, а был предназначен лишь для вышеупомянутой общей оценки происходящего.

102

К сожалению, ни обвинению, ни адвокатам Вайцзеккрера не удалось убедить Конвелла Эванса дать показания на Нюрнбергском процессе. Наверное, он не хотел возвращаться к этому вопросу, и даже просто стремился раз и навсегда покончить с тем, что оказалось в конечном итоге не только безрезультатным делом, но также было сопряжено с болезненными и тягостными воспоминаниями.

103

У Эцдорфа возникло впечатление, что Гроскурт пришел к нему сразу после встречи с Гальдером. Однако, если бы он узнал в тот день о намерениях Гальдера, то наверняка сообщил бы о них на следующее утро Кордту, и Кордт в этом случае, возможно, отказался бы от намерения взять на себя убийство Гитлера и не отправился бы к Остеру с просьбой оказать ему в этом содействие.

104

В дневнике Гроскурта нет никаких записей до 15 ноября 1939 года о каком–либо послании от английского правительства. Интересна запись от 2 ноября, в которой говорится, что принц Гогенлог–Лангенбург был в Швейцарии, где вступил в контакт с «окружением Ванситтарта». Может быть, у Конвелла Эванса было поручение встретиться в Швейцарии не только с Тео Кордтом? Там же далее написано: «Возможность переговоров без Риббентропа и без Гитлера. Предварительное условие для переговоров – согласие обсудить вопрос о Польше и Чехии, но без выдвижения нереальных требований». Далее следует довольно загадочная запись о том, что принц доложил обо всем Герингу, который сказал, что «Гитлер на это согласится», после чего принц отбыл в Англию через Голландию.

105

В дневнике Гальдера есть запись от 24 ноября, касающаяся того, что он узнал от Эцдорфа: «Бастинанини (Лондон), 14 дней назад: возможность закончить войну по–прежнему сохраняется. Предварительное условие – вывод войск из Польши». Ссылка на сообщение, полученное две недели назад, никак не совпадает по времени с посланием, переданным Конвеллом Эвансом. В то же время названная дата фактически совпадает с датой возвращения Йозефа Мюллера из одной из своих самых длительных поездок в Рим, откуда он вернулся 11 ноября 1939 года.

106

Это сокращение на английском означает «Правительство его величества». (Примеч. пер.)

107

На английском это инициалы тогдашнего премьера Англии Невиля Чемберлена. (Примеч. пер.)

108

На тот момент прошло уже около десяти недель с тех пор, как Мюллер получил окончательный ответ от англичан через отца Ляйбера. Однако во время последнего разговора Брайанса с Кэдоганом с момента получения послания Мюллером прошел лишь месяц, поэтому, вероятно, Брайанс в разговоре с Хасселем оговорился, сказав, что ответ англичан был передан за неделю до того, как было получено послание Хасселя.

109

Как отмечает в своем дневнике Гроскурт, в записи, сделанной 23 сентября 1939 года, полковник Вагнер потребовал немедленного удаления Вёрча и находившихся в его подчинении гестаповцев из зоны действия войск.

110

Одним из излюбленных прозвищ Кейтеля в устах тех, кто испытывал презрение к нему, было Лакейтель.

111

Гейдрих заметил 2 июля 1940 года, что конечно же военным нельзя было сообщать о том, что СС выполняли особые приказы Гитлера. Поэтому действия гестапо и СС «извне воспринимались как зверства и произвол, осуществляемые по их собственному усмотрению и в их собственных целях».

112

Таким термином в Германии традиционно пользовались, когда хотели презрительно отозваться о «негодном», «бездарном», «неподобающем» управлении.

113

Гейдрих и ему подобные давно уже забыли, что такое совесть, когда речь шла о выполнении задач, поставленных Гитлером. Характерна в этой связи сделанная Гейдрихом запись от 2 июля 1940 года, в которой он признает случаи «издержек» и «превышения полномочий» в деятельности эсэсовцев в Польше, имея при этом в виду тех, кто позволил себе попытаться уклониться от реализации программы систематических массовых убийств.

114

Главным пунктом меморандума было требование, чтобы смертная казнь осуществлялась только по приговору за конкретные преступления, перечень которых должен быть указан. В ходе допроса, проведенного автором, Бласковиц подчеркнул, что поскольку он знал, что меморандум попадет именно к Гитлеру, то в нем был сделан упор на соображения практического характера, ибо только такие соображения и могли повлиять на Гитлера.

115

Гальдер был в принципе против назначения «командующего войсками» во Франции. Вместо этого он предлагал ввести пост «начальника военной администрации», который бы занимал человек с менее высоким рангом и, таким образом, в большей степени находился бы под контролем ОКХ. Таким образом, Бласковица могли бы и не назначить на предложенный Браухичем пост, даже если и не месть со стороны Гиммлера.

116

То, что эта поездка состоялась именно в конце сентября – начале октября, логично объясняется стремлением Канариса немедленно «взяться за оружие» и предпринять необходимые действия сразу после того, как Гитлер объявил 27 сентября 1939 года о предстоящем наступлении.

117

То, что вышеупомянутый разговор состоялся 30 сентября 1939 года, вытекает из того, что в этот день Гальдер записал в своем дневнике о «долгом разговоре» с Браухичем относительно того, как Гитлер «принимает решения по поводу действий на Западе». Гальдер подтвердил, что Браухич сдержал уговор и абсолютно не вмешивался в разработку операций во время кампаний во Франции, на Балканах и в России. Когда же Браухич покинул свой пост в декабре 1941 года, он не только освободил Гальдера от уговора вместе работать и вместе уйти, но и настоятельно просил его продолжать выполнять обязанности начальника штаба.

118

Об этом сообщает и Костхорст, ссылаясь на информацию, полученную от Эцдорфа. По словам Костхорста, Эцдорф работал вместе с Фидлером и Шрейдером, при поддержке со стороны Штюльпнагеля и Вагнера, находясь при этом в прямом контакте с Остером и Донаньи. Зеллер также утверждает, правда без ссылок на какой–либо источник, что Гальдер и Гроскурт разработали «общий штабной план переворота», который напоминал аналогичный план, разработанный в сентябре 1938 года, то есть план Остера.

119

В ходе следствия в работу с группой арестованных сотрудников абвера наиболее плотно были вовлечены главным образом два должностных лица Третьего рейха: Вальтер Хаппенкотен и Франц Шендреггер; автор беседовал с каждым из них, соответственно, 11 сентября 1960 года и 23 августа 1958 года. Оба также давали подробные показания во время суда над Хаппенкотеном в 1951 году, во время которого последний продемонстрировал редкостную память, помня план Остера почти наизусть. Практически всегда, когда речь идет о плане Остера, за исключением случаев, которые упоминаются отдельно, ссылки делаются именно на изложение этого документа Хаппенкотеном в ходе судебного заседания, состоявшегося 5 февраля 1951 года.

120

Как сообщил на заседании суда, состоявшемся 5 февраля 1951 года, Хаппенкотен, Канарис в ходе своих поездок несколько раз пытался привлечь Рейхенау к заговору, но всякий раз получал отказ. Следует, однако, отметить, что в данном случае речь идет о поездках, совершенных в 1940 году, когда военная обстановка коренным образом изменилась и практически все генералы стали проявлять к заговору полное равнодушие. Из того, что нам на сегодня известно о предпринятых Рейхенау шагах 3–6 ноября 1939 года, есть все основания утверждать, что именно в то время он мог рассматриваться как один из наиболее важных кандидатов на участие в заговоре.

121

Об этом Хаппенкотен говорил на заседании суда 5 февраля 1951 года, о чем имеется соответствующая запись в протоколе заседания. По словам Хаппенкотена, записи Бека свидетельствуют о состоявшейся встрече между ним и Гальдером. Однако, поскольку нет никаких указаний на то, что с момента начала войны и до января 1940 года подобная встреча имела место, можно предположить, что был осуществлен обмен посланиями между ними, вероятнее всего, через Гроскурта.

122

Хаппенкотен ссылался на письмо, обнаруженное в Цоссене в 1944 году и датированное примерно тем периодом, который в данный момент описывается. Под письмом была подпись «К»; Остер, зная, что Кордт находился в тот момент в Нанкине и был недосягаем для нацистов, признал, что оно написано им. Об этом Хаппенкотен сообщил в ходе его допроса 8 июня 1948 года.

123

Автор перефразирует известные слова Наполеона: «Пушка убила феодализм. Чернила убьют нынешний общественный строй». (Примеч. пер.)

124

Этот вывод сделан на основе следующих соображений: 1) как уже говорилось, 16 октября 1939 года Гальдер, по свидетельству Канариса, был на грани нервного срыва. Надо полагать, через день–два, когда он пришел в себя и к нему вернулось самообладание, он почувствовал себя настолько твердо и оптимистично, что позвонил Вайцзеккеру и провел с ним телефонный разговор очень уверенно и энергично, но в то же время безрассудно с точки зрения соблюдения элементарных правил осторожности и безопасности, чем навредил себе же самому; 2) согласно Кордту, прошло еще несколько дней, прежде чем Эцдорф сообщил о яростных выпадах Гитлера против ОКХ и предложил изложить план переворота, разрабатываемый цоссенской рабочей группой, в виде меморандума; 3) в меморандуме говорится о том, что наступление начнется в середине ноября, о чем Гитлер объявил 16 октября 1939 года. 22 октября он установил в качестве примерной даты начала наступления 12 ноября. Кордт и Эцдорф говорят о завершении всего в течение двух дней. Гроскурт 19 октября говорит о «разработанном» меморандуме, который был направлен Беку и Штюльпнагелю. Из его слов не ясно, подготовил ли меморандум он сам, сделали ли это другие, или же он подготовил его совместно с другими. На основе сказанного все же склоняешься к выводу, что, скорее всего, речь идет о том самом совместно подготовленном документе, который называют «меморандум Эцдорфа—Кордта».

125

В служебном дневнике относительно периода с 28 по 30 октября 1939 года есть лишь одна запись о том, что «никаких заслуживающих внимания событий» за этот время не произошло, однако в его личном дневнике отмечается, что в это время в Берлине находилась его жена. Навряд ли для него это было подходящим временем, чтобы уезжать из столицы.

126

В своем дневнике Гальдер отмечает, что 29 октября Штюльпнагель совершил поездку на фронт. В дневнике Бока отмечено, что первый генерал–квартирмейстер прибыл в группу армий Б 31 октября 1939 года. При этом сделано интересное замечание: «Но не привез с собой ничего нового».

127

Давая показания перед американским военным трибуналом, Гальдер привел слова Лееба в несколько другой редакции: «Вы моложе, чем я, но меня это не смущает. Поскольку я вас знаю, я поддержу вас, какой бы шаг вы ни предприняли».

128

То, что это произошло именно в этот день, известно практически наверняка. С момента начала войны и до начала французской кампании Гальдер упомянул в своем дневнике имя Гейцлоффа лишь однажды – как раз 31 октября 1939 года. Более того, совершенно невозможно себе представить, чтобы Гальдер повел разговор таким образом, как это зафиксировал Гейцлофф, если бы он состоялся после 1 ноября 1939 года.

129

Дополнительным штрихом к портрету Фромма является свидетельство Хасселя о том, что говорил Фромм две недели спустя после описываемых событий, когда они за обеденным столом обсуждали перспективы наступления на Западе. Фромм, явно демонстрируя «ура–патриотическое» настроение, сделал прогноз, что немецкие войска, пройдя броском через Бельгию, покончат с Францией в течение двух недель, причем «французы побегут так же, как и поляки». После этого Гитлер сможет заключить «вполне приличный мир, как и подобает государственному деятелю». Об этом разговоре есть соответствующая запись в дневнике Хасселя. Когда осенью 1940 года генералы Томас и Ольбрихт пытались добиться согласия Фромма участвовать в заговоре, у них, как нетрудно догадаться, ничего не получилось. То, что они предприняли эту неудачную попытку год спустя после аналогичной попытки со стороны Гальдера, говорит, с одной стороны, о том, с какой осторожностью действовали участники оппозиции, а с другой стороны, как замедлился темп их деятельности, включая и обмен информацией. Ведь Томас наверняка не знал об аналогичной попытке Гальдера в отношении Фромма, предпринятой за год до этого.

130

Для того чтобы подготовить Браухича к этой встрече наилучшим образом, Гальдер за день до нее подобрал для него целую гору информации и аргументов. Утром 18 октября была проведена «генеральная репетиция». Об этом имеются записи в дневнике Гальдера от 15 и 16 октября.

131

В служебном дневнике Гроскурта, в котором зачастую излагается в основных чертах канва произошедших событий, есть запись о том, что 31 октября в шесть вечера у него была беседа с Гальдером о «внутриполитической обстановке». В его личном дневнике в то же время ошибочно указывается, что эта беседа произошла 1 ноября днем. Решающим свидетельством оказалось его письмо жене от 2 ноября 1939 года, в котором он пишет, что Гальдер позвонил «позавчера вечером и разговаривал со мной час». Также весьма маловероятно, что Гальдер стал бы ждать до конца дня 1 ноября и принял решение лишь почти перед самым отъездом на Западный фронт.

132

Непосредственно в то время фон Швеппенбург не мог быть подключен; он был недоступен, поскольку находился в санатории, где восстанавливался после болезни. Когда в конце 1939 года Штюльпнагель попытался прощупать почву на предмет возможности использования его дивизии для захвата рейхсканцелярии, Швеппенбург ответил, что подобная затея совершенно безнадежна. Гитлер лично посетил дивизию в Холме во время боевых действий в ходе польской кампании и был встречен очень хорошо. После войны Швеппенбург разговаривал с офицерами, служившими в дивизии в то время, чтобы проверить свою точку зрения, и эти беседы полностью подтвердили его правоту.

133

Рейтер свидетельствовал о том, что он лично слышал, как в порыве отчаяния Герделер кричал о своей готовности убить Гитлера.

134

Как писал в своей книге Нэмир, «с точки зрения истории об этом можно было вообще не упоминать».

135

В своей неопубликованной рукописи, подготовленной в мае 1966 года, генерал–лейтенант в отставке Герхард Энгель описывает события того дня с существенными отличиями от показаний тех, кто, по их словам, также находился в тот день в рейхсканцелярии. Варлимонт и Кейтель дали соответствующие показания за двадцать лет до свидетельства Энгеля, а Гальдер – за десять. Основные различия сводятся к следуюшему: 1) Энгель утверждает, что по договоренности между ним и Шмундтом Кейтель не был предупрежден об этой встрече и (вероятнее всего) на ней не присутствовал. Это утверждение опровергается Варлимонтом и Кейтелем. 2) Согласно Энгелю, встреча началась в 11.00 и продолжалась почти два часа. Во всех других свидетельствах, включая запись в дневнике Гроскурта от 5 ноября 1939 года, говорится, что встреча продолжалась от двадцати минут до получаса и что началась она ровно в полдень. 3) Энгель утверждает, что Гитлер говорил тихо, но «язвительно и жестко». Варлимонт и Кейтель оба утверждают, что он говорил на повышенных тонах и что имел место настоящий взрыв ярости. Гальдер, описывая эти события в своем дневнике, употребил в отношении Гитлера лишь одно слово: «неистовство». Трудно предположить, что всего лишь обычная язвительность настолько запугала и потрясла Браухича, что, как описывает сам Энгель, тот вышел от Гитлера шатаясь, «белый как мел, с перекошенным лицом» и, задыхаясь, выдавил сквозь зубы: «Проводите меня до машины». В своих воспоминаниях Кейтель называет это «ужасной сценой». Давая показания в ходе Нюрнбергского процесса, Браухич говорил о «взрыве ярости». 4) Согласно утверждениям Энгеля, он проводил командующего сухопутными силами до машины и увидел, что тот приехал один – кроме шофера, в машине никого не было. Гальдера Энгель не видел, и, как он считает, того вообще в тот день не было в рейхсканцелярии. Это совершенно не совпадает с тем, что сам Гальдер изложил Костхорсту. 5) Как сообщает Энгель, проводив Браухича, он вернулся в рейхсканцелярию и увидел, что Гитлер, «также белый как мел и с искаженным лицом», разговаривает со Шмундтом, но говорит «спокойно и без ярости». Больше в канцелярии никого не было. Это утверждение опять же противоречит тому, что показали Варлимонт и Кейтель. 6) В течение всей беседы Гитлера и Браухича за ней «наблюдали две пары глаз» – в канцелярии постоянно находились Энгель и Шмундт. Кейтель и Варлимонт это не подтверждают.

136

Этот документ, судя по всему, не сохранился. Уилер–Беннетт излагает его содержание, ссылаясь, по его словам, на записи в дневнике Гальдера от 4 ноября 1939 года, однако, судя по изложению, он основывается на записях в разделе «Вопросы, заслуживающие внимания», которые Гальдер сделал 3 ноября. Его описание как самой беседы, так и связанных с ней обстоятельств грешит очень многими неточностями и искажениями. Он указывает, что поездка Браухича и Гальдера на Западный фронт состоялась 3—4 ноября (а не 2—3 ноября, как было на самом деле); аналогичную ошибку допускает и Гизевиус, в результате чего весь реальный и естественный ход событий смазывается и возникает путаница. По его словам, Гальдер решился на переворот после того, как убедился, что, как ему показалось, Браухич готов принять в нем участие, если Гитлер будет твердо настаивать на реализации своих планов осуществить наступление на Западе. На самом деле, идя в рейхсканцелярию на встречу с Гитлером, Браухич ничего не знал относительно планов Гальдера в связи с переворотом. Никаких фактических свидетельств в подтверждение своей версии развития событий Уилер–Беннетт не приводит. Также он не подкрепляет фактами свои утверждения о том, что командующие армиями Западного фронта согласились «стреножить» наступление при помощи весьма простого приема: не передавать в войска полученный приказ о начале наступления, причем якобы они намеревались это сделать в соответствии с особым приказом Браухича. Более того, он утверждает, что соглашение об этом было достигнуто еще до поездки Браухича и Гальдера на Западный фронт, а во время этой поездки оно было просто подтверждено армейским командованием. Также не соответствуют действительности его утверждения, что Браухич приехал в рейхсканцелярию один, а Гальдеру рассказал обо всем, уже вернувшись в Цоссен.

137

У Гитлера было хорошее чутье в этих вопросах, поскольку он сам часто прибегал к подобному приему. В ходе многих своих выступлений он высказывал далеко идущие выводы, приводя в подтверждение многочисленные статистические выкладки, которые были столь же верны, сколь сомнительны. Но поскольку никто из присутствовавших сразу не мог этого обнаружить, Гитлеру его прием удавался. Если же кто–то впоследствии и решал проверить фактическую сторону и в результате обнаруживал, что она ошибочна либо использована недобросовестно, то было уже поздно, поскольку вновь вернуться к обсуждению этого вопроса уже не было возможности, как и донести эту «находку» до тех, кто присутствовал на совещании и находился под сильным впечатлением от выступления Гитлера.

138

Как вспоминал Кейтель в ноябре 1945 года, Браухич на следующий день или через день попросил освободить его от занимаемой должности, но ему было резко отказано.

139

Скорее всего, вначале Гальдер вызвал именно своего заместителя, а тот уже передал полученные новости Гроскурту. Интересно, что, согласно записям Гроскурта, он узнал о новостях в то же время, когда состоялась его встреча с Гальдером. Скорее всего, Штюльпнагель коротко, на ходу сообщил ему о них, когда Гроскурт спешил на встречу с Гальдером.

140

По словам Гизевиуса, это было сказано в присутствии третьего лица; таковым навряд ли мог являться кто–то иной, кроме Штюльпнагеля. Согласно Гизевиусу, Браухич сделал это заявление в тот же день, когда Гальдер обратился с просьбой к Канарису подстроить убийство Гитлера, – 6 ноября 1939 года. Но поскольку в дневнике Гроскурта ясно записано, что Гальдер обратился с подобной просьбой 5 ноября, и поскольку, согласно Гизевиусу, эти события произошли в один и тот же день, значит, Браухич сделал свое заявление также 5 ноября. В таком случае это произошло наверняка во время часового или полуторачасового промежутка между первой и второй встречами Гальдера и Гроскурта.

141

Гизевиус утверждает, что, когда он в тот вечер приехал на Тирпиц–Уфер, разъяренный Канарис втащил его в кабинет, где он услышал, как Гроскурт передавал поручение Гальдера, и увидел, какой была реакция на это со стороны Канариса.

142

Об этом свидетельствует Риттер, ссылаясь на беседу с Гальдером. Гроскурт и вся его группа были сторонниками покушения, но они в гораздо большей степени, чем Гальдер, подчеркивали, что оно должно быть увязано с тщательно продуманным и детально разработанным планом государственного переворота.

143

Канарис не хотел выполнять просьбу Гейдриха предоставить тому польскую военную форму для организации, как всем теперь известно, грязной провокации, в ходе которой «поляки» напали на радиостанцию в Глейвице, однако в конце концов ему пришлось подчиниться. Возмущенный использованием таких грязных методов, Канарис обратился к руководству ОКХ с просьбой вмешаться и обратиться к Гитлеру для предотвращения этой провокации. Когда Браухич не стал ничего предпринимать, Канарис записал в дневнике: «По своей собственной вине и своими собственными руками руководство (ОКХ) лишило себя всякого авторитета и возможности влияния на ход событий». Эту запись Канарис показал Гроскурту, который перенес ее в свой дневник, где она приведена в единой графе за 2—22 августа 1939 года.

144

Бек, эта «упавшая звезда», находился в еще большей изоляции, чем некоторые предполагали. Ненависть Гитлера к нему была всем хорошо известна, поэтому навещали его только самые близкие и преданные люди; большинство же бывших сослуживцев и знакомых старались держаться от него подальше. С другой стороны, его товарищи по оппозиции вынуждены были проявлять осторожность в контактах с ним, поэтому связь главным образом поддерживалась через Остера и Гроскурта. После встречи вечером 25 октября 1939 года в доме Остера Гроскурт сделал в дневнике запись, которая проливает свет на то положение, в котором оказался Бек: «Интересные сообщения о Беке: он сидит дома в полном бездействии и пишет политические трактаты, которые направляет своей 23–летней дочери, живущей в Восточной Пруссии».

145

Помимо свидетельства Гизевиуса, об этом имеется запись и в дневнике Гальдера.

146

Газетам было дано указание не печатать сообщение о предложении короля Бельгии и королевы Голландии на первых страницах и вообще «не распространяться» по этому поводу.

147

Об этом имеются записи в дневнике Гроскурта. По свидетельству Хаппенкотена, захваченные бумаги оппозиции подтверждают, что вопрос о том, кто стоял за взрывом в Мюнхене, вызвал очень серьезную озабоченность в абвере. Среди документов была обнаружена написанная невыясненным автором аналитическая записка, в которой отмечалось, что это было подстроено теми или иными элементами внутри нацистской партии с целью использования этого происшествия для усиления борьбы с противниками режима.

148

Ехидно–презрительные замечания Нэмира о «разговорах, удивительно напоминающих мелодраму» и о том, что он «даже готов признать их историчность», явно неуместны. План покушения на Гитлера, которое должен был осуществить Кордт, подтверждается неопровержимыми свидельствами Эцдорфа и Кесселя. Нет ничего удивительного в том, что разговор между Кордтом и Остером получился эмоциональным и даже драматичным: это объясняется предметом их разговора и огромной важностью этого вопроса для оппозиции.

149

Согласно записям в дневнике Гроскурта от 15 ноября 1939 года, на Тирпиц–Уфер были едины во мнении, что цели Гейдриха в операции «Венло» заключались в том, чтобы собрать информацию о «реакционных» кругах в Германии и о сотрудничестве между английской и голландской разведками.

150

К сожалению, не было предпринято целенаправленных и систематических усилий по получению свидетельств от оставшихся в живых агентов полиции и секретных служб нацистской Германии. Обычно подобная информация собиралась лишь в форме жестких допросов подследственных; опыт автора показал, что неофициальные доверительные беседы дают больший результат в деле получения чрезвычайно важных сведений.

151

Как свидетельствует Хаппенкотен, ему лично было известно о приказе Гейдриха не информировать абвер по этому вопросу. О содержании упомянутой беседы Канариса с Гейдрихом он узнал из записи беседы, составленной Гейдрихом, которая была обнаружена среди захваченных у оппозиции документов. О том, что Гейдрих лгал Канарису, Хаппенкотен выяснил из протоколов допросов.

152

Из инструкций Вицлебена становится очевидным, что ему ничего не было известно о двух дивизиях, дислоцированных к востоку от Эльбы, на которые рассчитывал Гальдер. Единственным источником, свидетельствующим о том, что полковник Мюллер выполнял личные поручения Вицлебена подобного рода, являются бумаги Мюллера, опубликованные после его смерти.

153

Об этом Гальдер заявил Костхорсту. С учетом того состояния, в котором находился Гальдер в конце ноября – начале декабря 1939 года, а также вполне объяснимой объективной сложности держать в центре Германии танковые дивизии, переоснащение которых завершилось к 10 ноября, трудно не согласиться с Гальдером в том, что их отправку на Западный фронт не удалось бы задержать на шесть недель.

154

Вицлебен, очевидно, уже знал о результатах совещания 9 ноября в Кобленце и рассматривал предложенное выше как последнюю попытку заручиться поддержкой фон Бока.

155

Среди множества причин, многократно называемых Гальдером в качестве обоснования его сомнений в возможности успешного переворота, на этот раз им впервые было названо в качестве таковой недостаточное количество квалифицированных государственных служащих, которые могли бы обеспечить госуправление после переворота. Наиболее близко к подобной точке зрения Гальдер ранее подходил тогда, когда сокрушался об отсутствии «человека, который мог бы взять власть и твердой рукой осуществлять управление».

156

В служебном дневнике Гроскурта имеется запись относительно всех троих, однако в его личном дневнике говорится лишь о Гальдере и Штюльпнагеле. Это подтверждает предположение о том, что встреча Гроскурта с Типпельскирхом состоялась отдельно; с учетом сложного, неоднозначного и весьма противоречивого отношения последнего к «группе действия» в Цоссене это выглядит вполне естественно и обоснованно. Можно предположить, что в ходе беседы с ним Гроскурт излагал ряд вещей в несколько ином плане по сравнению с его беседами с Гальдером и Штюльпнагелем. (Примеч. пер.)

157

В дневнике Гальдера в графе за 27 ноября 1939 года просто написано: «Попитц, Шахт–Томас. Браухич». В беседе с Костхорстом Гальдер заявил, что то, что он передал Томасу, представляло собой аргументы именно Браухича, хотя, по его мнению, эти аргументы не обязательно совпадали с «сокровенными внутренними убеждениями» командующего сухопутными силами. Гроскурт суммирует основные события последних недель, в ходе которых он был слишком занят и разочарован, чтобы делать какие–либо записи в личном дневнике. Его изложение основных пунктов обсуждения в ходе встречи и по структуре, и по формулировкам фактически совпадает с рассказом Герделера, как он зафиксирован в дневнике Хасселя. Ни Хассель, ни Гроскурт в связи с излагаемыми аргументами вообще не упоминают Браухича, а подают все как точку зрения лично самого Гальдера.

158

Эта точка зрения основана на том, что сказанное Гальдером Канарису фактически совпадает с тем, что он говорил Томасу и Гроскурту, отвергая их призывы к активным действиям, а также на тех комментариях, которые сделал Канарис в беседе с Хасселем в начале дня 30 ноября, о чем последний сделал записи в своем дневнике. Есть все основания считать, что эта встреча Канариса с Гальдером представляла собой последнюю попытку со стороны Канариса как–то повлиять на Гальдера, предпринятую им после того, как он узнал о результатах встречи Гальдера с Томасом. Это говорит о том, что встреча Гальдера и Канариса состоялась после 27 ноября, но до 30 ноября 1939 года.

159

Об этом сообщил, давая показания в ходе суда над Хаппенкотеном, Отто Торбек, председательствующий «судья» на ускоренном суде, осудившем на смерть Канариса и Остера 9 апреля 1945 года. Показания Торбека зафиксированы в протоколах заседания суда от 13 февраля 1951 года. Торбек показал, что записи в дневнике Канариса сыграли важную роль в том, что Гальдер в 1944—1945 годах не был подвергнут судебному преследованию.

160

На этой же встрече Гиммлер высказал претензии в связи с отношением Лееба к правящему режиму, которое тот откровенно выражал в письмах к жене. Гальдер узнал, что СД получила указание более внимательно следить за Леебом, и предупредил его об этом.

161

Этот наступательно–оборонительный союз был заключен между Италией и Германией 22 мая 1939 года в Берлине.

162

Дата этой встречи совершенно ясно указана в дневнике Гальдера. Однако в этом случае получается, что она как бы выпадает из контекста событий, произошедших в конце 1939 – начале 1940 года; если рассматривать ее в увязке с этими событиями, то «самым подходящим» временем для нее было бы время за день–два до отъезда Гальдера на Западный фронт (эту поездку он совершил с 3 по 7 января 1940 года). В соответствии с этой логикой Костхорст, не обратив внимание на указание реальной даты в дневнике Гальдера, высказывает предположение, что встреча Гальдера и Бека состоялась «где–то в начале января», при этом критикуя Зеллера за то, что тот в своем исследовании утверждает, что она состоялась 16 января (как на самом деле и было). На Зеллера это сильно подействовало, и, будучи обуреваем сомнениями, в новом (четвертом) издании своего исследования уже просто пишет, что Бек всего лишь добивался встречи с Гальдером «в начале января», ссылаясь при этом на работы Костхорста и Шлабрендорфа как на главные и самые авторитетные источники. О том, когда же состоялась эта встреча, он в этом издании не указывает вообще.

163

По мнению Якобсена, посвятившего плану «Гельб» специальное исследование, если бы не плохая погода, Гитлер предпринял бы наступление в середине января 1940 года даже и после «мехеленского инцидента». Перенос наступления в основном был вызван, таким образом, погодными условиями, однако военная тревога, объявленная в Бельгии, способствовала тому, что наступление было перенесено на неопределенно долгий срок.

164

Как отмечает Зондреггер, в захваченных дневниках Канариса говорилось о том, что швейцарцы были предупреждены о грозящей опасности. Об этом Зондреггер сообщил в своем заявлении, которое никак не озаглавлено, датированном 20 октября 1947 года. О таких предупреждениях упоминает также и Абсхаген.

165

Монсеньор Крейг вспоминал, что в то время он был очень взволнован и обеспокоен и разговаривал с Шёнхоффером о грозящей его стране опасности. Он считает вполне возможным, что все это стало следствием его беседы с Мюллером, однако не может вспомнить это точно. Об этом Крейг рассказал автору в беседе, состоявшейся 22 февраля 1967 года.

166

Генерал Варлимонт не смог вспомнить серьезного рассмотрения вопроса о «броске на юг» в начале 1940 года, о чем он рассказал автору в ходе беседы, состоявшейся в августе 1960 года. Также об этом не упоминает и Якобсен в своем исследовании, посвященном плану «Гельб». Возможно, это было лишь «мимолетным увлечением» Гитлера, которое чувствительный Канарис, измученный чувством негодования от всей совокупности постоянно увеличивавшихся нацистских преступлений, воспринял слишком серьезно. А возможно, информация о планах вторжения в Швейцарию представляла собой лишь слухи; из–за усилившихся в то время мер секретности и безопасности «мельница слухов» работала на полную мощность. Также вполне вероятно, что Гитлер лично дал указание распространять подобные сведения в целях дезинформации противника. (Примеч. авт.)

167

Об этом рассказал автору подполковник Ганс–Рудольф Курц, руководитель отдела печати министерства обороны Швейцарии, в ходе беседы, состоявшейся 22 августа 1958 года. Полковник Курц сам изучал тот исторический период, в частности обстоятельства, связанные с угрозой безопасности страны и объявлением повышенной боевой готовности в Швейцарии в годы Второй мировой войны. Как он отмечает, швейцарская разведка была чрезвычайно встревожена германскими военными маневрами; для нее это было настоящим ударом. То же самое чувствовал и командующий швейцарской армией генерал Гвизан. И спустя годы Гвизан по–прежнему утверждал, что немцы развернули на юге Германии до 30 дивизий. Тщательное изучение вопроса швейцарскими исследователями, особенно полковником Курцем, неопровержимо доказало, что на самом деле в течение всего описываемого периода с немецкой стороны было развернуто не более пяти–шести полуукомлектованных резервных дивизий с пониженным уровнем боеготовности.

168

Объявление о полной мобилизации, сделанное из–за переоценки опасности со стороны германских войск, сконцентрированных у швейцарских границ, было сделано 9 мая 1940 года.

169

В дневнике Гроскурта имеется загадочная запись от 16 января 1940 года: «Обсуждение между Канарисом и Гальдером. Последний хотел бы, чтобы на командующего сухопутными силами было оказано воздействие, которое подтолкнуло бы его к более энергичной позиции». Очевидно, это связано с отдельно состоявшейся беседой с майором Брозиусом из командования люфтваффе, которую Гальдер и Канарис провели после того, как майор обратился к Гроскурту, предложив оппозиции свои услуги.

170

Эти выдержки взяты из составленного Гроскуртом проекта приказа командующего сухопутными силами.

171

Десятым можно назвать отца Ляйбера, поскольку именно он изложил на бумаге те условия, которые предложила Англия. Помимо этого, о содержании «доклада Х» можно судить и по записям в дневнике Хесселя.

172

Записи Донаньи, приложенные к «докладу Х», оказались среди документов, найденных в знаменитом сейфе в Цоссене 22 сентября 1944 года. Визитная карточка отца Ляйбера находилась среди этих документов, но листок с написанными им условиями англичан пропал.

173

Как рассказал автору Хаппенкотен в ходе беседы, состоявшейся 11 сентября 1960 года, напечатанный материал представлял собой лишь часть «доклада Х». Это примерно совпадает с тем, что вспоминал и Мюллер. Правда, Мюллер придерживался иной точки зрения относительно того, сколько людей готовили доклад: он утверждал, что именно он сам диктовал фрау фон Донаньи текст «доклада Х».

174

Как рассказал Франц Зондреггер, следователь, ведший допрос Мюллера, в то время страдал от респираторного заболевания и, когда у него начался приступ кашля, вышел из комнаты, где велся допрос. Когда он вернулся, то увидел, что одной страницы в документе не хватает, но сделал вид, что ничего не произошло, поскольку до этого в СД сделали дополнительную копию всего документа; об этом Зондреггер рассказал автору в ходе беседы, состоявшейся 23 августа 1958 года. Вообще, Зондреггер относился к Мюллеру уважительно и несколько раз даже намекал ему в ходе допроса на то, как лучше построить свою защиту. Он, судя по всему, надеялся, что баварец, который, пройдя через более чем двести допросов, не признал виновным себя и не оговорил кого–либо другого, вполне вероятно, останется жив после войны и может послужить ему полезным адвокатом. Так вначале и произошло. Мюллер доброжелательно отозвался о Зондреггере, в первую очередь в том, что касалось его обращения с ним самим; однако более он этого не делал, когда узнал, что Зондреггер применял меры дознания третьей степени к его другу барону фон Гуттенбергу, который впоследствии был казнен.

175

Об этом имеется запись в дневнике Гроскурта за 7 ноября 1939 года. Под «действовать» Типпельскирх, вероятно, имел в виду всего лишь чтобы Геринг предпринял еще одну попытку разубедить Гитлера начать наступление на Западе.

176

Генерал Томас написал в 1945 году, что в «докладе Х» говорилось, что «присутствие Геринга терпимо». Однако, поскольку генерал в то время был в очень плохом физическом состоянии, он, вероятно, перепутал «доклад Х» с каким–то другим документом, предъявленным ему во время допросов.

177

Как вспоминал позднее Гальдер, формулировка в «докладе Х» была несколько менее жесткая: «Ликвидация, если возможно, национал–социалистического режима».

178

Об этом имеется запись в дневнике Хасселя. Следует отметить, что описание Хасселем «доклада Х» в том виде, в каком он был принесен лично Остером и Донаньи Беку домой и там ими зачитан, является наиболее достоверным из всего дошедшего до нас, поскольку запись в дневнике Хасселя на эту тему была сделана в тот же день.

179

Ранее Гальдер говорил другое; так, в 1948 году он сказал Шпрюкхаммеру, что в докладе говорилось о проведении плебисцита в течение пяти лет.

180

В 1793 году в результате второго раздела Польши Пруссия овладела устьем Вислы и Гданьском, который был назван ею Данцигом. Поэтому было бы вполне естественно после Первой мировой войны вернуть устье Вислы и Гданьск (Данциг). Но страны—победительницы в Первой мировой войне решили, что он получил статус вольного города под управлением Лиги Наций. Польше предоставлялся в нем ряд особых прав. В конце Второй мировой войны фашисты объявили Данциг крепостью, и в ходе военных действий он оказался полностью разрушен. Социалистическая Польша восстановила Гданьск и заселила его.

181

Зондреггер говорил о менее жестком варианте, предусматривавшем плебисцит «в немецкоговорящих областях Эльзас–Лотарингии».

182

В подобной позиции не было никакой предвзятости. Так, отец Ляйбер довольно высоко ценил Бонхоффера и был к нему весьма расположен. Однако у него скорее вызывал неприязнь «какой–то слишком жесткий кальвинизм» Донаньи, а также его холодность и сдержанность, создававшие впечатление, что он чуть ли вообще не лишен человеческих чувств. Ляйбер предположил, что, вполне «возможно», генералам был предъявлен «подлог», чтобы сделать идею переворота в их глазах более «привлекательной».

183

Костхорст и Сендтнер, пытаясь разрешить противоречие, с одной стороны, не выдвигая обвинений в адрес оппозиции в абвере, а с другой – не ставя под сомнение свидетельств Гальдера, выдвинули предположение, что Гальдер увидел упоминание об Эльзас–Лотарингии не в этом докладе, а в каком–то другом документе из той огромной кипы бумаг, которые он регулярно получал.

184

Гальдер принял в конце концов решение сказать «нет» планам переворота, в то время как многие считали, что «доклад Х» был сильнейшим аргументом как раз в пользу того, чтобы сказать «да». В этой связи неудивительно, что Гальдер занял негативную позицию в отношении доклада; он таким образом хотел оправдать свои действия.

185

Хотя, по договоренности Вайцзеккера и Канариса, специалисты абвера исследовали кабинет Вайцзеккера на предмет присутствия там тайных прослушивающих устройств, Вайцзеккер опасался, что «ночные гости» могли вновь посетить его кабинет и вновь установить «прослушку». Визит Уэллса как раз был для этого более чем достаточным поводом. Своим поведением Вайцзеккер также, вероятно, хотел показать гостю свое отношение к правящему нацистскому режиму.

186

Нарушение Уэллсом в дальнейшем договоренности сохранять этот разговор в тайне и разглашение его деталей в опубликованной им книге могли стоить Вайцзеккеру его поста в МИДе, а с учетом произошедшего в 1944 году и головы. Когда их разговор был приведен в опубликованной книге Уэллса «Время решения», Вайцзеккер работал послом Германии в Ватикане и оказался в крайне неприятной и опасной ситуации. К счастью для него, Риббентроп никогда не был большим книголюбом и не обратил внимания на книжную новинку.

187

3 апреля 1940 года полковник Готалс сообщал о присутствии в Фрохнау дивизии горных стрелков.

188

Об этом сообщил Хаппенкотен в своих показаниях на суде, которые были зафиксированы в протоколах судебного заседания, состоявшегося 5 февраля 1951 года. Невероятно объемные дневники Канариса попали в руки СД в начале 1945 года, и помимо Хаппенкотена их видели не более одного–двух человек. У всех этих людей времени хватило лишь на то, чтобы проверить с помощью этих дневников некоторые отдельные моменты, а также сделать несколько случайных выборочных выписок или копий каких–то отдельных страниц. Если в большинстве случаев Хаппенкотен выступал в качестве нейтрального свидетеля в том, что касается документов оппозиции, то в данном случае он был, безусловно, заинтересован как можно более подробно рассказать об изменническом характере деятельности Канариса и Донаньи. Хаппенкотен хотел максимально подробно показать, что действия Канариса и Донаньи подпадали под квалификацию «государственная измена», поскольку он был представителем обвинения на ускоренном суде, который осудил на смерть Донаньи и Канариса, соответственно, 6 и 8 апреля 1945 года.

189

О том, что имели место три встречи, Гальдер рассказал Костхорсту, и последний привел эту информацию в своих работах. В дневнике Гальдера есть запись о встрече, состоявшейся 17 марта 1940 года, но ничего не говорится о двух других. О том, что была первая встреча, Хассель узнал из разговоров с Герделером и Томасом, состоявшихся, соответственно, 18 и 19 марта; об этом он написал в своем дневнике. Поскольку Хассель узнал о третьей встрече непосредственно от Герделера утром 3 апреля и поскольку до этого уже имел место обмен письмами между Хасселем и Герделером, а также между Гальдером и Герделером, эта встреча состоялась, скорее всего, 1 апреля или, что менее вероятно, 30 марта. 31 марта 1940 года Гальдер находился на Западном фронте. Обо всем этом имеются записи в дневнике Хасселя.

190

Однако, как наглядно свидетельствуют записи в его дневнике, Хассель в вопросах, связанных с переворотом, также не проявлял достаточной осторожности, что в дальнейшем привело, к сожалению, к серьезному отчуждению между ним и Вайцзеккером. Карл Дж. Буркхардт рассказал автору о своем опыте общения с Хасселем в 1941 году. В то время Буркхардт работал по линии Красного Креста в Мюнхене. Однажды к нему в гостиницу «Регина» пришел человек, представившийся доктором Лангбеном. Он попросил Буркхардта спуститься вниз и поговорить с человеком, который ждет его в машине. Буркхардт сначала отказался, но узнав, что речь идет о Хасселе, согласился. В результате Буркхардт узнал в деталях о планах готовящегося заговора и структуре основных его звеньев. Хассель назвал Буркхардту имена главных заговорщиков, а также предполагаемых министров нового правительства и попросил передать эту информацию англичанам. Буркхардт категорически отказался, объяснив, что если он это сделает, то на другой же день эти имена будут названы по Би–би–си и этих людей арестуют. Некоторое время спустя Хассель вновь позвонил Буркхардту, когда тот был уже в Женеве, и вновь подробно рассказал по телефону о таких вещах, о которых говорить никак не следовало. Когда неделю спустя Буркхардт обедал с принцессой Шварценберг, которая хорошо знала как его, так и Хасселя, он вздрогнул, услышав ее вопрос: «Наш дорогой друг Хассель уже рассказал вам все свои секреты?»

191

Говоря Хасселю о том, чтот Гальдер в последнюю минуту отменил назначенную встречу, Герделер подчеркнул, что это, собственно говоря, не так уж и важно, поскольку он узнал по другим каналам, что в ОКХ «назревает решение».

192

Костхорст, ссылаясь на рассказ Гальдера, сообщает, что Томас планировал посетить Цоссен 4 апреля 1940 года, узнал, что от него требуется, буквально «на ходу», когда Остер и Донаньи рассказали ему обо всем уже на пути в Цоссен и дали соответствующие документы для передачи Гальдеру. Томас направлялся в Цоссен с единственной целью – передать Гальдеру «доклад Х». Характерно, что в дневнике Гальдера ничего не говорилось о том, что в ходе этой встречи обсуждались какие–либо военные вопросы. Если бы это имело место, то наверняка было бы отражено в дневнике, хотя бы даже просто в качестве «прикрытия» опасной главной темы, которая обсуждалась на этой встрече. Было вполне логично, что Томас, когда его попросили по телефону поехать в Цоссен, не стал тратить время на то, чтобы заезжать на Тирпиц–Уфер, а получил необходимые документы во время встречи недалеко от Цоссена.

193

Несмотря на то что его непосредственное участие в деятельности оппозиции несколько сократилось, Томас, используя тот факт, что его служебные обязанности позволяли ему совершать многочисленные поездки, продолжал выполнять роль связного оппозиции, передавая различные ее послания в ходе своих поездок как на Западный, так и на Восточный фронты в 1941—1942 годах. Весной 1941 года он дважды посещал Гальдера, пытаясь убедить его сорвать нападение на Советский Союз путем осуществления переворота.

194

Остер, очевидно, получил конкретную информацию о том, что после не без колебаний принятого решения осуществляется ошеломившая многих отправка экспедиционных сил; с учетом того, что речь шла об их использовании далеко за пределами Германии, Гитлеру было бы весьма затруднительно теперь отменить свой приказ и отозвать их обратно.

195

Саса поразило то, что Станг даже не стал расспрашивать о том, насколько надежным является источник, снабдивший Саса подобной информацией. Встретив Станга во вторник 9 апреля в той же гостинице, Сас спросил норвежца, который «был явно встревоженным и заметно нервничал»: «Ну, господин Станг, что вы теперь скажете, прав я был или нет?» Последовал удрученный ответ: «Да, к сожалению, вы оказались абсолютно правы», после чего Станг быстро исчез.

196

О том, насколько тесным было это сотрудничество, можно судить по инциденту в Венло. Английские офицеры разведки капитан Бест и капитан Стивенс сопровождались на голландскую границу офицером голландской разведки лейтенантом Клопом, который был застрелен группой захвата СС.

197

Согласно греческой мифологии, Аполлон в отместку за то, что Кассандра отвергла его любовь, сделал так, что пророчествам девушки, которые всегда в конце концов оказывались верными, изначально никто не верил. (Примеч. пер.)

198

Поскольку Сас получил это сообщение вечером 6 мая, он сумел передать его Готалсу только в начале следующего дня. С учетом срочности сообщения Готалс передал его в шифрованном телефонном звонке в 8 часов 30 минут 7 мая. Его сообщение было также подтверждено информацией, полученной от Дипендорикса. Эти сообщения приведены в упоминавшемся сборнике опубликованных сообщений Готалса.

199

Более скептически настроенный Гизевиус, которого сподобили к такому восприятию ситуации неоднократные многочисленные разочарования, довольно часто, по его словам, убеждал Мюллера «не обещать слишком много» в Риме. Однажды, как он вспоминает, он специально проводил Мюллера до железнодорожного вокзала, чтобы по пути еще более подробно донести до него свою точку зрения.

200

По мнению автора, и Зондреггер, и Шмидхубер относились к Мюллеру с явным озлоблением, а поэтому к их показаниям, связанным с ним, следует относиться более чем критически. Монсеньор Шёнхоффер в ходе двух бесед с автором в целом подтвердил все сказанное Мюллером. Вновь и вновь он подчеркивал, что Мюллер относился к своей миссии «в высшей степени серьезно и добросовестно». С другой стороны, Шёнхоффера действительно кто–то мог попросить в Ватикане (Каас или Ляйбер?) собрать максимум информации, подтверждающей серьезность людей, стоящих за Мюллером, чтобы успокоить англичан и снять их озабоченность, вызванную тем, что после того, как с английской стороны в январе 1940 года был дан заключительный ответ, содержащий самые благоприятные условия, германская оппозиция в течение двух месяцев не подавала никаких признаков жизни.

201

Вот кто были эти шестеро: передавали информацию Мюллер и Шмидхубер; получали информацию Ляйбер и Нутс; свидетелями этого были два аббата из Меттена. Аббат Майер с уверенностью утверждает, что Мюллер наверняка был в Риме в первые дни мая 1940 года.

202

Принцесса направила специального курьера к своему брату, королю Леопольду III. В зависимости от того, когда именно 6 мая папа получил информацию о наступлении, он и спланировал время аудиенции с принцем и принцессой, исходя при этом из той даты начала наступления, которая содержалась в первоначальной записке, полученной им от Мюллера через Шмидхубера и через Ляйбера.

203

Подобные обвинения главным образом выдвигались в коммунистической прессе, хотя и не только в ней одной; в частности, эти обвинения звучали в известной статье, опубликованной в пражской газете «Праце» 24 января 1946 года.

204

Как рассказал автору отец Ляйбер, Пий XII хорошо относился к Маглионе и однажды сказал, что тот успешно и с пользой выполняет порученные ему задания. С другой стороны, папа чувствовал себя не очень уютно с чрезмерно откровенным и эмоциональным неаполитанцем и предпочитал вести дела через двух заместителей госсекретаря. Маглионе остро переживал по этому поводу, и некоторые даже считали, что это стало одной из причин его смерти.

205

Монненс умер после войны, находясь, как папский легат, с миссией в Аддис–Абебе.

206

На первый взгляд может показаться странным, что кризис, связанный с «бурыми птицами», разразился лишь более чем через месяц после того, как упомянутые телеграммы были отправлены из Рима. Конечно, у нас нет никакой информации относительно того, как и когда дешифровальщики Геринга перехватили и расшифровали эти телеграммы. Также следует иметь в виду, что в сумбурные дни начала кампании на Западе шло огромное количество материала и информации из самых разных источников, потому вполне вероятно, что эти две перехваченные телеграммы оказались в самом низу списка расшифрованных донесений, предназначенных для рассылки по различным адресатам в Берлине.

207

Вновь оставшийся с носом Гейдрих был крайне раздосадован. Как уже говорилось, в своих воспоминаниях Шелленберг пишет, что на рабочем совещании, где помимо Шелленберга присутствовал и шеф гестапо, Гейдрих выразил крайнее сожаление, что «ничего не подозревавший фюрер дал поручение расследовать это дело также и Канарису, пустив, таким образом, козла в огород». Но ничего, кроме приказа о более пристальном наблюдении за Мюллером, Гейдрих в той ситуации сделать не мог.

208

Роледер утверждал, что направил Ашера в Рим с согласия Канариса. Трудно поверить, чтобы адмирал, который только что с огромным трудом предотвратил катастрофу, связанную как раз с этим делом, позволил вновь вернуться к нему в подобной редакции. Либо в данном случае Роледера подвела память, либо же Канарис счел, что его прямое личное участие в направлении Ашера в Рим не вызовет больших подозрений. Вероятно, он исходил из того, что Ватикан теперь в достаточной степени предупрежден и предостережен и будет держать любого любопытного на почтительном расстоянии. Трудно провести четкую грань между работой Ашера на Келлера и той работой, которую он выполнял по заданию Роледера. Временами автор склонялся к мысли, что Ашер работал только на Роледера, однако Мюллер выразил уверенность, что ранее Ашер был связан с Келлером. Тот факт, что Келлера удалили из Рима и перебросили в Париж, подтверждает предположение о том, что, потеряв одного работодателя, Ашер стал искать и нашел другого.

209

Следует отметить, что за два дня до того, как Тардини задал папе свой вопрос, его коллега Монтини доставил два предостережения французам и англичанам; причем Тардини ничего не было известно не только об этих предостережениях, но и о тех, которые папа передал бельгийцам и голландцам за неделю до этого. Это лишний раз свидетельствует, насколько осторожным и бдительным был Пий XII.

210

Отец Ляйбер, который не смог вспомнить о предостережении в апреле 1940 года в связи с нападением на Скандинавию, очень ясно и четко помнил об аналогичном предупреждении относительно нападения на Востоке в 1941 году. В последнем случае он делал пометки о ряде таких предупреждений, передававшихся по мере того, как эти планы разрабатывались; самое раннее поступило в конце 1940 года.

211

Разделяя точку зрения Нэмира и ему подобных, Уилер–Беннетт утверждает, что Вицлебен и другие высокопоставленные деятели, как военные, так и политические, выступали против агрессивной политики Гитлера «из–за больших рисков, связанных с ней», и что оба Кордта «поддерживали точку зрения своего наставника (Вайцзеккера), что следует всячески осуждать агрессию против Чехословакии и выступать против нее исключительно потому, что она в конечном итоге неизбежно приведет к катастрофическим результатам для Германии».

212

В 1940—1941 годах Франко несколько раз говорил своему шурину, насколько сильно он был удивлен, когда, несмотря на впечатляющие победы нацистов, Канарис настаивал в беседах с ним на том, что в конце концов Германия все равно войну проиграет.

Content

Гарольд С. Дойч
Заговор против Гитлера. Деятельность Сопротивления в Германии. 1939—1944

От автора

Введение Второй этап заговора против Гитлера

Глава 1 Что представляла собой оппозиция

Как оппозиция объединяла и расширяла свои ряды

«Мотор» оппозиции

Политическая составляющая оппозиции

Оппозиция внутри МИДа

Оппозиция среди военных

Пик первого раунда

Другие пути к власти

Политика Гитлера после Мюнхена и новая фаза борьбы оппозиции

Глава 2 Оппозиция перестраивает ряды

События в МИДе

Сближение правых и левых

Оппозиция в военных кругах в начале войны

Последняя попытка Хаммерштейна

Верный защитник ФРича Ганс Остер

Вильгельм Канарис – «Человек–загадка»

Канарис и Остер

Остер и Бек

Глава 3 Гитлер решает нанести удар на западе

Гитлер объявляет о своем решении

«Соло» Рейхенау

В дело вступает Варлимонт

Реакция ОКХ

Гроскурт и Эцдорф

Укрепление оппозиционного центра в абвере

Роль Ганса фон Донаньи

Остер и Сас

Предостережения Сасу и «Проблема Остера»

Глава 4 Контакты через Ватикан

Перед войной

Как закончить войну? Подход Англии

Как закончить войну? Подход оппозиции

Пий XII как будущий посредник

Господин из Мюнхена

Доверенное лицо Пия XII

Посланец Остера

Папа дает согласие

Поездки в Рим

Комедия «Плаща и кинжала»: Дело Келлера

Инцидент в Венло прерывает контакты

Контакты в Ватикане и Франция

Ватикан и военная тревога в январе 1940 года

Высшая точка контактов

Глава 5 Другие контакты с Англией

Поездка Адама фон Тротта в США

«Послание Чемберлена»

Добровольная миссия Дж. Лонсдейла Брайанса

Пробный шар с запада: Миссия епископа Бергграва

Глава 6 Кризис в октябре–ноябре 1939 года

Преступления в Польше

Кризис надвигается

На пути к перевороту

Накануне решения

5 ноября 1939 года

После 5 ноября

Глава 7 Надежды оппозиции тают

Новая «Осада» Гальдера

Речь Гитлера 23 ноября 1939 года и ее последствия

Атака на Гальдера 27 ноября 1939 года

От декабря 1939 года к январю 1940–г0

Последняя поездка Гроскурта

«Доклад Х»

Последняя осада ОКХ

Последняя несбывшаяся надежда: Война в Норвегии

Ясность наступила 3 апреля 1940 года

Прощание Остера и Саса

Постскриптум

Глава 8 Отзвуки переговоров в Риме

Предостережения в марте и апреле 1940 года

Предостережения в мае 1940 года

«Бурые птицы» – зловещие предвестники беды

Ватиканские контакты: краткий обзор и некоторые итоги

Заключение Оглядываясь на второй раунд

Примечания