Константин Крылов

Гроссмейстер

Солженицын как политическая фигура

Умер Александр Исаевич Солженицын. По словам родных, причиной смерти стала острая сердечная недостаточность.

Всякая смерть безвременна, но в неравной мере. Даже в простейшем смысле: долгий век, полный трудов и свершений, всё-таки больше примиряет с потерей, нежели гибель на взлёте надежд. Смерть Гёте — трагедия, но это всё-таки не смерть Пушкина.

Есть, впрочем, и другая своевременность — когда говорят «умер вовремя». Нехорошо переживать свой век, нехорошо, а то и опасно: можно дожить до чего-то нехорошего. Старый аристократ, тихо прощающийся с жизнью на шёлковых перинах, когда толпы за окном неистовствуют, — умирает вовремя.

Но есть и третий смысл. Для некоторых людей — да, немногих, но такие есть — смерть является не концом всего, а этапом дела, которым они занимались всю жизнь и которое продолжится после них. Или даже начнётся — бывают и такие дела, которые можно начать только ценой жизни. Сократ, например, создал философию, и как науку, и как образ жизни, — и как раз поэтому выпил цикуту. Хотя и в менее драматичных случаях люди закладываются на смерть, имеют её в виду. Например, свидетель эпохи, понимающий, что некоторые вещи вызовут доверие только в том случае, если за ними не будет стоять личный интерес — и откладывающий публикацию мемуаров на посмертие. Или даже ответственный отец семейства, думающий о том, оставить ли квартиру дочке или внуку: «меня не будет, а Варька моя дурная, пропишет хахаля… или всё-таки Варьке?»

В этом последнем смысле смерть Солженицына «своевременна». На его фигуре, пока он был жив, почивало негласное табу: его политическая линия в отношении постсоветской власти отличалась нечёткостью, Ельцина он не любил, Путина хвалил как-то очень вымученно, а после «Двухсот лет вместе» его зафиксировали как криптоантисемита, а такое не прощают. Не знаю пока, пришёл ли какой-нибудь «путин» к гробу — но думаю, что не придёт.

Теперь, когда он мёртв, начнётся раздел наследия.

«Архипелаг ГУЛАГ» отойдёт записным либералам, ошибки и передёргивания в нём — которых там уйма — же пойдут на корм прокоммунистическим историкам и литераторам, «Красным Колесом», скорее всего, придавят всякий интерес умствующий публики к Февралю — «а вот у Солжа прочитайте, там написано… что, не можете осилить? хе-хе». Разумеется, не останутся без внимания и солженицыновские идеи — они отлично сгодятся в текущей полемике. «Раскаяние и самоограничение», например, будут русскому народу ещё долго-долго икаться. Зато «Двести вместе» могут послужить неплохим образцом для построения правильного взгляда на исторические отношения русского народа с прочими насельниками государства Российского. «Один день Иван Денисыча» войдёт в хрестоматии. Известную речь перед американским истеблишментом одни будут закапывать под ковёр, другие — потрясать ею. И, конечно же, чучело Солженицына займёт своё место на полке фигур, «целившихся в коммунизм, а попавших в Россию».

Повторяю: теперь уже нефиг спорить о том, чего он хотел и что имел в виду «на самом деле». Его больше нет, остались его дела. Которые будут уже использоваться другими людьми в совсем иных целях.

И в этом, повторяю, нет ничего плохого. Это так всегда, роптать тут не то что бесполезно, а бессмысленно.

Есть, однако, то, что Солженицын унёс с собой в могилу. Вот об этом я и скажу несколько слов.

* * *

На Великой Шахматной Доске мира большинство людей — это даже не пешки, а клетки, по которым пешки ходят. Это люди, которые просто живут — в мире, который придуман не ими, и, в общем-то, не для них. Кто-то живёт хорошо, кто-то не очень. Но так или иначе, они «принимают реальность как есть», не пытаясь её изменить, никуда не лезут. И гордятся своим здравомыслием.

Есть, конечно, и фигуры — в основном пешки, — которыми делают ходы. Фигуры обычно презирают клетки — потому что быть пешкой и делать ходы, пусть даже ведёт тебя чужая рука, бесконечно почётнее, чем быть клеткой.

Фигуры движимы разными приводными ремнями — деньгами, идеями, верой, страхом, и прочими тягами и крючками. Важно то, что фигура, уж если её зацепили, движима этой самой тягой и крючком туда, куда её ведёт игрок. Она может соскочить, да — но тогда ей будет играть другой игрок.

И, наконец, есть игроки — те, которые двигают фигурами, или, за неимением таковых, сами становятся на доску. Но даже встав на доску, игрок не превращается в пешку: он делает ходы всё-таки сам. Да, ходит он по правилам, и правила эти сложные и жестокие. Но всё-таки ходы делает он, а не за него.

Солженицын был игроком.

Да, он сотрудничал со множеством людей и организаций, включая довольно-таки опасные (например, спецслужбы). Можно спорить о списке этих людей и организаций и о степени их мерзопакостности. Но вот одного никто не скажет — что он на них работал или им служил. Он именно сотрудничал, в прямом смысле этого слова — а точнее, играл. За или против них, но в конечном итоге за себя. Работал он тоже на себя, а служил разве что своим планам. Планам, а не идеям — потому что для людей такого типа идея является таким же инструментом, как авторучка, пуля или «мульон зеленью». Это всё инструменты реализации долгосрочных стратегий.

Он рассматривал других игроков, даже очень крупных, двигающих миллионами и миллиардами пешек — таких, например, как Советский Союз или Америка — как сущностно равных себе. Для него они были «сторонами». Он мог играть против них или за них, но в конечном итоге он играл за себя. Он был политическим субъектом.

Да, он, скажем так, проявлял гибкость. Более того, он умел быть гибким до такой степени, что с точки зрения людей-клеток и людей-пешек это называется «изменой принципам», а то и просто изменой. Очень многое он делал «в качестве уступки», «как жест доброй воли», «чтобы завязать отношения» и т.п. Но это было не тупое и слепое угодничество раба — а расчёт. Не всегда правильный и не всегда честный. И тем не менее.

Именно этого не могли понять те, кто имел с ним дело — а кто понимал, впечатлялись сильно. Например, когда он писал «Письмо вождям Советского Союза», он переговаривался с ними как равный с равными. «Представляю, как они там все офуели» — говорил мне человек, давший — ещё в советское время — прочесть это самое письмо, в дрянной ксерокопии. Сейчас это письмо кажется малоинтересным с точки зрения идейной — хотя бы потому, что они, по сути, воплотились в нынешней Эрефии. Но вот интонация жива — и ради этого солженицыновские политические тексты стоит читать.

То же касается и его прозы. Самые живые куски её — вообще-то довольно нудной — это описания мотиваций политических субъектов. Сентиментальное деревенничанье и народничанье, обобщённая «матрена» сейчас идёт с трудом. «ГУЛАГ» тоже, хотя и по другим причинам. Но вот «Ленин в Цюрихе» — шедевр. Потому что даже если все реконструкции Солжа неверны — Ленин у Солженицына мыслит и действует как игрок, а не как фишка, чёрного или белого цвета. В его Ленина можно поверить.

В том же отношении интересна и его мемуаристика, особенно «Бодался телёнок с дубом». Это именно что мемуары политика от литературы, безумно увлекательные именно в этой своей ипостаси. По сути, это остросюжентый политический детектив: маленький, но очень конкретный человек ведёт свою войну с большим, но изрядно абстрагировавшимся от реальности государством. Если какая-то книжка на русском языке и заслуживает названия «Моя борьба», то именно эта. В хорошем смысле, разумеется.

Короче говоря, Солженицын был выдающимся русским политиком — в эпоху, когда никакой «русской политики» не было и в помине.

Александр Исаевич появился на свет и вырос в неполитическом обществе, где именно ощущение себя субъектом было недоступно не только большинству населения (так везде), но даже «начальству». Страна состояла из людей работающих и служащих, людей устраивающихся, а не меняющих обстоятельства. Страна назначенцев, начальников, а не политиков. Страна людей, из которых было вытравлено само ощущение неконтролируемой реальности Доски.

У него оно было.

То, что он действовал «литературными средствами», ничего не меняет. Писать он начал, по большому счёту, потому, что у него не было других орудий. Он научился это делать — потому что орудия не выбирают, а доступно было только это. Но если бы судьба дала ему в руки танковую дивизию — он бы писал гусеницами по грязи.

Можно по-разному оценивать качество его ходов. Хотя вообще-то, учитывая начальную позицию, он играл сверхуспешно. Он умел манипулировать теми, кто манипулировал им, делать неожиданные ходы, блефовать, обманывать ожидания. Он не купился на деньги и славу — именно потому, что не считал эти вещи венцом желаний, это были тоже ставки в бесконечной игре. И даже загнанный в угол — а под конец жизни он оказался именно что в патовой ситуации, его переиграли, хотя и не съели — он вёл себя в этом углу достойно: не боялся, не надеялся и не просил у других игроков пощады.

Отнюдь не случайно единственным, кто сейчас высказался о Солженицыне с откровенной завистью, был другой русский политик, Эдуард Лимонов, о котором тоже можно «сказать многое» (читай — скверное), но который, в отличие от многих прочих, тоже является по натуре игроком, а не фигурой. И его слова «я всегда внутренне соревновался с Бродским и Солженицыным, и после смерти Бродского и Солженицына я осиротел» нужно понимать именно в этом ключе. Лимонов не соревнуется с писателем и поэтом, не это его волнует. Нет, он сравнивает себя — как политика и игрока, — с другими игроками (кстати, Бродский был той же породы). Действующими примерно теми же средствами, что и он: логично ведь сравнивать себя с теми, у кого на руках были похожие карты. И достигшие, похоже, большего. Несмотря на то, что у Лимонова партия, а Солженицын не стал делать какую-нибудь «национально-консервативную коалицию», хот многие от него этого ждали. Почему не стал — отдельный разговор. Возможно, не смог, а возможно — рассчитывал на большее (скорее всего, на место общенационального гуру, «русского Ганди») и проиграл. «Что не отменяет».

Солженицына можно не признавать как идеолога, писателя, публициста, властителя дум. Можно быть любого мнения о его жизни и идеях. Но одного у него не отнимешь — это был игрок высочайшего класса. Гроссмейстер, чьи дебюты и развязки заслуживают самого внимательного изучения.

* * *

...Вот кто-то встаёт со своей клетки. Протирает глаза, залепленные «обычной жизнью». Оглядывается по сторонам, оценивая ситуацию. Понимает, что она безнадёжна, вокруг монстры, поле обстреливается и шансов нет. Пытается лечь на место и слиться с поверхностью — но размазаться достаточно тонким слоем уже не получается.

И тогда он берёт в руки оружие — пистолет, мобильник, кредитную карточку или просто авторучку. И делает первый ход.

Content

Константин Крылов
Гроссмейстер
Солженицын как политическая фигура