ЮРИЙ ИЛЬИНСКИЙ

РАССКАЗ ОБ ОДНОМ КЛАССЕ

ПОВЕСТЬ

Едем мы, друзья,

В дальние края.

Станем новоселами

И ты и я.

Несколько лет назад в одной из московских школ мне довелось присутствовать при одном диалоге. Двое выпускников, стоя у стены, обменивались репликами:

— Значит, решил-таки?

— Представь себе — решил.

— В таком случае срочно обратись к психиатру!

— Плоско. И главное — неубедительно.

— Но все-таки честно, положа руку на сердце: что тебя заставляет? Материально семья твоя как будто обеспечена, значит за славой гонишься? Не выйдет из тебя героя — не с того конца затесан!

— Дурак!

— Ну, а все-таки, зачем тебе нужна эта стройка? Ведь здесь ты бы поступил в институт, стал бы инженером…

— Видишь ли… мне трудно тебе объяснить. Я хочу быть полезным людям. И думаю, мое место сейчас именно там. На сибирской стройке. А трудности… Ведь уходили же наши сверстники на фронт!

На этом диалог прервался. Один из юношей сожалеюще усмехнулся, махнул рукой и ушел.

Этот маленький эпизод мне хорошо запомнился. И как знать, может быть, именно он породил желание написать книгу.

Автор

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Неприятности начались на втором уроке. И надо же было И. Ф. устроить контрольную. Другие учителя могут и намекнуть о приближении грозы заранее. Успеешь подготовиться, а наш классный руководитель любит сюрпризы. Собственно, за себя я не беспокоюсь — напишу. Алик, естественно, получит свою законную пятерку — его сочинения не раз брали призовые места в районных конкурсах. Левка тоже что-нибудь накатает — парень дошлый, а вот Генке придется плохо: из-за своего бокса он совсем разленился, да и вообще соображает туго.

В классе стояла напряженная тишина, ребята торопливо писали. Алик хмурился, впрочем, он всегда хмурится, когда что-нибудь сочиняет или выступает на собрании; наши девчата — толстуха Клава, Бабетка и Катя Алтухова — осторожно шептались, поглядывая на учителя. И. Ф. что-то писал в журнал и не обращал на нас внимания.

Я почти закончил работу, когда на парту упал комочек бумаги. Но пока я собирался его взять, подошел И. Ф. и прочитал:

— «Смирный, выручай! Горю, как швед. Иначе мне нокаут!»

Ребята засмеялись. И. Ф. сочувственно похлопал Генку по плечу:

— Да, Черняев! Сочинение написать — это тоже бой выиграть.

— Бой легче…

Генка поторопился. Теперь И. Ф. с меня глаз не спустит. Генка покорился судьбе и даже отложил ручку. И. Ф. немного погипнотизировал меня и уткнулся в журнал, а я стал дописывать свою работу. Потом учитель еще раз внезапно взглянул на меня. Я быстро писал, и И. Ф. утратил бдительность. А если бы он понаблюдал за Генкой, то поразился бы необъяснимой перемене: Генка азартно трудился над сочинением.

Через двадцать минут Генка подошел к учительскому столу с листком в руках.

— Готово, Иван Федорович!

— Как? Уже? Феноменально…

Генка, конечно, допустил тактическую ошибку. Ему не нужно было, сдавать сочинение первым. И. Ф. с любопытством начал читать. Наконец он откинулся на спинку стула и снял очки. Стало очень тихо.

— Работа заслуживает высшего балла… но… Черняев, скажи, каким образом тебе это удалось?

Генка опустил тяжелую голову, чуть втянув ее в квадратные плечи. Мы понимали его положение — выдать товарища он не мог. Понимал это и И. Ф., а потому и не стал настаивать.

— Десятый класс. Школу заканчиваем… м-да…

Нам стало неловко. Пожалуй, один Алик не знал, в чем дело (если б знал, то тотчас же сказал об этом). Но, на счастье, Алик был слишком занят своим сочинением и ничего не заметил. Левка попытался разрядить атмосферу:

— Секрет фирмы, Иван Федорович. Техника на грани фантастики. Передача мыслей на расстояние.

И. Ф. покачал головой и поставил Генке пятерку. Генка вздохнул.

— Не надо, Иван Федорович. Считайте, что меня не было в классе.

Прозвенел звонок. И. Ф. собрал листки с сочинениями и ушел. Ребята дождались, пока Алик выйдет, и окружили Левку.

— Твоя работа! Опять агрегат в ход пустил.

— Пустил. Ну и что же? Не пропадать же Боксеру. Горел…

Я знал, в чем дело. Недели три назад Сева изобрел устройство, с помощью которого шпаргалки сами прыгали из парты в парту. Агрегат состоял из трубочек, каких-то катушек, соединенных черными нитками. Сева продемонстрировал агрегат на уроке, ребята поздравили конструктора, посмеялись и забыли о нем. Но Левка рассудил иначе. Выпросил у Севы аппарат, припрятал его и пару раз успешно им пользовался.

Потом увидела агрегат Катя, наш комсорг, Левка получил строгое внушение и заверил, что агрегат выбросит. А вот сегодня агрегат опять пригодился.

На большой перемене меня поймал на лестнице Шуро́к, редактор общешкольной газеты:

— Смирный, бессовестная твоя душа! Почему от общественной работы увиливаешь? Ну, что уставился — завтра стенгазета висеть должна, а ты…

Я был членом редколлегии и всегда оформлял нашу групповую и общешкольную газеты, писал заголовки и рисовал карикатуры. Так повелось еще с седьмого класса. Мне нравилась эта работа, и я часами просиживал над дружескими шаржами. Один раз, когда нужно было сделать дружеский шарж на пионервожатого, которого я недолюбливал, газету пришлось снять: на листе бумаги было изображено некое переходное звено от гориллы к питекантропу с такой ужасной рожей, что никакая надпись «дружеский шарж» не спасала. Когда газету сняли, Левка бритвой вырезал рисунок и унес на память…

Я помчался в комитет комсомола и пристроился за свободным столом. Комитетчики спорили о своих делах и на меня внимания не обращали. К концу урока в комнату стремительно вошел Левка:

— Салют! Привет комсомольским вождям. Смирный! Ты человек с гуттаперчевой совестью. Хочешь, чтобы билеты пропали?

Черт возьми! Мы же опаздываем на бокс, а сегодня дерется Генка. Я наспех заканчивал рисунок, Левка тянул за рукав:

— Аллах с ним! Без головы интереснее. По крайней мере оригинально. Стоп, это же Женечка Ботин! Для него голова — архитектурное излишество.

Левка еще что-то болтал, мы мчались по коридору. Внизу нас ждал Генка Черняев и издали грозил тяжелыми кулаками. Из-за его спины выглядывала Бабетка:

— Ребята давно уехали, придется догонять.

Генка выступал в третьей паре. Когда он вышел на ринг, мы дружно зааплодировали. За ним под канатом легко проскользнул здоровенный боксер.

Начался первый раунд. Захлопали перчатки, противник Черняева держался очень осторожно и при малейшей угрозе нырком уходил от удара. Генка особенно не нажимал. Наконец ему наскучило догонять противника, и он, сделав обманное движение, пустил в ход один из своих ударов. Противник ловко уклонился. Генка повторил удар, но снова попал в воздух. Пшеничный злорадно хихикнул.

— Трудный орешек попался. Попотеет наш Гена.

Второй раунд ничего не изменил. Генка не мог нанести серьезного удара и рассердился. Но противник, видимо, попался хладнокровный. Улучив момент, он проскользнул под руку Черняева и ткнул его в челюсть.

Начался последний раунд.

Генка перешел в наступление, и зрители дружно заорали:

— Давай, давай, так его!

— Финита ла комедия! — крикнул в восторге Левка.

У раздевалки мы встретили Генку. На носу у него белела пластырная заплатка. Мы поздравили его с победой, а Пшеничный спросил, почему он так растянул бой и не выиграл еще в первом раунде. Генка рассмеялся:

— Так ведь это Колька Бочаров. В одном дворе росли. У меня на него рука не поднималась.

— А как же потом?

— А потом он стал хамить. Ну и поднялась…

— Правильно, — одобрил Левка. — У меня на хамов всегда руки чешутся.

— Ребята, а где же Алик?

Мы остановились посреди улицы, и проезжавшие шоферы грозили нам кулаками. Черняев пожал плечами, Левка подмигнул:

— Хватился! Хорош друг. Его уже часа два как нет. Любовь порождает легконогих, так-то, Смирный.

Все ясно. Алик ушел к Оле.

Ровно в девять я попрощался с ребятами и пошел домой. Возле городской библиотеки неожиданно встретил Катю Алтухову.

— Ты?

— Редкая проницательность, Смирный. Это действительно я.

…Совершенно неожиданно я поехал провожать Катю. Катя жила за городом, довольно далеко. Мы вскочили в автобус и поехали до вокзала. Украдкой я поглядывал на Катю. Катя была на редкость хороша.

— Катя, — спросил я, — ты дружишь с кем-нибудь?

— Дружу.

— Так, — туповато откликнулся я. — Это неплохо.

На перроне пришлось ждать довольно долго, только что ушла электричка. Наконец подали еще один состав. Народ толпой повалил в вагоны. В вагонах погасли огни, утих шум мотора. Мы вошли и сели. За нами ввалилась шумная компания. Напротив удобно устроился пожилой человек в роговых очках, спотыкаясь, тащился пьяный, что-то беззлобно бормоча. И вдруг мне стало обидно — все эти люди поедут в электричке вместе с Катей, а я останусь…

— Ты не опоздаешь?

— Не беспокойся.

До отправления осталось минуты полторы. Я простился с Катей и вышел в тамбур. Вот-вот захлопнутся автоматические двери. Но я медлил. На перроне затопали, в вагон вбежала запыхавшаяся девушка, за ней парень. Они едва не сбили меня с ног. В этот момент двери с шипением захлопнулись, и электричка плавно отошла от перрона.

— Извините, пожалуйста…

— Не огорчайтесь… Это даже хорошо, что я опоздал.

Ребята слегка опешили. Я остался в тамбуре. Конечно, я мог бы выйти на первой же остановке и дождаться электрички, но домой ехать не хотелось. А что, если… Я подождал до первой остановки и вошел в вагон вместе с пассажирами. Катя читала.

— Катя, — сказал я и сел рядом.

А Катя рассмеялась.

Поезд набирал ход, летел через подернутые туманной дымкой поля, отбрасывая косую тень. За окнами мелькали перелески, поблескивали блюдца озер, желтели фонари на переездах, проносились тонкие полосатые шлагбаумы.

Катя жила возле пруда, у маленького мостика с поломанными перилами. Одноэтажный дом казался приземистым среди высоких сосен. В окнах горел свет.

— Иди, Смирный. Спасибо, что проводил.

Обратно я мчался ракетой, боялся опоздать на последнюю электричку.

В коридоре грянул оркестр. Подтянутые, торжественные, взволнованные, мы идем в зал. Очень волнуемся — выпускной вечер событие нешуточное.

В зале вздыхают наши папы, мамы, тетушки. Наверно, вспоминают свое доисторическое прошлое. Директор произносит речь. Выступают учителя. За ними наши медалисты.

Часа через два официальная часть кончилась, и мы повалили в свой класс. Здесь хлопотала староста Клава, покрикивая на подручных. Рассаживались с гамом и шутками.

Зазвенели бокалы. Комсорг Катя Алтухова предоставила слово светловолосому пареньку — инструктору райкома комсомола. Инструктор пространно поздравил нас, затем заговорил о задачах молодежи. Его слушали довольно рассеянно, негромко переговаривались. Мы уже привыкли к теплым словам, сегодня нам их наговорили множество. Что еще может добавить парень, даже если он инструктор райкома? Но инструктор еще кое-что добавил:

— Из нашего города на новостройки в отдаленные районы отправляется большая группа молодежи. Райком призывает вас…

— Нас?

Как же это так? У каждого свои планы, многие хотят в институт, на завод, и вдруг — на стройки. Какие стройки, куда? Создавать новый совхоз? Невероятно! И кто же рискнет в такую даль…

— Желательно поехать пораньше. Там задыхаются, не хватает рабочих рук.

— Ах «желательно»? — кричит кто-то. — А больше вам ничего не желательно?

Кто-то резко свистит. Отбросив стул, встает Катя. Рассерженная, она еще красивее. Но нам сейчас не до нее.

— Кто свистел?

Молчание.

— Кто свистел, спрашиваю?

Женечка Ботин неловко поднимается, свешивая над столом свой невероятный битлзовский чуб.

— Ковбой ишачий!

— Грива эдакая!

Катя смеется:

— Хотите, вас удивлю? Удивить? Так вот: я еду!

Вот это да! Я прирос к стулу. Весь класс ошеломленно уставился на Катю. Я посмотрел на Алика, он уже косился на меня. Сева протер запотевшие очки:

— А как же институт?

— Поработаю. Не убежит.

— Она стаж хочет получить. Не надеется, что пройдет.

— Сундучишка!

Катя хотела на филологический, и стаж надо набирать по этой профессии.

— В совхозе тоже профессия — коровам хвосты подкручивать. Х-ых!

— Просто хочу поработать. Научиться жить самостоятельно. Ну, кто со мной? Записывайтесь.

Но к Кате никто не подошел. Неловкое молчание нарушил Женечка Ботин:

— Мальчики, кто там поближе к магнитофону? Пускайте машину, потанцуем.

Столы убраны, несколько пар танцует.

— Что ж. Это дело добровольное, — разочарованно заметил инструктор. Он немного посидел и ушел. Алик сразу выключил магнитофон.

— В чем дело, Алик?

Алик схватил за руку Олю, подтащил к Кате.

— Пиши нас. Записывай. Ольга, не возражай, я уже все обдумал.

— Ясненько, — ехидно улыбнулся Левка. — Только напрасно ты думаешь, что там законы другие. Все равно вас не распишут, покуда восемнадцать не исполнится.

Ну понятно. Наши «молодожены» Алик и Оля решили ехать, чтобы избавиться от родительской опеки. Что ж, правильно. Дружат они по-настоящему.

Пшеничный серьезно проговорил:

— Квартиру дадут, не двухкомнатную, разумеется — однокомнатную. Вполне. Метров двадцать. Неплохо.

— Вот, вот, — разозлился Алик, — хельгу заведем, софу, торшер непременно.

— Да, без торшера никак нельзя. В наше время процесс торшеризации прогрессирует, — добавил Левка.

Тем временем к Кате протиснулись еще трое ребят и записались. Алик испытующе поглядел на меня. Что делать? Едет лучший друг. Но что сказать домашним? Отец вряд ли возразит, но мама…

Алик все еще смотрел на меня, потом отвернулся. Подошел Левка:

— Подумай, как нам повезло, что родители домой ушли. Развели бы здесь канитель. А с другой стороны — как дома сказать? Ведь бабку инфаркт хватит!

Я взглянул на него подозрительно.

— И ты туда же?

— Угу. Но только из детского любопытства, уверяю тебя. Посмотрю — и обратно.

Через час список значительно вырос.

— Привет колхозничкам! Коня с лошадью не спутайте!

— Да здравствуют могучие урожаи!

— Слава колхозу «Волокно-толокно»! Теперь завалят города продуктами.

— Не колхоз, а совхоз, шляпа несчастная!

Женечка Ботин в восторге заорал:

Мы догоним СэШэА

По надою молока,

Перегоним СэШэА

По потребленью коньяка!

Левка пошел вприсядку. Ловко у него получается. Стоп! Но он же едет. Алик не смотрит на меня, проходит мимо, не замечает. А Женечка, побрякивая на гитаре, неистовствует:

— Эх, кукуруза, мать полей!..

Кто-то хватает его за шиворот. Женечка испуганно приседает. Клава отпихивает его к стенке, вытирает руки о фартук. Она только что вошла, мыла посуду. И с ходу обрушивается на ребят:

— Записались, значит? Записались? Молодцы! В палаточках, значит, жить будете, в палаточках? А кто же вам готовить будет? Кто, я вас спрашиваю, бессовестные эгоисты?

— Почему же эгоисты?

— А потому, что обо мне забыли. Кто вас в походах кормил, кто?

Клава — человек самостоятельный. Клава приехала к нам года три назад с Украины. Как-то мы позвали Клаву на каток. Она согласилась, но, узнав, что мы договорились в шесть, вздохнула:

— Вы, ребята, не сердитесь, я опоздаю.

— Не беспокойся, — рассудительно сказал Алик. — Все девчонки опаздывают: это в их характере, так что ты не исключение.

— Но я опоздаю на час, если не больше… Обед надо сготовить и брата накормить, когда с работы придет…

Родители Клавы геологи, подолгу пропадали в горах, искали нефть, сейчас работали в какой-то африканской стране, и Клава жила со старшим братом.

— И вкусно ты готовишь?

— А вот приходи в гости — узнаешь…

— Спасибо, — отшутился Левка. — Мне еще жизнь не надоела…

Сердито выхватив у Кати ручку, Клава занимает подписью чуть не пол-листа.

— Ну, кто еще?

Алик возмутился:

— Я с такой постановкой вопроса принципиально не согласен. Зачем уговаривать? Если кто-то не хочет — на здоровье, обойдемся. Я против агитации. Люди достаточно сознательны. Агитация… Агитирующий становится в позу униженного просителя.

— Рехнулся?

— Повторяю. Я принципиально против…

— Давайте не будем спорить, — примирительно заговорил И. Ф., и все сразу повернулись к нему. — Такой у нас сегодня день неподходящий. Я не в порядке полемики, а просто мнение свое выскажу. Как-никак десять лет вас знаю. Решение серьезное, а потому следует подумать, согласятся ли с вами родители. Смогут ли некоторые из вас выдержать характер? Не испугаетесь ли трудностей? Все-таки путешествие далекое, комфорта ждать не приходится. В общем следует подумать, прежде чем ответить.

— Простите, Иван Федорович. — Алик насупился. — Но вы нас тоже некоторым образом агитируете. Зачем? Не стоит.

— Привычка, — усмехнулся Пшеничный. — Солдат перед атакой вдохновлял, разведчиков напутствовал, а сам поджидал их где-нибудь в штабе…

— Ты! Ты что несешь, иезуитская твоя душа! — придвинулся вплотную к Пшеничному Шуро́к. Но Пшеничного не так легко остановить.

— Ты, Шуро́к, не вмешивайся. Для тебя данный вопрос значения не имеет: ведь ты, конечно, не поедешь.

— Я — нет…

— Ага! Он — нет! Слышали? А другие, видите ли, обязаны. Долг и прочее…

— А ты бы на месте Шурка́ поехал? — крикнул Ловка. Но Пшеничный отмахнулся и снова повернулся к учителю:

— Так как же быть с личным примером, Иван Федорович? Именно в данном случае. Или по причине фронтовых увечий двадцатилетней давности он отменяется? Состояние здоровья… годы…

— Не слушайте дурака, Иван Федорович!

Стало очень тихо. Внимательно поглядев на Пшеничного, Иван Федорович проговорил:

— Не скрою от вас, ребята, что мне было известно о намерении райкома комсомола поговорить сегодня с вами на выпускном вечере. Я даже хотел сам вам рассказать, но передумал. Решил посмотреть, как вы встретите эту необычную для вас весть. Как воспримете ее, ведь осуществление данной идеи разительно изменит вашу жизнь, если, разумеется, вы примете предложение. Но заранее подготавливать вас к этому я не хотел. Вы взрослые теперь, так принимайте же как взрослые данную неожиданность. Ведь неожиданности всегда неожиданны.

— Значит, вам любопытно? — не унимался Пшеничный. — И вы решили устроить некий педагогический эксперимент и взглянуть на него бесстрастным оком исследователя, взглянуть со стороны. Ничего не скажешь — удобная позиция. Весьма уютная, весьма…

— Что за тон? — возмутилась Клава. — Кто тебе дал право говорить в таком тоне с нашим классным руководителем?

— Тон — это второстепенное. Надеюсь, Иван Федорович не примет его за главное. Могу извиниться, наконец, но повторяю: главное не в тоне. Главное в том, что все проникновенные слова, сказанные уважаемым Иваном Федоровичем нам на протяжении ряда лет, слова о долге, обязанностях и т. д., на поверку обернулись пустым сотрясением воздуха. Слова, слова, слова…

— Пылко и обличительно, — спокойно заговорил Иван Федорович. — Плюс к тому неплохие ораторские данные. Плюс еще кое-что…

— Хватит ему плюсов, — не выдержал Левка. — Достаточно!

— Плюс неумение выслушать до конца собеседника, неумение или нежелание. Отсюда и собственная интерпретация, ничего общего с действительностью не имеющая. Я… я остаюсь с вами, ребята. Вернее — еду с вами!

— Понял, Ползучий? — завопил Генка. — Понял, черт тебя!

Но Пшеничный здорово владел собой, даже не поморщился. А потом в коридоре он шепнул мне:

— Ясно, почему И. Ф. согласился. От него жена ушла. Травма. Теперь он холостяк и на подъем легок.

Но почему Пшеничный говорит это мне? Может, считает союзником? Ведь я не записался… Хотя многие не записались.

А Катя уедет…

Кстати, почему я не записался? Но я же хочу поступить в институт! Правда, у меня еще колебания: исторический факультет или филфак. Покуда еще не могу отдать предпочтения ни одному: хочется и туда и сюда. Да и разве один только институт виноват? А мама? Разве можно оставить родителей? Но почему же нельзя? Ведь тысячи таких, как я, уезжают. Но мне боязно даже подумать об этом. Что я скажу дома?

Вздор! Полкласса остается. Ну, чуть поменьше. Пшеничный, безусловно, не в счет. Шуро́к тоже остается, но он вне подозрений. На законных, так сказать, основаниях. А я, на каких основаниях остаюсь я? Только из-за того, что мама переживать будет? Так у всех мамы и у всех переживают. Н-да, неубедительно.

А Алька и Катя едут… Едут!

Спешу на вокзал. Тороплюсь: хочется прийти пораньше — будет, говорят, торжественно, даже кинохроника. А дома — кошмар. Отец со мной не разговаривает. Мама уверена, что я в самое ближайшее время подхвачу проказу, желтую лихорадку, черную оспу…

Но все-таки согласие вырвано. Хотя и ценой длительных уговоров, но все-таки вырвано. Страдальцем оказался не я один. Многие претерпели неслыханные муки. Папаша Генки Черняева, невзирая на то, что его сын спортсмен, закатил оному основательную трепку. Досталось и Левке. Нажали здорово. На него жалко было смотреть.

Когда до отъезда оставалось два дня, внезапно выяснилось, что мы едем создавать не какой-нибудь там просто совхоз, а рыбоводческий. Нечто вроде испытательной станции. Будем выращивать мальков в условиях сурового климата. Сева пришел в восторг, а нам, честно говоря, было наплевать: рыбы так рыбы.

До вокзала осталось две остановки. Я спрыгнул с трамвая. Пройдусь последний разок по родному городу. Взгляну на него. Теперь не скоро увидимся. Теперь я совхозник, почти рыбак, так что приветик. А город совсем не обращал на меня внимания, не реагировал на столь неслыханное событие.

Почти у самого вокзала я встретил Пшеничного. От неожиданности я остановился:

— Ползучий!

— Я. Не веришь? Потрогай.

В руках у Пшеничного чемоданчик, одет в зеленую штормовку. Пшеничный небрежно сказал:

— Дома столпотворение. Выдержал. Убедил. И давай поторопимся: до отхода осталось… — Он посмотрел на часы и поспешно закончил: — Твердо решил ехать. Отрываться от коллектива в наше время не следует. Да, не следует. Закуривай, Смирный.

Мы закурили и рысью помчались на вокзал.

На перроне мы протолкались сквозь густую толпу провожающих и едва не оглохли от медного грома оркестра.

К платформе плавно подходил электровоз. Он вел товарный состав. Вагоны наискось мечены широкой белой полосой, дощатые двери гостеприимно распахнуты.

— Экспресс подан. Пожалуйте! — крикнул Левка. — Что же вы, братцы? А ну, залезай!

Ребята явно опешили — повезут в товарняке? Инструктор райкома негромко отдал приказ о погрузке. Этот паренек в старательно отглаженном костюме чувствовал себя неловко.

Я в момент оказался возле двери. Сзади напирали, но я не сдавался.

— Смирнов, Смирнов, не торопись! — крикнул Иван Федорович. — Вагон рассчитан на сорок человек или восемь лошадей.

— Спокойно, товарищи. В вагоне есть нары, на них расположитесь.

— Нары? — прищурился Пшеничный. — В каком еще учреждении имеются нары? Не подскажете, Иван Федорович?

— В Совете Министров, — рассердился Левка. — Залезай быстрей.

На перроне рядом с нашими ребятами толпились какие-то горластые парни с аккордеоном и стайка девчат. Оказалось, что это комсомольцы с машиностроительного завода. Они тоже едут в Сибирь на какую-то стройку.

В вагоне все лезли в двери. Катя который раз пересчитывала нас и все время сбивалась. И. Ф. советовал устроить перекличку, для этой цели он прихватил старый классный журнал.

— Тогда уж вы сами, Иван Федорович.

И. Ф. вышел на середину вагона и начал перекличку. Мы подчеркнуто четко откликались, а некоторые по привычке вскакивали. Все налицо, не хватало одного Ботина. Ну, конечно, Битлзу с нами не по пути. Станет он в рыбхозе работать! Как же!

— Ничего, ничего, — сказал И. Ф. — Один не в счет. Остальные здесь, и это замечательно. Даже Светлана.

— Почему «даже», почему «даже»? — надулась Бабетка. — Назло еду. Кроме того, настоящие актеры должны знать жизнь.

— Точно, — поддержал вездесущий Левка. — Поручат тебе, к примеру, роль доярки. А ты начнешь дергать корову за хвост.

— Ах, как остроумно!

Грянул оркестр, махали платками провожающие, поезд пошел, плавно набирая ход. Мы принялись устраиваться.

Оказалось, что за каждым уже закреплено место и определенные обязанности.

Утвердив на своем месте чемоданчик, я осмотрелся. Ребята весело возились на нарах, перетряхивали слежавшееся под брезентом сено. Сева достал из чемоданчика несколько книг и с довольной улыбкой положил самую пухлую на колени. Неподалеку от него разместились Оля и Алик.

— Привет молодоженам!

— Привет. Ты хочешь поселиться по соседству?

— Спасибо, — вежливо ответил я. — Боюсь, что помешаю вашему счастью. Исключительно из-за таких соображений вынужден отклонить ваше любезное предложение.

Зазвенел звонок. И. Ф. стоял и тряс колокольчиком.

— Перемена, — засмеялся Левка. Но оказалось, что это обед. Клава раздавала бутерброды, ее помощницы разливали в котелки суп из концентратов. Когда они успели?

— На охотничьих спиртовках варили, — сказал И. Ф. — На малом огне. Использовали опыт прошлого.

Да, незаурядный человек наш учитель. Все умеет, все может. И костер разведет под проливным дождем и обед сварит. Война, что ли, научила? Я как-то спросил его об этом. И. Ф. покачал головой:

— Жизнь научила, жизнь.

Видимо, интересная была жизнь. Много ездил, переменил несколько специальностей. Даже лес сплавлял по горным рекам в Карпатах. Водил тяжелые грузовики и только потом поступил в педагогический.

Ребята любили классного. Но по-своему. И порой на его уроках вели себя хуже, чем на других. И. Ф. никогда не обижался на нас, но на уроках требовал беспощадно, и получить у него пятерку было очень трудно.

И. Ф. никогда не жаловался на нас родителям, ходил с нами в лыжные походы, на экскурсии, в музеи и кино. Когда наступали летние каникулы, первое время нам явно его не хватало.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Наступил вечер. Стало совсем темно. Клава ворчливо уговаривала съесть еще по бутерброду. Ребята отнекивались, только Генка Черняев выручал Клаву. Гена вообще ведет себя довольно подозрительно — помогает Клаве таскать тяжести и уверяет, что это ему необходимо вместо тренировки…

Спотыкаюсь о чьи-то ноги, пробираюсь к противоположным нарам. Руки упираются во что-то мягкое. Визг, писк — ага, это Бабетка здесь расположилась со своими поклонницами. Они обхаживают ее, словно она уже знаменитая кинозвезда. И. Ф. сидит на ящике, курит и рассказывает. О войне, конечно. Угадываю Левку, Алика; значит, и Оля тут. Справа чувствую чье-то плечо.

— А, Смирный явился? Мое почтение. Закуришь? — Левка протянул сигарету. Я от неожиданности теряюсь: вообще-то я курю, но учителя и домашние об этом не знают. Левка смеется — теперь можно. И. Ф. дает мне прикурить.

— Дальше, дальше, Иван Федорович!

Но я не слушаю. Что будет с нами дальше? Как будем жить? И внезапно накатывается грусть. Захотелось домой. Нет, не совсем, а просто на часок, взглянуть, как там. Мама, наверное, расстроена, отец, он характером потверже, вида не подаст. Но тоже наверняка переживает. А ребята? Вероятно, им тоже не по себе. Впрочем, глядя на Левку, не скажешь, да и девчата держатся молодцом, болтают, шушукаются, смеются.

Кто-то протянул руку. Узкая нежная кисть. Но какая крепкая! Кто-то стискивает мне пальцы и отпускает. Уж не Левка ли разыгрывает? Нет, не похоже. Кто же это?

И. Ф. зажигает спичку, вспыхивает оранжевый огонек, вспыхивает и гаснет. Но я уже увидел, ясно вижу, кто сидит рядом. И так поражен, что отдергиваю руку.

Потом я лежу на теплом, пахнущем пылью брезенте. За спиной беспокойно вертится Сева, бормочет во сне, сладко причмокивает. В мое плечо уткнулся крепкий затылок Генки Черняева. Я не могу уснуть и пытаюсь считать звезды, плывущие над черным изломанным частоколом леса.

Утром — синее небо и солнце. Ребята в одних трусах плещутся возле бачка. Я основательно заспался, оказывается, недавно была остановка. Дежурные набрали воды, а Клава ухитрилась раздобыть помидоров и теперь готовит салат с шумовым оформлением: голосовые данные у нее отличные, — и дежурные наращивают темпы.

Быстро сбрасываю куртку. Окачиваюсь ледяной водой, чищу зубы, растираюсь мохнатым полотенцем. Клава качает головой, прикидывает, хватит ли продуктов. Украдкой поглядываю в противоположный угол. Встречаюсь с синими глубокими глазами, в них поблескивает солнце. Над самым ухом крякает Алик. Вот черт! Неужели догадался?

Алик молчит. Ждет, что я первый заговорю. Я не спешу. Алька, конечно, разобидится — мы же друзья. Ничего, пусть подождет. Успеется, тем более что все, наверное, мне попросту приснилось.

Поезд останавливается. Выскакиваем на перрон. Поезд будет стоять минут двадцать. Ребята прогуливаются, покупают газеты. Клава гонит дежурных за кипятком. И. Ф. разговаривает со старшим заводской группы.

Ребята собрались возле нашего вагона. Издали приближаются дежурный по станции и два милиционера. За ними шагает какой-то долговязый парень. Милиционеры останавливаются, подталкивают долговязого.

— Ваш?

Парень закутан в женский рваный платок. Что-то знакомое в закопченной физиономии. Генка Черняев заявил уверенно:

— Слишком уж чист и одет изысканно. У нас народ попроще.

— Как же так! — удивился милиционер. — А он утверждает, что ваш. Значит, врет?

Долговязый шмыгнул носом, вытер рукавом грязное лицо. Клава ахнула на всю платформу:

— Ботин?!

Перед нами стоял Женечка Ботин, но на кого он был похож! Испачканный, припорошенный угольной пылью, прокопченный. Женечка так обрадовался, что даже говорить не мог, что-то мекал и всхлипывал. Левку это обстоятельство позабавило: ай да Битлз!

Клава заахала, заохала и снова послала дежурных за водой. Сева рассудительно заметил, что поезд ждать посланных не будет. Клава решительно сказала, что готова остановить поезд, лишь бы вымыть Женечку. Разве можно такого порося в вагон запускать?

Женечка долго причесывался, прилизывался, бурчал, что тесна моя рубашка. Получив от Клавы трехэтажный бутерброд, обрел, наконец, возможность изъясняться членораздельно.

— Авария, мальчики! Накануне компания залетела, порезвились, поддали по всем правилам. Ребята со вкусом — никаких крепких напитков, исключительно «Саперави». Девочки натурально присутствовали. В большом порядке! Разумеется, проспал. Будильник, правда, поставил. Я вскочил — и со сна кулаком! Сгоряча, понятно. У самого голова как будильник. Снова лег. Сплю и думаю: что это мне надо было утром сделать? Куда-то идти вроде. Но вставать неохота, сплю. И вдруг вспомнил. Предкам — о’кэй, схватил шефа и мчусь. Пришлепал шефу полтинник на культурные развлечения, чешу по перрону. Поезда нет. Туда, сюда. Нет — и все. Что делать? Я к начальству: «Товарищ старшина! Где тут поезд? Ребята на стройку едут». Он на меня вытаращился: «На Крайск? Не на тот вокзал, молодой человек, прибыли. Здесь Южный, а вам на Северный…»

Пришлось ехать на цистерне с мазутом или нефтью, черт их там разберет.

— Ой, не могу, — покатывался Левка.

— Ага. И замерз ужасно. На полустанке старушка пожалела. Платок дала…

— Дыры образца тысяча девятьсот лохматого года!

— Ржешь? Тебя бы на ту цистерну! Знаешь, какой ветрище.

— Постой, а где твои вещи?

— Вещи? Сейчас до них триста семьдесят четыре километра, а вот теперь триста семьдесят пять: видишь километровый столбик?

Но почему Женечка вдруг надумал ехать? Я спросил его об этом.

— Я и впрямь сначала решил не ехать. На кой мне эта стирка с музыкой сдалась? Но потом пораскинул мозгами и передумал. Дома то и дело тыкали — тунеядец, пижон, битлз. Если б не поехал, совсем со свету сжили бы, пришлось бы на завод идти, сам понимаешь, какое счастье. И я решил поехать. Покантуюсь с вами полгодика, характеристику получу — и вот тебе прямая дорожка в институт. Я так соображаю: в институт конкурс неимоверный. Таланты, медалисты, знакомцы всякие толпой прут, где уж мне с троечным аттестатом пробиться? А я приеду из тайги, со стройки, из совхоза рыбоводческого или как там его — это, брат, да! Из самой глубинки человек прибыл, от сохи с трактором. И мне сразу скидка на пролетарское происхождение. Теперь понял? Только об этом без звона, я доверительно тебе сообщил.

Вот оно что, оказывается!

Женечка рассчитал точно: выдать я его не мог. Товарищ доверил тебе тайну. Значит, он на тебя рассчитывает. Конечно, я не разболтаю: узнай о Женечкиных планах ребята, ему несдобровать.

Ехали шесть дней. Летели на самолете. Потом шестьсот километров вверх по реке на барже и еще сутки на гусеничном вездеходе.

На берегу Серебрянки десяток потемневших от времени и непогоды крестьянских изб. У околицы зеленая армейская палатка. На колу дощечка — «Дирекция». В палатке арифмометры, пишущая машинка, тяжелый коричневый сейф. Как приволокли сюда такую махину? Не иначе — вертолетом. Над столом (ящик из-под печенья, покрытый листом ватмана) — великан. Он черен, горячие южные глаза, усики. Увидев нас, вскакивает так стремительно, что стол-ящик летит в угол.

— Дарагие! Наканец!

Перед нами директор Джоев. Из Осетии.

— Проходите, садитесь. Зачем на пол, сыро на пол, мокро на пол. На картон садитесь, пожалуйста, отдыхайте.

Разбираем коричневые картонные папки-скоросшиватели. Усаживаемся на толстые пачки, рассматриваем вместительную палатку, гиганта директора. Он смеется:

— Знаете, на чем сидите? На своих личных делах сидите!

Нам нравится директор. И вообще нам нравится все, хотя пока и нет ничего. Спохватившись, директор вскакивает: нас нужно покормить. Кухня находится вон в той избе. Сейчас будет дана команда…

Бригадир Афанасий ведет нас к рабочим местам. По лежневой дороге бредем сквозь тайгу. Впереди поляна, у хвойника светлеют озера. Афанасий пересекает поросший буйной травой луг и останавливается.

— Здесь?!!

— Тут, однако…

Сочная трава доходит бригадиру до пояса. Вытираем мокрые лица, гоняем оводов.

— Ничо. Пауты по осени сгинут, — утешает бригадир, снимая с плеча заступ. — Начнем, однако.

Последние дни лета. Воздух стал голубым и прозрачным. Небо бледное, розовеющее на зорях. По лесу летают серебристые нити паутины. На них крохотные паучки-путешественники. Утром возле стола, за которым завтракает наша бригада, снуют симпатичные бурундучки. Поначалу полосатые зверьки шарахались от людей, но теперь поняли, что мы народ безвредный, и вертятся совсем рядом.

Тайга щедро одаряет нас: ягоды и грибы не переводятся.

За месяц мы обжились. Разбили палатки. В деревушке мы собрали финские домики — зимой не замерзнем. Прибывший своим ходом ковшовый экскаватор отрывал неглубокие пруды для мальков. Дел хватало.

Нас разбросали по бригадам. Большинство попало в первую — все вроде меня рядовые, необученные. Нас обучают в спешном порядке и используют то на сборке домов, то на рытье котлованов, то еще где-нибудь. Во вторую бригаду наши не попали, она состоит из местных, а в третью — только двое: Пшеничный и Колчин. Третья бригада привилегированная — там подобрались ребята, имеющие специальность. Колчин, например, сварщик. Потомственный. Отец у него знаменитый, награжден орденами. В школе Колчина я не замечал, учился он неплохо, но вел себя ровно и держался в тени.

Здесь Колчин помогал мне на первых порах, когда нас обучали. Колчин часто сам брал электрод, надевал щиток и подправлял мою работу. Стекло в моем щитке было тусклое, видно сквозь него плохо, и я решил проверять сделанное без щитка. Проведу электродом, выгляну из-за щитка. Работа ладилась, но вечером заболели глаза, потекли слезы, белки сделались красными, как у кролика, виски заломило. Колчин долго ругался.

— Из-за щитка выглядывал? Может, тебе щиток не нужен, может, зря его дают электросварщику? Внеси рацпредложение — убрать щитки как ненужные. Нет, Смирный, без щитков много не наваришь. Не нарушай технику безопасности, не то без глаз останешься. А голова пройдет, и в глазах боль утихнет. Со мной тоже такое бывало; когда к отцу ходил — знаешь, сколько раз «зайчиков» ловил, тоже так, как ты, думал…

А за какие заслуги стал третьебригадником Пшеничный? Ведь если он что и умеет, так это красиво говорить. Когда я поделился своими сомнениями с товарищами, Алик пожал плечами, Генка рассмеялся, а Лева односложно заметил:

— Вполз…

Да, работы заметно прибавилось. Вот уже несколько дней вместе с лесорубами валим лес, трелевочный трактор перетаскивал бревна к берегу Серебрянки, сюда же на «пятачок» садились вертолеты, привозившие людей и грузы. Мы работали старательно, но неумело. Здорово уставали, сразу после работы, едва поужинав, валились спать. Потом пообвыкли. Постепенно каждый определил себе специальность. Левка и еще двое наших обучались водить машину, некоторые ребята приспособились строить — особенно неплохо у них получалась сборка стандартных домиков. Девушки готовились к приемке рыбы, подготавливали водоемы. Катя зачитывалась специальной «рыбной» литературой. Генка Черняев поработал грузчиком, потом пристроился в контору учетчиком, но вечерами приходил «подсобить». Мы посмеивались над конторским работником, в ответ Генка туманно намекал на какие-то непорядки со здоровьем.

Немало хлопот причинил руководству рыбхоза Сева. Вначале он попал в бригаду Афанасия. Но вскоре бригадир заметил, что Сева не слишком-то приспособлен к физическому труду.

Мы валили лес на берегу Серебрянки. Жужжали бензопилы, с хрустом падали вековые деревья. Афанасий вручил Севе топор и указал на сучья:

— Руби!

Сева долго тюкал топором по основанию толстого сука. Когда Афанасий пришел проверить работу, то увидел, что Сева крошит второй сук. Бригадир покачал головой, взял топор и быстро очистил ствол от сучьев. Сева наблюдал.

— Хорошо получается, товарищ бригадир. С одного удара сносите. Сильная у вас рука.

— Не так сильная, как точная. И ты обвыкнешь. На, действуй. Не замахивайся, спокойнее.

Сева пошел «действовать» и тут же затылком топора расшиб колено.

На стройке он работал, по выражению Левки, «наподхвате». И очень уж медленно шел по пружинящим доскам, то и дело поглядывая на землю. Через день попросил бригадира дать ему какую-нибудь «наземную» работу. Бригадир согласился.

— Раз в голове кружение происходит, действуй на земле. На леса не влезай.

Однажды Сева попал на кухню. Клава усадила его чистить картошку, а когда пришла, чтобы засыпать ее в котел, ужаснулась: в ведре вместо картошки лежали криво заструганные кусочки. Сева картошку строгал.

Директор Джоев, пришедший на кухню посмотреть, как питают ребят, а заодно и повидать Клаву — такие посещения заметно учащались, — прищелкнул языком:

— Это картофел? Слушай, дарагой, эта, эта… не знаю, что такое. Вах!

Ребята всячески помогали Севе, делали вид, что не замечают его промахов, и только одна Бабетка подшучивала над Севой. Это его особенно сердило. Еще бы! Бабетка со своими узкими перламутровыми коготками, для которой любая работа была понятием абстрактным, теперь трудилась не хуже других и даже ходила в начальниках. Бригадир Афанасий частенько отлучался и оставлял Бабетку за себя. Предварительно в течение четверти часа Бабетка зубрила порученное нам задание, Афанасий показывал ей, как нужно проверять, сделана ли работа. После ухода бригадира Бабетка ракетой носилась по лугу и проявляла чудовищную назойливость. Алик всерьез утверждал, что родись она в древнем Египте, то сделалась бы там надсмотрщицей на строительстве пирамид.

— Ну что ты, — возражал Левка, только что подкинувший нам доски. — Меньше как на жену фараона Бабетка бы не потянула. Нефертити видел? Так что эта самая Нефертити перед нашей Бабеткой?

Бабетке замечание Левки явно понравилось.

Мне тоже раньше никогда не приходилось заниматься физическим трудом, а здесь я выкладывался так, что ковбойка топорщилась и шуршала от соли. Руки загорели, покрылись ссадинами, а самое удивительное, что я стал покрикивать на ребят, если они работали слишком медленно.

К концу сентября закончили рыть пруды. Всего отрыли семь. Ближние — на полянке, за околицей поселка, остальные — далековато, на правом, высоком берегу Серебрянки, среди поросших соснами холмов. Место было выбрано подходящее, укрытое от резких зимних ветров густым частоколом хвойника. Поначалу ребята ворчали, что придется далеко ходить, но Афанасий заметил:

— Какое там далеко. По нашим местам до Москвы — так оно далеко. А здесь каких-то пяток километров. Тьфу! Летом за часок дойдешь, зимой, однако, за полчаса…

— Это почему же так быстро? — захлопал ресницами Женечка Ботин. Афанасий хитренько прижмурился:

— Зимой что? Мороз. А он, парнишка, скучать не даст, враз подгонит, рысью полетишь…

Когда база была в основном подготовлена, мы стали отлавливать рыбу. Какое отличное занятие! Сборная бригада рыбаков носилась с неводом, ловила рыбу и переправляла в наши пруды. Рыбу отбирали только крупную, мелочь выбрасывали обратно. В новой, пахнущей смолой лаборатории обосновался научный сотрудник. Он прилетел из Москвы, привез огромный тюк всяких баночек, садков и колбочек. Вскоре он отрастил дремучую бороду, такую, что называть его Коля просто язык не поворачивался. Однако и на Николая Захаровича научный сотрудник из-за своих двадцати трех не тянул. Рыбовода стали называть Борода.

Борода сутками корпел в лаборатории над банками с мальками. Сумел привлечь к этому и ребят, Тихая Ира стала лаборанткой. Борода утверждал, что ей нужно поступать только в рыбный.

Однажды мы чистили сточную канавку ближайшего пруда. Вдруг из лаборатории выскочил Борода, волоча за собой Иришку:

— Вы знаете эту девушку?

— Знаем, — лениво ответил Левка. Борода торжественно поднял палец:

— Нет, вы не знаете этой девушки!

— Не знаем, — все так же меланхолично подтвердил Левка.

— Ага! Не знаете! Она подсказала великолепную идею. Температурная кривая для мальков осетра… И как я сам не додумался?

— Только и всего? — пожала плечами Бабетка. — А я решила, что она вас поцеловала.

Очки у Бороды взлетели, а сам он остановился, будто его хлопнули по голове кувалдой.

— Как?!

Ребята расхохотались, даже Иришка не могла удержаться. А Борода поспешно ретировался в лабораторию.

Как-то туда заглянул Сева. Борода встретил его сухо, может, подумал, что у Иришки завелся поклонник. Но позволил осмотреть лабораторию. Было воскресенье, Иришка задала корма подопытным рыбкам и ушла. Сева остался.

На следующий вечер Сева пришел опять. Помог сменить в садках воду, вымыл аквариум. Иришка давно ушла, а Сева все еще возился в лаборатории. Борода взглянул на часы, разворошил бороду и предложил выпить чаю.

Чай пили Долго. Борода развивал перед Севой свои планы. Сева вежливо слушал, потом повертел в руках баночку, в которой кружились крохотные мальки:

— Я где-то читал, что, воздействуя определенным образом на организм животного, можно добиться, чтобы оно росло быстрее…

— Гм! Теоретически…

Сева мягко возразил, Борода загорячился. Задымив трубкой, он, не торопясь и солидно аргументируя, ссылаясь на авторитеты, опроверг сказанное Севой. Спор затянулся.

Наутро Борода отправился в контору чистый, причесанный, в галстуке с громадным кривым узлом. Он протянул директору Джоеву лист бумаги:

— Что это, дарагой?

— Докладная записка.

— Зачем мне записка? Бюрократизм разводишь, дарагой. Что?! Отдать тебе рабочего? Но ведь только недавно дали лаборантку. Мало? Кто же будет другие дела делать? Ты у меня всех переманишь!

Левка, пришедший к директору по своим шоферским делам, решил помочь Севе. Джоев круто повернулся вместе с табуретом, напустился на Левку:

— За друга заступаешься? Понятно. А друг твой совсем не джигит. Совсем!

— Ему и не надо быть джигитом, — ответил Левка. — За него у нас в рыбхозе другие джигитуют. Здорово джигитуют.

— Этому юноше судьба готовит неплохое будущее, — сказал Борода. — Он эрудирован, у него стремление, и наконец, он имеет неплохую подготовку…

— Какую подготовку? — удивился Левка. — Мы же только что школу кончили.

— Простите меня, почтенный, — строго сказал Борода. — По-видимому, вы располагаете солидным научным багажом, если пытаетесь возразить.

Левка стушевался. Директор Джоев наложил резолюцию.

— Раз такое дело — пожалуйста. Пусть будет доктором наук. Вах!

В субботу проводили комсомольское собрание. Комсоргом выбрали Катю. После ребята устроили молодежный вечер. Клуба еще нет, собрались в конторе. Набились битком. Комсомольцев у нас много — местные ребята, рыбаки, рабочие.

Очень прилично играл на баяне Афанасий. Генка Черняев пел туристские песни, бренчал на новенькой гитаре Женечка Ботин. Гитару Женечка купил на первую получку — вертолетчик привез из города. Читала стихи Бабетка и страшно кокетничала. Подгулявший рыбак протолкался в круг, присвистнул, пошел вприсядку. Однако не рассчитал своих сил и мягко шлепнулся на пол. Зрители дружно зааплодировали. Гортанно крикнув, вылетел в круг Джоев. И так лихо исполнил лезгинку, что пол угрожающе затрещал, а зрители хлопали в ладоши и кричали: «Асса, асса!»

Левка поднял руку.

— Дорогие товарищи, минуточку внимания. Сейчас вы увидите нечто потрясающее. Перед вами выступит знаменитый танцор, непревзойденный актер по призванию, десятиклассник по образованию, то есть бывший десятиклассник, — поправился Левка. — Коронный номер. Твист. Исполняет Женечка Ботин. Маэстро, прошу.

Женечка священнодействовал. Здесь была его стихия. Он единственный из ребят регулярно ходил на танцплощадку, окончил школу танцев и научил всех танцевать симпатичный танец летка-енка и твист. В твисте Ботин просто не знал себе равных.

Женечка выдавал по всем правилам. Два старых рыбака, завернувшие на огонек, сидели с разинутыми ртами. Потом и ребята пустились в пляс. У меня получалось неважно, я прошел два круга и выбрался из толпы танцующих. Подошла раскрасневшаяся Катя, села рядом, взглянула насмешливо:

— Синьор Смирный! Что головушку повесил? Мировая скорбь?

— Зуб болит, — буркнул я, нахмурившись. Я злился на Катю. Как понять ее поведение тогда в поезде? Ведь теперь Катя относилась ко мне, как ко всем остальным. Почему, что произошло? Я переживал, терялся в догадках. Наверное, вид у меня был самый несчастный, потому что Алик ежедневно молол всякую чепуху.

— Ничего, старик, заживет.

— Знаю. Но где же логика?

— Э, старик! Где начинается женщина, там кончается логика!

Сегодня Алика не было, после собрания он сразу ушел: прихварывала Оля.

— …Значит, зубки болят? Понятно. Режутся…

Я разозлился. Собрался ответить дерзостью, но не успел. Подошел Генка Черняев и пригласил Катю. Я наблюдал за Катей и Генкой, и мне казалось, что он слишком крепко держит ее в своих ручищах. Я был зол как черт. Катя посмотрела на меня, засмеялась и показала язык. Я встал и вышел из конторы.

Приближалась зима. Тайга стояла угрюмой и страшной. Прекратились грибные и ягодные экспедиции. Да и дел у нас стало множество: готовились к приемке рыбы. Везли ее с Дальнего Востока в порядке опытного расселения. Рыба, по словам Бороды, Джоева и Севы, была замечательная и носила имя амур. Борода прочел восторженную лекцию о неприхотливости, вкусовых и прочих качествах амура, растолковал выгоды его акклиматизации в наших краях. Когда спросили о размерах невиданной рыбы, Борода, как всякий рыбак, широко развел руками. Выходило, что амур побольше дельфина, но все-таки значительно меньше кита.

Наконец прилетели вертолеты, привезли бачки с амуром. Замахал руками борода, забегал, сотрясая воздух гортанными словосочетаниями, директор Джоев. Излюбленное словечко «вах» звучало тысячью оттенков. В нем слышались ярость, гордость, похвала, ругань, звучали укор, восторг. Бригадир Афанасий привел из дальней заимки деда, ветхого старичка, знаменитого на всю округу рыбака и охотника, привел пешком: дед мотоцикла боялся.

Возле металлических бачков толпились любопытные. Всем не терпелось взглянуть на невиданных амуров. Притащили кожаные носилки: вынимать рыбу из бачков следовало сачком, затем ее нужно было класть на носилки, предварительно налив туда воды, и только потом на носилках тащить к пруду…

Афанасий запустил сачок и выхватил здоровенную рыбину, розовато-белую, широкую, блестящую чешуей.

— Видали, какова животина?

Осторожно опустив амура в носилки, бригадир выудил второго, еще более крупного. Рыбаки одобрительно загудели. Ветхий бригадиров дедушка стремительно подскочил к носилкам, опустил в мутную бачковую воду темные кривопалые руки с набухшими синими венами, нащупал скользкую рыбину и шамкнул беззубо:

— Ждорова, яштри ее в корень!

— Не видал таких, дедушка?

— Жа вшю жижь не видел. Не привел гошподь.

Носилки основательно оттягивали руки. Брезент промок, стал тяжелым и жестким. В носилки бросали по шесть, восемь рыб, нести нужно было метров двести. Бабетка выбилась из сил и жалобно смотрела по сторонам.

— Оля, — позвал я, — смени нашу красавицу. Видишь — тоска в туманном взоре.

Оля подхватила носилки, но когда мы проходили мимо отстойника — его чистили наши ребята, — из какой-то канавы выскочил Алик.

— Ольга! Немедленно отдай носилки. Давай сюда. И не смей больше таскать, слышишь!

— В чем дело? — вмешался я. — Оля — человек самостоятельный. Если тяжело, сама скажет. Сменим.

— А! Так это ты ее к носилкам поставил? Хорош!

Алик отобрал у Оли носилки.

И что с людьми делается? Алька человек как человек, но едва дело касается Оли, становится просто невменяемым. Ах, она худенькая, ах, она слабенькая! Но Катя Альку понимает и, кажется, оправдывает, а наши девчонки Оле откровенно завидуют, и только сама Оля чувствует себя неловко.

Октябрьские праздники отмечаем в новом смолистом домике. Собрались все ребята. Хлещет дождь со снегом, дороги развезло. Третья бригада прошла пешком тридцать шесть километров. Бригадиром в ней Пшеничный.

Ребята из третьей важничают:

— Уже две недели. А вы не знали? Получка у нас теперь ого-го! Молодец бригадир. Умеет…

И впрямь третьебригадники заработали за последний месяц против нас вдвое. Надо же, какие способности у Пшеничного. Джоев посмеивается — вот как следует работать. Афанасий мрачно молчит. Третья бригада болтает без умолку. Их шофер Бурун в сбитой на затылок кепочке поблескивает стальными зубами, расхваливает Пшеничного. Тот машет рукой — отстань, пожалуйста.

— Не тушуйся, бригадир. Ты у нас в законе.

Бурун работает в рыбхозе недавно. Впервые мы обратили на него внимание в бане. Смуглый, квадратный парень с сильными руками и выпуклой грудью, размеренно работал мочалкой.

— Картинки разглядываете?

Грудь и мускулистую спину парня украшали «картинки» непередаваемого содержания. Генка пожал плечами, Левка хихикнул, Алик презрительно улыбнулся.

— Обратите внимание на текст.

Парень лениво повернулся. На плече у него синела надпись: «Не забуду мать родную», а на ногах: «Они устали».

— Какой порядочный человек, — произнес Левка. — Ну, кем нужно быть, чтобы забыть мать родную?

— Ты прав, кореш. Сукой…

Так в нашу жизнь вошел Бурун, и никто толком не знал, фамилия у него такая или прозвище. Шоферил Бурун виртуозно.

Распахнулась дверь, в комнату ворвалось облако морозного воздуха, и в нем И. Ф. Мы обрадовались. Учитель без дела не сидел. В деревушке открыли школу, а вечером И. Ф. читал лекции для тех, кто собирался поступать в заочный вуз.

— Садитесь к нам, Иван Федорович.

И Левка и многие другие ребята стараются подражать И. Ф. Даже у Алика, редкого индивидуалиста, иной раз прорываются учительские интонации. Иногда Алик сам замечает это и очень смущается.

Вспоминаем школу. Конечно, разные проделки. Левка, например, в пятом, шестом классе любил прогуливаться по карнизу четвертого этажа. Хождения происходили на глазах учителей. Несчастные педагоги боялись пискнуть, Левка ведь мог сорваться. Никакие меры воздействия не помогали.

Когда классным руководителем назначили Ивана Федоровича, Левка как-то раз вылез на карниз и остановился, выжидательно поглядывая на учителя. Тот не торопясь подошел ближе, надел очки, потом снял их и засмеялся. Ребята недоумевали, Левка не знал, что и подумать. Иван Федорович повернулся спиной к окну и принялся перелистывать журнал. О Левке он, казалось, совсем забыл. Левка оторопел, тихонько перелез через подоконник, спрыгнул на пол.

— Ох, братец ты мой, — сказал учитель. — Напомнил ты мне одного.

— Кого?

— Да соседа. Тоже по карнизам бегал. Даже по крышам. Все считали, что он лунатик, а он оказался психически больным человеком. Несчастный, конечно. Жалко…

С тех пор Левка о карнизах и слышать не хотел.

Через полчаса ребята разбрелись по всему дому. Генка Черняев, Клава с двумя подружками и Женечка Ботин громко пели под гитару. Мы с Катей переглянулись и потихоньку вышли из комнаты. Я проводил ее и почти до рассвета бродил по берегу Серебрянки, не обращая внимания на мелкий косой дождь пополам со снегом.

Возле домика, в котором жил И. Ф., я остановился, постучал в стекло. И. Ф. отпер дверь и не удивился.

— Проходи, Смирнов, сейчас чайку попьем.

Иван Федорович убирал со стола. На столе стояла фотография. Иван Федорович спрятал ее в ящик и стал разливать чай.

— Ты взгляни, Смирнов, каков напиток. Обрати внимание на цвет. Темно-бурый. Знаешь, что заварено? Брусничка. Брусничный лист. Попробуй. Не берусь утверждать, что понравится.

Иван Федорович долго рассказывал, как нужно заваривать брусничный чай и какие у него чудесные качества. Мы выпили по кружке дымящегося, ароматного чая, посидели, выпили еще по одной.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Как-то под вечер приехал из бригады Пшеничный. Привез его Бурун на вездеходе — появилась у нас такая любопытная машина и, конечно, неведомыми путями попала к Буруну. Как он сам объяснил — «на апробацию»… Бурун на все лады расхваливал вездеход, а Пшеничный восседал в машине, как восточный владыка.

Клава накормила его ужином (Бурун сразу ушел к друзьям, которых у него было много, но мы никого из них не видели — друзья Буруна жили возле пристани в рыбачьих бараках). А Пшеничный, придя в общежитие, попросил у Левки его джерсовую сорочку и долго приглаживал у зеркала пышные волосы.

— Глядите, как Ползучий прилизывается, — комментировал Левка. — Не иначе на свидание собрался.

Пшеничный самодовольно ухмыльнулся. Но вместо того чтобы исчезнуть, послонялся по общежитию, а потом неожиданно предложил:

— Пойдемте наших девчонок навестим.

— Их? — насмешливо переспросил Левка. — А может, оставишь в покое множественное число?

— Могу, если тебе так хочется…

Мы пошли в «девичий домик». Там было шумно. Девчонки сообща занимались уборкой. На нас зашикали и сразу загнали в какой-то угол. Пришлось ждать, покуда вымоют пол. Потом вдвое больше времени ушло на сборы. В конце концов Алька вышел из себя:

— Сколько можно! Бессмысленная, нерациональная трата времени. Ведь вы уже причесаны, что же еще нужно? Пойдемте в красный уголок.

— Эх, Алик! — укоризненно проговорил Пшеничный. — Не понимаешь ты слабый пол. А ведь все для нас делается, заметь. Для нас.

В красном уголке устроили танцы. Пшеничный не пропустил ни одного.

— И все с Катей… — вырвалось у меня. Сева, который оказался рядом, недоуменно поднял бровь, потом бровь опустилась, но Сева ничего так и не сказал. Я стал наблюдать за Пшеничным и увидел, как он что-то говорит Кате, она слушает, улыбается, покачивает головой.

Мне надоела эта волынка, и я направился к двери. Но Катя догнала меня, и схватила за рукав. Пшеничный пробирался к нам.

— Пойду-ка я домой, — сказал я Кате. — Надоело.

Пшеничный охотно поддержал меня:

— Конечно, пусть идет, раз не танцует.

— Я тоже пойду, — решила Катя, и мы вышли из красного уголка втроем. По дороге Пшеничный рассказывал анекдоты, был весел и возбужден. Я мрачно молчал: не нравилось мне все это. Когда мы проводили Катю и пошли домой, я ему об этом сказал, но Пшеничный не рассердился, а стал упрекать меня в эгоизме:

— Слушай, мы же одноклассники. Столько лет учились вместе, а теперь ты вдруг на меня косо смотришь. Только оттого, что мне нравится Катя. Ну нравится — и что же? Ты что — воспитан на традициях домостроя? Уж не хочешь ли ты предъявить на нее права?

— Какие там права, дурак! Просто мы…

— Ага! Нет! Так что же тебе надо? Испугался, что я тебе мешаю?

Это уже слишком. Я разозлился.

— Ничего я не испугался, делай, что тебе вздумается, но если ты ее обидишь…

— Какая чушь! Да ты, влюбленный антропос, совсем голову потерял!

До самого дома мы молчали.

Пшеничный стал приезжать к нам довольно часто.

Второй день работаем на разгрузке баржи, которую приволок наш маленький катер. В барже важный и крайне своевременный груз — сборные домики и кирпич. Детали домиков выгрузили быстро, но с кирпичом пришлось повозиться. Афанасий организовал конвейер, и постепенно на берегу стала вырастать кирпичная горка.

Сегодня с самого утра зарядил мелкий, нудный дождь. Ребята ругали погоду, скользкие тяжелые кирпичи, нерасторопное начальство, которое не сумело получить груз летом.

— Непроизводительный, нерациональный труд, — сердился Алик.

Ребята охотно поддакивали, поглядывая на Джоева, который вместе с нами с самого утра стоял в цепи между Афанасием и Севой. Джоев сдерживался, хотя и сам был зол как черт на нерасторопных снабженцев. Левка потихонечку подначивал.

— Другие-то Братскую ГЭС строят… А мы… рыбку разводить будем.

— А что? — наивно заметил Афанасий. — Очень даже подходящее занятие.

— Ага, — охотно согласился Левка. — Для пенсионеров…

— Пошто так? — заморгал Афанасий, а Генка Черняев сердито буркнул:

— Ох и выдам я сегодня кому-то…

Левка умолк. Но кипучая его натура жаждала активных действий.

Степенный, неторопливый, умеющий делать буквально все, неутомимый Афанасий четко и ловко захватывал у соседа и передавал Джоеву кирпичи. Примерно в таком же ритме работал и Джоев, но дальше ритм безжалостно ломался. Еще бы, ведь директор передавал кирпичи не кому-нибудь, а Севе!

Левка приступил к действиям:

— Товарищ директор, разве так можно! Вы же не ритмично работаете. Вправо поворачиваетесь более энергично и резко, а влево совсем медленно.

— Смеешься?! А что я могу поделать, если твой друг не джигит? Вах!

После обеда, едва становимся на разгрузку, дождь переходит в мокрый снег. Наскоро посовещавшись, отправляем девчонок сушиться, а сами швыряем скользкие кирпичи. Над головами проносится вертолет. И как здешние пилоты летают в такую погоду?

Через час небо очистилось, с реки подул резкий ветер, темная вода Серебрянки пошла ломаными полосами. Директор ушел, едва застрекотал вертолет, и командует теперь Афанасий.

— Разрешите прикурить?

С удивлением поворачиваюсь, натыкаюсь на рослого парня в модном пальто и теплой шапочке-пирожке.

— Шуро́к! Ты?

Шуро́к улыбается. Подбегают ребята…

За ужином Шурка́ усиленно потчевали, но ел он мало. То ли укачало на вертолете, то ли переживал. Шуро́к с седьмого класса усиленно готовил себя к космическим полетам. Бредил космонавтикой, перечитал уйму книг, занимался в специальном кружке при аэроклубе, заставил себя учиться только на «отлично», хотя математика ему не давалась. Шуро́к посещал тайком вечернее отделение авиационного института. Его прогоняли, но он все же проникал на лекции, переписывал конспекты. Шуро́к еще играл в хоккей, футбол, кстати весьма посредственно, в любую погоду бегал вокруг квартала по утрам, а минувшей зимой, чтобы закалить организм и избавиться от хронической ангины, записался в «моржи».

Мы всем классом пошли на первый заплыв городских «моржей». «Моржи» — здоровенные пенсионеры, с сизыми бритыми затылками, с утробными криками плюхались в темно-зеленую воду. Шуро́к, синий от холода, пупырчатый, как мороженый гусь, небрежно прохаживался по льду, а потом, помахав нам рукой, медленно погрузился в прорубь и поплыл. Мы дружно застучали зубами.

Столь радикальный метод борьбы с ангиной не мог не дать ощутимых результатов. Шуро́к свалился с невероятной температурой и полностью лишился голоса. Но когда выздоровел, вырезал гланды. Ангина была побеждена, а Шуро́к продолжал исправно, каждое воскресенье вплоть до ледохода ходить на реку в компании «моржей».

Ребята наперебой расспрашивали, Шуро́к отвечал односложно, с неохотой. Да, родной город такой же. Да, закончили на Пушкинской новый кинотеатр. Нет, в школе после выпуска не был…

— И вы, ребята, извините, но я не захватил вам писем или посылок от родных. Не мог…

— Оставь, пожалуйста, — перебил Алик. — Мы и так с родителями переписываемся, чепуха все это!

— Точно! — подхватил Левка. — Ведь ты же поступал в авиационное училище?

Шуро́к отвел глаза и ничего не ответил, ребята недоуменно переглядывались, а я стоял сбоку, и мне показалось, что Шуро́к едва сдерживает слезы. Это было так неожиданно и не похоже на Шурка́! Видимо, ребята тоже почувствовали неладное. Генка Черняев похлопал его по плечу:

— Ничего, старик, обойдется. Запоролся на экзаменах?

— Если бы… По крайней мере не было бы так обидно.

— Так в чем же дело?!

— Врачи не пропустили…

Как же так! В некоторой степени он посильнее Генки Черняева: у того один конек — бокс, а Шуро́к спортсмен разносторонний.

— Зрение, — сказал Шуро́к. — Очки теперь ношу. Вот. Пока в кармане…

Зима. Снегу по крыши. Работы почти нет. Скучновато. Спасибо Афанасию, научил меня охотиться. Теперь отваживаюсь отправляться один в недальние походы. Я плохо управляюсь с компасом, а лес здесь серьезный. На восток от рыбхоза тянется километров на семьсот, а на север — на три тысячи. Да и кем меряны эти таежные километры!

Охота — занятие увлекательное. Мечтаю о тетеревах и рябчиках, скромно отгоняю мысль о глухаре. Эту пудовую птичку и опытный таежник не вдруг добудет. Больше всего мне нравится охота на рябчика. Идешь и свистишь в манок. Свистишь и слышишь отзыв. Услышишь слабый ответ, затаишься и ждешь. Обязательно подлетит.

Но и здесь есть свои тонкости. Однажды рябчики не откликались, молчали. Я уже надежду потерял, но Афанасий все ходил и подсвистывал. Наконец и он устал.

— Поворачиваем домой?

— Успеется. Сейчас обманем рябцов. На драку выманим.

Афанасий сменил манок. Раздался призывный клич петушка. Тотчас поблизости залился рябчик, рассерженный присутствием соперника, Афанасий еще дважды дунул в манок, над головой зашелестели крылья, и серый шар закачался на ветке ели…

…Катя уезжает в третью бригаду собирать взносы. Туда же отправляется Иван Федорович: ему надо потолковать с рабочими насчет вечерней школы. Их повезет на лошади Афанасий. Мы с Левкой потихоньку от остальных отпрашиваемся у Джоева, и вот по льду застывшей Серебрянки мчатся легкие сани. Афанасий правит стоя, не отворачивается от режущего ветра, крутит над головой вожжами, горланит на всю тайгу:

— Аллюр, милая! Граб-бят!

И свищет, как Соловей-разбойник. Мы, придавленные тулупами, лежим в пахучем сене и смеемся: романтика! Лошадь стучит подковами по обдутым ветром ледяным буграм. Бригадир доволен, у него заимка в тайге.

— Ужо поохотимся. Пельмешек настряпаем, выпьем по малой.

Мчится по Серебрянке легкая кошевка.

В бригаде нас не ждут. Чей-то белый нос прижимается к стеклу. Из домика выскакивает Пшеничный, он даже не успел надеть куртку.

— Братцы! Гости приехали!

Стискивает в объятиях Катю.

— Вот это подарок!

Вечером сидим, сдвинув койки к чугунной печке. У печки сохнут валенки. Пшеничный извиняется перед Катей. Вообще он ведет себя довольно необычно, эдакий таежный абориген. Держится Пшеничный уверенно:

— Ну-ка, Рыжий! Живо за топливом!

Рыжий паренек медлит. Бурун лениво цедит, полузакрыв глаза:

— Тебе же сказали, детка. Бригадир сказал…

Рыжий скрывается за дверью. Пшеничный старается играть роль хлебосольного хозяина. Нужно сказать, что ему это удается. Он все время вьется возле Кати, мне это не нравится. Пшеничный сегодня в бледно-голубом, толстой вязки свитере, белый воротничок сорочки распахнут, светлые волосы аккуратно разделены пробором. Иногда мне кажется, что он все время играет какую-то сложную роль. Левка тоже наблюдает за Пшеничным, подмигивает.

— Артист! Знаешь, если снять с него грим, то интересно, какое у него будет лицо? Я видел у одного актера серое, измятое.

— У Пшеничного вообще лица не будет.

С рассветом уходим на заимку. Афанасий шагает уверенно, ни разу не задевает снеговых шапок на ветвях. У нас так не получается. То и дело Левка, Пшеничный, Бурун да Иван Федорович принимают снежный душ. Обо мне говорить нечего. Я похож на побритого Деда Мороза.

Тайга удивительно хороша, только слишком сурова. Но ощущение одиночества, слабости, неуверенности в своих силах исчезает, как только берешь в руки ружье.

К полудню основательно устаем. Лыжи слушаются плохо. Только Пшеничный идет легко. Сквозь зеленый заслон пихтача прорываемся на полянку.

— Однако, закуривайте. Прибыли.

— А где же избушка?

— Заимка? — удивляется Афанасий. — Так вот она, едва не уперлись, — и указывает на снежный бугор.

Лопатой разгребаем снег. Он слежался. Роем настоящие траншеи. Через полчаса в заимке темные стены покрываются влагой: тает иней. Афанасий осматривает заимку, остается доволен.

— Другой год сюда не заходил. А люди, однако, были. Порох в банку досыпали, пыжей оставили.

— И ничего не увели? — повернулся к бригадиру Бурун. — Надо же!

— Здесь эдакого не водится.

Афанасий гремит капканами, снимает с них слой масла, осматривает, отчищает ржавчину. Что-то подвинтил карманной отверткой. Я капканы не люблю. Пассивная охота. Поставил и жди, что попадется.

Афанасий ушел ставить капканы. Бурун, послонявшись по заимке, достал засаленные карты.

— В очко по маленькой?

Мы отказались. Стали делать пельмени. Не понимаю, зачем это понадобилось. Сготовили бы нормальный ужин из концентратов с тушенкой. Так нет. Лепили часа три. Возвратился Афанасий.

— Пельмешки готовы? Ух ты, всю муку извели!

Ужинали уже на рассвете. Мы не рассчитали своих сил, и больше половины пельменей осталось. Афанасий вынес их в сени.

— В обед дожуем.

Чай допивали наспех. Занималась короткая зимняя заря. Афанасий достал с полатей короткие охотничьи лыжи, подбитые нерпичьей шкуркой. Лыжи эти особенные, на них ходят без палок. И не проваливаются в самые глубокие сугробы. Скользят лыжи быстро, и на них почти не устаешь.

— А если понадобится в гору? — спросил Левка. — Слезай, лыжи на горбушку и топай пешком, так, что ли?

— Пошто пешком? — ответил Афанасий. — Ежели вперед идешь, шкурка по шерсти гладится, скользит, а назад — против шерсти — задерживает.

Любопытно. А мы-то думали, что самодельные лыжи просто загнутые деревяшки!

Первым пошел Афанасий. Ночью над тайгой пронеслась вьюга. Это нам на руку. Все следы видны отчетливо, а старые занесены и не будут нас путать. Афанасий, неторопливо шагая, помогал разбираться в попадавшихся следах:

— Эвот лиса мышковала, а вон там мыш шел. Спасался.

Афанасий убил пять седоватых белок с рыжими кисточками на ушах. Левка и Бурун взяли по косачу, Пшеничный — двух белок, я — крупную красивую птицу, оказавшуюся черным дятлом. За дятла мне попало: полезную птицу извел.

Усталые возвращались домой. Лыжи казались тяжелыми, ружья оттягивали плечи, патронташ больно жал на бок. Афанасий жалел, что не взял лайку. Уж она-то помогла бы. А без собаки какая охота: баловство. На коротком привале Пшеничный попросил Афанасия продать белок. Афанасий склонил голову:

— Пошто?

— Надо мне, шубу сошью.

— Из векши-то? Пустое. В наших краях покрасивее зверь водится.

— Я хорошо заплачу. Сколько скажете?

Афанасий долго кашлял закуривая. Выдохнул вместе с сизым дымком:

— Нет, парень. Эдаким не промышляю.

Бурун толкнул Афанасия.

— Вот чудак-человек. На пункте тебе что дадут? А бригадир заплатит как надо. Не обидит. Уразумел?

Афанасий молча двинулся дальше. Бурун выругался. Неподалеку от заимки Афанасий крикнул через плечо:

— Шубу кому? Катерине?

Пшеничный густо покраснел. Мне стало жарко. На опушке над головами пронеслась белка, взобралась на вершину высокого кедра. Белка присвистнула и уронила на нас сухую шишку, словно поддразнивая, сбежала по стволу вниз, уселась на суку, покачивая задорной мордочкой.

Пушистый ком снега обрушился на голову Афанасия.

— Ну, погоди!

Он выхватил из-за пояса топор и с силой стукнул обухом по стволу. Глухой удар покатился по тайге, посыпалась снежная пыльца, белка сорвалась с кедра, темным пушистым шариком мягко свалилась в сугроб.

— Лови! Хватай! — заорал Афанасий на весь лес. — За хвост ее!

Зверек, выбравшись из сугроба, стремглав поскакал прочь и скрылся в буреломе.

— Айда к заимке, — позвал повеселевший Афанасий. — Горяченького поедим. Пельмешки заварим.

Мы подкатили к избушке, быстро сняли лыжи.

— Дьяво-о-ол! — озадаченно протянул Афанасий. Однако…

В заимке кружился пух, валялись в неописуемом беспорядке вещи. Возле порога, вывалянный в сахарном песке, лежал кусок сала, пакет с сахаром попал в очаг. Котелок с остатками борща опрокинут. Охотничья куртка изорвана.

— Банку с маслом разбили…

— У полушубка рукав выдран…

— Круг копченой колбасы пропал…

Мы выскочили из избушки: вокруг лежала нетронутая снежная целина.

Проваливаясь по пояс в глубокий снег, обошли избушку несколько раз. И вдруг Левка крикнул:

— Следы! На лыжах шли!

— Наши, — сердито сплюнул Афанасий.

Вернулись в заимку. Афанасий молча принялся разводить огонь. Мы закурили.

— Здесь побывали бежавшие из тюрьмы преступники. Или браконьеры! — заявил Левка.

— Сказки, — буркнул Афанасий. Он разжег огонь, растопил в котелке снег, сварил суп из пачки концентратов, подсыпал в котелок сухари.

— Пообедаем.

Потом Афанасий опять внимательно осмотрел избушку.

— Знаю, кто у нас побывал. Не иначе — она.

— Она?! — подхватил Левка. — Не иначе самолично баба-яга пожаловала. И наверняка через трубу. Видите, сажа рассыпана. И даже на вашем полотенце, товарищ бригадир.

— Насчет трубы ты, парень, правду сказал. Пойдем, глянем крышу.

Мы вышли из заимки. Левка с бригадиром залезли на крышу. Левка сразу же крикнул, что обнаружил следы:

— Здоровущие, вот такие. Наверняка медведь!

— Чудак. Как же он в трубу пролез?

Иван Федорович тоже залез на крышу, осторожно заглянул за трубу.

— Странно. Следы круглые. Напоминают одновременно и медвежьи и волчьи. Лапы поменьше медвежьих, но значительно больше волчьих. А вот и клок шерсти.

— Покажите-ка, Иван Федорович. Ну, так и есть, правильно я думал. Она, росомаха.

— Никогда не видел такого зверя. Расскажите…

— Чего о ней говорить. Озорничает. За разбой что полагается? Знаете? Вот мы ее изловим.

— Поглядеть интересно.

— Наглядитесь… на шкурку. Ежели повезет, конечно. И что ее разглядывать? Попадет в капкан, приду, хлопну жаканом, тогда и разглядывай, сделай милость.

На следующий день поймать росомаху не удалось. К полудню мы возвратились из леса пустые. А после обеда желающих побродить по тайге, кроме меня и Пшеничного, не нашлось.

— Здесь тепло, светло и мухи не кусают, — лениво проговорил Бурун. — Аллах с вашей росомахой. Лучше в картишки перекинемся.

Мы с Пшеничным двинулись в восточном направлении.

Иван Федорович перед уходом тщательно проверил мой компас: места незнакомые, легко заблудиться.

Я шагал не торопясь, прокладывая лыжню. Пшеничный шел позади. Честно говоря, мне вовсе не хотелось идти с Ползучим, но Левка отказался наотрез, а Иван Федорович чувствовал себя неважно.

Пшеничный же, когда все отказались, согласился.

Стало темнеть. Мы присели отдохнуть. Я спросил Пшеничного, не жалеет ли он, что поехал в рыбхоз. Пшеничный ответил уверенно:

— Нет, теперь нет.

Ясно, почему «теперь»: Катя. Я поковырял прикладом двустволки пышную шапку снега на пне. Пшеничный сидел на поваленной лесине, постукивал широкой лыжей по гнилому стволу. Меня почему-то раздражали гулкие удары. Я отвернулся и стал смотреть на запорошенный снегом кустарник. Непонятные сложились у нас с ним отношения, то есть не то что непонятные, а какие-то запутанные. Я понимал, что Пшеничному нравится Катя, но Катя многим нравилась.

Не нравилось что-то мне в этом парне. А это «что-то» казалось неуловимым. Внешне Пшеничный был приятен, держался со всеми по-товарищески и всегда старался помочь. Особенно старательно навязывал нам деньги в долг, когда не хватало на кино: причем я точно знал, что Пшеничный, не задумываясь, даст, если попросить взаймы, даже в том случае, если ему самому не хватит на билет.

Зато ему доставляло искреннее удовольствие получать от ребят долги. Он принимал их небрежно, совал в карман, похлопывал должника по спине и приговаривал покровительственно:

— Ничего, пустяки. Ты, когда нужно, не стесняйся, говори. Достанем нужную сумму.

В классе, несмотря на все его ухищрения, Пшеничного все же недолюбливали. Но вряд ли кто-нибудь толково мог сказать, что не нравится ему в этом аккуратном мальчике. Но почему же все-таки мы его не любим? А может быть, мы не правы? В общем-то Пшеничный неглупый парень.

Ползучим его прозвали еще лет пять назад. Левка тогда сказал: «Пшеничный видный мальчик, но скрытый гад. Нутром чую».

— Смирный, ты чего молчишь? Злишься на меня?

Я не ответил.

Становилось холоднее, сумрак сгущался. Лунный свет пробивался сквозь густые ветки, оставляя на снегу сплетенный теневой узор. Тень синела в буреломах. С северной стороны на деревьях росли дремучие бороды мха. Засыпанные снегом ели в лунном свете выглядели, необыкновенно красивыми.

В вышине послышались протяжные печальные звуки. Они плыли в темном густеющем воздухе. Возможно, это была серая сибирская сова, крючконосая, желтоглазая, ушастая птица с сильными лапами и крепкими, как железо, когтями.

Мороз усиливался. Пощипывало щеки и лоб. Я взглянул на светящийся циферблат часов. Пора возвращаться. Мы описали дугу и повернули назад. Снова я шел впереди. Лыжи мягко опускались в снег, идти было легко. Внезапно слева, совсем близко затрещали кусты. Я сорвал с плеча ружье, напряженно прислушался. Тихо. Я шагнул к кустам. В снегу резко щелкнуло, и я повалился навзничь. Железные челюсти капкана стиснули ногу выше щиколотки. Вздрогнув от неожиданности и боли, я уперся руками в снег и снова упал, в этот раз уже лицом, угодив правой рукой в другой капкан.

— Смирный, кончай пахать носом. Вставай!

Пшеничный шел позади и не слышал щелканья захлопывающихся ловушек. Несколько секунд я лежал неподвижно, пережидая боль. Капканы вплотную прижали меня к земле, ружье отлетело в сторону.

— Что с тобой? Ты подвернул ногу?

Пшеничный кинулся ко мне, быстро ощупал руку, ногу, закряхтел от натуги, пытаясь разжать капканы. Тщетно. Челюсти ловушек сомкнулись крепко.

— Охотник в капкане! Любопытное положеньице. Потерпи, Смирный, сейчас я тебя извлеку.

Минут пять Пшеничный бился над капканами, ругаясь вполголоса, отчаянно дергал цепи. Все без толку…

— Ключ надо! Отвертку или как там ее. Не могу расцепить.

— Отвяжи капканы от деревьев.

— На цепях замки…

Скверная история. Помочь мог только Афанасий. Мы взглянули друг на друга. Пшеничный казался виноватым.

— Слушай, беги побыстрее домой, приведи Афанасия. Без него мы капканы не откроем. Беги, я побуду один.

— Как? Оставить тебя одного? В лесу? Но ведь сейчас ночь!

— А что делать? Ведь отвертки-то нет. Отсюда до заимки не так уж далеко, километров пять. За час добежишь. Иди, а то я замерзну.

— Знаешь что, Смирный, я сейчас костер разведу. Где спички? Сейчас… разведу…

— Не нужно никакого костра! Покуда будешь с ним возиться, пройдет время. Нога сильно зажата, прямо одеревенела вся. Ведь обморожусь!

Что он, в самом деле, деликатничает! Ведь действительно замерзну. Я принялся снова убеждать Пшеничного, но он упрямо молчал, что-то обдумывая. Наконец я не выдержал:

— Пойдешь ты или нет?

— Не кричи. Тебе легко рассуждать: «Пойдешь». А когда я приду, что мне ребята скажут! Иван Федорович целую канитель разведет: «Товарища в лесу одного оставил! В беде не помог». Знаешь, он какой, наш Иван Федорович! Под любой поступок моральный кодекс подведет! Нет, не пойду. Буду тебя обогревать, авось придут на выручку.

— Да пойми ты, что я без ноги останусь. И так уж почти ее не чувствую. Да ведь и больно же.

— Потерпи. А ногу растирать буду. Ты, Смирный, оказывается, порядочный эгоист. Мало того, что из-за тебя меня со свету сживут, ты думаешь, что я законы товарищества не понимаю? Ну как я тебя ночью одного оставлю в тайге? Сообрази…

— Знаешь что? Всю ответственность я беру на себя. Так и ребятам скажем, что я тебя насильно послал. Прогнал, что ли. Я сам буду отвечать. Сам, слышишь?

— Ах, сам! Ну тогда… тогда другое дело. Только ты хорошо подумал? Ну, тогда ладно. Тогда бегу. Я постараюсь побыстрее, я постараюсь.

Он разложил небольшой костер, помог мне лечь поудобнее и встал на лыжи.

— Так помни, Смирный: в случае чего — ты сам решил.

— Ладно, дуй…

Пшеничный ушел. Я взглянул на часы. Ровно восемь. Время тянулось медленно. Рука и нога онемели и не ощущали холода. Я попытался растирать зажатую кисть. До ноги дотянуться не смог.

Обессиленный, я упал на снег… Сильно клонило ко сну. Я понимал, что погибну, если засну.

Легкий шорох заставил меня открыть глаза. В темноте вспыхнули зеленые огоньки. На залитую лунным светом поляну вышел какой-то зверь. Он стоял ко мне боком, потом медленно подошел ближе, и я увидел покатый лоб, вытянутую собачью морду. Переваливаясь на толстых лапах, животное сделало еще два, три шага, потянуло носом воздух. Теперь я как следует рассмотрел его.

Росомаха!

Вдруг она кинется на меня? Хотя Афанасий, кажется, говорил, что они на людей не бросаются. Росомаха стояла неподвижно, не спуская с меня зеленых мерцающих глаз. Не боится.

Я не выдержал и крикнул:

— Пошла прочь, дрянь!

Одним прыжком росомаха перемахнула через куст и исчезла.

Мороз крепчал. Я то и дело ронял голову в снег. Сильно болела щека, ныло тело. Взглянул на часы — половина одиннадцатого, пора бы Пшеничному вернуться. Не знаю отчего, но все мне стало вдруг совершенно безразлично. Я опустился в снег, изо всех сил дернул рукой и ногой. Сбросив варежку на свободной руке, попытался растирать зажатую капканом, отогреть ее во рту.

Надеть варежку я уже не смог…

Разыскали меня под утро. Афанасий, охая, высвободил из капканов. Ребята сорвали с меня одежду, растирали снегом и спиртом. Бурун финкой разжал зубы, влил из фляги спирт. Я пришел в себя. Тут же суетился Пшеничный, Бурун весело ругался, а Афанасий крутил кудлатой головой.

— Оживел. Ну славо те, наво те…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Три дня я отлеживался в общежитии. Ребята все свободное время старались меня развлекать и до того мне надоели, что пришлось им об этом намекнуть.

Ежедневно приходил Иван Федорович и как-то незаметно втягивал меня в разговор.

Сегодня он пришел с деловым видом и, даже не спросив о здоровье, рассеянно потер лоб.

— Хочу посоветоваться с тобой, Смирнов. Дело вот какое. Хорошо бы вечерникам завести свою стенгазету. Ты как полагаешь?

— Не мешало бы, — осторожно ответил я.

— Только вот с художником у нас туго. Некому заголовки писать.

— Найдем художника, Иван Федорович. Сам сделаю.

— Вот и отлично. Только ты сначала выздоровей.

Иван Федорович посидел немного, стал собираться и вдруг спросил:

— Кстати, ты не помнишь, в котором часу Пшеничный отправился за нами?

— Кажется, в восемь. Да, около восьми.

— Так, так… Значит, в восемь?

Мне показалось, что Иван Федорович чего-то недоговаривает.

Днем позже произошло событие, о котором я узнал месяц спустя. И. Ф. приехал в третью бригаду. Его встретили радушно.

— Зачастили вы к нам, Иван Федорович.

— Дела…

— Сейчас обмоем ваш приезд, — обрадовался поводу Бурун. — Мы мигом. Закусочку соорудим, а выпить у добрых хозяев всегда найдется.

Иван Федорович от угощения отказался и предложил Пшеничному:

— Пройдемся по лесу, на свежем воздухе потолкуем.

— Дымят наши трубокуры, — недовольно сказал Колчин. Он помнил, как Иван Федорович в свое время поймал его в коридоре с сигаретой. С тех пор Колчин курить так и не научился.

Они пошли в лес по узкой протоптанной тропке. Пшеничный шагал впереди, напряженно ожидая вопроса, но И. Ф. молчал. Пшеничный обернулся:

— Я слушаю вас, Иван Федорович.

— Видишь ли, Пшеничный. Не знаю, с чего начать…

— В чем дело, Иван Федорович?

— Дело, собственно, касается тебя!

— Меня?!

— Ты оставил Смирнова в лесу!

— Оставил. Но что же я мог поделать? Ведь капканы без отвертки не откроешь, а отвертки у нас с собой не было. Мы даже не знали, где Афанасий поставил свои капканы. Замки тоже голыми руками не собьешь. Любой на моем месте поступил бы так, как пришлось сделать мне. На себе я не мог тащить Смирнова — капканы-то были на цепях! Я хотел остаться, костер развести, чтобы вдвоем вас дождаться. Ведь рано или поздно, но вы бы пошли за нами, вы бы поняли, конечно, что с нами что-то случилось. Вот я и хотел подождать со Смирновым. Но Смирный категорически требовал, чтобы я отправился за помощью, прямо гнал меня. Вот и пришлось бежать…

— Бежать?

— Ну да. За вами!

— И долго ты бежал?

Пшеничный молчал.

— Ты бежал пять с половиной часов. А до заимки всего шесть километров. У тебя по лыжам разряд, не так ли? Каким образом, вместо того чтобы проходить в среднем за час пять километров, ты прошел шесть километров за пять с половиной часов?

— Но я… я вначале неправильно определил направление. Запутался. Потом едва вышел на дорогу. Тайга все-таки. Темно.

Иван Федорович побледнел. Пшеничный растерялся.

— У тебя же был компас. Как ты мог заблудиться?

— Я совсем забыл про компас.

— Неправда! Ты нарочно тащился столько времени. Мороз стоял сильный, и ты рассчитывал…

— Иван Федорович!

— Да, рассчитывал! Очень точно все рассчитал. За пять часов Смирнов должен был неминуемо замерзнуть. И замерз бы, если б не лежал в ложбине. Ведь он лежал почти без движения, рука и нога, зажатые железом, были совершенно неподвижны. Опоздай мы еще на полчаса…

— Иван Федорович! Как вы… смеете! Как вы можете утверждать подобное! Вы — наш учитель, наш классный руководитель.

— Оставь, пожалуйста. К чему такая патетика? И как мы не догадались сразу отправиться на поиски? Правда, Афанасий предполагал, что вы заночуете в тайге, чтобы с рассветом поохотиться.

— Что вы говорите! Как вы можете так думать обо мне! Да если отбросить ваши нелепые мысли, зачем же мне понадобилось совершить такое?! Зачем?!

— Зачем? — переспросил Иван Федорович. — И ты еще спрашиваешь — зачем? Думаешь вывернуться… Хорошо. Ты, как мне казалось, всерьез ухаживал за Катей, погоди, не перебивай. Во всяком случае, у меня создалось такое впечатление. У Смирнова тоже были на нее, как говорят, некоторые виды. Это было известно решительно всем, так как Смирнов не из тех, кто может скрытничать.

— Ясно… дуэль и прочее. Вы, Иван Федорович, не знаете наше поколение. Дуэли безнадежно устарели, теперь противники могут запросто договориться и друг с другом и с объектом спора. В наш космический век многое переменилось, и не только в области науки и техники, но и просто человеческих отношений. Все предельно упрощено в наше время, и простите, но я не верю, что вы этого не понимаете.

— Да, дуэли — безусловно, архаизм. Но вспышки, минутные вспышки, особенно при определенном стечении обстоятельств, могут быть и бывают. Так произошло и у тебя со. Смирновым: стечение обстоятельств навело тебя на мысль извлечь выгоду из создавшегося положения. Это похоже на человека такого типа, как ты, рационального, трусоватого, наглого.

Пшеничный судорожно мял шапку. Потом внезапно успокоился и нахлобучил ее на самые брови.

— Все это очень любопытно, Иван Федорович, но неправдоподобно. Ваши домыслы никого не заинтересуют. Сплошная фантастика. Нужны доказательства, а их, насколько я понимаю, нет. Не докажете! Тем более что все закончилось благополучно, пострадавших не имеется. Так что добрый вам совет — не тратьте попусту силы — не было такого. Вам просто пригрезилось…

Иван Федорович усмехнулся.

— Рано торжествуешь. Я еще не кончил.

— Говорите. Послушаем. Любопытная историйка.

— Скорее подлая. Так слушай. Когда ты сказал нам тогда в заимке, что заблудился, я тебе поверил. Кстати, это естественно. Но потом, утром, все же решил кое-что проверить. Поискал и нашел.

— Нашли?

— Нашел подтверждение своей версии. Ты колесил вокруг заимки в радиусе примерно ста пятидесяти метров. Нарочно ходил вокруг, чтобы время убить.

— Очень интересно. — Пшеничный запрыгал на Одной ноге.

— Паясничаешь?

— Просто холодно.

— Ты тогда мерз. В ту ночь. Но чтобы согреться, развел костер. А Смирнов замерзал.

— Сказки. Выдумщик вы, Иван Федорович.

— Ох и хитер ты, Пшеничный! Костер замаскировал, снегом засыпал. Но угли остались. Все-таки ночь была темноватой, тут ты, пожалуй, прав. Что теперь скажешь?

— А то же самое…

Пшеничный совсем успокоился. Доказательств-то у учителя никаких. Пойди докажи! Попробуй. Пустая затея. Пшеничный осмелел.

— Зря затеяли, Иван Федорович, ничегошеньки у вас не выйдет. Бездоказательная болтовня. Ни один прокурор не возьмется за это дело. Так что на сей раз не получилось у вас. Что ж, благодарю за содержательную беседу. Любопытный вы человек, Иван Федорович. Нам внушали одно, а сами оказались ого-го какой штучкой.

— Вот что я тебе скажу, Пшеничный. Слушай внимательно. Ты прав, доказательствами я не располагаю.

— Еще бы! Иначе давно бы меня упекли!

— Нет. Я хочу, чтобы ты сам, понимаешь, сам обо всем рассказал ребятам. Сам!

— Нашли дурачка!

— Советую подумать.

— Донесете?

— Знаешь, видимо, не напрасно тебя называют Ползучим!

Шуро́к был зачислен в нашу бригаду. Не обошлось без вмешательства ребят. Когда Джоев спросил Шурка́, куда его зачислить и что он собирается делать, Шуро́к равнодушно взглянул в окно.

— Зачисляйте, куда хотите. Мне безразлично.

— Вах! — вскипел Джоев. — Почему тебе все равно? Такой крепкий, такой красавец, понимаешь, и такой безразличный. Нельзя быть таким. Нет!

— Отдайте его нам, товарищ директор, — сказал Алик.

— Забирай парня, дарагой, забирай, пожалуйста. Не могу я с ним беседовать. Слишком разные мы люди. Он — равнодушный, я — нэт. Нэт!

Шуро́к остался у нас. Работал он вместе со всеми, не отставал. Но Афанасий бурчал недовольно:

— Не пойму я новичка. Работает неплохо, дело понимает, только сонный какой-то, вроде спит, на ходу.

— Так уж и спит, дядя Афанасий, — заступался Левка.

Афанасий морщил лоб, досадливо крякал:

— Чудной какой-то. Да и тоскливый, однако. На перекуре отойдет в сторонку и глядит, глядит за речку, на супротивный берег. А чего там такого узрит? Ровнота одна, аж до самого горизонта. Смотреть нечего, а он глядит.

Однажды после очередной февральской метели бригада вышла расчищать снег на озере, потом стали лепить снеговика и воздвигли здоровущую снежную бабищу.

Иришка притащила упирающегося Бороду и поставила рядом со снеговиком. Здоровенный был снеговик, а рядом с нашим Бородой казался приземистым. Борода гордо выпятил грудь, подбоченился.

— На берегу пустынных волн стоял он, дум великих ноли, — заорал Левка. — Великих рыбных дум!

Борода потихоньку сгреб ком снега. Снежное ядро, пущенное с приличного расстояния, но с изрядной силой, сбило Левку. Но он тотчас вскочил.

— Наших бьют! Сейчас я, братцы, с ним один на один. Вперед! А вы, семеро, за мной. Круши Бороду!

Ребята налетели на Бороду. На помощь ребятам с визгом устремились девчонки. Борода весь сжался, попятился и неуклюже поскакал по снежной целине.

Афанасий недовольно качал головой:

— Сбесились! Ну ты глянь, что сочинили, все кругом испахали, а еще ученые люди и…

Но закончить бригадир не успел: подкравшийся сзади Левка пихнул его в снег.

— Пошто?! Меня! Ах, лешак тебя заешь! Ну погоди…

Мы возились в снегу, оглашая окрестности веселыми воплями, и только один Шуро́к стоял, опираясь на лопату, и с интересом смотрел на развернувшееся сражение. Я бросил в него снежок. Снежок крепко хлопнул Шурка́ в ухо. Шуро́к погрозил мне рукавицей и неожиданно улыбнулся…

К полудню все устали, слышны только размеренные удары пешней о толстый лед. Я думал, что проруби прорубают топором, отсюда и название — прорубь. Ничего подобного. Сначала нужно снег расчистить, потом бить ломом, пешней, потом выгребать из углубления ледяную крошку, потом снова долбить.

— Фф-ух! Жарища!

Левка сбросил полушубок, куртку, остался в одной ковбойке. Афанасий замахал руками: остудишься. Но Левка нарочно распахивает пошире ворот: пусть все видят. Генка Черняев разделся до пояса.

Афанасий ошеломленно уставился на Генку.

— Ты что? Заколеешь! Одевайся немедля!

Генка рассмеялся.

— Вы, сибиряки, страшные мерзляки. То есть мороза вы не боитесь, в пятьдесят ниже нуля на улице работаете, но вот в теплое время без пиджака, кепки не покажетесь, а уж в комнате должно быть обязательно тепло, как в бане.

— Ха! Чудак! На то и хата, чтоб в ней тепло было. На то в ней печь сооружена. Экой ты недогадливый.

Афанасий сердито замахал пешней.

Я долбил прорубь вместе с Левкой, Аликом и Шурко́м. Все трое действовали по-разному. Левка обрушивался на лед с яростью, ругательски ругал его за неподатливость, свирепел. Алик сопел и покряхтывал, Шуро́к бил сильно.

Подошел Афанасий, объявил перекур. Левка с Аликом с наслаждением затягивались, я стоял рядом «за компанию», а Шуро́к все так же равномерно долбил лед ломом.

— Вот. Пробил до воды…

— Вот и ладно, — оживился Афанасий. — Рыбка тебе первому спасибо скажет. Она, горемыка, сейчас задыхается подо льдом.

— Кислородное голодание, — тотчас пояснил Алик.

Шуро́к вдруг крикнул:

— Смотрите, смотрите, рыба выплескивается, на лед лезет!

Ребята подбежали к проруби. В небольшое отверстие набились толстые рыбы, они жадно хватали воздух квадратными ртами, на льду билась, осыпая блестки чешуи, выпрыгнувшая рыбина, мокро хлюпала хвостом.

Афанасий втиснул рыбину обратно в воду, оттеснив прочих. Но рыбы не ушли вглубь, а продолжали тесниться у проруби.

За зиму сделали немало. Джоев ездил в Москву, утвердил смету и привез кучу новостей. Оказывается, различные ведомства поспорили из-за нас. Победило Министерство рыбной промышленности, и теперь мы числимся за ним. Название у нас теперь длинное и сугубо научное — Исследовательская рыбная станция. Вернее, база при рыбной станции, а сама станция будет создана на Иртыше в восьмистах километрах отсюда. Наши ученые — Борода, Сева и Иришка в восторге. Пристают ко всем с проектами. Мы отнеслись к новости сдержанно: неизвестно, чем это пахнет для рядовых строителей. Может быть, перебросят на другие объекты? Разбросают, а мы привыкли быть вместе.

Четвертая бригада — там восемь наших ребят — загуляла и два дня не работала. Джоев издал суровый приказ, бригадира сняли, комсомольцам здорово досталось на собрании. Особенно резко выступал на собрании Иван Федорович. Примерно в таком же духе говорил и Пшеничный.

Весной начались неприятности. Едва Серебрянка очистилась ото льда, пришел катер. И произошло чрезвычайное происшествие. Четверо наших решили уехать. Об этом мы узнали случайно. Красноносый пьянчужка в тельняшке отозвал меня в сторонку, поманил Алика и Левку.

— Хотите, и вас устрою? На пару бутылок подкиньте, и порядок!

— Куда это вы нас намереваетесь устроить? — сухо спросил Алик.

— Да еще за столь дорогую плату, — добавил Левка. Матрос хитро подмигнул:

— Куда ваших четверых, туда и вас. На катер. Осточертело, поди, в тайге пропадать? По дому, поди, соскучились? Так вот, ежели желаете, берите по-быстрому расчет, мне две бутылки — и айда. Привет рыбхозу!

— Погоди-ка, морской орел, какие четверо?

— Три девки и парень. Долгогривенький такой.

Мы помчались в контору.

— Товарищ директор, это правда? Как вы могли отпустить?

— Не горячись, дарагой, кровь испортишь. Что значит — «не отпускай». Нет такого закона — «не отпускай». Раз захотели уехать, обязаны отпустить. Они же добровольно приехали, добровольно и уезжают. Знаю, что людей не хватает, да что поделаешь? Ничего, дарагой, не поделаешь.

Мы побежали обратно к пристани. На катер нас не пустили.

Левка заорал:

— Дезертиры! Трусы! Шкурники!

Женечка Ботин стоял на палубе, привалившись к рубке, курил и поплевывал в темную воду.

— Дезертир! Скотина!

— Ну чего, ну чего? — лениво сказал Женечка. — Год отработал. Хватит. А оскорбления не аргумент, я их отметаю.

— Тунеядцы! Битлз несчастный!

— Битлзы, к вашему сведению, популярнейшие певцы и музыканты, а тунеядцем сроду не был и не буду. Пишите письма крупным почерком!

Левка вдруг утих, подозвал Генку Черняева, Алика и Клаву.

— Совет нечестивых, — посмеивался с палубы Женечка.

«Совет нечестивых» продолжался недолго. Раздался восторженный крик.

— А я принципиально не согласен! — сказал Алик.

— Детки, ша!

Левка с Черняевым пошли к трапу.

Возле трапа стоял Красноносый. Генка Черняев прикурил у него, вежливо поблагодарил.

— За мной! — крикнул Левка и побежал по трапу. Его обогнал Генка и сгреб в охапку оторопевшего Женечку.

— Чемодан! Тащи его чемодан!

Левка уже нес чемодан. Женечка вопил. У Красноносого вытянулась физиономия.

— Разбой!

— Разбой, разбой, — охотно подтвердил Левка. — Сейчас убивать его будем…

Вечером Женечка как ни в чем не бывало рассказывал о неудавшемся отъезде и сам смеялся весело и беззлобно. Таким уж был Женечка Ботин. Джоев хохотал так, что поперхнулся и долго, трескуче кашлял, хватался за сердце, вытирал платком малиновое лицо.

— Не постареешь с вами! Ей-богу, не состаришься! Двести лет буду жить. Ай, маладцы, ай, разбойники!

Вечером мы с Катей долго гуляли вдоль берега Серебрянки. Днем проездом заскочил Пшеничный, я видел его в конторе, потом он побывал у Кати. Об этом я узнал от вездесущего Левки. Левка погрозил пальцем и многозначительно изрек:

— Будь начеку, Смирный. Обойдут тебя на поворотах.

Катя в ответ на мой вопрос рассмеялась:

— Ревнуешь?

— Просто хочу знать… В конце концов давай внесем ясность…

— Боже, какие слова! Эх, Смирный, Смирный, хороший ты мальчик, только опоздал родиться. Ты знаешь кто — ты продукт не своей эпохи.

— Зато один наш общий знакомый — тот уж наверняка современный продукт.

— Он — да. Но он — другой полюс…

Странная какая-то Катя стала. Прежде с ней было легко и спокойно, теперь — нет. И не всегда ее можно понять, все какие-то недомолвки, загадки. Между тем меня тянуло к ней все больше — это было заметно со стороны, и Алька как-то довольно прозрачно намекнул мне, что пора бы взять себя в руки.

На последнем комсомольском собрании меня утвердили пропагандистом. А для меня выступать — сущее наказание. Но поручение есть поручение, и выполнить его нужно. Тренируюсь на третьей бригаде. Она теперь работает поблизости, строит отстойники, роет и цементирует специальный котлован для рыбьей молоди и опытный бассейн.

Прихожу в обеденный перерыв. Вся бригада обедает тут же, на бревнах. Бурун, у которого машина в ремонте, временно зачислен разнорабочим.

— Милости просим копеек за восемь, просветите нас, темных.

— Ребята, сегодня в «Комсомольской правде» интересная статья. Давайте послушаем и обсудим.

Ребята соглашаются, только один Бурун спрашивает, как всегда, с издевочкой:

— А не написано в газетке, что нам зарплату поднимут? Жаль.

У Буруна единственная волнующая тема — материальное положение. Когда будут платить побольше, рабочий день подсократят? Ребята над ним посмеиваются, а некоторые зло обрывают.

— Балаболка!

— А вы меня воспитайте. Вы обязаны меня воспитывать.

— Вот чем тебя надо воспитывать. — Клава — она только что привезла бригаде обед — грозит Буруну половником. Бурун в притворном ужасе поднимает руки. Колчин грозит ему кулаком.

— Гнать таких, как ты, пора. Калымщик!

…Я прочитал ребятам статью, мы наспех обсудили ее, впрочем, говорил один Пшеничный, остальные ленились. Но бригадир говорил очень складно.

Прибежал встрепанный Алька.

— Бурун! Ух, здорово, что тебя нашел! Будь другом, помоги.

— Аленький, — пропела Клава, — ты чего, маленький? Борща налить?

Бурун неторопливо поднялся с бревен, доедая хлеб, стряхнул с колен крошки.

— Голубчик, отвези на вертолетную площадку, «газик» директора свободен. Отвези, пожалуйста!

— Кого везти? — сердито морщился Бурун. — Куда? А где водитель? Левка ваш где?

— У него отгул, на рыбалку ушел. А везти Олю. Заболела…

— Ха-ха! Подумаешь, цаца. Припекло, что ли? Ладно, поеду. С директором договорился? Закон? Только меньше бутылки не возьму. Понял, принципиальный гражданин?

— Батюшки! Оленька, деточка! Приступ аппендицита? Вот беда. Быстрей собирайся, черт мохнатый! — накинулась Клава на Буруна. — Шевелись!

Бурун побежал к конторе. Алик за ним.

Мы с Катей шли на дальние пруды. Катя спешила на партийное собрание, обсуждали итоги соревнования бригад. Первенство по-прежнему прочно удерживала третья. Везет Пшеничному.

— Не завидуй. — Катя искоса взглянула на меня. — Кое в чем и нет. Зря старается.

Зря? Ох, что-то не верится. Я стал недоверчивым и подозрительным. Катя это чувствует. Но факт остается фактом — с Пшеничным она не порывает. Время от времени он приезжает в контору и потом заходит к девчатам в общежитие.

И вдруг неожиданно для себя я расхрабрился и сказал Кате, что люблю ее и хочу, чтобы она вышла за меня замуж. Катя остановилась. Видимо, она что-то хотела сказать, но сказала не то, что хотела, а совсем другое, шутливое:

— На первую комсомольскую свадьбу метишь? Напрасно. Алик первенства не уступит.

— Согласен на вторую.

— Слушай. Формальности это все. Разве в них дело?

Конечно, не в них. Дело в том, что Катя чего-то не договаривает, ведет себя странно. Ведь она так и не ответила мне толком и идет теперь, сосредоточенно глядя под ноги.

Недалеко от первого пруда Катя остановилась.

— Вечером их нет. Зато утром просто страшно ходить. Ужи так и ползают. В прудах лягушек полно, вот они и блаженствуют.

— Ужи не ядовитые.

— Открыл Америку. А противные какие! Скользкие, мерзость! Как-то утром с директором шли, так он по дороге штук десять палкой убил.

В траве и в самом деле что-то мелькает. Стоим возле последнего пруда, где плещутся рыбы. Туман плывет над водой рваными клочьями. Не умолкает лягушечий хор. Тяжелые хлесткие удары разносятся в тишине — это охотятся амуры. Дальневосточные рыбины отлично прижились. Скоро будем отправлять первую партию в магазины. Пора.

Катя спешит, а мне не хочется, очень не хочется ее отпускать.

Ну что ж, и я пойду по делам — нужно поговорить с ребятами, подготовить некоторых к вступлению в комсомол. Речь идет о двух деревенских пареньках. Сейчас они на том берегу подкармливают рыбу…

Утром на завтрак я немного опоздал, а когда пришел, ребята сообщили новость: у нас кончились продукты. На кухне сердито гремела посудой Клава. Оказывается, размыло дорогу и машина с продуктами застряла где-то в тайге. Как назло, особенных запасов у нас не оказалось. Пришлось перейти на нормированное питание.

На следующий день рацион значительно урезали, и опять это не вызвало особых волнений, если не считать нескольких дежурных острот, отпущенных Левкой по адресу «всякого там начальства».

— Ты весну ругай, — посоветовал Алик. — Природа виновата.

— Конечно, виновата, — тотчас же согласился Левка. — Что произвела на свет такого снабженца, как наш. Ошиблась, матушка.

Прошло еще два дня, машина с продуктами не появлялась.

На рассвете со звоном вылетела рама. Посыпались стекла, в окне показался Джоев, тяжело дыша, крикнул:

— Поднимайтесь скорее! Вода!

Ничего толком не соображая, мы сорвались с коек, захлюпали по ледяной воде. Вещи не пострадали, но те, у кого сапоги лежали поближе к двери, теперь выливали из них воду. Наспех одевшись, мы выскочили на улицу. Она тоже была залита водой.

— Серебрянка вышла из берегов! Нужно спасать пруды!

Наводнение! Оно уничтожит все, что у нас есть. Пруды, залитые водой, поднимутся, амуры уйдут.

— Скорее на дамбу! Укреплять дамбу!

Джоев побежал к гриве холма, на дамбу. Если ее размоет, вода прорвется к прудам. Вслед за директором, хватая лопаты, помчались все, кто был поблизости, даже Клава бросила свою столовую. Вода напирала на перемычки, кипела и клокотала. На перемычке уже махал ломом Генка Черняев в мокрой майке. Рядом с ним по пояс в воде стояли Шуро́к и рыбаки с лопатами.

— Укрепляй дамбу! — крикнул Афанасий. — Набрасывай землю!

Мы заработали лопатами. Копали все, даже Бабетка орудовала тяжелой совковой лопатой. Рядом копала Иришка; тренировочный спортивный костюм был мокрым, измазанным глиной. Джоев работал ожесточенно, зло, гортанно покрикивал, размеренно бросал землю. Афанасий, Колчин и Женечка Ботин рысью таскали носилки с песком.

— Быстрее, быстрее! Вах!

Мы с Севой обогнали Женечку Ботина, но тот не хотел уступать и, в свою очередь, обогнал нас. Джоев закричал:

— Хорошо работаешь, тунеядец! Маладец!

— Я вам покажу тунеядца! Я вам покажу! — взъярился Женечка и прибавил ходу.

Закончили поздно ночью. На следующий день паводок кончился, но один пруд, самый дальный, спасти так и не удалось.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В понедельник я пришел в контору. Возле кабинета Джоева встретил ребят из первой бригады: Женечку Ботина, Бабетку. Они ждали директора. Тут же были Алик и Колчин. Джоев разговаривал по телефону с городом и так кричал, что сотрясался домик. Колчин сказал:

— На высоких тонах разговаривает. С начальством. Для этого надо быть мужественным — начальство само кричать любит.

— Ты-то откуда знаешь?

Колчин не ответил. Я слушал вполуха. Начальство, очевидно, требовало, Джоев возражал. В приемной тоскливо переминался с ноги на ногу белобородый, горбатенький старичок, дед нашего бригадира Афанасия. Деда мы отлично знали — это был редкий спорщик, вспыльчивый и до крайности настырный. Мы его обходили сторонкой с тех пор, как старик доказал Алику, что в тайге водятся привидения. Алик, как всегда, спорил серьезно, аргументировал солидно, приводил убедительные доказательства, а дед упрямо твердил:

— А я точно знаю: ходят они в тайге. А на том берегу речки, возле омута, Лешатик живет.

Левку дед замучил пространными рассуждениями о том, что заправлять машину следует не бензином, а стоялой и ржавой болотной водой. Она экономичнее любого горючего, и добывать ее труда не стоит.

— Самое главное — сколько хошь воды болотной. Задирай портки, залазь и черпай в канистру. Только бери погуще, самую что ни на есть ржавь.

Теперь дед ругался с секретаршей, которая просила его обождать.

— А ежели у меня горит? — сипел простуженно дед — тоже поработал на дамбе. — Ежели терпеть время не указывает? Тогда как?

— Экстренное сообщение! Дедушка поймал Лешатика!

— Цыть! Надсмешники!

Дед засеменил, подбираясь к двери директорской комнаты, но был перехвачен расторопной секретаршей.

— Дедушка, дедушка! Присядьте, подождите.

С треском распахнулась дверь, Джоев стукнул кулаком по столу.

— Все ко мне. Быстро! Слушайте, город приказывает мне сдать в торговую сеть десять центнеров рыбы. У них нехватка. О производителях, понятно, и речи быть не может — их губить не дадим. Требуют другое. — Джоев сердито потряс трубкой. — Подросшую молодь…

— Как? Из шестого и седьмого прудов?

Мы опешили: ведь это самое настоящее истребление. Молодь пойдет на вес.

— Значит, не согласны? — подмигнул Джоев. — Слышите, Василий Гаврилович? Коллектив не согласен, считает подобное решение ошибочным.

— И вредным, — вмешался Алик. — Принципиально вредное решение. Безобразие!

— Слыхал, Василий Гаврилович, глас народа? Нет, совсем не демагогия. Ты пойми, сейчас молодь мелкая, с ладонь. Сколько ее пойдет на центнер? А подкормим, вырастим, и каждая рыбка потянет до десятка килограммов…

Джоев еще долго уговаривал невидимого Василия Гавриловича, сердито постукивал ладонью по столу. Дед внимательно слушал, поддакивал и тоже стучал корявым кулаком. Джоев повесил трубку.

— Тяжело с начальством разговаривать.

— Верно, кашатик. Начальштво не любит, когда ему вшпоперек. Ох, не любит.

— Ничего не поделаешь, иногда приходится, — улыбнулся Джоев. Старик сочувственно закивал.

— Уж ты, кашатик, ш начальштвом поаккуратней. Начальштво-то — оно от бога.

Все рассмеялись. Джоев повеселел, спросил старика, зачем тот пришел. Дед, вспомнив свое дело, скрипуче закричал:

— Это как же понимать? Воруют рыбу, а ты молчи?

— Что вы, дедушка, — засмеялся Джоев. — До такого пока не дошло. Атаку отбили…

— Сказываю — воруют, стало быть, воруют. Браконьерничают. На телеге приезжают. Вчера пудиков пять энтих дальневосточных рыбин шатанули!

— Как это — шатанули?

— Ну пымали и уволокли.

— Наших амуров?!

— Их, батюшка, их самых.

Черт возьми! Замечательных акклиматизировавшихся рыб, с которыми было столько возни, растаскивают и продают на самогон! Уголовное дело. За такое следует судить.

— Что же ты, дедушка, их не задержал?

— Так их трое здоровущих, а я один. Было б хошь двое…

Дедушку ветром качает. Интересно, как бы он стал задерживать «хошь двоих здоровущих»?

Джоев прошелся по комнате.

— Нужно организовать у прудов дежурство. Одному старику, ясно, не справиться, хоть он и смелый джигит.

Первыми в ночное дежурство выделили Генку Черняева и Колчина. Патрулей собирали торжественно, напутствовали. Со смехом и шутками дошли до прудов. Ночь выдалась теплая, лунная, уходить не хотелось. Сели в кружок, разожгли костер. Клава предусмотрительно прихватила хлеб и немного сыра. Женечка Ботин бренчал на гитаре.

Женечка заиграл «Глобус». Эту песню мы пели много лет подряд, и получалось неплохо. Потом спели еще. Пришли Шуро́к, Сева, Иришка и Борода. Борода тотчас включился в хор и заглушил его. Слух у Бороды неважный, но данные протодьяконские.

Когда песни наскучили, Генка Черняев стал демонстрировать силу, переломил о колено деревце, легко поднял одной рукой Левку: тоже надо уметь — Левка весит без малого семьдесят. Девчонки восхищались. Довольный Генка расхаживал по берегу, пугая лягушек.

Снова зазвенела гитара. Бурун запел что-то унылое, жалостливое.

Течет речка по песочку, золотишко моет.

Молодой жульман да молодой жульман

Начальничка молит.

Бабетка восторженно зааплодировала.

— Романтика! Слова-то какие замечательные.

— Блатная романтика, — сердито заметил Алик. — Правда, за последнее время такие песенки перекочевали из неких сугубо прозаических мест в мещанские салоны.

— Началось, — страдальчески поднял брови Женечка Ботин. — Алик в своем репертуаре. Сейчас прозвучат великие обличения современного мещанства. И не надоело тебе?

— Ты помалкивай, бездумное существо. Ненавижу определенный сорт людей! Жертвы моды. Умишко крохотный, своего мнения не имеют, а перепевают, подражают, подделываются.

— Еще Маяковский говорил: не подделывайтесь под Маяковского, делайте под себя.

— Ты, Левка, любую серьезную тему сводишь к шутке! А шутить совсем не следует. Нынешние мещане — страшные люди.

— Нельзя ли выражаться пояснее?

— Можно. Пожалуйста. Дело в том, что некоторые люди живут в общем совершенно бесцельно. Без идеи. Едят, покупают, размножаются, умирают. Схема примитивна и предельно проста. Должность — оклад — квартира — обстановка — машина. Пожалуй, все.

— Чем же это плохо — машина, квартира?..

— Тем, что бездумно живут. Во имя брюха и барахла. Вот за что выкладываются!

— Ты, Алька, странный идеалист. На песенки напал!

— Хороши песенки!

— Народное творчество, — отбивалась Бабетка.

Бурун добавил:

— Фольклор называется.

— Твой фольклор создан всякой мразью! Выжигать его надо. Принципиально уничтожать.

— Мало каши ел. Руки коротки.

Алик вдруг прислушался. Невдалеке тарахтел мотор. Мотоцикл… Ночью? Кто бы это мог быть? А вдруг браконьеры?

Мы повскакали на ноги, по серой воде заметались отблески костра, длинные косые тени. Мотоцикл приближался. Он свернул с дороги, неуклюже вскарабкался на бугор и, поскрипывая коляской, остановился. За рулем сидел Афанасий, а в коляске — Джоев.

— Как дела, ребята? — крикнул Джоев так громко, что над прудами заметалось многократное эхо. — Вот решил посмотреть, как вы тут караулите.

— Очень хорошо, товарищ директор, — ответила Бабетка и тотчас достала зеркальце, поправила локоны.

Джоев подошел к берегу. В затопленных водой прибрежных зарослях булькало: играла рыба.

— Самый клев в эту пору, — сказал Афанасий. — Забросить бы удочку.

— С удочкой тут делать нечего, — рассудительно заметил Генка. — Рыбка солидная, вмиг леску сорвет.

— С бреднем, конечно, способнее, — добавил Джоев. — Но, друзья, к сожалению, наш разговор носит сугубо теоретический характер. Придать ему практическое направление мы не можем.

— Тогда будем только любоваться, — сказал Алик.

Директор кивнул. Афанасий отвел мотоцикл к сосне, вытащил из коляски брезент, расстелил на траве.

— Поужинаем, товарищи, — предложил Джоев. — Мы тут кое-что прихватили. Давай, бригадир, работай.

Афанасий достал корзинку с продуктами, не спеша нарезал колбасу и холодное мясо. Охотничьим ножом вскрывал консервы, ворчал:

— Рыбьи консервы жрать. И в эдаком месте, где рыбы навалом. Грешно!

— Государственная собственность, — серьезно сказал Алик. — С ней шутить не полагается.

— Алька это точно знает, — добавил я. — У него в школе по обществоведению пятерка была…

…Утром узнали — на дальнем пруду побывали браконьеры. На берегу нашли кусок порванной сети и несколько оброненных снулых рыб…

Джоев отправил меня и бухгалтера в город закупить книги для библиотеки.

Вертолет стоял на крохотном «пятачке» — утоптанной полянке. Вокруг росли высокие сосны. Летчик, молодой красивый парнишка в щегольской фуражке и желтых с раструбами перчатках, стоял, небрежно прислонившись к своей зеленой стрекозе, и курил изогнутую трубку с головой Мефистофеля. Рядом на сундучке сидел наш бухгалтер. Он всегда брал с собой сундучок, куда бы ехать ни приходилось — в бригаду, в город или на заимку к знакомому таежнику. Бухгалтер предусмотрительно захватил с собой брезентовый дождевик, хотя погода стоит отличная.

— А вот и товарищ Смирнов пожаловал! Милости просим, присаживайтесь.

— Здравствуйте…

— Садитесь, садитесь. Время имеется…

— Время, время, — проворчал летчик. — Два часа раскачиваются, олухи.

Оказывается, кого-то ждали. Из-за поворота вышли двое мужчин и женщина. Один мужчина нес чемодан. Я сразу узнал, Буруна. За ним шли Пшеничный и Катя. Бурун поставил чемодан на песок, смахнул пот и сказал весело:

— Груз доставлен благополучно. С вас бутылка, граждане.

Катя, увидев меня, густо покраснела. Пшеничный помахал рукой, но ничего не сказал. Бурун помог поставить чемодан в кабину.

Наконец мы полетели.

— Осуждаешь?

— Осуждаю.

— Напрасно. Преждевременно.

— Ну, знаешь…

— Подожди. Выслушай. Я попытаюсь обосновать логично, хотя твой дружок Алик отказывает слабому полу в способности логически мыслить.

— А я не желаю выслушивать твои фальшивые обоснования. — Я делал вид, что не слушаю, упорно смотрел в сторону.

— Наскучило, надоело — не то слово. Но смысл примерно такой. Пойми, Смирный, ну что за перспектива. Рано или поздно станем провинциалами, превратимся в тех наивных, чуточку жалких и чуточку смешных людей, которых можно было встретить в универмагах, на Главном проспекте нашего города. Мы станем испуганно озираться, перед тем как пересечь оживленную улицу, наша одежда будет бледным отражением прошлой пятилетки, а потребности ограничатся кинофильмами двухлетней давности. Театры, музеи, концерты, даже телевидение останутся где-то там, в Европе. Мы будем вариться в собственном соку, обзаведемся семьями, пойдут детишки, пеленочки…

— Ты против семьи?

— Вовсе нет. Но сейчас рановато. Сейчас нужно пожить в свое удовольствие, — потом будет поздно.

— И это говорит комсомолка!

— Ты прав. С комсомолом возникнут серьезные осложнения. Иду и на это.

Катя долго еще говорила. Я уже действительно не слушал ее.

— Вижу, тебя не убедила. Понимаю: ты не в состоянии оценивать факт объективно. Наши отношения…

Больше сдерживаться я не мог.

— А Пшеничный… тоже не мог «оценивать факт объективно»?

— Не мог. Но он меня понял…

Я демонстративно отвернулся и молчал до самого приземления. Пилот помог Кате выйти, взял чемодан. Катя стала прощаться с бухгалтером. Я быстро зашагал к зданию аэропорта.

Два дня в городке прошли. Я вместе с бухгалтером выполнял поручения, выписывал счета, отбирал книги. Тот же вертолет доставил нас обратно. Прилетели мы к вечеру, и я пошел в общежитие. Здесь никого не было, я лег на койку, подложил руки под голову и с наслаждением вытянул ноги. Раздеваться мне не хотелось, надо было бы умыться, но и этого не хотелось, вообще ничего не хотелось и на все было наплевать.

Я долго смотрел в потолок, считал трещины на желтых, рассохшихся досках. Трещин было много. Из некоторых сочилась густая, янтарная смола. Когда стало совсем невмоготу, схватил у Левки с тумбочки книгу без обложки. Никак не мог понять, о чем идет речь.

На крыльце затопали, послышались веселые голоса, и в общежитие ввалились ребята. Завидев меня, они остановились, пропустили вперед Левку:

— Внимание! На койку Смирного равняйсь. В честь Смирного смирно! Товарищ виновник торжества! Докладываю. К празднованию вашего дня рождения все приготовлено. Можете следовать к месту торжества, то есть в столовую.

Да ведь сегодня же день моего рождения! Совсем из головы вылетело. А ребята не забыли…

— Подарки складывать на тумбочку. Организованнее, товарищи. Не загромождайте подарками дом. Автомашину мы оставили на улице, а телевизор не купили по вине Москвы — не провели еще к нам линию… Внимание, начинаем поцелуи и объятия. Товарищи, будьте сознательны, проходите по одному. Слева начинай!

Ребята набросились на меня и порядочно помяли.

В столовой возле праздничного стола хлопотала Оля. Левка указывал, кому куда садиться. Оказывается, места были распределены заранее.

— Готовы? — орал Левка. — Генка, открывай шампанское!

— Погодите, погодите, — поднялся Джоев. — Где же речь? Надо обязательно сказать речь.

Джоев говорил речь минут пятнадцать. Я узнал о себе много интересного. Оказывается, я и способный работник и отличный товарищ…

— И пусть у него будет столько горя и неприятностей, столько горя, болезней, сколько капель останется сейчас в этом бокале! Вах!

Мы основательно проголодались, а я, наверное, больше всех.

— Второй тост! Генка, твоя очередь!

— Генка, ну что же ты?

— Не могу. Кружку с вином поднять не могу. Рука отнялась… (Генка отпросился с работы еще днем и до самого вечера крутил мясорубку.) Ребята смеются. Генка берет кружку левой рукой. — Поздравляю с днем рождения. Желаю всего хорошего. А все неприятности — правой в челюсть!

— Да что вы заладили — неприятности, неприятности, — поднялся Джоев. — Какие могут быть у джигита неприятности? Да еще в семнадцать лет. Вах!

— Восемнадцать, — поправил я гордо.

Потом тосты следовали один за другим. Долго говорил Иван Федорович. Женечка играл и то и дело спрашивал:

— Что тебе сыграть, дорогой именинник? Заказывай.

Потом Алик читал свои стихи, Бабетка специально для меня исполнила потрясающий твист. Я размяк и чувствовал себя счастливым.

— Мы здесь все за тебя… — сказал вдруг Алька.

— Спасибо, Алька. Все в порядке.

Ко мне подсел Пшеничный. Он сегодня на себя не похож. Грустный. Хотя и сумел «оценить факт объективно».

— Что, парень, невесело?

— Да уж чего…

Пшеничный быстро налил полстакана водки, выпил, налил еще.

— В общем мы с тобой оба пострадавшие. Оба…

Я не ответил.

— Слушай, Смирный. Ты должен меня выслушать. Обязательно должен. Не хочу я больше молчать.

Пшеничный говорил быстро-быстро, словно опасаясь, что я его перебью.

— Тогда в заимку ездили. Помнишь? В капкан ты попал. Так вот… Я тогда… тогда не сразу в заимку пошел. Ну когда тебя в тайге оставил.

— Ведь я же сам тебя послал! Ты меня не оставил!

— Выслушай… Я нарочно медлил. Ходил возле заимки очень долго, даже костер жег, грелся…

— Ты заблудился?

— Да нет же! Господи, неужели не понимаешь… Я не хотел, чтобы тебя спасли…

— Что-о!

— Да, не хотел. Катя для меня значила так много… так много… И я…

Потом все наши пошли меня провожать.

По дороге пели, Женечка наигрывал на гитаре. В общежитии я вынул из чемодана фотографию нашего класса и долго ее рассматривал. Немного времени прошло, а мы изменились, здорово изменились. Потом я смотрел на Катю.

Утром в столовой подошел ко мне Пшеничный.

— Слушай, Смирный! Я, кажется, вчера чепуху какую-то молол? Опьянел, понимаешь, здорово…

— Не помню…

В глазах Пшеничного мелькнула тревога. А мне действительно теперь было наплевать, тем более на него…

Вечером я пришел в школу, взял из шкафа лист ватмана и сел делать газету. Долго пришлось колдовать над акварельными красками, красок не хватало. Потом работа заладилась, и я даже не услышал, как появился Иван Федорович.

— А, художник! Ты мне нужен…

— Еще какое-нибудь задание? — спросил я, проклиная себя за неспособность вовремя отказаться. Будет теперь И. Ф. меня эксплуатировать.

— Задание? Нет! Ты лучше скажи мне — говорил с тобой Пшеничный?

— Пшеничный?! — растерялся я. — Да… но…

— Так. Значит, хватило мужества. И как ты к этому… сообщению отнесся?

— Значит, вы все знали?

— Знал… Так что ты намерен предпринять? Ведь это преступление!

— Какой из Пшеничного преступник… Ну его к черту, Иван Федорович.

И. Ф. пристально поглядел на меня, долго молча меня рассматривал, но ничего не сказал…

Сегодня, в воскресенье, я пришел к дальнему пруду.

Ветер. Камыши кивают бархатными коричневыми головками. Лягушки молчат, зато головастиков в пруду тьма. Кишат. Подошел Борода со своим штатом — Севой и Иришкой. Приветливо поздоровался.

— Очень рад видеть. А мы, знаете, решили понаблюдать. Коллега (кивок в сторону Севы) утверждает, что черные плавунцы наносят нашему хозяйству ущерб. Мальков поедают, да и молодняк тоже.

— Это же общеизвестно, — недовольно сказал Сева. — Аксиома.

Иришка запустила в воду сачок, изловила десяток головастиков и с ними крупного овального жука.

— Вот он, злодей.

Обо мне, конечно, забыли. Когда незавидная судьба черного плавунца была решена, мне удалось немного потолковать с Севой. Я спросил его, что он думает об отъезде Кати. Сева тщательно протер очки.

— А куда она уехала?

Все ясно! Сева ничего не знал, не слышал и слышать не хотел. Я в двух словах растолковал последние события. Сева поднял брови и стал удивительно похож на умную цаплю в очках.

— Ах, да. Припоминаю. Ирочка говорила. Некрасивый поступок. Но почему ты, Смирный, так переживаешь? Зачем расстраиваешься: уехала — и ладно. Ты-то тут при чем? Не улавливаю связи…

Захватив в конторе письма и свежие газеты, я пошел в бригаду Афанасия. После обеда у меня всегда хорошее настроение, а тут еще Левка со мной пошел. Всю дорогу мы вспоминали школу.

В бригаде я прочитал ребятам передовицу «Комсомолки». Ответил на два вопроса, оба задал старенький дед Афанасия. Старик зачастил в бригаду и добросовестно выслушивал политинформации, а иногда не прочь был принять в них участие. Темы старик поднимал самые неожиданные. Сегодня он спросил о «летающих тарелочках». И откуда он о них услышал?

Когда мы с Левкой отправились обратно, Афанасий крикнул вдогонку:

— Не забудьте про дежурство!

Вот уже месяц, как мы ночуем по очереди возле водоемов. Ничего существенного пока не произошло, разве только случай с Левкой и Севой. Оба отправились на пруды, развели костер, поболтали и, конечно, крепко заснули. Левка проснулся под утро от какого-то страшного шлепанья. Сел, протер глаза. Севы поблизости не оказалось. Левка зевнул, с хрустом потянулся и принялся собирать хворост, как вдруг из-за кустов высунулся Сева и таинственно приложил палец к губам.

«Браконьеры!» — смекнул Левка и даже обрадовался. В шалаше давно была приготовлена берданка, заряженная изрядной порцией крупной соли. Левка нырнул в шалаш, схватил ружье, а когда вынырнул обратно, Сева остановил его:

— Не смей! Опасно. Понаблюдаем.

Левка презрительно хмыкнул, но Сева показал ему на противоположный берег, и Левка молча опустил берданку: в камышах был медведь.

Мишка, очевидно, пришел полакомиться рыбой, но наловить ее не так-то просто: пруды глубокие. Теперь он, мокрый после нескольких попыток, терпеливо выжидал, покуда рыбы приблизятся к берегу. Улучив подходящий момент, медведь ловко подцепил когтистой лапищей рыбину и швырнул ее через плечо. Вскоре такая же судьба постигла и вторую. Сева еле слышно восхищался:

— На редкость крупный экземпляр. Обрати внимание на лапы, когти какие длинные. И как блестит мех…

— Отвратительные когти. Дай-ка я стрельну.

— Ты с ума сошел! Зверь рассвирепеет, тогда нам конец. Растерзает.

— Удерем. Я знаешь как стометровку рву?

Но Сева только печально посмотрел на Левку.

Вдруг Левка, повертев в руках ружье, отдал его Севе, лег в мокрую от росы траву и быстро пополз, огибая пруд, к противоположному берегу. Сева оцепенел.

Медведь между тем выловил еще одну рыбину и, довольно ворча, снова полез в воду. Вдруг воздух прорезал пронзительный свист! Перепуганный медведь коротко взревел и понесся к лесу. А Левка мчался за ним и восторженно орал.

Джоев, которому Левка красочно описал происшествие, посмеялся, но серьезно добавил, что списывать на медведя убытки нельзя, браконьерствует не мишка, а двуногие жулики, так что дежурства следует продолжать.

— Давайте оформим это как народную дружину, — предложил Генка Черняев. — А то мы стали вроде ночных сторожей.

— Идея, — согласился Джоев. — А тебя назначим командиром? Не возражаешь?

Вечером за мной зашел Алик. Сегодня наша очередь ловить браконьеров. Левка утверждает, что действует кто-то «свой», и пожалуй, он прав. Только этот «свой» — порядочный гад, если идет на подобные дела.

Мы с Аликом развели костер и долго разговаривали, потом захотели спать, но крепились — вдвоем караулить веселее. Алик закурил и вздохнул.

— Ты чего?

— Соскучился.

— По Оле? Любопытно. Ведь ужинали вместе.

— Ты этого не поймешь.

Конечно. Где нам… Я вспомнил о Кате.

Над прудом поднимался парок, квакали лягушки. Вдалеке ухал филин. Третий раз мы дежурим у этого пруда, и всегда появляется филин. Видно, он не боится людей, а может, поблизости у него гнездо? Филин прокричал еще, потом взлетел неслышно, планируя на мохнатых крыльях, пронесся над водой и уселся на сосне. В темноте вспыхнули зеленые круглые глаза. Я швырнул в сосну головешку, но филина не спугнул.

Когда рассвело, появился Бурун, присел к костру, прихватил уголек, покатал его по бугроватой ладони, прикуривая. Затянувшись, завел разговор о том, как нам мало платят. Это у него была излюбленная тема. Я от нечего делать поддакивал: конечно, получать больше гораздо приятнее. Алик молча ворошил палкой угли, подбрасывал смолистые еловые лапы.

Бурун потолковал о «растущих потребностях», о том, что собирает деньги на мотоцикл.

— Знаете, ребята, если желаете, можно неплохо заработать!

Алик навострил уши. Ему теперь приходится туговато, ведь жизнь только начинается, а у них с Олей ничего нет.

— Подработать можно неплохо. Потом, если дело пойдет, будут систематические заработки.

— Очень, очень кстати, — сказал Алик. — Только что делать нужно? Говори, вдруг я не сумею.

— Ха! Не сумеешь? Задача пустяковая — нужно молчать громче!

— То есть как?

— Шуткую, шуткую, — захихикал Бурун. — Ты сколько раз в месяц дежуришь?

— Два. Но во время дежурства я отлучиться не могу. У нас строго.

— Да не нужно тебе никуда отлучаться! Нужно только молчать громче и не мешать другим: они будут работать, а ты только не мешай.

— Не понимаю.

— Вот следующий раз, когда будете дежурить, я подъеду с дружками и вас сменю. На часок, не больше. За час и управимся, вот и вся ваша работенка. Не пыльная, зато денежная. По полсотни на нос хватит? Впрочем, у тебя, Алька, кажись, подлиньше — тебе шестьдесят…

Мы переглянулись. Алик побледнел и медленно встал.

— Постой, постой… За что же столько?

— За рыбку. И за вашу любезность. И за ваше приятное общество. А самое главное — за «молчи громче». Усекли?

— Поняли, — ответил Алик и, размахнувшись, ударил Буруна в лицо. Удар получился несильным, но кровь все же потекла. Бурун потрогал разбитый нос, умылся в пруду, поругался в меру, аккуратно отряхнул брюки от золы.

— Нервный ты, Алька. Невыдержанный. А еще интеллигент. С тобой пошутковали, а ты бьешь. Кровь пускаешь своему же брату, рабочему. Нехорошо. А может, я нарочно? Может, тебя проверял, а? Насколько ты бдительный. Бдительность — наше оружие, слыхал? А ты — кровь пускать. Да ладно, не сержусь, сам горячий. Бывай. Только насчет нашей беседы молчи громче, не то неприятность наживешь. Усек?

Бурун хлопнул Альку по спине, Алик оттолкнул его. Бурун еще покривлялся немного и ушел. Мы с Аликом долго молчали. Я злился на Буруна. Альку он уговаривал, а меня даже не спросил, как будто дело решенное. Алька сидел на пеньке бледный.

— А ведь это он ворует амуров. Это ясно.

— Конечно. Но как быть теперь? Рассказать обо всем директору? Но Бурун отопрется, скажет, что разыграл нас. Не пойман — не вор.

— Скажем только нашим ребятам. Генке Черняеву и Левке. Больше никому. Девчонкам, Женечке Ботину и Севе — ни звука. А дежурить теперь будем не так, как раньше. Установим скрытое наблюдение.

Левка и Генка разработали инструкцию, по которой дежурные должны были уходить на свой пост только ночью, костров ни в коем случае не жечь, чтобы не демаскироваться, и караулить, укрывшись в кустарнике, чтобы браконьеры не заметили.

— Устроим для них маленькую ловушку, — радовался Левка. — Капканчик вроде того, в который Смирный попал. Они придут рыбку ловить, а мы их, голубчиков, самих сцапаем. Блеск!

— Теперь мы их поймаем, — сказал Генка. — Давненько у меня руки чешутся. Маленькая тренировочка во как необходима: застоялся, боюсь дисквалифицироваться!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Стояло душное, жаркое лето. После обеда все, кто находился поблизости от поселка, собирались на маленьком песчаном островке. Серебрянка сильно обмелела. Сюда приходил из конторы Джоев, иногда к нему присоединялся и Борода. Жаркое солнце, горячий песок, теплый ветерок — все это нагоняло дрему. Мы лежали на песке, лениво переговаривались.

Часами лежал под палящим солнцем и Женечка Ботин. Женечке очень хотелось загореть, однако загар не удавался — кожа краснела, словно ошпаренная, Женечка завидовал Шурку́, который стал бронзовым, как индеец.

— Был бы я таким. А может, тебе использовать свои внешние данные? Я слышал, что это для поступления в киноинститут имеет решающее значение. Точно. Станешь известным актером. Эх, мне бы твои данные…

Шуро́к улыбался, качал головой. Неподалеку сидел Борода и что-то шептал. Женечка подмигнул нам.

— Товарищ научный работник и здесь наукой занимается. Архимед.

Я подошел к Бороде. Борода бормотал стихи.

Потом Иришка по секрету сказала, что ее шеф потихоньку пишет. Сейчас работает над поэмой.

— И хорошие стихи у него? — спросил я.

— Только одно. Маленькое. И сугубо личное.

— Понятно, кому посвящено это «сугубо личное» стихотворение.

Заметив меня, Борода стал писать на песке какую-то формулу.

— А, Смирнов, садитесь, пожалуйста. А я здесь, знаете ли… Идея одна возникла, решил проверить ее математически…

Накатилась жара. Тайга где-то далеко занялась, и тяжелый дым навис над поселком. Небо было белесым от знойного марева. Серебрянка сильно обмелела, вода прогрелась и почти не освежала. Я никогда не думал, что в Сибири может стоять такая духотища.

Мы загорели, как арабы, кожа облезала клочьями. Все, кроме стариков, ходили в трусах или шортах, и только Женечка Ботин вечерами щеголял в костюме.

В один из душных длинных дней произошло несчастье.

Утром мы услышали крик:

— Пошпешайте, пошпешайте!

Посреди улицы махал руками дед Афанасия.

— Шкорее, кашатики. Рыбу повежли! Шкорее!

— Куда повезли? Кто?

— Да как же, кашатики, кто? Эти браконьеры… Я на гору по грибы подался — самый ядреный гриб там в роще. Так ш горушки их, лихоманцев, и ужрил. Глажа у меня далеко видят. Они по дороге правятся, а я напрямки пошпешал… Вот и дошпел…

Браконьеры! Ну теперь их поймаем! Теперь не уйдут, будет работа Генкиной дружине. Левка побежал за машиной, а мы с Генкой бросились за ребятами.

— Но здесь только наша бригада. Остальные на дальних прудах!

— Обойдемся. Смирный, ты беги поднимай ваших, а я прихвачу всех, кто в конторе. Нужно им путь отрезать, иначе уйдут.

Генка повернул обратно. Наша бригада собиралась на работу. Афанасий сидел на пне и записывал каждому задание.

Я наскоро рассказал бригадиру о браконьерах.

— Догнать, душа из них вон! Варначье немаканное!

Загудел мотор, и на дорогу вырвался грузовик. В кузове сидели ребята из второй бригады и Пшеничный. Он привез в контору отчет. Машина резко затормозила, мы поспешно полезли в кузов.

Левка гнал. Ветер трепал волосы, ветви больно хлестали по лицу, машину отчаянно трясло, подбрасывало на ухабах, а Генка, широко расставив ноги, колотил по верху кабины:

— Нажимай! Нажимай!

Через четверть часа бешеной тряски мы примчались к прудам. Левка затормозил и распахнул дверцу.

— Вот замаскировались наши патрули! Наверняка дрыхнут! Эй, сторожа!

Сегодня дежурили Алик и Сева. Их нигде не было видно. Афанасий указал на глубокие колеи — следы колес подводы. Бригадир слез на землю и стал внимательно разглядывать следы.

— Ну чего там? — нетерпеливо спросил Генка Черняев.

Афанасий достал кисет с табаком.

— Из Гаврина подвода. Не иначе. У кого там обод лопнувший? Вроде у Махлонова. Или нет?

Куда они поехали? Тут развилка — дороги в разные стороны ведут.

Ребята попрыгали из кузова, разглядывали следы. Левка потянул Генку за рукав.

— Поди скорей сюда! Смотри!

У самой воды, скрытый разросшимися зарослями, ничком лежал Сева, сжимая разбитые очки. Волосы в крови, кровь густо запеклась на виске…

— Тяжелым его, — прохрипел Афанасий. — Ну, гляди теперь, варначье!

Севу осторожно положили в машину. Под разбитую голову Афанасий подложил куртку.

— Толя! То-ля… — донеслось из-за кустов.

— Алик?! — я вздрогнул. — Алик!

Я побежал к кустам на противоположном берегу. Левка обогнал меня. Из кустов, слабо застонав, вывалился Алик.

— Ребята, я…

Алик ткнулся лицом в куст. На худой мальчишеской спине чернели овальные пятна. Левка попятился.

Подбежал запыхавшийся Пшеничный, побелел. Рубашка Алика пропиталась кровью. Генка снял майку и порвал ее на полосы.

— Помоги перевязать!

Вдвоем мы перевязали Алика.

— Быстрее!

Мы уложили Алика рядом с Севой. Колчин сел на пол кузова и положил голову Алика на колени. Левка развернул машину и помчался в медпункт. Первым опомнился Афанасий.

— Пойдем по следу!

Прошло минут сорок. Генка намного опередил нас и скрылся за поворотом, в лесу.

Бежать мы больше не могли. Из-за леса донеслось гудение мотора. Машина! Да, это был наш грузовик. В кузове стояли рабочие, Джоев, наши ребята. Левка даже не остановился, а только пригасил скорость, и мы с Афанасием кое-как вскарабкались на ходу. Я больно ушиб локоть о борт, когда машину тряхнуло на ухабе.

Левка прибавил газу. Мы смотрели вперед. Где же Генка? Наконец догнали и его.

Генка свернул на обочину, пропустил грузовик, прыгнул, уцепился за борт и повис, подтянулся на руках и рывком перебросил мускулистое тело в кузов. Джоев помог ему подняться.

Дорога стала бугроватой, но Левка не обратил на это внимания. Зато нас так затрясло, что мы схватились друг за друга. Я спросил Колчина, что с Аликом, но он ничего не знал, знал только, что вызвали по рации вертолет.

Внезапно машина остановилась. Впереди шла телега. Афанасий и Левка тотчас выпрыгнули на дорогу:

— Вон они, гады!

На телеге давно заметили машину и теперь, поняв, что их преследуют, бросились в лес. Мы побежали за Левкой и бригадиром. Ветви хлестали по лицу, мы спотыкались, падали и снова бежали.

Первым догнали рослого бородатого мужика, хозяина телеги — Махлонова. Он, тяжело дыша, остановился, развел руками:

— Я чо? Я только вез и…

Левка коротким ударом сбил мужика на землю. Колчин, пробегая, крепко пнул его ногой. Но Генка Черняев, не останавливаясь, пробежал мимо. За ним — остальные, и только Афанасий задержался возле мужика.

— Я чо? Невиновный…

— Замолчь! Стой тут!

Погоня продолжалась. Впереди бежал долговязый парень. Увидев, что его настигают, парень прибавил ходу. Генка порядком устал, его обошел Колчин. Парень споткнулся о пень, упал. Колчин навалился на него. Парень захлебнулся руганью, сбросил Колчина, вскочил. Но Генка был уже рядом.

Генка схватил парня за грудь, рванул, поставил на ноги и ударил, еще… еще…

Мы настигали последнего. Вдруг он остановился и стал быстро-быстро раздеваться. Сбросил куртку, рубашку, швырнул под ноги кепку. Голый до пояса стукнул кулаком по татуированной груди и захрипел:

— Не подходи, дешевки! Распишу!

Бандит замахнулся финкой.

— Попишу! Всех попишу, суки!

— Аккуратней, — шепнул подоспевший Афанасий. — Заходи с боков!

Бригадир и Левка стали обходить бандита, я с Колчиным медленно двинулись прямо на него.

— А-а-а! Нате!

Бандит перекрестил финкой грудь, из порезов засочилась кровь. Но в этот момент на бандита кинулся Генка. Левка попытался его опередить, я сам, не помню как, схватил бандита за кисть, а Колчин, зайдя сбоку, ловко вывернул ее. Взвыв, бандит выронил нож.

— Ребята! — закричал Левка. — Это же Бурун!

Да, это был Бурун. Он сопротивлялся яростно, отчаянно, отбивался ногами, рвался. Наконец Афанасий стянул ему руки ремнем. Стало очень тихо.

Левка достал смятую пачку сигарет, вытряхнул на ладонь горсть табачных крошек.

Подошли рабочие, с ними Джоев и Пшеничный.

— Связали? Сейчас в машину и в контору! В город уже сообщили.

— Ну, все, — захрипел Бурун. — Сгорел.

Афанасий сходил за подводчиком. Мужик виновата улыбался.

Возле телеги кружили вороны. Заметив нас, они взлетели и уселись на сосновой ветке, хрипло каркая.

— Пророчат, чертовки, — блеснул золотым зубом Бурун. — Эх, как сгорел. Начисто. И дыма нет.

Афанасий подошел к подводе.

— Справный конек, — заметил Афанасий. Тронув мокрые мешки, повернулся к мужику. — Рыбка?

— Она…

— Ступай лезь в кузов. Смирнов! Бери вожжи и погоняй. Не заплутаешься?

Лошадь скосила сливовый глаз. Я еле приладил вожжи, делал это впервые и, наверно, не так, как нужно, развернул подводу и зачмокал губами. Лошадь послушно побрела по прелой листве.

Я ехал один сквозь тайгу, в кронах вековых кедров метался и гудел жаркий ветер, и было очень одиноко и тоскливо.

Домой добрался затемно. У конторы поджидал меня Афанасий.

— Как Алик?

— Нету больше Алика… Только в вертолет стали заносить…

В эту ночь мы не спали. В общежитие пришел И. Ф., долго сидел за столом.

Напряженные дни переживает наш поселок. Рабочие, рыбаки, охотники взбудоражены происшедшим. Люди напряженно ждут окончания расследования, суда. В конторе поселился следователь, совсем молодой. Днем он иногда купается в Серебрянке вместе с нами.

Работа не клеится, мы измучены ожиданием, но покуда новостей нет, и постепенно к следователю и его помощникам в поселке привыкают. Потом следователь уехал в город.

Парень держался довольно спокойно, на вопросы отвечал как-то вяло:

— Мы давно ходили на пруды по рыбу. Удавалось. Сбывали добычу леснику, он солил, коптил, вялил и переправлял в соседнее село. Там магазин имеется, а в магазине лесникова сродственница продавцом работает. Потом дружинники дежурить начали. Ловить очень трудно стало. А к выпивке привыкли. Мы подумали, — монотонно рассказывал парень, — и решили еще несколько ездок сделать. Рассчитывали — заснут сторожа. Просчитались. Оба раза возвращались пустыми. Тогда Бурун задумал идти в открытую. И пошли.

— Скажите, подсудимый, что вы понимаете под словом «в открытую»?

— Припугнуть дружинников хотели. Пригрозить ножиком.

— Продолжайте.

— Подъехали к прудам еще затемно. Сняли сеть. У костра сидели те пацаны, дружинники. Подошли, присели у огонька, закурили. Хотели с ними по-хорошему договориться, по сотне сулили. Не вышло. Очкарик, щупленький такой, и говорит: «Рыбы имеют научную ценность. Опыты над ними производятся». Начал мозги заливать про всякое там государственное значение, дескать, когда разведем их по всей Сибири, тогда и ловите на здоровье. Целую лекцию прочитал. А как увидел, что с сетью в воду зашли, ровно шилом его подтолкнули: руками в сеть вцепился, тащит… не пускает. Ну тогда… и…

— Бурун поднес ему. Вполсилы. Упал очкарик, не копнулся.

— Чем «поднес», — нахмурился судья. — Кулаком?

— Пошто кулаком? Свинчаткой.

Парень замолчал. Прокурор вызвал подводчика.

— Оборони господь этакую страсть узреть. А все же довелось, истинно говорю. Только не виноватый я, пальцем до них не коснулся. Рыбу грузить — мое занятие. Погрузил, покидал в мешки — и амба. Запрягай, поехали!

Прокурор повернулся к Буруну.

— Вы подтверждаете показания Махлонова?

— Подтверждаю. У Махлонова одна функция: прислуживал. На побегушках был — подавал, приносил. Что хотите мог выполнить, хоть сапоги лизать, лишь бы деньги платили. Вот и вся его функция.

— А подручный ваш? — прокурор покосился на высокого парня. — Он что должен был делать?

— Ха! У этого никакой функции, потому что кругом дурак! — Бурун держался нагло, явно рисуясь. Понимал, что терять нечего. — Когда очкарика утихомирили, этот схватил полено из костра и хвать меня по зубам! На совесть хватил. Я уже со своей фиксой попрощался.

— С чем?

— Видите — фикса? — Бурун постучал пальцем по золотому зубу. — Не золото. На здоровый латунь надеваем. Так вот чуть фиксу не выбил мне чернявый. Здорово меня распалил. Дал я ему прилично, а он опять полез, такой настырный оказался — страсть. Еще я ему сунул, еще. Рыбу тем часом погрузили и ходу! А он, чернявенький, на подводу прыг, давай мешки скидывать. Да еще разок меня зацепил. Пришлось его пописать…

Судья с трудом установил тишину.

— Душу он мне разворошил. Я и остервенел. Вроде соображение потерял. К тому же выпили прилично. Плохо помню. Забыл…

— Не помнишь?! — гаркнул на весь зал Джоев. — Ах ты, шакал!

Судья укоризненно взглянул на директора. Бурун заторопился.

— Не буду темнить. Чего там. Просто свидетеля оставлять было никак невозможно. Я не доктор, не знаю, какое ранение смертельное, какое не смертельное. Боялся — очухается, тогда сгорим.

Процесс закончился через три дня. Предоставили последнее слово подсудимым. Подводчик канючил про лошадь, подводу, нес околесицу. Высокий парень расплакался. Бурун говорил очень тихо, не поднимая головы:

— Пусть суд дает, что положено. Искуплю работой. Больше никогда такого не допущу. Хватит. Поумнел.

Суд совещался недолго. Буруна приговорили к расстрелу, остальных к длительному заключению. Бурун опустил голову, высокий парень снова ударился в слезы, а Махлонов вскочил, затравленно озираясь:

— Не хочу! Милые, дорогие, не хочу. Простите!

В конце августа в столовой ко мне подошел Колдин. Я только что возвратился из четвертой бригады. Колчин посидел, покачался на стуле и, дождавшись, покуда я выпил компот, сказал:

— Идем. Все давно собрались. Тебя ждут.

— Куда?

— У нас собрание.

В общежитии были только наши ребята и Иван Федорович.

Осунувшийся Пшеничный сидел отдельно от всех. Левка шепнул мне:

— Старик все нам рассказал. Сейчас потребуем отчета от Ползучего!

Учитель встал. Ребята повернулись к нему. Пшеничный тоже поднялся.

— Ты можешь пока сесть. Начнем. Здесь все свои. Все комсомольцы, так что можно считать наше собрание комсомольским. Один у нас вопрос. Моральный облик комсомольца Пшеничного. Заранее оговорюсь, что наше собрание, так сказать, предварительное. Мы собрались сюда затем, чтобы поговорить откровенно с членом нашего коллектива, с комсомольцем, с воспитанником нашей школы, одноклассником. Вот он сидит перед вами. Я предлагал ему тогда рассказать все товарищам, а ему есть о чем рассказать. Пшеничный отказался. Что ж, пусть сделает это сейчас.

И Пшеничный рассказал о том, как нарочно медлил, когда шел за помощью, и о том, как жег костер. Ребята сидели пораженные. Пшеничный рассказывал подробно.

— Скажу еще. Не могу больше таиться. Я постепенно стал догадываться, что Бурун и его друзья делают какие-то комбинации. Деньги у них водились немалые, угощали и меня раза два. Но я на все смотрел сквозь пальцы, хотя должен был бы догадаться. Выходит, угощали меня ворованной рыбой, на ворованное пили…

— Поздненько ты раскаиваешься, — перебил Пшеничного Генка. — Эх, Ползучий, Ползучий! Не зря мы тебя в школе так прозвали.

— Но, ребята, вы не поверите мне, но я клянусь, что никогда, никогда в жизни не повторится. Я хочу смыть с себя пятно. Что мне надо сделать? Говорите. Я сделаю все, выполню любое приказание, пойду на любую работу, бревна в тайге таскать, ну, словом, что найдете нужным, любое…

— Да на черта ты нам сдался! — крикнул Левка. — Тебя судить надо! Эх, дать бы тебе как следует!

— Что ж, судить меня, наверное, будут. Я написал в город следователю письмо. Сейчас вам прочитаю. Вот. «Товарищ следователь, я глубоко виноват перед своими друзьями, я добровольно сообщаю о своих поступках…»

— Мы тебе не друзья, Ползучий!

— И дальше я пишу…

Но дочитать Пшеничному не дали. Поднялся невероятный гвалт. Ребята так орали, что Ползучий растерялся. Я попытался сказать, что прошло время и я лично не хотел бы, чтобы из-за меня страдал человек. Но тут ребята обрушились и на меня.

— Пойми, наконец, Смирный! — орал Левка. — Ползучий понимает, что рано или поздно, но отвечать придется, так что удумал, гад! Письмо следователю сам написал! Это когда его к стене прижали.

— А почему ты к следователю не обратился, когда он у нас в поселке столько времени прожил? Почему?

— Но человек же был занят!

Пшеничный пытался еще говорить, но его оборвал Шуро́к.

— Хватит. Следователю пусть пишет, если захочет. Это его дело. Но на комсомольском собрании персональное дело заслушаем. Сейчас создадим комиссию и кончим на этом. Довольно. Как комсорг назначаю собрание на следующую субботу. Комиссия пусть работает оперативно, разговор с тобой, Пшеничный, будет окончательный.

Привезли новые бачки с рыбой: пришло пополнение для наших прудов. Борода с Иришкой принимали мальков, сортировали их, Борода поссорился с Джоевым из-за отстойника, который нужно было чистить. Борода требовал срочно рабочих, у Джоева были другие планы.

В конце концов директор уступил, а вечером в столовой состоялось торжественное примирение. Джоев не мог долго сердиться.

— Мир, дарагой, мир. Пусть всегда будет солнце!

Но солнце все чаще и чаще пропадает за тучами. С севера налетает холодный, резкий ветер, ночами глухо гудит тайга: приближается короткая осень, а за ней длинная сибирская зима, вторая наша зима вдали от родного города.

Поселок разросся, выросли новые дома, приехали рабочие, инженеры. Неподалеку обосновалась нефтеразведка — геологи ищут нефть и уверены, что найдут обязательно. Значит, будет у нас город!

Иван Федорович стал директором школы, теперь у него целый коллектив учителей — пятеро. Дел у него прибавилось, но нас Иван Федорович не забывает и частенько заходит в общежитие. Генка Черняев сагитировал ребят и организовал спортивную секцию. Правда, покуда еще спортсмены занимаются только боксом, и то на всех не хватает перчаток, но Генка надеется, что будут зимой каток и лыжи.

Бабетка тоже вспомнила о своих артистических наклонностях, и теперь у нас драматический кружок. К моему удивлению, в кружке занимаются Джоев и Борода, причем директор играет только отрицательных героев, коварных и злющих, а Борода — почтенных отцов семейства, старцев и солидных людей.

Левка стал конферансье. У него часто возникают осложнения с Бабеткой. Левка то и дело несет всяческую отсебятину, как-то раз даже анекдоты со сцены рассказывал! Левка первым из нас подал документы на заочное отделение Автодорожного института и выдержал экзамены.

Не отстал от него и Женечка Ботин — тоже послал куда-то документы, но куда — не говорит. Готовится поступать в институт и Оля. Она очень изменилась за последние месяцы. Стала неразговорчивой и резковатой.

Вот уже месяц как нет Пшеничного. Письмо он следователю написал, его вызвали в город. К нам Пшеничный не вернулся.

Мы с Шурко́м медленно шли вдоль берега Серебрянки. На противоположном берегу серые тучи оседали на вершинах гор. Вечерело, дул холодный ветер. Где-то высоко-высоко, за облачной пеленой размеренно гудел самолет. Шуро́к слушал гул, чуть склонив голову. Когда самолет улетел, Шуро́к посмотрел на темнеющее небо, на голые холмы.

— Снегом пахнет.

По реке шла шуга. Мы подошли к обрывистому берегу и долго слушали переливистое бульканье — токовали косачи.

Возвращались обратно в сумерках. Льдинки уже не звенели, сплошная ледяная каша тянулась по реке. В ней горбатились крупные льдины. Льдины, сталкиваясь, уходили в черную воду, снова всплывали изломанными белыми островками. Одна льдина ткнулась в берег, вспахала узкий мысок, срезала небольшой бугор и с шумом, сокрушая закраины, поплыла вниз к океану.

ПО СТРАНИЦАМ ГАЗЕТ

«Здравствуй сестренка!

Эту открытку опускаю в ящик на вокзале вашего города, где остановился на пару минут наш поезд. Еду в село работать. Да, да, в село, не удивляйся. Кстати, еду я не один, со мной бывшие одноклассники Толя и Шурик. Помнишь, я тебя познакомил, когда ты к нам приезжала? Мы будем трактористами…»

Из письма ленинградского школьника Саши Белова

«Зимой горком комсомола предложил нам эту идею — поехать на целину. Идею, конечно, приняли, загорелись… Очень жаль, что некоторые остались — медицина не допустила. Зато отобрали самых здоровых парней и девчат, а это на стройке важно. Наш класс отправляется в один из совхозов Целиноградской области, где будет строить дома…»

Рассказ Жени Коваленко. «Комсомольская правда», 24 июня 1965 г.

«К походной жизни нам не привыкать. Мы раньше ездили в Крым на сбор винограда и на Дальний Восток. И конечно, учились строительным специальностям на стройках Москвы, — рассказывала корреспонденту молодежной газеты Нина Лобанова из 681-й московской школы. — Ребята нашего класса славно поработали в Крыму, теперь им предстоит отправиться в Казахстан…»

(«Комсомольская правда», 24 июня 1965 г.)

«Поезд остановился в выжженной злым солнцем степи. Солдатские палатки и легкие будочки приютили ребят, пыль хрустела на зубах, очень хотелось пить, вода была теплой и противной, а солнце пекло…»

И через два месяца командир школьного отряда Виталий Дунаевский докладывал:

«Мы построили в совхозе здание начальной школы, четыре двухквартирных дома, овощной склад…»

(«Правда», 25 августа 1965 г.)

А 1-й секретарь Кургальджинского райкома компартии Казахстана А. И. Шпаков передал по телефону корреспонденту «Правды»:

«Коллектив совхоза доволен московскими ребятами. Дружно, слаженно трудятся, да и не только трудятся. Вечерами в новом совхозном клубе устраивают интересные концерты. Они как бы внесли новую живую струю в жизнь поселка. Рабочие совхоза, чтобы закрепить добрый след, который оставлен школьниками, назвали улицу, которую заложили ребята, Улицей романтиков».

Совхоз Карашалгинский Целиноградской области, «Правда», 25 августа 1965 г.

«Выпускники нашей школы решили все вместе поехать работать в колхоз «Заветы Ильича». Ну, естественно, все одобрили. Поехали, устроились. «Молодцы», — говорили все.

А через пару месяцев энтузиасты вернулись обратно…»

«…Да, так было. Но ребята поняли, что трудности для того и существуют, чтобы их преодолевать. И они вернулись. Вернулись все, как один».

Из статьи Т. Безруковой. «Московский комсомолец», 16 марта 1966 г.

«Поезжайте в Дивногорск. Там в полном составе работает целый класс Ивановской школы Одесской области. Тридцать девчат. Они живут вместе, причем живут коммуной. Зарплата в общий котел, обсуждают, кому что купить, а так как они прилично зарабатывают, то покупки делают часто. В Дивногорске их все знают. Спросите Дом коммуны…»

Из письма одесского школьника.

13 коп.

СЕРИЯ «ТВОИ РОВЕСНИКИ»

A. Аренштейн, Девчонка с горы Далекой.

X. Вяли, Я — Лаури Пент, пахарь.

О. Грудинин, Обыкновенное мужество.

М. Ефетов. Автомат и скальпель.

М. Златогоров, Не бойся жизни.

Ю. Ильинский, Рассказ об одном классе.

Е. Котыш, Стриженок.

B. Кетлинская, Зрелость.

Е. Марысаев, Только один год.

А. Некрасов, Четверо.

Т. Печерникова, Сын шахтера.

М. Ребров, Шестнадцать мальчишеских лет.

А. Шастин, Пять цветов августа.

К. Шеболдаев, Красная Роза.

МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

ЮРИЙ ИЛЬИНСКИЙ
РАССКАЗ ОБ ОДНОМ КЛАССЕ
ПОВЕСТЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ПО СТРАНИЦАМ ГАЗЕТ