Евгений Александрович Костин

Путеводитель колеблющихся по книге «Запад и Россия. Феноменология и смысл вражды»

Синопсис, греч. synopsis – обозрение.

Сборник статей, материалов по какому-нибудь вопросу.

«Киевский синопсис» – название первого учебника по русской истории, вышедший в 1674 г.

© Е. А. Костин, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

От автора

Не часто по нынешним временам приходится писать книгу, подобной той, что держит в своих руках читатель. Тем более, что она создана на материале собственного исследования автора, вышедшего относительно недавно[1]. Указанный труд получился объемным, состоящим из двух томов, а оглавление занимает пять страниц. Не мудрено, что одной из первых реакций читателей, помимо всяких одобряющих слов, было указание на непопулярную ныне чрезмерность представленного материала, на «толщину» книги. Кто же в наши дни читает «толстые» книги?

Добавляет парадоксальности всей ситуации то обстоятельство, что для самого автора исходная книга представляется неким большим конспектом, какой необходимо дальше разворачивать и всяческим образом комментировать. Замах некоторых подходов автора, когда приходилось усиленно погружаться в самые глубины древних цивилизаций, выстраивая историческую цепочку цивилизаций и культур от античности до сегодняшнего дня, предполагал обращение к значительному объему информации культурологического и философского рода в соотношении с концепциями и теоретическими представлениями самого автора.

Главный вопрос для автора заключается в другом пункте дискуссий: а интересно ли было читать книгу? Вызвали, изложенные в ней идеи, согласие или, напротив, желание поспорить? Участливое, интеллектуально активное восприятие работы культурно-исторической направленности, в которой излагается материал, как бы и известный в тех или иных своих аспектах читателю, является главным «призом», какой может получить ее автор.

Один из чутких и одновременно внимательных читателей, Д. Г. Когатько, в разговоре с автором посоветовал ему написать некий синопсис, произвести определенного рода выжимку самых важных для автора идей, соображений и проекций. Идею поддержал издатель И. А. Савкин. Тем самым, благодаря деятельному участию этих «добрых», как выражался в своем великом романе М. А. Булгаков, людей, и появилась на свет данная книга. Им, собственно, и посвящает автор свой теперешний труд.

Не скрою, на начальном этапе энтузиазм ее создания явно превышал возможные трудности, так как казалось, что если существует база, основной текст книги, то и «укоротить» его до каких-то человеческих объемов – дело чисто техническое. Но в процессе работы все оказалось значительно сложнее. Создаваемый книжный «гомункул» в избытке представил своему «родителю» немалое количество самых разнообразных проблем.

Вначале было желание оставить всего лишь одну «голову» – то есть просто собрать воедино главные идеи, принципиальные утверждения, но это оказалось невозможным. Текст (гомункул) превращался в монстра, в одну сплошную проповедь, переходящую почти что в сплошное восклицание, завершающееся известной пафосностью, да так, что и самому автору становилось трудно это читать. А потом, как часто бывает в литературе, а историческое и философское повествование – это своего рода литература, сами подходы к той или иной теме, всяческого рода личные оговорки, воспоминания юности, демонстрация научных привязанностей, короче, разнообразные отступления в сторону – в основном тексте книги – оказывались интереснее строго научного изложения излагаемой концепции. И полностью отказаться от такого рода привязок и «подводок» стало невозможным.

Пришлось к «голове» приделывать остальные части тела, чтобы слепить нечто похожее на одушевленное существо, отчего к базе книги добавилось немалое количество ранее непредвиденных соображений и замечаний, и путеводитель (синопсис) стал в итоге прямым дополнением к основному тексту работы. Избавившись от многочисленных отсылок к трудам историков, философов, социологов (оставив их самую малую часть), перекомпоновав последовательность разделов и глав базовой книги, автор пришел к ситуации, в которой смысловые кульминации и содержательные акценты исследования стали располагаться несколько по-иному.

С другой стороны, в процессе создания данного текста пришлось еще раз критически обдумать основные тезисы, уточнить их, сделать более устойчивыми по отношению к возможным критическим суждениям – все это, по мнению автора, только пошло на пользу данной (и основной) работе. Хотя, опять-таки, судить об этом непосредственному читателю. Его оценка – главная.

Наконец, и это чуть ли не самое существенное – за время подготовки основного текста книги к печати и написания данного путеводителя достаточно серьезно изменилась историческая реальность, что также потребовало известной корректировки прежних суждений. Может, они не сразу бросятся в глаза потенциальному рецензенту, который затеет сверку двух текстов, и покажутся вначале стилистическими нюансами. Но истина, как и некий вездесущий персонаж, прячется часто в мелочах. Иначе говоря, за историей поспевает только сама история, а мы, ее современники, всегда отстаем, хотя бы и на шаг, и реально находимся в арьергарде, в маркитантском обозе, и лишь по обломкам уже совершившихся исторических событий, по всякому «мусору», какой попадается на нашем исследовательском пути, формулируем свои предположения. Из подобного процесса и возникает некая, более-менее адекватная, модель определившейся культуры или цивилизации, на которую можно будет ссылаться и некоторое время спустя. Классические исторические труды универсального замаха и содержания, вроде текстов Геродота, Тацита, Карамзина, Тойнби, Карлейля и других великих имен, к каким автор обращался в «большой» книге, воссоздают определенный слепок прошедшей жизни, какой лишь частью своих сторон соответствует реальности в ее бесконечной объективности. В совокупности – как накопленная информация в формах исторического знания – они порождают достаточно адекватную парадигму мировой (или региональной) истории. Нам, собственно, нет дела до упомянутых ими исторических деталей, и мы почти не задаемся вопросами о том, верно ли все, о чем написал, к примеру, Геродот, так и происходило. Гораздо важнее не то, что мы можем что-то перепроверить у него, отсылаясь к трудам других древних историков, но наше внутреннее согласие с представленной им картиной мира, с его моделью описания (и объяснения) действительности, которые удивительным образом закрепились в последующей мировой истории, вошли в интеллектуальный опыт последующих поколений.

Тема, представленная в книге «Запад и Россия», носит ключевой характер для развития всего человечества, по крайней мере, последние полтысячи лет. К тому же данная проблема в последние десятилетия становится все острее и злободневнее именно что в общечеловеческом смысле, и выяснилось, что она имеет отношение ко всем типам цивилизаций современного мира. И это безусловный факт, от которого не отмахнуться идеологам проектируемой новой социальности во главе с Западом (так, по крайней мере, им самим кажется) и его не «заговорить» постоянно произносимыми словами, что Россия уже как бы и списана с мировой повестки дня. Одновременно производимые ими бесконечные упоминания о России, о ее участии во всех мыслимых и немыслимых коллизиях современной жизни человечества говорят о другом: без русской цивилизации, без русской пассионарности и в текущем веке миру не обойтись.

Понятно, что вопросы взаимодействия и реальных противоречий между Россией и Западом, особенности формирования русской цивилизации не имеют в исторической науке одной-единственной устоявшейся формулы, к какой можно было бы прибегнуть для разрешения возникающих по ходу нашего повествования разнообразных проблемных вопросов. И автор должен сам, на базе предшествующих концепций и пониманий дать свое объяснение истокам, развитию, сегодняшнему состоянию этого глобального исторического конфликта (как представляют данную ситуацию западные идеологи, в то время как Россия мыслит по-иному), оказывающего воздействие на весь мир. Тут, volens-nolens, почувствуешь себя Плутархом, описывающим противоречия и противоборство древних греков с персами.

При этом уже и не важно, что появляющиеся чуть ли не ежедневно новые исторические данные, вновь обнаруженные источники и свидетельства серьезно корректируют труды классиков и твои собственные соображения. Важно другое – этим ценны и поучительны классические труды историков, признанные всеми, – что они представляют целостный (не важно, где конкретно и насколько они были неправы в том или ином индивидуальном примере) взгляд на человеческую историю, на развитие культуры и цивилизации. Они приучили нас смотреть на человечество как на некое универсальное единство, обладающее цивилизационной уникальностью. В этом месте автор нескромно заметит, что та же самая интенция лежала и в основе создания его пра-текста (назовем «большой» текст «Запада и России» хотя бы и так).

Возможно, такого рода комментарий к совсем недавно вышедшей книге, есть известного рода попытка сломать определенный тренд историко-культурного нарратива. Пусть читатель снисходительно отнесется к пост-попытке описать историческую действительность, находясь, если не на острие событий, то, по крайней мере, наблюдая отблески и языки пламени реальных столкновений интересов и борения политических деятелей, стран и цивилизаций, как они представлены именно сейчас, в данный момент на исторической арене. Поразительно интересно рассматривать совершающиеся геополитические изменения, происходящие на расстоянии как бы вытянутой руки и ломающие твои собственные построения и теории.

Что ни говори, но замах, сделанный нами в книге «Запад и Россия» предполагал анализ и суждения о главных процессах, идущих в глубинах современной мировой цивилизации. Поэтому без того же самого «визионерства», предельно широкого просмотра целых парадигм общекультурных и цивилизационных явлений нельзя было обойтись и в данном уточняющем тексте.

И, конечно, главная точка внимания автора – это русская цивилизация, ее судьба, ее перспективы, потенции, ее человек. Об этом была «главная» книга, об этом, без сомнения, при всех оговорках и отговорках – и данные комментарии к ней. Если применительно к процессах, происходящим в лоне всемирного человечества, автор с готовностью принимает всякого рода уточнения и дополнения, особенно в части не совсем полно описанных им явлениях цивилизаций, связанных с громадным азиатским континентом, то все, что касается особенностей становления, структуры, перспектив развития русской цивилизации, автором отстаивается с избыточной, может быть, категоричностью. Пользуясь известным высказыванием Л. Н. Толстого, можно сказать, что в этом проявляется «скрытая теплота патриотизма» автора, от которого он не может отказаться даже в самой малости. Это, естественно, корректировало стилистику высказываний автора, придавало, может быть, избыточную эмоциональность некоторым его суждениям, касающимся русской культуры и русской цивилизации.

В итоге, после размышлений над возможной структурой данной, «вторичной» по отношению к основному материалу, книги, автор пришел к выводу, что она будет выстроена следующим образом. Каждая из главок будет представлять отраженный и описанный в основном тексте подход или концепцию (набор идей и смыслов), связанных с генеральными направлениями исследования: к примеру – история, русская цивилизация, ментальность человека русской культуры, русская картина мира и т. д. Далее в подзаголовке будет представлен перечень (тезисы) поднимаемых в связи с данными темами вопросов и проблем, причем, это позволит автору привлекать материал из разных разделов книги, подчас разведенных далеко друг от друга в основном «теле» книги. Стоит добавить в этом месте, что не все тезисы далее будут подтверждены непосредственными отсылками к «основному» тексту книги. Но автор рассчитывает, что если какие-то тезисы заинтересует въедливого читателя, то он может обратиться к исходному материалу и ознакомиться с ним.

И лишь после этого будут воссозданы те части работы, ключевые страницы книги, подчас целые главки, в каких, по мнению автора, отражены самые существенные стороны его теоретических подходов, концептуальных воззрений. Понятно, что сам выбор и повторение тех или иных частей «большой» книги будет подчеркивать их важность в глазах самого автора, не потерявшего уверенности в том, что именно они и являются определяющими во всем компендиуме вопросов столкновения и противоборства цивилизаций Запада и России. Автору хотелось бы в данном месте добавить слово «сотрудничество», но, к сожалению, кроме примера второй мировой войны, да и то с учетом всей сложности этого взаимодействия, аналогий этому автор практически не обнаружил на всем долгом пути исторических контактов цивилизаций Запада и России.

И еще одна оговорка. Данный путеводитель в основном будет посвящен первому тому работы (хотя есть отсылки и ко второму тому). В основе этого лежат две причины. Первая заключается в том, что автор претендует на известные новации в интерпретации данной темы в научной литературе, а вторая – совсем очевидна: второй том книги, описывающий основные коды, смыслы и фигуры русской цивилизации, очевиден для читателя в том разрезе, что там, помимо нескольких теоретических главок, речь идет о главных именах русской культуры – Пушкине, Достоевском и Толстом.

Безусловность присутствия этих фигур в основании русской культуры в ее мировом развороте такова, что и желание автора посмотреть на них несколько в своеобразном разрезе – через самые крупные категории культурного и цивилизационного анализа, ничего не меняют в восприятии подготовленного читателя русской культуры (а это всякий человек, думающий и говорящий на русском языке). Автор не колеблет священные имена и не опровергает их открытия. Если он и смотрит несколько неожиданно на те или иные аспекты содержания и основные смыслы их творчества, то никакой полемикой здесь и не пахнет.

Наконец, в качестве особых главок, специально помещенных в завершающей части путеводителя, выступают две: первая из них посвящена особому месту Великой Отечественной войны в смысловом и психологическом пространстве русской цивилизации XX века[2], а другая – описывает представления автора о важнейшей роли православия в истории русской культуры, а фактически – и русской цивилизации. Именно он, особый тип верования, определившийся на Руси (России) лег так или иначе в формирование и развитие русского языка, формирование ментальных свойств русского человека, повлиял на историческое развитие государства, переплелся с формами рафинированной культуры. Но – главное, православие стало краеугольным камнем всей ментально-психологической базы человека русской культуры, определило (выразимся научно) – эпистемологию, то есть структуры изъяснения действительности, онтологию, то есть сущностное, смысловое отношение к жизни, наконец, стало базой для аксиологии, то есть основного набора ценностей для человека русской культуры (цивилизации).

Цифры страниц, данные в квадратных скобках, увязаны с основным текстом книги, выходные данные которой указаны выше. Также для удобства пользования данным синопсисом некоторым главкам оставлены наименования, особенно в тех случаях, когда они воспроизводятся практически полностью.

Введение

Внимательный читатель, конечно, сразу обратит внимание на то, что первая часть названия книги является известным повторением книги Н. Данилевского «Россия и Европа» (1869). Однако в нашем случае совершенно обдуманно на первом месте угнездилась другая последовательность и перемененное местами определение этой оппозиции – Запад и Россия. Но более существенным для автора является уточнение данного подхода, определенное во второй части названия: Феноменология и смысл вражды.

Предупреждая сразу возникающие возражения и комментарии к завершающему слову этого подзаголовка – вражды, автор сразу хочет заявить, что данный акцент на этом понятии носит продуманный характер, и его не смущают многообразные негативные коннотации этого определения. В конце концов, содержание книги и должно ответить на правомерность употребления данного выражения в тексте работы. При этом автор обращает внимание на то, что заявленная полемическая актуализация данной оппозиции «Россия – Запад» рассматривается как известный ответ на сформировавшуюся в западной мысли традицию именно так и воспринимать свои отношения с Россией – не принимая даже теоретической возможности равенства с нею, постоянное подчеркивание зависимого, подчиненного (в разных планах – от культурного до технологического) положения России по отношению к Западу и, наконец, устоявшееся окончательно психологически-ментальное ощущение своего превосходства в антропологическом как бы отношении – торжество западного прометейства над русским бесформенностью (исходя из западных культурных стереотипов) в человеке.

Мы сознательно берем крайние точки зрения и определившиеся радикальные позиции, но в целом тренд именно таков: Запад не хочет, да и не может, как теперь очевидно, принять Россию в свой состав в той полноте ее исторического и культурного осуществления, какая оформилась именно как некая данность, какую мы наблюдаем сейчас, в конкретный момент истории человечества (начало XXI века). Но в тех или иных формах это неприятие существовало на протяжении всей исторической парадигмы взаимоотношения этих двух родов цивилизаций, двух типов культуры и двух типов ментальности в широком смысле – от религиозно-этических воззрений людей до эмоционально-чувственного отношения к бытию и пониманию места человека в целостной картине мира.

[8]

Книга, какую держит в руках читатель или же читает в интернете, для ее автора написана о самом главном, что есть в жизни русского человека[3]. Человека русской культуры, родного русского языка, может быть, русской православной веры, знающего, что «Пушкин – наше всё», читавшего тексты (в каком объеме и что конкретно – неважно) Карамзина, Толстого, Достоевского, Чехова, Булгакова, Платонова, Шолохова, Ахматову, Мандельштама, Пастернака, других русских писателей; человека, знающего и помнящего о Куликовом поле, Смутном времени, о победе над Наполеоном, о страшной войне с фашистами; человека, который гордится историей страны, прорывом в космос, русскими гениями в науке и искусстве; человека, какой любит природу всей громадной России – от Севера до Юга, от Запада до Востока – населенную многими народами и народностями, которые давно стали частью большого русского этноса, сохранив при этом свою культуру, язык и самобытность.

Очень многое из того, что находится в России, любит русский человек, эта связь трудно объясняется логически или другими рациональными причинами. Как, впрочем, у большей части других народов. Мы любим свою родину не за то, что она дала нам то-то и то-то, хотя в какой-то момент своего развития каждый человек начинает сравнивать и сопоставлять свою жизнь с жизнью других людей в других государствах и задаваться вопросом, а почему у них не так, как у нас? А почему они живут иначе? Почему они живут лучше/ хуже? Эти вопросы, задаваемые людьми, часто приводили в истории тех или иных стран, включая Россию, к социальным волнениям, переходящим подчас в революцию, к смене власти и режимов, но, тем не менее, эти вопросы и перемена образа правления ничуть не влияли и не влияют на глубинное отношение человека к своей родной стороне.

Конечно, по-своему, это архаическое, отмирающее чувство в современном глобальном мире, когда в мгновение ока (с точки зрения вчерашнего дня) мы перемещаемся в пространстве, подчас лучше знаем красоты и достопримечательности других стран, чем своей, живем и работает не там, где мы родились, а часто там, на чужбине, и умираем, но пока оно, это чувство, еще сильно развито в человеке и вызывает у него целую гамму эмоций, переживаний, связанных с пониманием того, что вот эта часть земного шара, принадлежащая в том числе и ему, – это его родина.

Родина дает человеку очень много – и прежде всего язык, на котором он думает и говорит (хотя сегодня многие люди говорят на многих языках, и это замечательно), но – самое главное, от чего невозможно отказаться – это язык твоей матери, твоей культуры, твоего народа. Это нечто изначальное, что остается с человеком навсегда, как бы широко он ни был интегрирован в современный мир. Мы связаны тесными узами, которые чаще всего и не осознаются нами, с той природной средой, какая является для нас родной, своей. Мы знаем, как над нашей родиной встает солнце, как оно заходит, какое море, река или озеро являются нашим близким ландшафтом, какие леса, травы, пески, горы также стали частью нашего зрения и запечатлелись в нем навсегда.

[15–16]

Исходя из намеченных пунктирно тезисов, предлагаемая читателю книга будет носить смешанный, по своему жанру, характер – это не исторический трактат, не философское исследование свойств мышления русских, не психологические наблюдения над характером и ментальностью русского народа, не рассмотрение культурных и религиозных особенностей России как мировой, состоявшейся цивилизации, и, тем более, это не политический трактат с выдачей каких-то интеллектуальных бонусов тому или иному этапу исторического развития страны. Все это будет, так или иначе, представлено в содержании книги, но рассматриваться эти элементы «явления России» как целого автором будут только во взаимосвязи, в единстве.

Главное для автора – объяснить характер этой взаимосвязи. Помимо личности самого субъекта повествования – это априорное понимание того, что именно таким – сложным – образом устроен весь механизм русской цивилизации. Хотя это слово – механизм менее всего соответствует тому, что мы обнаруживаем в жизни России. Конечно, эта страна, эта цивилизация есть некая органическая целостность, есть явление космической, природной жизни, она более чем что-либо в истории человечества так мало зависит от внешних факторов и определяется собственными внутренними принципами развития.

Именно поэтому, как мы пишем дальше, Россия является протоцивилизацией, которая устроена и развивается на своих собственных основаниях, очень часто смешивая периоды своего взросления, становления и зрелости, проходящих по-разному в разных частях всего ее организма. Здесь политическая подростковость древней Руси может соседствовать с гениальными фресками и иконами Дионисия и Андрея Рублева, здесь примитивное ведение земледелия может быть современницей высокого храмового искусства и письменных шедевров, вроде «Слова о полку Игореве», здесь неразвитость и ограниченность личного индивидуального начала, мешающего встроиться русскому человеку в контекст европейского Нового времени с его торжеством «Я», соседствует с самоотверженностью всего народа на бранном поле по примеру времен раннего христианства, здесь отвлеченные представления о совести, морали, грехе и красоте гнездятся посреди разрухи Смутного времени непоколебимой твердыней и спасают государство.

Не может быть дан в этой книге какой-то определенный (окончательный) ответ о том, какова Россия, что ее ждет в будущем и как она встроится в новый мир? Было бы смешно автору претендовать на это. Это еще одна (из многих) попытка, по возможности, честного, непредвзятого, с анализом тех аспектов национального характера, какие мешают народу двигаться дальше, рассмотрения основных черт и свойств русской цивилизации, которая стала одним из самых значительных явлений в истории всего человечества на всем длительном пути его развития.

[20–21]

Именно обстоятельство, связанное с отторжением Западом[4] от себя русских варваров и их государства, какое во многом (а по существу – в основном) не следовало тем лекалам развития, какие определились в западной культуре, определило характер противоборства, какой избрала Европа (Запад) по отношению к своему историческому соседу. Заметим, что это «отталкивание» чаще всего принимало очередную попытку или завоевания России или ее оттеснения на задворки европейской цивилизации. Все эти процессы, вплоть до феномена Гитлера, носили регулярный и непрекращающийся характер, несмотря на периоды известного единения и даже примирения России и Запада в некоторых исторических условиях.

Все оказывается враждебным для Запада в этой парадигме противостояния – избыточная территория (фактически имеющая какие-то запредельные величины – для европейца, жителя маленькой, относительно, Европы: Россия – это страна, которая никогда не кончается), другая религия (в чем-то похожая, но пугающе непонятная), другой человек, другая форма государственного правления, иное отношение к истории и – главное – ускоренное историческое развитие с созданием совершенно определенной цивилизации мощного европейского толка, но с добавлением то ли азиатского начала, то ли какого-то собственного, русского, элемента, – цивилизации, которая встает на востоке Европы как стена, какую ни обойти, ни перепрыгнуть, ни сломать.

[22–23]

Ответы, какие автор будет искать в этой книге, связаны с тем, что волнует не только его как человека и исследователя, но волнует, вероятно, большинство русских людей, сводятся к следующему: сохранила ли Россия свою особую цивилизацию, что в ней изменилось за последние 30 лет, проломил ли Запад ту стену между нами, о которой сказано выше (и, может быть, завладел в известной степени нами, нашей душой, привил ростки своей цивилизации)? Наконец, каковы перспективы развития этой – без сомнения – новой русской цивилизации на ближайшие лет 100–200? Те ответы на эти вопросы, какие читатель найдет в этой книге, не носят ни в коей мере завершающего характера, по крайней мере, сам автор не претендует на такой их статус. В большей степени это приглашение к диалогу тех, кому не безразлична судьба России в условиях меняющейся глобальной истории.

В развитие одно небольшое замечание. Михаил Гефтер, много размышлявший о своеобразии исторического пути России, как-то заметил, что «Россия – это исторический взрыв». Относительная историческая молодость России, ее попадание в круг европейских и впоследствии мировых держав начинается всего-ничего – с XVIII века. Отсутствие серьезного цивилизационного и культурного базиса по сравнению с определившимися до этого этносами, выстраивание своей оригинальной модели ментального взаимодействия с действительностью, ощущение вместе с тем своей традиции, воплотившейся в православном религиозном чувстве, взятом напрямую у Византии, то есть у Восточной Римской империи, ученичество, подражание своим соседям и, вместе с тем, самостояние, известного рода гордыня в осуществлении своей исторической судьбы – такова двойственная природа России. Она потребовала особой антропологической породы людей, какая, может быть, по своим исходным природным характеристикам и не соответствовала тем задачам, какие ей пришлось решать в последние два века истории своего народа, в девятнадцатом и двадцатом. Ее сущностное отличие, непохожесть на все остальное подобного рода, представленное на палитре мирового человеческого своеобразия, лежит в основе ментальных структур, духовных поисков, ужасающих заблуждений и сохраненной все же веры в истинное предназначение человека и человечества.

Стремление русских в решающий для мировой цивилизации XX век найти иную альтернативу развития человечества стоил им громадных жертв и разрушения созданной ими мировой державы – СССР. Куда теперь они, русские, могут двинуться дальше, исходя из еще не распавшейся ментальности, сохраненной веры, теплящейся пока идеальности побуждений, пройдя через опыт (30 с лишним лет – не шутка) пребывания в иной цивилизационной реальности, замешанной на чувстве индивидуализма, стремления к комфорту и потреблению, поклонения «золотому тельцу», – достоверно не известно никому.

[24–25]

1. История

К понятию истории как основного кода цивилизации. Символы и прасимволы истории. Субъекты и память истории. Смысл истории в понимании Запада и России. О соборности в русской культуре применительно к пониманию истории. Прямые и скрытые значения и константы в интерпретации истории Западом и Россией.

Та стадиальность в развитии Европы, как бы ни возводить на нее всякую критику, на которую мы частично ссылаемся, имела под собой ясно видимые очертания смены определенных эпох, которые отделялись друг от друга по ряду существенных признаков как материальной, прежде всего, так и художественной, в целом – культурной жизни.

От этого в период раннего Возрождения складывается понимание того, что история, то есть совокупность разнообразных событий – от войн между государствами до религиозной распри, от строительства дворцов и соборов до появления полотен Рафаэля и Микеланджело, от географических открытий до эпидемий чумы, – все это имеет свою внутреннюю линию развития: она, отталкиваясь от прежнего опыта, движется куда-то вперед, к более усложненному будущему.

Эта линеарность мышления человека европейской цивилизации была явно совмещена с некоторыми базовыми событиями, бывшими в прошлом, – во-первых, это эпоха античности, а во-вторых, зарождение христианства (для обыденного сознания – жизнь и смерть Христа). Иные, варварские народы не обладали такой обратной перспективой и поэтому с чистой совестью воспринимались их покорителями и колонизаторами именно как варвары, разрушить жизненный уклад и культуру которых не считалось за большой грех: они находились за пределами исторической парадигмы в ее европейском понимании.

Отсюда проистекает та жестокость и бессердечность, с какой народы «культурной» Европы, почти все, без исключения, осваивали земной шар за пределами христианской ойкумены. Португальцы, испанцы, итальянцы (венецианцы, генуэзцы), голландцы, англичане, в меньше степени французы, но и они приняли участие в этом процессе; все, кто имел выходы к морю, бешеным образом покоряли иной мир, забывая об особенностях и принципах гуманизма и человеколюбия, частично торжествовавших у них дома. Заметим, что в силу того, что с тех пор прошел относительно небольшой период времени (с точки зрения мировой истории), такого рода пренебрежительное отношение европейцев к «некультурным», ино-цивилизационным народам никуда не исчезло окончательно, оно просто ушло на второй план. Зверства англичан по отношению к населению Индии уже в XX веке говорят именно об этом. К слову сказать, Россия никогда не позволяла себе таких безобразных по античеловечности действий к ею покоренным народам, – по отношению к собственному – сколько угодно, но не к тем, кто оказался в пределах ее культурной ойкумены.

Наиболее откровенным проявлением этого, с позволения сказать, «мессианства» и «цивилизаторских» поползновений стала доктрина нацизма, уже и не стеснявшаяся в открытую подчищать авгиевы конюшни человечества, четко определяя, кому можно, а кому нельзя жить на земле. Да и уничтожение европейцами цивилизаций Южной Америки, разграбление тысячелетнего культурного (одновременно и материального) наследия народов Индии никуда не делись из мировой памяти глобального рода.

Таким образом, чувство и ощущение, а вместе с тем и понимание истории, начинается с четкой хронологической определенности и рефлексии над временем в сознании европейца. Знание того, что было, восприятие своей жизни как некоей длительности, и представление о том, что все имеет свой вектор развития, лежит в основе чувства времени, являющегося базой всякого исторического взгляда и подхода.

Однако социализация жизни человека через его профессиональные навыки, через структурирование жизни средневекового общества по распределению функциональных обязанностей между различными стратами социума для обеспечения жизнедеятельности всего организма, приводила к неизбежности появления представлений о том, что все совершающееся («все действительное – разумно», сформулирует Гегель) обладает смыслом и может быть сохранено, в том числе и с исторической точки зрения, внутри какого-то государственного образования.

Европа Средних веков – это конгломерат разнообразных княжеств, герцогств, других владений разного рода сюзеренами, но это был и гарант известного рода стабильности существования частных людей. Вместе с тем, историзм как часть мировоззрения отдельного человека вовсе не присущ подавляющему большинству людей, «участие» в истории отводилось на долю или же других персон – царей, королей, вождей, героев, или же на долю самой общности индивидов, собранных в княжество, владение, государство. Именно этим сущностям и полагалось пребывать в истории (или в том, что под этим мыслилось).

История была хроникой того, что случилось в тот или иной отрезок времени прежде всего с данной территорией, о которой идет речь, с государством и тем, кто его возглавлял. По большому счету такой подход сохранился до сегодняшнего дня. Более того, некоторые общецивилизационные вещи, которые гораздо больше влияют на громадное количество людей – открытие электричества, паровой тяги, двигателя внутреннего сгорания, новых химических элементов, радиации, изобретение самолетов, мобильной связи, полеты в космос, фотографирование Вселенной, проникновение в геном человека, управление ядерной энергией и многое-многое другое, что перечислить не хватит и целой книги – не воспринимается ни отдельным человеческим, ни общественным сознанием, как нечто историческое, то есть повлиявшее на эволюцию и развитие разумной жизни на земле, на самого человека и человечество.

Мы же остаемся в той же самой ситуации, в какой были Фукидид, Плутарх, Тацит, Полибий и другие, менее знаменитые историки – нас продолжает волновать, а кто именно будет управлять тем или иным государством, и почти не удивляет постоянная готовность практически всех государств к войне, к уничтожению себе подобных. И ничто из вышеперечисленных исторических достижений человечества не может повлиять на данный, без сомнения, примитивный исторический характер мышления человека, в первую очередь современных вождей.

Поэтому говорить о чувстве историзма современной глобальной цивилизации и не приходится, это одна из самых поразительных утопий в летописи человечества, которая роднит и объединяет человека египетских пирамид и владельца современного айфона.

[64–66]

1.1. «Пульсар» американской цивилизации

Любопытен феномен североамериканской цивилизации. Исторически созданная относительно недавно, эта цивилизация вырастала не на культурных основаниях автохтонного рода (ей это было ни к чему, так как она складывалась из людских ресурсов, принадлежащих к европейской цивилизации и автоматически получила право наследования западного типа культуры), но все же ею был добавлен крайне существенный момент самостоятельного цивилизационного творчества. Об этом написано немало; в рамках наших рассуждений добавим к этому всего лишь один тезис: у них был разрыв между почвой (нового материка) – географически и цивилизационно нетронутой, неизвестной, которую надо было осваивать и покорять почти как в древности – и утонченной культурой уже завершившегося периода Возрождения в Европе и начавшейся эпохой Просвещения. Этот контраст между почти примитивным, агрессивным освоением диких прерий, громадных просторов североамериканского континента и содержавшимся в индивидуальности всех этих покорителей Америки элементом уже состоявшейся западноевропейской цивилизационной модели – и стал основой развития цивилизации нового, на базе европейского, образца. Это присутствие старой цивилизации любопытным образом корректировалось несколько варварской с точки зрения европейской культуры избыточностью свободы поведения ее создателей, выступивших, как это ни парадоксально звучит, в облике нового человека – американца. Строго говоря, в начальный момент своего проявления североамериканская культура (слабые зачатки особой цивилизации) развивалась как химера, искаженное отражение высокой европейской культуры. В известной степени существует типологическое родство между североамериканской культурой и российским типом развития: и там и там были пропущены периоды Ренессанса с ее ведущим началом гуманизма и периодом поисков религиозного толка – процессы Реформации. Все это было получено в Штатах как бы в готовом виде, но была и существенная разница: не было процесса, не было исканий всего того, что формирует плоть культуры в ее прямом независимом выражении. Но то же самое мы наблюдаем и в России, в ее Средневековье. С одним только отличием: в России все же сформировался феномен русского человека с рядом определенных ментально-культурных и психологических особенностей.

Штаты вынуждены были создавать свое ответвление европейской цивилизации, чтобы впоследствии расширить ее содержание до более универсального понятия – западный тип цивилизации. Этот универсализм, какой и до сих пор определяет существенные стороны развития человечества, был осуществлен при помощи переноса целого ряда ценностей Европы на североамериканский континент и их накачки еще более развившейся субъектностью и индивидуализмом отдельного человека.

Изолировавшись в известной степени от остального мира условиями своего географического положения (как, впрочем, и Британия), Штаты стали играть роль катализатора мировых цивилизационных процессов, особенно в технологическом смысле, так как новый вспрыск индивидуализма человечеству был сделан именно через создание особой ментальности и поведенческого стереотипа человека в условиях Нового и Новейшего времени в американской цивилизации. Исторически и культурно у этого человека было меньше ограничивающих препятствий гуманистического и мировоззренческого толка, что позволило максимально убыстрять процессы социальных и экономических изменений. Это был этап как бы нового варварства, появление свежей крови в западной культуре, после чего она зажила обновленной жизнью.

Совершенно неудачно определение североамериканской цивилизации как «цивилизации моря» (С. Хантингтон), констатирующее ее известную отгороженность от других влиятельных и сильных соседей посредством громадных океанов. Оно не объясняет особую роль медиатора в мировых делах, какую Штаты приобретают с периода первой мировой войны, именно тогда, когда начинают пользоваться этой отгороженностью в полной мере. Отсутствие физического соприкосновения с другими народами (кроме как с Мексикой – южно-американской цивилизацией; о Канаде не будем говорить, так как это также часть североамериканской цивилизации) экономило время и другие усилия для собственного развития. Теснейший европейский котел народов, конечно, мог этому только завидовать. Таково же было и положение России, какая расположилась между кочевниками Востока, исламской ойкуменой с юга и собственно Европой с Запада.

Исключительное географическое положение Америки привело к тому, что она естественным образом могла при необходимости с Востока контролировать Европу (в меньшей степени Африку), – с Запада Азию и всю Океанию, с Юга – Центральную и Южную Америку. Это был просто дар богов, чем Америка воспользовалась в полной мере. И еще один важный момент: американская цивилизация была, наверно, единственной, какая четко знала свое происхождение – от европейской. Ей не было никакой нужды позиционировать себя как новую культуру по типу оппозиции: похожее – непохожее, свое – чужое и т. д., она всегда знала своих родителей, и как всякий подросток на определенном этапе испытывала иронию по отношению к ним, – она уже переросла их опыт и знала направление, по какому она пойдет.

Поэтому североамериканская цивилизация, являясь по своему онтогенезу европейской, в дальнейшем углубила и развила новый тип цивилизации, какой сложился с ее участием – мегацивилизацию Запада. Конечно американская ее часть не адекватна всему объему Запада как цивилизации, но составляет сейчас значительную ее часть. Понимание особой роли Америки в плане развития всего человечества объясняется целым рядом существенных онтологических моментов.

Америка рано почувствовала себя лидером Запада, а также всего человечества. Когда в свое время античные мыслители говорили о человечестве, то под ним они имели в виду прежде всего Элладу в противоположность варварам, какие располагались здесь же, недалеко от ойкумены эллинов. Вот и сейчас, Америка, говоря о человечестве, имеет в виду прежде всего себя и часть европейских народов (но не всех, к слову сказать). Этот мессианизм совершенно понятным образом свойственен всем развитым типам цивилизаций и является их неотъемлемой чертой. Без такого внутреннего ощущения своего доминирования и лидерства в глобальном плане не существует архетипа цивилизации в принципе.

Другим обстоятельством, какое необходимым образом повлияло на становление этой цивилизации, является более высокий градус индивидуализма, человеческой субъектности, какая сформировалась в ее культуре. Это непосредственно связано с отсутствием традиций в широком плане: создание США было удавшейся попыткой «старой» Европы создания Нового мира (Нового Света). Эта внутренняя революционность самой модели этой цивилизации влияла на практические формы и стереотипы поведения людей – они были свободны от пут и ограничений той же европейской культуры (со всеми негативными проявлениями, конечно же).

Замечательно точным по историческим последствиям было усвоение идей французского (и в целом европейского) Просвещения на практическое формирование политической системы страны. Оформленная в духе самых прогрессивных идей своего времени американская Конституция и другие правовые акты продолжают успешно работать и в сегодняшних обстоятельствах новой мировой реальности. Не скованная ни политическими, ни культурными, ни религиозными, ни мировоззренческими (в узком смысле) традициями и моделями американская цивилизация развязала себе руки, не тратя слишком много времени на борьбу с ветряными мельницами и отжившими стереотипами. Европа, к сожалению, продолжала за все это цепляться, что привело – с цивилизационной точки зрения – уже в XIX веке к кровавым войнам на европейском континенте, не говоря уже о веке XX.

По большому счету цивилизация США – это цивилизация Модерна, которая замешана как раз на прогрессистском устремлении вперед, независимо от конкретной исторической эпохи, какую переживают другие народы и культуры. Об этом говорит и небольшой временной разбег – учреждение государства, строго говоря, начинается с 1776 года, когда Европа уже приближается к Великой Французской революции. Той революции, какая перевернет весь Старый Свет и начнет новую хронологию западной цивилизации, которая не будет отказываться от предшествующего опыта и прошлой культуры, но произведет ментальную и социальную перекодировку своих прежних подходов к идеям развития общества (новые лозунги и принципы его изменения), к созданию проекта нового человека. Эти в прямом смысле революционные изменения покажут, как должны отмирать прежние принципы ограничивающих феодальных отношений и как приспособить к этой реальности предлагаемые параметры морального человека со стороны философии Просвещения.

Для этого нового человека готовится впереди еще вся эпоха наполеоновских войн, смена разных режимов путем революций в Европе, польское восстание, восстание декабристов, военное противостояние между Францией и Германией как пролог будущих мировых войн. Это и была плата за переход от умирающего феодализма к Новому времени, резко расширившему всю идеологическую базу перекодировки и реструктурирования общества и человеческих отношений в новую историческую – и цивилизационную – эпоху.

Казалось бы, Америка в определенной степени повторяла процессы, происходившие в Европе, но это не так. После выигранной борьбы за независимость она сталкивается с внутренними проблемами своего собственного развития, но не с ожидаемой возможной войной за территории, ресурсы и прочее, с чем сталкиваются европейские народы на своем континентальном пятачке с самого начала XIX века (не будем углубляться в историю). Поэтому-то у Америки не было внешних ограничителей своего развития, и она резко перешла из Нового времени в эпоху Модерна, какая для нее наступила гораздо раньше, чем в Европе. Такого рода «забегание вперед» будет свойственно американской цивилизации и в последующей эволюции. Оно, правда, все в большей степени будет порождать особое чувство американцев о своей избранности и предназначенности себя (своего образа жизни, стереотипов поведения, включая ведение бизнеса, своей культуры) для истории всего человечества. Единственным упущением в этой стройной картине становления и развития «американской мечты», осененной принципами свободы, равенства и братства, было не изжитое до самой середины XX века неравноправное положение цветного населения. Да и отсутствие культурной традиции в классическом виде (как определенного рода длительность для большего укоренения в ментальности народа) привело к химерическим образованиям в сфере «искусства для толпы», какую мы именуем массовой. С самого начала XX века вся лучшая поп-культура (от живописи до кинематографа) стала производиться в Америке, и она стала ее мировым центром и, соответственно, законодателем мод.

И еще одна оговорка, на наш взгляд, чрезвычайно важная с точки зрения эпистемологической системы, сложившейся в мыслительных структурах людей американского стиля и образа жизни. Она вовсе не идентична английской. В ней отсутствует важный элемент их национального хронотопа. Не пережив своего Средневековья, Америка не пережила ту онтологическую ситуацию, какая была характерна для прошедших через Средние века других европейских наций – у них нет «возвратного» чувства времени, нет особого отношения к состоявшемуся, уже бывшему (во всех смыслах и проявлениях) положению вещей. Не обладая, не владея по причине его отсутствия, прошлым временем, американцы напрочь лишены и чувства утопизма и представлений о том, что было что-то в прошлые века, что лучше настоящего. Отсутствие прошлого как экзистенциальной данности для всех философских и идеологических построений в американской культуре позволило ее носителям сосредоточить преимущественное внимание на настоящем и – главное – будущем времени.

Схожесть Америки и России может быть и в том, что они представляют собой тип цивилизации, какая легко впускает в себя инокультурные и иноцивилизационные элементы; полиэтничность представляет собой исключительно плодотворную тенденцию для ускоренного и многовекторного развития и человека, и, собственно, культуры, и общества в целом. Но только до тех пор, пока не прекращает действие единство целеполагания и пассионарность развития основного этноса. В случае усталости, нахождения его в фазе надлома, это производит мгновенное – с исторической точки зрения – негативное воздействие на сопутствующие этнические потоки, иные культуры и весь организм государства (цивилизацию). Исключительно сильное на пике своего развития, оно начинает внезапно деградировать, обнаруживать некое увеличение культурных и цивилизационных конфликтов внутри самого себя. Государство (цивилизация) превращается в химеру, и речь на таком этапе развития идет о путях выхода из кризиса, а на деле – о спасении целого.

В такие исторические минуты нет и разговора о цивилизационном доминировании или определении себя в виде лидера всего человечества. Прямо заметим, что такой сценарий был бы наихудшим для всего человечества в данный момент критически важного видоизменения содержания и форм существования мировой цивилизации в целом. Но, скорее всего, именно такой этап своей эволюции переживает американская цивилизация. Ее «пульсар» испускает все меньше живительной энергии, она перестает порождать рациональные и приемлемые для остальных этносов смыслы; она устала от своего лидерства, хотя и продолжает изо всех сил за него цепляться.

[202–207]

1.2. Метафизика любви и ненависти. Феномен вражды и онтологические противоречия между Западом и Россией

При определении существа данной темы, сразу возникает несколько вопросов. Действительно ли это вражда, а не недопонимание, непроясненность позиций, а также, кто является главным движителем этого процесса, кто, собственно, основной субъект этой враждебности? Каково отношение России к Западу на самом деле, как она отвечает на враждебные чувства и интенции? Кто же является виновником таких отношений? К чему это приводило и привело, кто оставался в выигрыше? Не слишком ли резко такого рода определение звучит в современном глобальном мире построения счастливого капиталистического будущего в цифровой обработке, как для Запада, так и для России?

Короче, вопросов очень много, они носят и философский, и ментально-психологический, и исторический характер. Если обратиться к наследию О. Шпенглера, который рискнул поставить диагноз («Закат Европы») состоянию западной цивилизации в начале XX века сразу после завершения всечеловеческой катастрофы в виде первой мировой войны, то и у него мы обнаруживаем явно видимый «западоцентризм» в восприятии мировой цивилизации. И это притом, что объем привлеченного им материала из древнеегипетского, античного, индуистского, китайского, персидского периодов развития человечества чрезвычайно велик. Но вот, что он пишет: «Мы, люди западноевропейской культуры, с нашим историческим чувством являемся исключением, а не правилом. «Всемирная история» – это наша картина мира, а не картина «человечества». Для индуса и грека не существовало картины становящегося мира, и, когда однажды угаснет цивилизация Запада, возможно, никогда уже не появится такая культура и, значит, такой человеческий тип, для которого «всемирная история» была бы столь мощной формой бодрствования»[5].

И вопрос заключается не в полемической реакции на ключевой момент его рассуждений, связанный с пониманием «становящегося», то есть исторического, мира, какой был зафиксирован в сознании западноевропейской культуры и представлял собой шаг в развитии всего человечества, но в том, что в данный тезис изначально вносится аспект априорного мировоззренческого и ценностного преимущества, каким обладает «западный человек» по сравнению со всеми другими людьми других культур и цивилизаций. За таким подходом скрывается немалый объем исторической практики, освоенной философом, но одновременно формулируется определяемая им на цивилизационном «берегу» позиция, на базе которой будет формироваться ментальность этого человека, существо его политических и экономических взглядов и т. д. в его глобальных построениях. Это то самое «прометейство» западного человека, какое не позволяет ему и думать о том, что рядом с ним, подле него, может появиться другое существо (другая культура/цивилизация), обладающее таким же онтологическим правом на историческую и цивилизационную субъектность именно что всемирного масштаба.

Эта исключительность стала частью культурного генотипа западного типа культуры и избавиться от нее какими-либо теоретическими убеждениями и примерами, доказывающими, что это не так и что рядом возникают и определяются явления, способные не на менее, а, может быть, и более адекватную реакцию на окружающую реальность, чем у западного человека, – невозможно. О реальной смене этого человека иным субъектом в будущей истории человечества сейчас трудно говорить точно, но скорее всего, это будет вариант из двух вероятностей – то ли китаец, то ли индус, но в перспективе ближайшего столетия не исключено, что на горизонте замаячит фигура представителя какой-либо африканской цивилизации, нигерийской, к примеру.

Приведем достаточно обширную цитату из автора «Заката Европы» для разъяснения этого ключевого, неизбытого до сих пор, внутреннего (да и внешнего также!) противоречия между Западом как таковым и остальным миром. Шпенглер пишет: «Когда Платон говорит о человечестве, он имеет в виду эллинов в противоположность варварам. Это полностью соответствует а-историческому стилю античной жизни и мысли и приводит с учетом этой предпосылки к выводам, являющимися правильными и многозначительными для греков. Когда же философствует Кант, скажем, над этическими идеалами, он утверждает значимость своих положений для людей всех типов и времен. Но то, что он констатирует как необходимые формы мышления, есть лишь необходимые формы западного мышления. Уже один взгляд на Аристотеля и его существенно иные результаты должен был бы показать, что здесь налицо саморефлексия не менее ясного, но иначе устроенного ума. Русскому мышлению столь же чужды категории западного мышления, как последнему – категории китайского или греческого. Действительное и безостаточное понимание античных первоглаголов столь же для нас невозможно, как понимание русских и индийских, а для современного китайца или араба с их совершенно иначе устроенным интеллектом философия от Бэкона до Канта не больше, чем курьез»[6].

Заметим здесь же, что сходные соображения на этот счет (разность в исходных мыслительных позициях западного и незападного человека) высказывались русским мыслителем Сергеем Аверинцевым. Но вот эта уверенность идеолога западной цивилизации, хотя и отпевающего ее, видящего признаки ее «заката» в том, что именно западным человеком увидена, понята и прочувствована «внутренняя форма» истории, что именно это позволило ему овладеть и «управлять» историей, и не только своего, западного, но всего мира, – остается неколебимой и непреклонной.

Складывается теоретическое (а во многом и практическое) представление и убеждение, что подобный, прометейский, характер развития западной цивилизации и ранее и на современном этапе и является главным продуцирующим механизмом межцивилизационной вражды. И хотя в нашем случае речь будет идти в основном о столкновении (ментально-культурном, естественно) западного и русского типов культур в широком смысле слова, переходящим в цивилизационное противостояние, но устаревшая модель патерналистского поведения Запада по отношению ко всему остальному миру не изжита до сих пор, хотя громадное количество факторов реальной экономической, политической и культурной жизни говорит нам о том, что он, Запад, с трудом удерживает свои прежние позиции. И не в том дело, что эти позиции являются неверными с точки зрения их исторического и культурного содержания, но Запад за последние 50 с небольшим лет умудрился, став реальным властелином мира после распада СССР, выхолостить все позитивные и движущие начала своей цивилизации.

Он отказался защищать и сохранять основные скрепы этой цивилизации – христианство, христианскую мораль, прежние формы культуры, традиционные отношения между людьми (семья, воспитание детей); вместо нормальной экономики он предложил модель спекулятивного развития экономических систем, при которых богатые становятся все более богатыми, хотя в этом богатстве гнездится момент явной неопределенности, так как сама система может одномоментно рухнуть, похоронив под своими обломками все богатства, состоящие в основном из ценных бумаг, акций (то есть разрисованной и особым образом украшенной бумаги), за которыми в большинстве случаев не стоит никакого реального производства и воплощенного в конкретные предметы труда человека. Богатство, как и нищета, стали виртуальными, призрачными, и весь мир, какой подготовил себе Запад, превратился в мир торжества «копии копий» – симулякров, готовых исчезнуть с такой же быстротой, с какой они появились на свет.

Количество пустых пространств, какие гнездятся под ногами человека западной цивилизации так велико, а мир из-за этого стал так неустойчиво равновесен, что в любой момент Запад может рухнуть, погребя под собой и другие цивилизации. Игнорирование Западом иных форм человеческой цивилизации, обладающих как бы правом на всемирную интегративность – очевидна. Если предположить, что если внезапно появятся на Земле представители другой внеземной цивилизации, то с точки зрения Запада, предъявить ей как высшие и главные достижения землян можно и исключительно только то, что произведено и достигнуто западной культурой.

Разумеется – и это ответ возможным оппонентам – у многих величайших умов Запада мы обнаружим более широкое и более универсальное понимание и культуры и общечеловеческих целей и задач, но расхожей, практической ментальностью западного человека стала изначальная уверенность в своей правоте и торжестве своих идей перед всеми другими. Однако, всего лишь беглый взгляд на всемирную историю XX века, и перед нами возникает никем не отменяемая вина Запада в целом в развязывании самых страшных и кровопролитных войн в истории человечества; перед нами возникает порожденный именно в лоне западной идеологии (пусть и в ее тупиковом ответвлении) призрак массового (намного превышающих масштабы древнеегипетских и персидских казней захваченных врагов) умервщления людей других национальностей и культур всего лишь по признаку их происхождения, и не противников с оружием в руках, а в основном беспомощных стариков, женщин и детей (Холокост как воплощение этой крайней линии западного индивидуализма и эгоизма).

В принципе Западу до сих пор нечем оплатить этот счет, выставленной ему историей. И никакие попытки перенести платеж на других участников этой исторической трагедии (Гитлера, Сталина) не могут отменить этой онтологической драмы Запада перед лицом собственной нравственной и духовной катастрофы. Психологический разрыв между декларируемыми идеалами и исторической практикой привел к эффекту фрейдовского переноса Западом своей вины на другие народы (Россию, в основном). И, что носит особо кощунственный характер, – приписывание именно себе победы над злом.

Невозможно отговориться в духе дешевого популизма и при помощи контролируемых СМИ, что, мол, это все совершил Гитлер со товарищи, что эти выродки и прочее человеческое отребье произвели ужасные преступления второй мировой войны. Но как быть с тем, что Европа практически не оказала никакого сопротивления Германии при оккупации Чехословакии, аншлюсе Австрии, как она не просто отдалась Гитлеру, а просто легла перед ним, в дальнейшем на собственных заводах производя то, что бросалось немцами в топку войны, прежде всего с Россией, и лишь в самом конце столкновения с войсками союзников? Но нас, собственно не интересуют конкретные политические и геополитические аспекты этой проблемы. Нас волнует метафизическая эволюция Запада, который смог – был, по сути, готов к этому – породить фашизм и его идеологию. Не забудем, что все это происходило, вероятно, на самой культурно усложненной площадке западной культуры (немецкой), какая без устали генерировала на протяжении ряда столетий философские, культурные, научные ценности высшего порядка, выступая в известной степени как квинтэссенция европейской культуры. Эту культуру никто и никак не отменял, но цивилизация, созданная на ее базе, обернулась миру своей страшной стороной. Те самые экзистенциалы прометейства и фаустианства, которые Запад развивал в себе на протяжении целого тысячелетия, выродились в национальный эгоизм отдельных народов и попустительство самым безумным и страшным инстинктам человеческой природы.

Выражаясь терминами автора «Заката Европы», – именно в XX столетии Запад потерял свою витальную силу, и его экзистенциалы начали стремиться к нулю, несмотря на внешнюю сторону торжества технологического превосходства западного мира над всеми остальными народами и цивилизациями. Дело дошло до того, что он, Запад, испробовал самое страшное – атомное – оружие, опять-таки над мирным населением Японии. Та историософская и онтологическая дилемма, какая возникает перед теоретическим сознанием независимого исследователя, не имеет, по сути, решения: никакие практические соображения уже выигранной войны на Востоке (как в случае, кстати, и с безумными бомбардировками Дрездена и других городов Германии) не учитывались во имя демонстрации Западом (Америкой) своей нового – метафизической разрушительной силы – ядерного оружия перед всем миром.

Это все равно, как в Древнем мире, уже захватив страну и покорив народ, царь желает испробовать новое оружие – боевую колесницу с мечами или боевых слонов – на мирных жителях. Но для того времени у нас есть ответ – варвары. Здесь же перед нами примеры поведения цивилизации, находящейся на пике своего могущества. Но, по существу, эти действия также варварские.

Запад, без сомнения, пережил свою внутреннюю драму после событий второй мировой войны. Может быть, наиболее ярко и сильно она выразилась в явлениях экзистенциальной философии, какая естественным образом была направлена к такому решению внутри самого человека возникающих в реальности противоречий, чтобы никоим образом не зависеть от внешних обстоятельств социума, культуры, истории – цивилизации в целом. Слишком оказались непрочными и слабыми внутренние моральные скрепы западного человека, чтобы противостоять той эманации зла (но не только эманации, но и практическому его воплощению), порожденного внутри дорогой им культуры. Перечеркнутость основных символов и экзистенциалов этой культуры в ее этическом разрезе оставляла всего лишь одну достоверную площадку для совершения исхода (в прямом библейском смысле этого слова – exodus) из бытия – в собственное сознание и гештальт собственной души, какие точно уж не обманут, и их нельзя будет склонить к каким-либо действиям или помыслам, за которые придется краснеть и на другом свете. Именно в явлениях философии и литературы Запад совершил попытку саморефлексии в связи с исторической драмой, совершившейся внутри его культуры, но не через обновление исторического и политического самосознания.

С позиций отвлеченного мышления, Запад, подвергая оценке основной как бы гештальт второй мировой войны, довольствовался констатацией того, что Гитлер и его идеология являли собой некое абсолютное зло, а его пришествие на арену мировой истории можно рассматривать как явление Антихриста и начало конца света, и степень ответственности за произошедшее тех или иных сторон западной цивилизации можно проигнорировать, не совершая анализа. Мало того, что такой взгляд говорил о беспомощности культурно-исторического дискурса западной мысли, но снимал вопрос об исследовании всевозможных конкретных аспектов генезиса феномена Гитлера в лоне западной цивилизации. Конечно, как мы отмечали выше, – это и есть цивилизационное «подавление» комплексов вины именно за органическое обретение гитлеризма в общем компендиуме западных идей крайнего индивидуализма и эгоизма, переключенных в разряд отдельных наций, имеющих привилегии «высших существ» и абсолютных судей в общечеловеческом смысле.

Гитлеровская Германия ни много ни мало, но идеологически была ориентирована на то, чтобы возглавить общечеловеческую историю в западном смысле слова. Парадигма суждений, конкретный дискурс говорения фашистов потому и был так широко распространен среди немецкого (но не только) народа, что своим духом мессианства, свершения исторических преобразований во имя неких сверхчеловеческих целей, он во многом соответствовал сложившейся западной рациональной онтологии понимания основных сущностей человека и жизни вообще, определившихся задолго до гитлеровский идеологии. Заметим, что и фашистская Италия, этот цветник европейской и мировой культуры, была во многом заражена подобными идеями. Фашистские черты были присущи многим более мелким государствам Европы – вспомним настроения и государственные перевороты в ряде государств Восточной и Северной Европы, управление Польшей Пилсудским. Европа была беременна фашизмом по той самой причине, по которой развившаяся на основаниях капиталистического способа производства субъективность человеческого «Я», искала другие выходы для своей реализации; прежние культурные и цивилизационные рамки были ей тесны.

Та потерянность поколения, порожденная еще первой мировой войной, никуда не пропала, а была опрокинута на еще более страшную реальность второй мировой войны. Часть этого потерянного поколения безусловно погибла на фронтах, но другая, «выжившая колонна», перенесшая унижение своей культуры поруганием самого человеческого рода и невиданными до этого открывшимися безднами души человека, исполненной жестокости и порочности, тяги к убийству, должна была жить дальше. Этот «двойной» удар, нанесенный по экзистенциалам западной культуры для истинных ее носителей оказался неподъемной тяжестью. Натуральным образом и здесь было обнаружено психо-культурное замещение в виде борьбы с советским коммунизмом и его идеологией, несмотря на то, что вождям западного мира было очевидно, что СССР обречена была долгие годы влачить тяжелое существование, закрывая демографические, экономические и другие проблемы послевоенной жизни и явно не была способна на какой-либо военный конфликт с Западом[7].

* * *

Очевидно, что, говоря о столь острой и неоднозначной теме, как «вражда» между Западом и Россией, можно нарваться на всякого рода реакцию, причем с обеих сторон: как российской, так и западной. Есть определенного рода стыдливое отталкивание от себя данной проблемы, как не находящейся в пределах научного дискурса, как, в известной степени, маргинальной, какой, якобы, занимаются историки и политологи, не авторитетные и миру неизвестные. Можно получить упреки (это мягко говоря, обычно эта тема вызывает к жизни куда более резкие определения, не всегда допустимые в печатных изданиях) в западофобии, ангажированной русофилии в скрытой форме, в реакционности, консервативизме, отлученности от современных трендов интеллектуальных поисков в духе постмодернизма. Ну и так далее. Нам, скажем откровенно, все равно, что будет сказано в таком, поверхностном ключе, как обычно и говорится друг о друге Западом и Россией последние несколько сотен лет, и особенно остро в двадцатом веке, который посеял свои семена и в текущем столетии.

Но никто и никак не может отменить те очевидные факты, получаемые ежедневно в громадном количестве на обеих сторонах этого противостояния, в виде упреков, прямых обвинений, скандальных заявлений в подготовке войны, культурной диверсии, попытке влияния на внутренние процессы (и там и там) – от выборов до умонастроений простых людей через социальные сети и другими способами, высказывание подозрений в проводимых кибератаках «противником» (соперником, идеологическим оппонентом), в заборе биологического материала у населения разных стран для неизвестных пока, но страшных целей, будущей биологической войны и т. д и т. п. Есть и прямые заявления со стороны «новых европейцев» Центральной и Восточной Европы, что русские недостойны быть частью цивилизованного мира, хорошо бы Россию раздробить, забыть о русской культуре, и вообще, русские – это не совсем нормальные (цивилизованные) люди и хорошо, если бы их не стало.

Понятно, что последние заявления делают недалекие, но заметные фигуры на новом европейском фронте, и шум и громкость от их голосов все усиливается. И не принимать во внимание этого никак нельзя.

Соответственно, в России уже привычным делом стало обвинять Запад в целом в попытке, если не стереть Россию с лица земли, то изменить ее по своим лекалам и образцам. Еще раз повторим, что мы не намерены приводить конкретные примеры из текущей действительности, так как их количество просто-напросто избыточно, и каждый читатель (исследователь) легко может с ними ознакомиться в интернете и других источниках информации.

Нас волнует отсутствие взаимодействия между Западом и Россией; не просто нарушенная «комплиментарность» (термин Л. Гумилева) между ними, какая должна как бы существовать на новом уровне развития современной общечеловеческой цивилизации, но переход неприятия, непонимания, недружественности – вражды в нашем определении – в более опасную стадию, какая грозит самоуничтожением мировой цивилизации в целом. Несмотря на притворившуюся глобальностью технологическую однородность современного мира, мы видим, что недоверие, фундаментальная непонимаемость исходных причин, целей и идеалов разных стран пришли к какой-то своей высшей стадии антагонистического состояния. И разделение идет именно по этой линии – Запад и остальной мир (сейчас в большей степени репрезентирующим субъектом этого остального мира выступает не Россия, но Китай).

Западная цивилизация продолжает упорствовать в том, что либеральная экономическая модель развития, которая, как ему кажется, лежит в основе всех успехов западной цивилизации последних двух столетий, по-прежнему безгрешна и нуждается всего лишь в частичной корректировке. Запад не видит, что сам современный мир и современная экономика, благодаря именно что достижениям западной цивилизации, превратились в виртуальную реальность, какая в определенной момент не может не разрушиться и перейти в состояние всеобщего и неостанавливаемого хаоса, так как уже практически не сохранилось мало-мальских объективных оснований для регулирования всей громадной сложности торговых, финансовых, конфессиональных, миграционных процессов.

Запад к тому же, по сути, закрыл глаза на сущностные вопросы развития современного мира – на экологию, на гибель целого континента – Африки, на увеличивающуюся пропасть между богатыми и бедными, между Севером и Югом, на нехватку пресной воды, угрозу пандемии неизвестных видов вирусов, так как человечество, скорее всего, уже перешагнуло свой лимит громадной биосистемы (человек является, прежде всего, представителем биологической популяции) и сейчас начинают срабатывать неизвестные нам законы саморегуляции живой природы, какая будет безжалостно избавляться от избыточного давления на себя людей и всего, что человечество производит, – от мусора от новейших технологий, порождающих электромагнитные и радио-поля, которые пронизывают окружающее человека пространство гораздо интенсивнее, чем солнечный свет.

Мир переполнен не только людьми, но продуктами жизнедеятельности человека, что приводит к таянию ледников, загрязнению почвы, увеличению площади пустынь, уничтожению лесов, уменьшению озонового слоя Земли. И вот на этом фоне критических событий для существования всего человечества продолжается конфронтация между разными культурами, цивилизациями, народами. Между Западом (в расширительном смысле) и остальным миром.

Поэтому наш анализ вражды между Западом и Россией может быть известным ключом для понимания какой-то изначальной ущербности тех или иных культур и цивилизаций и возможного (с вероятностью меньше 5 %, по мнению автора книги) исправления сложившейся ситуации.

[233–242]

2. Русская история

Россия как Запад: парадоксы постцивилизационного мира. Этно-ментальные и историко-культурные предпосылки Ренессанса русского искусства XIX и XX веков. О русской цивилизации в духе исторической публицистики. Парадоксы русской истории: запутанные сюжеты истории и литературы. К поискам «русского пути» в истории: Пушкин и Чаадаев.

2.1. Россия как Запад: парадоксы постцивилизационного мира

Россия сегодня является более западным типом цивилизации, чем Запад, как ни парадоксально это звучит на первый взгляд[8]. Но это совершенно справедливо. Россия со своим вечным отставанием от западной повестки дня по всему спектру цивилизационного развития – от технологических и промышленных до углубления психологической жизни, преобразования взаимоотношений человека и Бога, все же рано или поздно выходит на траекторию эволюции, уже пройденной и освоенной Западом. В силу того, что базовые, фундаментальные аспекты промышленно-технологических задач, какие в целом стоят перед человечеством, являются едиными для всех, то и Россия не может избежать повторения всех этих этапов. Но ее запоздание несет в себе и определенное преимущество – она может избежать и отойти от неверных выборов и решений, какие достались на долю западной цивилизации.

Конечно, та снимает «сливки», выступая пионером по всему фронту прорывных решений, открытий, изобретений; идущие в кильватере другие цивилизации осваивают полученный результат гораздо быстрее, не тратя сил на создание всего этого с «нуля», заново. Но Запад в процессе своего первопроходства теряет очень много из своего пассионарного потенциала, какой был ему свойственен на протяжении столетий. Совершенно разрушительным в итоговом, хотя и не окончательном, результате видится безвозвратная гибель многих этических (религиозных в том числе) ценностей западного человека и западного типа культуры.

От открытий новых континентов и материков, от прорывных изобретений и научной революции, совершенной именно и в первую очередь западной цивилизацией, «старый мир» оказался в когнитивном и моральном тупике. Сам проект создания совершенного мира оказался подточенным со всех сторон, прорыт невидимыми, но от этого не ставшими менее грозными, ходами. И непонятно, во имя чего созидается этот будущий прекрасный мир, в котором не осталось Бога, нет семьи, пола, любви, подлинного искусства, но остались всего лишь симулякры всего этого, тяга ко все новым и новым гедонистическим усладам своей плоти и бесконечного потребления неживого продукта в виде одежды, обуви, разнообразных и бесконечных в своем разнообразии товаров и услуг, не имеющих никакого отношения к душе человека. Сама субъективность человека оказалась предельно ограниченной и неразвивающейся. Человек перестал быть самим собой в своей божественной самости и неповторимости.

Поэтому, если угодно, именно Россия сейчас сохраняет в себе эту самую высокую западность, которая в свое время была устремлена на постижение истины и поиска идеалов. Последним большим проектом в антропологическом смысле на Западе было Просвещение, то есть вся совокупность идей и представлений, идеалов и правил поведения, новых моральных ценностей и начал освобождения от довлеющего влияния религиозной модели устройства мира. Все последующее развитие Запада (особенно это характерно для Европы, и на этом этапе именно она выступает в качестве основного носителя матрицы Запада) опирается на свод просвещенческих постулатов, на рационализм и прагматизм личного поведения, на ускоренное развитие персоналистического начала. Без этих оснований капитализм как таковой, понимая под ним новую прогрессивную фазу технологического развития, не мог бы утвердиться на просторах европейского континента.

Но при этом же начинается и процесс стремительной секуляризации культуры, а через это оказывается воздействие на все другие аспекты действительности, как-то: науку, распространение университетов, массового книгопечатания; появляются в изобилии новые философские теории, немыслимые ранее, (феномены Декарта, Лейбница, Паскаля, Канта, Гегеля, Ницше, Шопенгауэра и множества других); происходит преобразование городской среды как особого места существования человека во всей совокупности нового быта; изобретается множество предметов для удобства каждодневной жизни человека; все большее развитие получают средства массовой информации (газеты), какие начинают существенно влиять на сознание и взгляды значительного числа людей (они еще не знают, какую значительную и определяющую роль сми начнут играть в обществе в последующие века); стремительно развивается изобретательство, в том числе для механического производства товаров (ткацкие станки), – все это и множество других явлений, воплощенных в достижения технологических сторон цивилизации, происходит в Новое время. Но все это было бы невозможно без подготовки к этим процессам самого человека, его внутреннего естества, его психологии. Человек западной культуры, опираясь на предыдущие этапы своего развития, оказался готовым к этой новой реальности.

Работа была проделана славная, человек быстро начал избавляться от «предрассудков», которыми питалось человечество на протяжении веков (прежде всего при посредстве религиозной доктрины христианства в случае с Западом), – и святое место прежних ценностей стали занимать: эгоизм, пренебрежение интересами других людей, психология ростовщичества, накопление первоначального капитала всякого рода бесчеловечными способами, в том числе с использованием рабского труда и т. д. и т. п. Это привело к массовому появлению деклассированных и нищих слоев общества, которые становились прекрасным материалом для создания добавочной прибыли на промышленных производства первого этапа технологического развития, поступая туда на работу за сущие гроши. Все это запечатлено в текстах Диккенса, Бальзака, Золя, Достоевского и других выдающихся писателей того времени.

Исполняемый проект (именно так необходимо обозначить то, что на самом деле происходило в реальности) требовал исправления антропного материала, самого человека. Он должен был стать другим, менее чувствительным, более рациональным, стремящимся к богатству, готовым всем пожертвовать во имя этой цели: «мы все глядим в Наполеоны», гениально сказал Пушкин, но это становилось практикой и идеальным целеполаганием значительного числа людей (не дотягивая до масштабов, подобных Бонапартовским, конечно).

Русская культура в лице ее авангарда – уникального пантеона авторов гениального уровня – также обратила внимание на эти процессы, хотя в России в начале XIX века они шли не так интенсивно, как в Европе, но как-то она, эта литература, сразу и разобралась с этой проблемой. Никак не складывался в русской литературе герой-индивидуалист, некий Жюльен Сорель на русской почве. Это были – или несчастный Германн из «Пиковой дамы» Пушкина, какой прощается со своей страстью к богатству в сумасшедшем доме, или Чичиков, виртуозный мошенник, скупающий мертвые души, но не доживающий и до второго тома своего автора – Гоголя, какой хотел в этой книге превратить его в порядочного помещика, но почувствовал какой-то внутренний вакуум во всей истории и отправил его в бессмертной коляске («птице-тройке») путешествовать по России, не зная, куда она его и вывезет (хотя Гоголю точно был понятно, что Русь, помещенная вместе с героем в эту коляску, будет «вывезена» во всех перипетиях своей истории везде и всегда), или это, наконец, герои Достоевского, какие больше думают о спасении собственной души, чем о богатстве, и ради проверки своей веры в Бога готовы на любое преступления – от отцеубийства, просто убийства, как у бедного Раскольникова, и совращения малолетних до отрицания самого смысла денег и своего индивидуализма перед простой монашеской истиной – «некрасивость убьет» (слова, сказанные о. Тихоном Свидригайлову). А если к этому приплюсовать главный тезис Федора Михайловича, что именно «Красота спасет мир», то весьма странным получается процесс художественного отражения вхождения России в капиталистический уклад. Напрочь оно, это вхождение, не принимается русскими авторами, так как оно противоречило всей системе онтологических и аксиологических принципов, на которых была основана русская жизнь во всем ее разнообразии.

Собственно, единственный дельный капиталистический работник возникает всего лишь у И.Гончарова в «Обломове» в лице Штольца, да и то, он немец по происхождению, хотя и воспитанный в русском духе, и не ему, в итоге, отдается симпатия автора и, соответственно, читателей, а лежебоке Обломову. Понятное дело, что такое ориентирование своих читателей, формирование в итоге общественной психологии и моральных ценностей у целых поколений русских людей носит исключительный по сравнению с западной традицией характер.

Эти краткие замечания говорят только об одном: проект человека (позволим себе для большей отчетливости сопоставления столь модернизированное и радикальное выражение), как он создавался и реализовывался в России, носил совершенно иной антропологический характер. В силу определенного набора исторических, религиозных, культурных и иных условий, о которых и ведется речь в книге «Запад и Россия», представление о человеке (а также его изображение и объяснение в культуре, особенно ярко в литературе), отношение к нему государства было иным, чем на Западе. Но сам русский человек, православный христианин, крестьянин или дворянин, живущий в Богом благословенной, как считали русские, стране, имеющей славную историю, произведшей множество выдающих героев и общественных деятелей, имеющей громадную, необъятную территорию, на которой находятся несметные богатства, – чувствовал свою глубинную идентичность со своей родиной, в состав которой входят все те свойства и качества, какие были перечислены чуть выше. Такой человек реально существовал не только в пространстве российской империи, но каким-то боком присутствовал и на просторах самой Европы, да и всего мира, участвуя в многообразных событиях европейской и мировой истории, когда Россия соприкасалась, чаще всего в военных столкновениях, с основным материком Запада.

Это был внешне человек как бы вне Европы, он был непохож на своего западного коллегу, если говорить о крестьянстве или ремесленниках, но сам факт присутствия этих людей в теле государства с богатой и сложной историей позволял России чувствовать себя в первой половине XIX века хозяйкой Европы, а русскому человеку, соответственно, испытывать чувства, подобные чувствам гордости и тщеславия. Мы говорим здесь о реально присутствовавшем в основной массе русского населения известного рода исторического самосознания, какое не могло не определиться в связи с тем, что русский крестьянин вместе с Суворовым бил Наполеона, а вместе с Кутузовым и своим царем сокрушил французов и дошел до Парижа. Разумеется, что это самосознание носило иной характер, нежели у прусского солдата, или английских воинов герцога Веллингтона, но оно не могло не сформироваться в реальном историческом времени осуществившихся исторических событий. Без этого был бы маловероятным очередной подъем самосознания русского народа век спустя в революционных событиях начала XX века.

Конечно, ментальность русского дворянства, высшей аристократии была в значительной мере другой. Мы подчеркивали в книге влияние европейской культуры и ее цивилизационных аспектов на жизнь и ментальность данной части русского общества, но замечательным образом, на определенной глубине психологии и сознания, все они, крестьяне и дворяне, чувствовали себя, как писал Толстой, «людьми одного корня», что он же с изумительной силой точности и правдивости показал в «Войне и мире», особенно в главах, рассказывающих об Отечественной войне 1812 года и победе над Наполеоном.

Так что свой собственный проект человека был реализован и в России позапрошлого века, только в весьма особой и отличной от западного стереотипа, форме. В России не было ни философов, ни идеологов прогосударственного толка, как, к примеру, в Германии, Франции и Англии. В России все эти процессы осуществлялись при помощи художественного дискурса и через творчество великих литераторов и историков (Карамзина и Пушкина, прежде всего, в начале XIX века, когда происходило оформление культурного и цивилизационного концепта человека в России). Однако главное усилие было предпринято и реализовано Пушкиным. Мало того, что он обработал практически весь предшествующий художественный материал и рывком поднял русскую литературу на совершенно новый уровень, который сразу включил Россию в число народов с высочайшей культурой мирового уровня, но он показал творческий потенциал русских как одних из главных бенефициаров общечеловеческих эстетических побед. Это произошло молниеносно с историко-культурной точки зрения и настолько незаметно для европейской линии развития культуры и искусства, что осталось непонятым и неосвоенным западной мыслью вплоть до сегодняшнего дня.

Пределом понимания Пушкина в этой западной традиции, совсем не красящей ее истинные возможности, стала интерпретация Пушкина как наследника и второсортного подражателя европейскому романтизму и конкретно Байрону. Для западной мысли уже тогда была и сохраняется до сегодняшнего дня уникальная возможность сразу проникнуть не только в специфику сформировавшегося эстетического создания еще вчера варварского (по их мнению) народа, находящегося на окраине Европы, но и понять скорость совершения процессов самосознания этого народа в принципе, рассмотреть гигантские прыжки этой культуры (народа) вперед по им самим придуманным законам развития, столь непохожим на все, что понимал (и понимает до сих пор) Запад, – сделав всего лишь одно усилие – осознав феномен Пушкина для русской жизни.

Но мало того, осваивая Пушкина (в том числе понимая его как личность, конкретного русского человека, как опредмеченный концепт человека в его русской версии не только для начала XIX века, но и на все времена, и в этом отношении гениально был прав Гоголь, говоря о Пушкине как идеале русского человека, который явится России через «200 лет»), можно было бы Западу рассмотреть и приблизиться к осознанию способа мышления субъекта русской жизни. В этом случае Европа избежала бы многих исторических и ментальных ошибок, оценивая характер философствования, понимание истории, чувство патриотизма русских. Последний момент, представая в качестве предмета острых дискуссий внутри самой русской культуры, все же, по нашем мнению, существует в исторической практике народа в удивительно тонком виде и смысле – без излишнего пафоса и надрыва; русский человек видит и понимает недостатки и проблемы своей родины – но, скорбя о них, работая над их исправлениями в своей жизни, он не отказывается от основы, базы, своей онтологической опоры. Об этом вся русская литература.

Формирование человеческих субъектов немецкой, французской, итальянской, испанской жизни происходит в основном в период Возрождения, растянувшегося на целых три века, и им, разумеется, хватило времени и сил отточить и определить свои национальные концепты антропологического плана в их определенности и целостности. Потом уже их будет раскалывать атеизм, скепсис и убивающий живую душу индивидуализм, без которого и движение общества вперед, казалось, будет невозможно.

Очевидна экспансия Запада по отношению к России, проявлявшаяся на разным этапах их взаимоотношений, по разным историческим причинам, основаниям, но тенденция всегда была очевидной – освоить, покорить, приручить и пр. Проблема же России – это известный западоцентризм, который всегда был присущ части российской элиты. От голландцев времени Петра Великого, от франкофильства невиданного масштаба конца XVIII и начала XIX веков (под воздействием идей французского просвещения), когда на французском языке писала, думала, говорила русская аристократия, пока ее не отрезвил поход Бонапарта на Россию, до полного интеллектуального растворения в немецком философствовании, где особо губительным оказался интерес к идеям марксизма, – на протяжении последних двух веков мы видим эту – то скрытую, то откровенную привязанность России к своей европейской сестре.

В этом была и позитивная сторона. Объективности ради необходимо заметить – и мы в других местах основной работы это акцентируем и стараемся подчеркнуть, – что Россия многим обязана французской культуре и французскому языку. Задержавшись в своем развитии по сравнению с Европой, нащупывая свой путь в условиях наступившего Нового времени, русская культура эффективно использовала франкофонство, войдя через него, через тексты и идеи Вольтера, Руссо, Дидро в самую сердцевину дискуссий о развитии науки и искусства, о сути просвещения, о вере; получила прививку французской иронии и скепсиса (не окончательно, не совсем, но в меру). По существу, явление Пушкина как высшего достижения русской культуры начала XIX века, и как выяснилось несколько позднее, легшего в основание всей русской культуры, преобразовавшего русский язык, давшего ему начала философствования, которые дальше блистательно развили Толстой и Достоевский, связано напрямую с французским Просвещением. Смешно это опровергать. Да и французский язык своей точностью и лаконичностью определений немало способствовал модернизации русского литературного языка.

В последующем сильнейшее воздействие на умы и сам дух философствования в России оказала вся немецкая высокая наука о мудрости в лице Канта, Гегеля, Шеллинга, Шопенгауэра и в дальнейшем – Ницше, Штайнера, Хайдеггера и громадного числа других «сумрачных» немецких гениев. Да что говорить о философии, если главными «совратителями» российских умов стали немецкие же политэкономы и революционеры в лице Карла Маркса и Фридриха Энгельса и большого числа подобных деятелей. Увлеченность Россией их радикальными идеями привело в итоге к революциям начала XX века, поскольку они срезонировали с имманентными проблемами развития России. К слову сказать, отцы марксизма отличались чрезвычайно неуважительным отношением к России и русским как народу, иногда делая заявления почти на грани оскорбления, поскольку считали русских людьми, еще не вышедшими из состояния варварства.

Да и в дальнейшем известного рода «низкопоклонство» (бессмертное определение Сталина) перед Западом всегда присутствовало в поведенческом стереотипе прежде всего элиты – от партийных бонз до художественной интеллигенции. Но и в царской России влияние течения «западников» было всегда значительнее, чем воздействие «славянофилов». Западники легко встраивались в административный аппарат, поднимались на самые вершины управления государством, презирали свой народ и свою культуру, в то время как славянофилы всегда находились под пристальным вниманием властей, и полицейский надзор по отношению к ним был обычной вещью.

Вообще, патриотизм, как определенная манера думать, размышлять об истории своей родины, стремиться всячески ее возвеличить, особенно в глазах иностранцев, гордость своими гениями в искусстве, науках, общественной деятельности, как это было характерно, к примеру, для французов, и особенно для немцев, в России почти всегда подвергалась едкому осмеянию; такое умонастроение всегда воспринималось элитой, как «не совсем комильфо», и ассоциировалось с некой внешней функцией поведения, вроде ношения народного кафтана, лаптей или какой-то другой одежды строго русской по происхождению.

Фаустианство цивилизации белого человека (аккуратно напишем в скобках – англосаксонство как ведущее ее начало) завершается после исчерпания всех его духовных и концептуальных запасов. Их хватило без малого на шесть веков активной деятельности (начиная с Ренессанса). Она принесла удивительные результаты в технологической, культурной, общественной областях, в науке, архитектуре, создании городов современного типа, позволила совершить качественный прыжок вперед всему человечеству по сравнению со средними веками.

Запад создал экономическую модель, которая, казалось бы, решает все противоречия развития и преодолевает кризисы с большими или меньшими потерями. Но технологический капитализм либерального толка, приведший к расцвету так называемого общества потребления, пришел к своему упадку и завершению исторического пути. Кстати сказать, он достаточно заразил вирусом потребления и своих потенциальных соперников – вначале Японию, теперь вот и Китай, которые совместно являются главными покупателями самых брендовых (западных) вещей современного мира. (Это к вопросу, кто кого и как победил в этом противостоянии).

Но что особенно раздражает Запад, так это то, что на протяжении многих столетий он никак не может совершить революцию в умах русских людей. Им непонятно, почему именно русские остаются почти что единственным из народов на европейском континенте, какой не жаждет и не стремится к той фазе своего исторического развития, когда Запад его покорит в культурно-духовном смысле. Мы, конечно же, можем сейчас пофилософствовать, что нечто подобное происходило в России в 90-е годы XX века и Западу удалось по сути перекодировать часть элиты, но в целом, русские как некое единое этническое целое, напрочь игнорируют предлагаемые им формулы той направленности, что все западное – в истории, культуре, науке, образе жизни – есть некий образец, есть все лучшее, что изобрело человечество и что необходимо как можно скорее к этому материку прислониться.

Русские легко и свободно воспринимают весь набор ценностей внешнего толка – от свободы передвижения, возможности освоить мир физически, но принципиально странным образом не желают расставаться со своей ментальной независимостью, своим внутренним суверенитетом. И главное – в этом-то и состоит основная проблема укоренения классического капитализма в России – весь прежний религиозный, духовный, психологический опыт не принимает тот образ жизни, какой сокращенно можно поименовать индивидуалистическим. Не очень-то завлекательным выглядит для русского человека и весь набор ценностей «общества потребления».

Кажется, что Запад играет по отношению к России в долгую игру, стратегическую, не особенно и торопясь, но проверяя время от времени Россию на крепость, то историей с Наполеоном, то инспирированной русской революцией (в том отношении, что Запад легко мог вооружить и реально поддержать белое движение, не говоря уже о спасении царя и его семьи, но это означало бы возвращение к прежней, довоенной, крепкой России, какая Западу была не нужна), то реальным подталкиванием Гитлера к походу на восток. Эта стратегия на самом деле носит долговременный и продуманный характер. То, что она эффективна, показывает история разрушения СССР, какая готовилась исподволь на протяжении всего послевоенного времени. Но кроме этой исторической «долготы», есть и историческая «глубина», ее-то и не учли западные стратеги. В критические ситуации выживания государства и нации Россия приоткрывает свой неприкосновенный запас в виде пробуждения к жизни «спящих» потенциалов, связанных в основном с духовными (ментально-психологическими) особенностями противостояния русских людей всякой попытке освоения их территории чужеземцами, и тем более отвечает волной сопротивления – явному противнику, врагу. В этом смысле уникальна стратегия России, пусть она даже и содержит в себе некий трагический компонент, связанный со значительно большими людскими потерями, какие Россия приносит на алтарь своих побед, по сравнению с Западом, но это тот запас, у которого есть постоянная онтологическая подпитка. Она не опирается на сиюминутные ценности, она не способна поддаться соблазнам внешнего обольщения окончательно, полностью: всегда, в определенный, как правило, критический момент в русских пробуждаются изначальные чувства этнической идентичности, серьезного сопротивления обстоятельствам разного рода тяжести, возникает откуда ни возьмись способность переносить самые тяжелые испытания, на какие уже не способен западный человек, «испорченный» своим благополучием и комфортом жизни.

Русский остается жить в истории семьи, предков, существования своей родины, понимая под всей этой жизнью некую серьезную сущность, с которой можно или соседствовать или бороться, но на комфорт он никогда ее не променяет.

* * *

В целом рассмотрение подобного противостояния – России и Запада невозможно без погружения в самые серьезные глубины тех тенденций, исторических смыслов, какие определяют не только зарождение и дальнейшее развитие самостоятельных культур и цивилизаций, но и их борьбу, желание тех или иных цивилизационных образований достичь доминирующих позиций. Это и есть то, что составило реальную историю развития человечества в общем (при всем его многообразии и конкретных противоречиях между странами и народами). Это никогда не происходило и не происходит просто так, стихийно и случайно, но опиралось на правила развития (эволюции) каждого народа в отдельности, и цивилизации в целом.

В данном моменте автор не пытается реанимировать какой-либо марксистский или другой позитивистский подход, при посредстве чего можно как бы обнаружить некие общие причины эволюции общечеловеческого организма, а также отдельных его частей. При этом, само собой разумеется, что строго рациональных причин много, и они носят подчас исключительный характер, начиная с древнейших времен. Собственно, структурирование общественной жизни (на самом первоначальном этапе развития человеческого общества и в самых примитивных формах) позволяло выживать данному племени, роду более успешно, сохранять свое потомство, охранять результаты труда, совершенствовать другие навыки взаимного существования. Об этом написаны целые монбланы трудов этнографов, палеоархеологов, этнологов и культурологов. Нас же интересуют другие, менее очевидные, аспекты этих процессов: выделение в процессе эволюции социальных структур определенного рода устойчивости и длительности существования за счет сложившихся архетипов, ментальных навыков или же оригинальной системы ценностей – религиозного ли, национально-культурного или этнопсихологического рода.

Россия, нам представляется, выступает в этом отношении как замечательный пример развития и сохранения своей национально-культурной идентичности вне критического, приводящего к необратимым изменениям, воздействия сложившегося мейнстрима ближайших цивилизационных соседей и их культур. Это воздействие со стороны, в основном, западной цивилизации является сегодня сильнейшим трендом, подчас представляется необратимым по силе влияния на многие народы и страны. Что необходимо делать в этой ситуации России? Как этому давлению противостоит ментальность и психология людей русской культуры – об этом дальнейшие рассуждения автора.

[173–183]

Русская культура, обладая своими, слабо подтвержденными линиями материального воплощения своих достижений (в области технологий) в истории человечества, все свои усилия направила на духовную сторону выстраивания отношений к действительности. От этого, собственно, возникли выдающиеся достижения и с т о р и и России в области духостроительной практики – от религиозных воззрений до прорывов в сфере художественной деятельности. Таким образом, мы наблюдаем известного рода мировой феномен, когда культура развивается не столько вовне, а внутрь себя, ориентируясь на важные, идеальные представления о человеке, его приоритетах, о преобразовании внешней среды опять-таки для «поднятия» в духовном смысле «внутреннего» человека.

От внешнего – к сокровенному, спрятанному внутри, такова основная линия становления русской культуры в ее основных эпистемах.

[254–255]

Прасимвол восточноевропейской цивилизации, а еще конкретнее – русский прасимвол, будет существенно отличаться от своей западноевропейской параллели. Он будет иметь гораздо больше непосредственной связи с другим началом европейской культуры – с древнегреческими представлениями о бытии, с психологическими апориями той древней эпохи, получив и воспринимая это через Византию в определенных культурных проявлениях (письменные источники, архитектура, иконопись), но главным образом через религиозные представления и язык. Язык – здесь основное. Язык, на базе которого выросло и определилось пространство русской ментальности, язык, который артикулировал и воплощал через себя в духовную реальность, все поиски именно русского отношения к миру и человеку, а также к Богу.

Эти русские прасимволы мы будет подробно анализировать в разделе, посвященному ментальности, здесь же обозначаем их феномен и смысл, как важнейшую тему для апперцепции онтологических представлений в европейской цивилизации на разных ее берегах.

Один из основных прасимволов западного типа культуры замешан на том, что, вслед за мощной культурологической традицией, мы обозначаем, как фаустовское начало: стремление к бесконечному познанию, проникновению в глубину материальных вещей и явлений. Это начало содержит в себе трагическую двойственность, которая определяется тем, что познание, с одной стороны, усовершенствуя человека и его жизнь, все больше истончает связь такого человека с идеальной, духовной реальностью, прекращает по-своему действие определенных идеалов и подводит некоего Фауста (в обобщенном смысле) к черте, за которой познание ведет к самоубийственным интенциям и разрушению культуры. Об этой плате человека за приобретенный опыт понимания предметов, явлений и других сущностей, который не был дарован ему свыше, но приобретен путем постоянных интеллектуальных упражнений, много написано в западной традиции, но сама тенденция не то что остается не преодоленной, но нет никакого импульса ее преодолеть со стороны так выстроенной культуры.

Установка фаустианского человека стать вровень с витальной силой бытия и дойти до самой грани в его понимании, во многом чужда тому, что мы обнаруживаем в русской традиции. Эпистемологический ряд, который складывается в русской культуре, является более размытым с точки зрения формальной логики, он допускает большую вариативность, вмешательство самого человека в процесс опознания и объяснения бытия с точки зрения его эмоционально-чувственного отношения к нему.

В этой традиции нет «вычитания» человека из процесса познания мира, потому русский исторический дискурс является менее формализованным и совершенно неузнаваем для западной традиции. К примеру, для переписчика древних русских летописей вполне допустимо было вмешательство в древний текст, исходя из потребностей сегодняшнего (в момент переписывания) дня. Эти палимпсесты (то есть помещение своего текста поверх старого, так что сам текст становится как бы многослойным и многосмысловым, хотя первоначальный слой и смысл уже и не был виден), которые сплошь и рядом обнаруживаются в русских летописях, говорят не о беспорядке, а наоборот, о живом чувстве истории, которая, несмотря на свою завершенность в тех или иных событиях, при их описании может подвергаться пересозданию.

[256–257]

Возникновение глобальной идеи о «Москве как третьем Риме», после которого другой мировой глобальности уже никогда не будет, не имеет, скажем так, авторской принадлежности (хотя ее автором считается старец Филофей). Это помещение себя (Руси, русских) внутрь самой главной исторической традиции, какая была понятна русским на тот момент, говорит об очень многом. Таким образом, это суждение (внутреннее убеждение) принадлежит в с е м русским людям. Без сомнения, один этот факт говорит об особом чувстве и понимании истории русскими. История для них не сводится к совокупности фактов и конкретных обстоятельств, но она проявляется и осознается русскими как принадлежность к осуществлению некоей Божественной воли, отталкиваясь от которой и происходит формирование исторического представления о том, во имя ч е г о все было раньше, и как во имя этого же всего, воплощенного в прасимвол (основной и самый фундаментальный) своей, русской истории, будет дальше.

Так что русские не были лишены исторического взгляда, только у них он помещался в систему особых взаимосвязей как с материальной реальностью самого жесткого плана – и татаро-монголов с их нашествиями никто не отменял, и княжеские междуусобицы, в которых страдали крестьяне, и голод, приходивший многократно на Русь, и многое другое, – так и духовной стороной их существования, придававшей смысл их истории.

Любая историческая точка зрения, или то, что можно осторожно определить подобным образом, опирается на некую совокупность идеальных, может быть даже, мировоззренческих представлений. То есть в основе конструкции исторического дома будет лежать некий чертеж, другой вопрос, насколько он будет соответствовать будущей постройке, насколько он убедителен с точки зрения своего расположения внутри (или рядом) других сопутствующих мировоззренческих структур.

Российский вариант выстраивания истории определился, как мы указали выше, даже не мировоззренческими соображениями, а религиозно-миросозерцательными. В русских летописях нет устойчивых отсылок к трудам Фукидида, Плутарха, Геродота, чаще всего исторические ссылки возникают как передача полученной информации со стороны, как услышанное или воспринятое чье-то мнение, но понимание того, что данное летописное повествование продолжает традицию и будет встроено в ряд определенных повествований, во многом отсутствует.

Русский летописец повествует о том, что ему достоверно (или почти достоверно) известно и имеет непосредственное отношение к симультанной для него реальности, несмотря на рассказ о том, что данное событие было ранее. Но возникновение идеи Третьего Рима не случайно и не было привнесено византийскими мудрецами, попавшими на Русь, а связано с пониманием того, что, по мнению древнерусских книжников и летописцев, в развитии мира образовался разрыв (провал в мировой истории, сказали бы мы сейчас), и его необходимо восполнить, зияние ликвидировать. Это и происходит за счет проецирования Москвы как Третьего Рима в качестве духовной основы всего христианского мира. Эта основа должна проявиться, должна быть, иначе без нее миру не «стояти».

[257–258]

У России совершенно иное историческое дыхание, чем у своих западных собратьев и сестриц. Это давно и подробно подмечалось русскими мыслителями, особенно вдумчиво представителями русской религиозно-философской школы. К их идеям мы еще вернемся, сейчас же поразмышляем, отчего исторические вдох и выдох у России занимают не менее одного столетия, чтобы там ни писалось доморощенными неофитами, ищущими своих пращуров чуть ли не у древних греков. Не будем же мы уподобляться некоторым славянским братьям, обнаружившими себя соседями этрусков и прародителями клинописного письма, из чего самые интеллектуально смелые из них требовали сиюминутного забвения кириллицы и срочного перехода на ту самую, оставшуюся для музеев клинопись.

Этот взгляд для маргиналов во всех смыслах и отношениях. Но ведь очевидно непредвзятому исследователю русской истории, что она реально началась всего-то тысячу лет с небольшим назад. Эта историческая молодость нации должна сейчас по всему находиться на этапе перехода к зрелости, какому-то иному, более устойчивому состоянию. По-своему современная ситуация похожа на ту, древнюю, когда окончательно, с прекращением монгольского ига, определялось основное этническое ядро государства, и оно разными способами, особенными путями стало образовывать (кристаллизовать) ту удивительную страну, раскинувшуюся между Европой и Азией, одновременно включая их, эти громадные континенты и культуры, в самое себя на правах самозаконной и определенной своей части.

Все эти вдохи и выдохи очевидны по своей структурности. Вдох всегда сопряжен с какими-то катастрофическими, почти на грани существования государства, да и самого народа, условиями – смута конца XVI и начала XVII века, завершившаяся в итоге изгнанием польско-литовских интервентов из пределов России, хотя, казалось бы, куда уж дальше зайти – трон российский был под ними и сидели они в Кремле. Но нет, – все кончилось самым печальным образом для польского этноса, что продолжает ему аукаться вплоть до сегодняшнего дня[9].

Почему же Россия умудрялась подниматься из самых глубоких пропастей исторического падения, из самых катастрофических ситуаций, когда, казалось, и надежды уже не остается, и выдыхать своим новым историческим подъемом. Во всем этом наличествует определенного рода историческая метафизика, что, кстати, обнаруживается при рассмотрении истории и других народов, но мы будем, рассуждая о России, говорить немного о другом и при помощи других инструментов.

Уже середина века (семнадцатого) – это громадное территориальное приращение России на Севере, в Сибири, на Дальнем Востоке. Откуда, с чего бы, зачем это народу, который только-только пришел в себя от смертельного столкновения с врагом и возможной потери идентичности? По существу радением тогдашних русских людей и состоялась Россия в высоком (мировом) историческом смысле как субъект всемирной цивилизации. Пассионарность русского человека абсолютно не объяснима с точки зрения исторической силы страны, богатства внутреннего государства, крепости хозяйства и т. д. и т. п. Совсем было наоборот, – но двинулся русский человек на Восток и на Север и сформировал географическую Россию в основных своих размерах на долгие века[10].

Такое совпадение пассионарного движения в сторону покорения новых земель и приращения государства иными племенами, народностями, их землями, реками, другими владениями и столь продуманная внешняя политика не было случайным: внутри государства формируется некая идея особого предназначения (богоизбранности) самого русского народа и утверждение Москвы, как «третьего Рима» – последнего, после которого никакому другому духовному центру мира не быть. То есть сознание древнерусского человека внезапно переходит от известной архаики и примитивного представления о государстве, о самом себе как народе, об особом отношении к Церкви, к Богу – к историческим проекциям самого радикального смысла. Русь не только становится центром мировой истории (в представлении московского книжника), но уже и одновременно ее завершением именно в метафизическом смысле, так как выше и лучше уже ничего не будет («четвертому Риму не бывати»). Эта эсхатологическая и одновременно проективная метафизичность сознания русского человека формируется в сложном вареве русской истории XVI–XVII веков (а по существу, уже начиная с XV века). Этот процесс духовной и исторической самоидентификации идет почти без перерыва, включая в себя варварское и одновременно просвещенное правление Ивана Грозного (знаменитая библиотека царя), дела «тишайшего» Алексея Михайловича (отца Петра Великого), создававшего потихоньку книжную, духовную Русь, продвигая русских людей во все стороны, за исключением (пока что) юга, да и то, первые казачьи кордоны появляются и на этом направлении географического пространства России, начиная с конца XV века. Таким образом «тайна России», о которой говорят все кому не лень на протяжении последних 500 лет, начинает определяться еще в допетровскую эпоху.

* * *

Историческое дыхание России (этапы развития, становления, мужания) измеряются не меньше, чем веком. Хотя, как замечал Пушкин, ссылаясь на Карамзина – «мы взрослеем не столетиями, но десятилетиями». Он говорил все же о «нравственном взрослении», хотя отдавал себе отчет, что после Петра, и особенно в его девятнадцатый век, развитие России ускорилось многократно. Правда, он – гений, и находился в самом начале русского Возрождения, и критерии у него были совершенно отличные от всего, что было до этого. Каждое начало (в большей или меньшей временной протяженности) века в России начинается с катастрофы, смены прежней парадигмы развития. Причем это смена почти всего – уклада жизни, ведения хозяйства, привычного образа существования, бытового поведения и пр. и пр.

Это совпадает во многом с какой-то «внешней» историей для России, очередной войной, нашествием, защитой своих интересов; и, как правило, у России почти никогда не бывает (не было, скажем так) «проходных» войн, рутинных, вроде 30-летних или 100-летних на полях Европы, когда менялись короли, герцоги, и несколько поколений европейцев успевали умереть, а так называемая война все продолжалась[11].

Но для России почти любая война была войной на выживание, на отстаивание своего права на существование в качестве полноценного государства или – наоборот – существования в качестве вассального, подневольного субъекта. Заметим, между прочим, единственной страной на планете, которая одерживала победы в таких судьбоносных войнах была именно Россия. (Не считать же русско-японскую войну особо важной для России, или, к примеру, Крымскую компанию середины XIX века?)

Эта смена парадигмы, которая наступала в начале каждого века, обладает своей структурной крепостью – петровские реформы (XVIII век), победа над Наполеоном и внутренняя перестройка русского общества, приведшая к восстанию декабристов и в дальнейшем давшая основу для культурного Ренессанса России (XIX век), русские революции начала XX века, которые в итоге имели всемирный масштаб и создали новую историческую реальность.

Влияние событий прошлого века (главное из которых – революция 1917 года), в которых России пришлось принять участие в качестве одного из основных акторов, причем сразу на нескольких геополитических «площадках», особенно недооценены отечественной исторической и культурологической мыслью. От религиозного охаивания бесовского режима и либерального справедливого плача о миллионах погубленных невинных жизней – диапазон мнений крайне велик; при этом упускается из виду главное: что же было в виде СССР в цивилизационном смысле? Каким образом случилась на территории России мировая империя, схожая с величайшими империями древности, какие только существовали в истории человечества или какие планировались (Наполеоном и Гитлером, к примеру). Сразу же заметим, что замысел, идеал советской империи были совсем иными, чем французского и немецкого вождей. Другой вопрос, к а к конкретно это было реализовано в российских реалиях?

И главный пункт для сегодняшних соображений – ведь процесс еще не завершен, и это подспудно ощущают наиболее проницательные мыслители – как к этой истории относиться, как ее оценить. Трюизмы, вроде тех, что – Россия дала урок для человечества, куда идти не надо, уже не работают. Стоит посмотреть всего лишь на мировую реальность сейчас, в эту самую минуту, чтобы остановиться в раздумии – ну-ну, вот оно, наконец, наступило царство свободы и благоденствия для большинства жителей Африки, Ближнего Востока, Азии; да и совсем недавно в центре Европе прицельно метались бомбы по детским садам отнюдь не потому, что студент Гавриила Принцип выстрелил в престарелого эрцгерцога Франца Фердинанда.

Тот теоретический центр позитивной программы развития человечества в целом, какой был положен в основу России (СССР), никем не был предложен до нее и, вполне вероятно, не будет предложен в будущем. Ведь преодолевшая ужасы Гулага, построив одну из величайших экономик мира, создав замечательную культуру, Россия в очередной раз в своих поисках «молочных рек и кисельных берегов» вышла перед всем человечеством с просьбой рассмотреть и этот ее проект.

Он с каким-то упоением был растоптан всем прогрессивным человечеством – после чего мы имеем то, что имеем. И вопрос не в том, что Россия (СССР) была светочем цивилизации и христовым идеалом на земле, но есть несколько реальных вещей, какие она сумела из себя произвести и представить миру как «свое слово».

Это, во-первых, утопическая, но уникальная попытка построить общественные институты на базе не индивидуализма и голой практичности, но с учетом мнения большинства и с пониманием того – над чем билась вся мировая культура до тех пор, что породило христианство и все другие мировые религии, – что есть вещи много важнее, чем отдельно взятый человек. Нет, понятно, что он уникален, страшно важен и значителен сам по себе, но его эго и его персональность требует гомогенной гуманистической среды. А иначе… Иначе, торжество крайнего эгоизма и цинизма неизбежно приводит к появлению удушающей саму жизнь новой реальности, с безусловными признаками тоталитаризма.

И вот тут-то, оказывается, не надо всех трех столетий Возрождения, т а к ориентированный человек расчеловечивается очень быстро. Почти на третий год (примерно так, по срокам) реализации морали превосходства отдельного сверхчеловека или нации, или расы, обязательно появятся плохие и хорошие персоны, исключительные и неполноценные народы (культуры, религиозные и этические нормы также будут разделяться на правильные и неправильные) и будут расти, как грибы после дождя, всякого рода резервации и гетто для не отвечающих новым стандартам тотальной идеологии людей. В том числе и в геополитическом плане. В XX веке это закончилось появлением Освенцимов и Майданеков.

Россия доказала историческое право отстаивать свой утопический идеал, сформированный в том числе и в пределах советской цивилизации, победив во второй мировой войне, где все остальные народы, при всем уважении к их или прямым или мифическим заслугам, считают себя победителями Гитлера. Но – ментальными, витальными, по главной сути, победителями были мы – русские, Россия в целом со всем ее многоэтническим цветником, что явилось второй главнейшей заслугой России перед человечеством.

Да, заслугой, – на фоне уничтожения испанцами и португальцами целых цивилизаций Южной Америки; британцами вкупе с французами (носителями и ревнителями прав человека и всяческого просвещения) были доведены до животного состояния индейцы Северной Америки, согнанные в резервации и не считавшиеся собственно людьми; доставленные из Африки в Америку рабы и подлинно были на положении животных, а потом и сам африканский континент был весело окучен европейской цивилизацией с одной всего лишь целью – выкачке природных и биологических ресурсов. А великая западная цивилизация по главе с Хюбнером, Хайдеггером, лордом Расселом и другими замечательными людьми, составившими славу мировой цивилизации, ну, никак не реагировала на сегрегацию в Штатах, где невозможно было в автобусе на одних и тех же местах прокатиться белому и негру, а в Британии, этой великой матери демократии, не стеснялись писать на дверях паба – «собакам и ирландцам вход запрещен». А еще совсем недавно светоч демократии – Британия десятками тысяч уничтожала своих индийских рабов, расстреливая их из пушек. Ну и так далее, просвещенный читатель легко может найти и умножить примеры, обратясь к интернету. Конечно, все это обрисовано нами широкими мазками: были и протесты и порядочные люди западной культуры сохранили ее честь, сопротивляясь обыденной практике колониализма такого рода.

Часть этих преступлений против человечества совершалась именно тогда, когда в России полетел в космос первый спутник и объявлено было о скором наступлении коммунизма. То есть русская цивилизация того периода мыслила себя несколько в иных категориях и стремилась к реализации других идеалов. Лицемерность и краткая память западной ментальности такова, что многие из ее людей и не помнят, кто был победителем в последней мировой войне, инициатором воссоединения Германии и разрушения Берлинской стены. И кто, в итоге, отпустил на путь свободы народы, входившие в состав СССР?

Но главный мотив наших рассуждений связан с тем, что мы обнаруживаем чрезмерную длительность исторического развития русского народа (особость его «дыхания»). Ему нужно больше времени для принятия каких-то решений, он очень инертен, с неохотой снимается с нажитого места (в том числе и с исторического). С другой стороны, он отчего-то легко идет умирать за родную землю и делает это весьма и весьма спокойно, без пафоса, как сказали бы мы сегодня. Говоря же совсем серьезно, русское начало изначально себя реализовывало в первую очередь в творчестве, культуре. Считается, что зодчество, литература периода Киевской Руси были одними из самых развитых в Европе и вполне сравнимы с шедеврами предвозрожденческого искусства западной Европы.

Разделение России на княжеские уделы и всяческая их борьба за выживаемость в условиях татаро-монгольского ига, естественно, не способствовали дальнейшему развитию искусства. По сути, оно сконцентрировалось в трех своих направлениях – строительстве соборов, иконописи и летописном творчестве. Главным стала иконопись, которая в свою очередь составляла основное содержание внутреннего пространства храма.

Концентрация творчества в тех видах искусства, которые были, в первую очередь, сосредоточены на особом типе религиозной духовности не могло не повлиять на дальнейшее изменение ментального типа русского человека. Древняя Русь и древний русский человек, влекомые вслед за таким типом культуры, устремлялись в пространство, которое носило неконкретный в материальном отношении и бесконечный в духовном смысле характер.

Та культура, которая формировалось в период противостояния с Ордой и во время бесконечных княжеских междуусобиц, помимо своей особой духовности и отвлеченности была одновременно и способом коммуникации человека с реальностью. Каким же образом? Этому искусству нельзя было не доверять, оно было высшим и абсолютным началом для всякого православного русского человека. Оно было больше чем сама жизнь, которая может так быстро и немотивированно закончиться. Жизнь, кажется, берет вверх над этим искусством, но в итоге ему и проигрывает, потому что всякая жизнь святого ли, доблестного ли князя, тороватого купца, крестьянина сравнимы друг с другом, сопоставимы, они горизонтально соположены друг с другом. Вертикаль же русского искусства, прежде всего храмового и иконописи была настолько бесконечна и недосягаема для человека, что ничто с этим несравнимо. Рублевская Троица есть одновременно и конкретная икона, и воплощение канона религиозный догмы, его высшая реализация, что проявляется в каждом повороте тела ангелов; она есть любовь, которая дышит в каждой ее части, и наконец, она есть беспредельная и незавершаемая красота, которую и нечего сравнивать с чем-то в реальной жизни.

Такое искусство и такое его понимание есть, безусловно, то воплощение спасения и искупления жизни каждого человека (как бы грешен он ни был), с которым сталкивался православный русский человек, всякий раз посещая храм и наблюдая и молясь на любую из икон.

* * *

В середине этого векового вдоха – выдоха (понятно, что каждый из конкретных веков может быть больше, меньше, суть не в этом) происходит выплеск накопленной энергии. В это время этническое целое усиленно развивается – формирует законы, правила, совершает реформы и преобразования, тогда же растет культура, происходит приращение территории, может быть, не столь значительное, как в предыдущий период, но так или иначе заметное для окружающего мира и меняющее баланс мировых интересов в том или ином регионе. Так, освоение Россией громадного ареала Центральной Азии и Северного Кавказа, какой впоследствии был так бездарно растрачен в период выдоха поздней советской элитой, до сих пор является ключевым фактором для большинства живущих там этносов.

Единственная советская попытка, совершаемая на изломе, на снижении энергии – поход в Афганистан, естественным образом закончился неудачей. Но в центральном своем отрезке этой воображаемой исторической волны, набегающей на берег мировой цивилизации, эта пассионарная пульсация России приносит фантастические результаты – от побед в кровавых войнах до отправления человека в космос и создания суперимперии в самом прямом и недвусмысленном виде.

Самые страшные исторические события происходят к концу цикла, когда «выдыхается» последняя энергия, накопленная за век, и государство, этот этнический организм, становится неспособным к позитивной деятельности и не может сопротивляться негативным тенденциям окружающей мировой цивилизационной среды и попадает на слом даже под самыми слабыми ударами. Ударами, на которые в период своего расцвета она не обратила бы никакого внимания или, лениво шевельнувшись частью своей громады, решила любую из возникающих проблем.

Как управляла Россия после победы над Наполеоном всей Европой до французской революции 1848 года? – «Ни одна пушка не могла выстрелить без ведома Петербурга». А русские революции 1917 года происходили в России (при всей усталости народа от войны, которой и не должно было бы быть, если бы Россия была «здорова») по шутейным сценариям, усилиями паяцев и клоунов, шайки бандитов, которые брали лишь то, что само валялось под ногами, причем это касается и февральской и октябрьской революций.

Накопленные противоречия в России между дворянством (высшим классом) и крестьянством, о которых 100 с лишним лет говорила русская литература, при отсутствии явно выраженной буржуазии, могли быть решены 2–3 годами умного правления, типа столыпинского. Решение вопроса о земле и собственности, внесение и утверждение идеи конституционной монархии привели бы к тому, что и посейчас в России формально правили Романовы подобно их британским родственникам.

[309–320]

2.2. Советский период

Прямой ответ на прямой вопрос – а была ли неизбежна русская революция? – заключается в следующем утверждении: безусловно, Да. У России не было больше времени для торможения в цивилизационном смысле.

Что было бы, если Россия смогла пойти по пути классической буржуазно-демократической революции? Проекция назад, в прошлое говорит о том, что не было реальной политической силы, которая могла бы возглавить и определить «нормальные» по европейским меркам формы этого процесса. Так что этот вариант также был «закрыт» для России.

Но была ли потребность в произведении революционных действий, особенно во время гражданской войны, в духовном смысле, внутренняя? Это центральный вопрос наших размышлений. По существу Россия была страной, в которой громадное количество ее населения было выключено не только из социальной жизни, но из культурной и цивилизационной (в широком смысле) также. В книге В. Г. Арсланова «Третий путь» Андрея Платонова» – этой стороне русской революции уделяется немало места.

Ссылаясь на малоизвестные работы гениального русского художника А. Пластова – портреты крестьянских детей 30–50-х годов, то есть уже периода победившей революции, он пишет о ярко видимой и проявленной на этих изображениях «жажде новой жизни», которая в целом открывалась в людях, особенно в молодом поколении, как нечто совершенно неизвестное прежней русской действительности. Он выразительно пишет: «Ужасы были, трагедия была, но потому и трагедия, а не мусорная яма, что на лицах этих деревенских детей мы видим ту же жажду знания и истины, что переполняла ифлийцев… и которая, может быть, свойственна только людям, преисполненных великих сил созидательной жизни. Таково историческое завоевание России в XX в., и его Мих. Лифшиц (выдающийся мыслитель, учитель Арсланова, на идеи которого он во многом опирается, – Е. К.) считал своим долгом защищать от клеветы и падения в бездонную пропасть, защищать хотя бы морально, если нельзя практически. Вот что вместе с Лифшицем – и совершенно независимо от него – понимал простой человек, на плечах которого все держалось. Благодаря Ивану Денисовичу и Василию Теркину удалось поднять, а не опустить планку духовной жизни в XX в., несмотря на все ужасы, провалы и поражения»[12].

Нельзя не согласиться с этими словами и – главное – с самим подходом к пониманию того, что русская революция, повлекшая за собой катастрофические последствия для содержания и многих практических сторон жизни народа и государства, в определенном смысле (культурно-цивилизационном прежде всего) была и спасением. Она пробудила к жизни такой объем пассионарной материи нации, какой до сих пор питает развитие России. Это происходило как раз за счет включения в состав жизни представителей самых низших слоев общества, которых прямо толкали в созидательность и творчество, образование и культуру, хотя их родители и предки не имели ни малейшего представления об этих сферах бытия. Это насильственное, по существу, вдвижение сотен тысяч людей в иное пространство жизни и социальной действительности, на самом деле не имело прецедента в истории человечества. Это, как будто древнеегипетские рабы, строители пирамид и дворцов фараонов, были напрямую допущены к сокровищницам знаний жрецов и магов. Переворот во всей человеческой породе был произведен грандиозный. Он, кстати, во многом компенсировал прямое уничтожение, отъезд в эмиграцию огромного количества выдающихся русских талантов.

Если посмотреть на происхождение русских гениев в самолетостроении, в физике, математике, других науках и инженерии, в военной отрасли, в литературе и искусстве, в конце концов, то, за малым исключением, все они были представителями тех самых «униженных и оскорбленных» социальных низов, по которым плакала искренними слезами русская литература.

Этот рост, пробуждение пассионариев происходило из тех глубин русского народа, которые столетиями копили эту пассионарность в себе, не зная, что это такое и как этим воспользоваться. Никакая эволюционная линия развития социума не смогла бы таким – варварским, но эффективным – способом вспрыснуть в организм государства столько свежих мозгов, фантазии, творческого начала. Был прорублен напрямую доступ к потаенному миру русского народа, который чуяли и на который молились все русские гении, но никак не могли понять, как до него добраться и заставить работать. Русская революция, тем самым, начинала воспроизводить ту материю, какую Россия ранее даже не пыталась оформить и определить в качестве некой площадки, основы для дальнейшего развития этноса в целом, независимо от формы государственного устройства.

Все это и создает картину того подлинного, не приукрашенного никакими преувеличениями или преуменьшениями, трагизма русской революции, когда сотни тысяч людей посылались на смерть, в лагеря, но одновременно давались щедрой рукой нищему, голодному, но пробудившемуся народу перспективы жизни в ее практическом, а также метафизическом смыслах.

В. Арсланов замечает, что это «странное, невозможное просветление (так он обозначает прорыв к творчеству громадных масс людей из народа – Е. К.) мы не имеем права выкинуть из истории России, истории человечества»[13]. С этим нельзя не согласиться.

* * *

Практически замолченное и властями, и академическими институтами 100-летие русской революции в 2017 году говорит об очень многом. Мы еще не готовы как народ, как культура, осознать последствия революции во всем богатстве ее достижений, поражений и реальных противоречий. Некие прозвучавшие отговорки от тех, кто обязан был подумать о таком интеллектуальном действе, как осмысление и размышление над итогами (промежуточными, конечно) русской революции, смешны еще и по следующей причине. Русская революция 1917 года при всем изменившемся к ней отношении в настоящее время («Какую Россию мы потеряли?») окончательно ввела Россию в разряд подлинно мировых держав (цивилизаций), которые формируют именно что мировую повестку дня.

Если вообразить себе отсутствие советского периода в истории России, то из этого вовсе не следует, что сейчас в своем полуразрушенном состоянии Россия обладала бы ядерным оружием глобального толка. Это все советское наследие. Рассуждения о том, что все это было бы, сохранись Россия прежней – конституционной монархией, парламентской республикой и пр. носят условный характер.

Рассуждения ряда исследователей, что революция была исторической ошибкой, удавшейся авантюрой, переворотом, совершенным на деньги иностранного государства, что она нарушила естественные эволюционные законы развития России как государства, носят ничтожный характер. В своей совокупности они ясно свидетельствуют, что современная историческая мысль в целом (за исключением небольшого числа мыслителей, на которых мы ссылаемся в своей книге и чьи идеи с благодарностью приводим как правильные) боится откровенно и непредвзято взглянуть в лицо промежуточным итогам русской революции.

Именно что «промежуточным», поскольку такое глобальное событие как русская революция не только поменяло ход мировой истории самым радикальным (то есть очень быстрым) способом, но и изменило парадигму развития России. Этот второй аспект нам кажется значительно более существенным, чем первый.

В конце концов, развитие мировой цивилизации в XX веке, так или иначе, изменило бы политическую карту мира, произошел бы и антиколониальный слом, и появились бы многочисленные новые государства; русская революции была дополнительным катализатором этих процессов. Но вот что особенно важно: изменив вектор своей истории, Россия предложила миру совершенно новый проект социального и общецивилизационного развития.

При всех тех искривлениях, ошибках, трагедиях и преступлениях, какие мы наблюдаем в исторической жизни России XX века, одного точно нельзя отрицать – это была попытка (с учетом всего, о чем сказано чуть выше) изменения цивилизационного кода всего человечества.

Наконец, сама Россия после прожитого под «советской звездой» века своего бытия впервые выступила на мировой арене в качестве страны, которая не повторяет «зады» других цивилизаций и культур, не просто учится у них, стремится им подражать, а создала исключительно свое, неповторимое в историческом отношении. А потом необходимо помнить, что цикл еще не закончен, нельзя ответственно заявлять, что идеи, какие существенной своей частью легли в основание русской революции, полностью исчерпаны для мира.

Мы, конечно, говорим о некой идеальной стороне этих построений, которые связаны с более разумным отношением к индивидуальной стороне жизни человека, к декларируемым ценностям разных культур и народов, представлениям о том, что возможны межнациональный диалог и межцивилизационное сотрудничество, опираясь на опыт второй мировой войны, в которой СССР сыграл ключевую роль. Без сформировавшегося разряда новых (советских) людей, родившихся в России сразу после революции и выросших первым поколением людей, представлявших совершенно иным образом свою и общую жизнь, европейская (а может быть и мировая) цивилизация в определенном отношении была бы обречена. По крайней мере, молниеносность, с которой европейские народы складывали по существу оружие перед Гитлером, была удручающей и трагически бесперспективной. Оставалась одна Англия в условиях осажденной крепости, да США, которые долго раздумывали, когда, зачем и на каких условиях ей ввязываться в эту мировую войну с Германией (Япония здесь стоит особняком).

Без того поколения новых людей, воспитанных в душе предельного, почти античного самопожертвования во имя сохранения общего блага, государства и защиты родной земли, не было бы победы в войне. Но не только это – по существу, глобально, они остановили холокост как новое египетское избиение целых народов, виновными перед нацистской идеологией только лишь по факту своей принадлежности к конкретным этносам. Нелишне вспомнить – как это следует из опубликованных «застольных бесед» Гитлера со своими соратниками, что такая же участь тотального истребления была уготована многим народам Европы, и не только евреям и цыганам. На подобное уничтожение с частичным превращением оставшейся части этих наций в рабов были обречены балтийские народы, славяне.

В. Арсланов вполне убедительно об этом пишет: «Страшная монархия (сталинская – имеется в виду – Е. К.) с массовыми азиатскими жертвоприношениями выросла на почве социализма – и только благодаря ему, преждевременному и странному социализму, мы победили, без него было бы какое-то либерально-криминальное гниение, и Россия пала бы под ударами Гитлера, как и вся Европа. Чему же должна быть благодарна Европа – монархии или социализму?.. Это была жертва, принесенная нашим социалистическим подъемом, жертва, уничтожившая социализм самым позорным образом. Этой дорогой действительно ходить не надо, она смертельно опасна для самоуправления народа»[14].

* * *

Русская революция стала принципиальным водоразделом между «большими» эпохами существования человечества. Скорее всего, именно после нее приобрело конкретное значение выражение – всемирное человечество. Сопоставления русской революции с какими-то другими ключевыми событиями мировой истории все, как одно, хромают.

Пометим пунктирно только некоторые утопические задачи русской революции, которые во многом спонтанно формулировались в процессе ее осуществления: создание государства социальной справедливости, изменение форм собственности, неотчуждение человека от продуктов своего труда, исправление человеческой природы, определение новых моральных оснований жизни, набор позитивных идей и идеалов о сущности человеческой жизни, ее перспективах и многое-многое другое. Перечисление может занять не одну страницу, будучи представлено в странном смешении прямой утопии, философской фантазии и реальных быстрых процессов по почти одномоментному преобразованию общества неграмотных людей в образованных, подготовленных к практической деятельности специалистов. Это не могло не воздействовать на другие народы и культуры.

[456–461]

3. Цивилизация

Определение цивилизации. К феноменологии цивилизации. Христианство и мировые цивилизации нового типа. О некоторых аспектах формирования западной цивилизации. О. Шпенглер как идеолог «заката Европы» и провозвестник кризиса западной цивилизации. «Гравитационность» и «пульсирование» цивилизаций. «Малые» этносы в составе больших культур и цивилизаций: правила эволюции.

Самые развитые цивилизации древности – Древний Египет, Древняя Греция, Рим, достигая высших уровней удобства для ежедневной жизни человека, тем не менее, не становились примером для окружающих их племен и народов (варваров, как они считали). И эти варвары, сокрушили в итоге их империи и царства, вовсе не стремясь к перенятию изобретений, культурных достижений или к простому подражанию несравненно более совершенному и удобному для человека образу жизни.

Стало быть, в самой технической составляющей человеческого прогресса не кроется особая привлекательность для других народов и государств, помимо тех, кто создал именно эту, свою цивилизацию, подходящую именно для них и готовящихся всяческим образом ее отстаивать. Совокупность общих, соединяющих этнос, идей и новых ментальных (просто других, подходящих для данного сообщества людей наилучшим образом) сущностей и предопределяет и отказ от прежних общецивилизационных достижений, и от следования им в каком-то практическом отношении.

Часто бывает так, что вера, совокупность убеждений побеждает тот самый рационализм, какой воплотился в техническое совершенство жизни другого государства или региона, их людей. Потребность в прогрессе иного рода зовет людей на сокрушение старых порядков, так как, помимо их воли, исходный материал развития человечества заключен в совокупности идеальных представлений о том, как все должно быть устроено. И никакая прежняя форма жизнесуществования, пусть даже самая совершенная и комфортная, не может их удовлетворить, так как перед ними маячит, видится модель другого общества, другой цивилизации, в которой высшей целью будут выступать не комфорт и бытовые удобства, но достижение благости, счастья, истины, правды бытия, нирваны (и т. д. и т. п.) и всего того, что привычно относится на разряду утопического мышления.

[30–31]

Однако остается нерешенным важный вопрос о критериях выделения и теоретического определения особенностей тех или иных типов, видов (подвидов) цивилизаций. Для автора данной работы очевидно, что внешние признаки, связанные с уровнем потребления, развитием техники и увеличения комфортности бытового существования, даже в совокупности с развитым гражданским обществом, с достижениями в области культуры, морали и т. д. не являются критически существенными для выделения онтологических черт каждой из цивилизаций.

Каждая из осуществившихся в истории человечества цивилизаций – в случае нашего интереса, это два величайших примера: русский и западный типы цивилизаций – возникали и развивались, исходя из некоего идеального целеполагания, какое ранее было неизвестно прежним обществам. В основе каждой из состоявшихся цивилизаций лежит набор исходных идей и идеалов, причем на очередном историческом этапе для каждой из цивилизаций, развивавшихся конкретно-исторически, этот набор будет индивидуальным и учитывающим предшествующий цивилизационный опыт, как правило, ближайших цивилизационных соседей.

Эти, прежде всего, идеи и идеалы, находящиеся в разных цивилизационных примерах в разных формах, выражаются к тому же через особое индивидуализированное содержание. Укажем на некоторые способы и структуры выражения этих идей и идеалов – это особый тип ментальности, развитые культура и наука, наличие человеческой элиты и особый дух ее пассионарности, не удовлетворяющийся текущей повседневностью, но стремящийся преобразить, изменить окружающий материальный мир, создать нечто новое, достичь более высокого уровня развития человеческого общества и др.

Мало того, что цивилизация порождается посредством идей устроения общества и государственного организма (какого бы уровня примитивности или сложности эти идеи не были), она требует и иных, чем прежде, моральных оценок, системы правосудия, соответствующих этим идеям человека (скажем, представления о личных свободах и перспективах индивидуума западной цивилизации, какие исторически меняются от Древности через зарождение христианства и период Возрождения к современности), но всегда это осмысляется и совершается (строится, создается) с учетом оптимальности развития социума, его интересов, его устойчивости (как идеал).

Все, что происходит в дальнейшем, в процессе выстраивания того образования, какое в дальнейшем получит гордое имя той или иной цивилизации, сопровождается громадным количеством ошибок, заблуждений, попадания в тупики, из которых, кажется, нет выхода, наконец, сопровождается и преступлениями, какие выглядят чуть ли как неизбежность в процессе строительства цивилизации, так как ни одна из великих цивилизаций не обошлась без войн (как справедливых, так и не очень), без использования механизма подавления других народов и стран.

Этапы становления той цивилизации, какую мы сейчас называем западной, носят последовательный и взаимосогласованный характер. Первый период идеологического оформления основ будущей цивилизации проходит в период Возрождения (осуществлявшегося в разных уголках Европы с разной скоростью и с разными результатами), создавшего так называемую антропную базу – не только фактически видоизмененного человека, готового к географическим открытиям по всему свету, к активной экономической деятельности, продуцирующего богатую и разнообразную культуру, которая определяет развитие наук и сложных гуманитарных областей знания – философии и религиозной метафизики, уже не догматического толка, прежде всего. Европейские общества становятся и более сложными по своему человеческому содержанию, и более богатыми, так как начинают пользоваться плодами колониального покорения стран на других континентах. Они, отрываясь от религиозной догматики, становятся более интеллектуально независимыми, что позволяет создать целый ряд учений о новых аспектах гуманизма (присутствие человеческого начала в обществе и жизни вообще), о трансформации общества, о природе власти и необходимости ее усовершенствования, о возможных идеальных типах социума (что сейчас мы называем социальными утопиями).

Этот рывок вперед, изменивший структуру общества и его культуры в самом широком плане, закономерно приводит к явлениям трансформации религиозных воззрений и внутреннего освобождения человека, – и в этом отношении громадное значение Реформации. Связанное с развитием книгопечатания и хождения в обществе доступных печатных текстов ускоряет процесс рефлексии общества над собственной природой и перспективами его развития. На этой базе появляются новые учения и философские взгляды, какие в концентрированном виде выразились в деятельности, к примеру, французских просветителей, приведших Францию, а в широком смысле – весь западный мир, не только к Великой Французской революции, но к смене всей цивилизационной парадигмы, какая, правда, не понималось как цивилизационная именно тогда.

Известного рода ментальная и культурная изоморфность французского и других западноевропейских обществ (какие, заметим, были в то время не так национально отделены друг от друга, как впоследствии, и во многом общеевропейский этнический котел продолжал действовать в этот период – XVII–XVIII века, несмотря на войны и разного рода противоречия между европейскими странами), привела не просто к широкому распространению идей Просвещения («Свобода, Равенство и Братство»), но и к их одинаковому пониманию в социально разных слоях общества.

[32–34]

Таким образом, становится очевидным, что становление и дальнейшее развитие великих цивилизаций прошлого связано с некими трансцендентными категориями национальной жизни, какая не довольствуется теми или иными практическими задачами по решению насущных нужд существования, но претендует на значительно большее – на фундаментальное изменение природы общества прежде всего, что тянет за собой целую цепь других трансформаций – от религиозных воззрений, от изменений в экономике до смены культурной (опять-таки в широком смысле, включающем в себя и научные воззрения, и философские новации) и антропологической (связанной с изменением психологии и самосознания человека) парадигм.

Этот процесс зарождения новой – и великой – западной цивилизации по-своему повторял то, что было в древности. Собственно, таким же образом не на руинах, но на самом пике могущества Римской цивилизации возникает прообраз другой культуры (цивилизации) – христианской, какая использует слабые и невнятные на первый взгляд идеальные суждения самого отвлеченного рода и при этом не связанные, как казалось в Риме, с практической жизнью человека.

Но набор крайне слабых с точки зрения классического римского дискурса представлений о новом внутреннем человеке, о его предназначении духовного плана, об иных формах морали и необходимого поведения (для спасения собственной жизни в религиозно-нравственном смысле) – на фоне развитой и сильной культуры мировой империи, прошедшей в своих поисках оптимальных форм социального устройства через Республику и узурпацию власти – казался не просто нежизнеспособным, но вообще не имеющим никаких шансов на более-менее длительное бытование в пределах ойкумены римского государства.

Но изменение произошло, слабое стало сильным, униженное стало торжествовать в культуре и жизни общества – и все то, что казалось в первые века христианской веры обреченным на гибель, легло в основание великих культур и новых империй. А дальше в истории Запада понадобится следующая ментальная (и цивилизационная, конечно) революция, какая сменит уходящий христианский тренд новыми представлениями об истинной Свободе, Равенстве и Братстве уже наступившей эпохи Просвещения.

[34–35]

Внешняя, как теперь выясняется, успешность эволюции западной цивилизации в конце XX и начале XXI века (становление Большой Европы), понимание того, что глобальность человечества – не утопия и что именно Запад возглавляет процессы в этом направлении, привели к тому, что ее вождями стали ускоряться некоторые процессы. Так случилось, что в основном они были связаны с усилением материального, потребительского начала как краеугольного камня, легшего на место раздробленного и выкинутого за ненадобностью «камня Петра», на котором возвышалась христианская церковь.

Это стало ловушкой современной западной – в первую очередь – цивилизации. Не совершенствование социальных структур (они считались почти что совершенными, особенно в Америке), ни изменение положения людей в социально разделенном обществе, где низы не имеют необходимости в бунте или возмущении только по причине того, что с «барского стола» в виде государственных субсидий и всякого рода социальных выплат поступают средства, достаточные для скромного существования, ни тяга к максимальному расширению просвещенческих культурных ценностей по всей вертикали общества – ничто не казалось необходимым для изменения этого устоявшегося, победившего в войне цивилизаций (имея в виду СССР) и поэтому торжествующего общества.

Правда, неприятными моментами для самочувствия данного типа цивилизации выступал ряд моментов – то в виде вымирающей и деградировавшей Африки, на существование которой Запад закрыл глаза, то странная по характеру своего возникновения волна исламского экстремизма и ее движение в сторону западного общества с открыто декларируемой целью покорить его и взять реванш, якобы, за века социального и культурно-религиозного унижения. Наконец, совершенно Западом был просмотрен и проигнорирован феномен китайской цивилизации, которая не за тысячи, не за сотни, а за десятки лет вдруг достигла уровня технологического развития, сравнимого с достижениями Запада и ясно заявила о своих претензиях на мировое лидерство.

Да и непонятное для западного мира возрождение России, трудное, осложненное метаниями между автаркическими процессами, единственно необходимыми ей на этом этапе собирания своих сил после разгрома в холодной войне, и желанием прислониться к западной модели развития, невзирая на явно наблюдаемые признаки ее разложения и упадка, – путает карты прежнего расклада глобального мирового порядка.

Наблюдается и близость Запада и России в достаточно определенных областях. Все революции, какие Россия переживает на рубеже веков (всякий раз, начиная с XVII века), в основном подпитывались и инспирировались духовными проекциями Запада. Россия увлекалась ими до умопомрачения, до безотчетности и следовала далеко за те пределы, какие определяла та или иная полюбившаяся западная концепция и какие сам Запад не рисковал переходить, в лучшем случае только нащупывая пути ее осуществления и пробуя какие-то отдельные ее элементы.

Но когда Россия в эти рубежные периоды исторически поднималась, проламывая путь через все мыслимые и немыслимые преграды, и совершала свой поход в неведомые для всего человечества дали и возвращалась обескровленная, униженная этой своей попыткой, Запад тут же пользовался опытом, полученным его восточным соседом, и совершенствовал свои социальные механизмы. Восприятие коммунистической революции в России Западом – история именно об этом.

Но и для России такие походы, что в петровскую эпоху, что в период наполеоновских войн, что в XX веке, не проходили даром, зря, что ли, она приобретала опыт управления историей, причем не только своей собственной, но и значительного числа народов и государств, находившихся на ее периферии.

Метафизически (но и в известной степени – исторически) это была площадка соревнования со всеми известными типами цивилизации, но прежде всего западной. Это всякий раз была попытка управления временем и пространством в пределах российского государства, желание сделать их более гомогенными, однородными. Мы опять-таки обязаны вспомнить «счастливое детство» европейской цивилизации – античность, которая достигла такого рода онтологической прозрачности и структурированности времени и пространства, что породила удивительный тип культуры с ее выдающимися антропоморфными началами, какие мгновенно сделали ее, эту культуру, зрелой и совершенной по целям и результатам. Присутствие в этом процессе «внутреннего человека», проявившегося с момента утверждения идеологии христианства, только спутывало всю картину, затемняла ее, что и происходило, начиная с периода эллинизма, когда ростки персонализма, сочетающегося с христианским вероучением, отторгали и саму античную культуру и ее ориентированность на пластическую материальность.

[49–51]

Феноменологичность сегодняшнего состояния всемирного человечества более чем очевидна: незримые нити, скрепляющие его вай-фаем, телевизионными и радиоволнами, бесчисленными самолетными путями, опутавшими человека по всем направлениям, многочисленными судами, бороздящими мировой океан, а сам человек в этом водном просторе, когда-то представлявшимся взору изумленных первопроходцев непостижимой, необъятной величиной, чувствует себя совершенно свободно, ведомый незримой, но точной космической навигацией, – все это перечисленное и многое другое создает ощущение материального единства мира. Но уже загажены десятки тысяч квадратных километров этого бескрайнего океана рукотворными островами, созданными из разнообразного человеческого мусора; выбросы в атмосферу всякого рода дымов от непрерывных производств закрывают в некоторых городах солнце; громадные машины, создающие гигантские карьеры и проникающие все дальше в глубь земли, ничего не щадят на своем пути; изрыто как сотами многочисленными шахтами подземное пространство, – да что там земля – весь ближний космос донельзя замусорен обломками прежних летательных аппаратов и другим рукотворным космическим хламом. Глобальность налицо, она очевидна. В равной степени как в Сибири, так и дельте Амазонки уничтожаются казавшиеся бесконечными леса, и скоро планета перестанет поглощать углекислый газ, а пустыни и следующие за ними засухи будут проклятием человека. Тают ледники Гренландии и Арктики, и вскоре отвоеванное у моря прибрежное пространство многих стран опять уйдет под воду. В то же самое время сотни миллионов людей находятся в ситуации голодной смерти и количество умирающих африканских детей не вызывает оторопи только потому, что об этом почти не говорят.

Вместе с тем по всему земному шару проходят линии межэтнического и межцивилизационного напряжения, постоянно идут разного рода войны, совершенно обыденно высоколобые эксперты обсуждают сценарии опять-таки глобальной – ядерной войны. И это наследники Платона, Шекспира, Сервантеса, Монтеня, Канта, Гете, Достоевского, всех прежних гениев человечества?[15]

Каждая из культур мировой цивилизации по-своему изживает этот кризис своей идентичности по главному ее аспекту – умению приспособиться к меняющемуся миру, рассчитывая все же выжить и сохранить остатки своей истинной цивилизационности.

Зависимость современного человека, несущего в себе по-своему избыточный запас информации в виде культурных инстинктов, научных представлений, потребностей в не-биологическом проживании своей жизни, – от некой космической или другой жизненной случайности неконтролируемого рода не может не впечатлять масштабом уязвимости человека перед силами природы. Той природы, какую он все время пытался освоить, покорить и победить (собственно, человек в это и уверовал), но каковая своим легким движением сокрушает все притязания человека на звание ее «царя» и повелителя.

«Триумфы» и «ямы» цивилизаций, о которых писал Шпенглер, носят не просто метафизически отстраненный характер устроения неким всемирным духом испытания существованию человека, при этом проверяя его на сопротивляемость среде и на истинные масштабы его прометейства (то есть реального противостояния слепой, казалось бы, силе природы). Но помещая человека и созданные им структуры (общество, культуру, цивилизацию) в условия крайней выживаемости, что практически не позволяет разглядеть за всеми этими перипетиями какие-то отчетливые закономерности и правила, этот неизвестный нам «регулятор» все время проверяет homo sapiens на его адекватность. Вопросы, какие тяготили Канта, Гегеля, Шпенглера, стоят и перед нами: зачем, кто управляет человеческой природой и историей? Во имя чего совершались и совершаются невиданные подвиги художества и нравственной самоотверженности? Неужто, это все просто-напросто чей-то эксперимент, испытывающий какую-то разновидность пред-разумной жизни на способность к совершенствованию и развитию? Пока нечего ответить на эти размышления. Но будем разбираться в них дальше.

[69–71]

3.1. Сопоставление русской и западной цивилизации

Это принципиальный момент всего повествования в нашей книге, так как герменевтические наблюдения над особенностями становления и развития русской цивилизации, ее современного состояния мало чего стоят, если не найти ту точку опоры, момент отталкивания, который позволит сформулировать существенные черты отечественной культуры, русского менталитета, всю специфику русского на фоне мировой истории в универсальном плане, а не обособленном, «местечковом».

Прожитая европейской цивилизацией история была богатой и сложной по своему содержанию. Помимо того, что, так или иначе, она обладает определенного рода «вертикальным» единством, представляя собой именно е в р о п е й с к у ю цивилизацию, она радикальным образом во многих случаях повлияла на соседние культуры (цивилизации). Современный исследователь справедливо замечает, что «культура Западной Европы послеримского времени, которую мы с полным основанием называем европейской цивилизацией, при всем том, что во многих отношениях она «новая», т. е. формирующуюся только после Великого переселения народов, является уже третьей по счету цивилизацией на этом континенте <…> Поздняя (ее – Е. К.) фаза – это уже то, что мы хорошо знаем: Древняя Греция, Римская империя, их города-колонии по всему средиземноморскому и черноморскому побережьям, кельтская цивилизация в западной и центральной части Европы, ее постепенное включение в мир римской культуры, а затем включение в него и всех южных и западных германцев. И, наконец, крушение этого мира и становление на его обломках средневековой европейской цивилизации. Но именно – на его обломках, а не на «пустом месте»![16]

Вместе с тем отметим – ниже мы коснемся общей концептуальной линии процитированного исследования – а мы не согласны с нею в полном объеме: у авторов возникает соблазн обозначить площадку, на которой создавалась «русская цивилизация» как совершенно «пустую», что совершенно не так.

С русской цивилизацией состоялась иная история становления, чем, собственно, с европейской. Она всегда строилась на основании определенного притяжения-отталкивания. Европа (будем употреблять дальше это обобщенное определение, не пускаясь в терминологические уточнения, имея в виду весь контекст «западности» в том типе цивилизации, который сформировался на просторах собственно западной и центральной Европы) обладала в силу своего генезиса большей определенностью и самодостаточностью, несмотря, к слову сказать, на известное воздействие исламской цивилизации в самом начале средних веков (пример Испании). Отдаленное и приглушенное воздействие Запада ощущается на Юге и Востоке Европе, что также формирует для этносов, населяющих эти ареалы, проблемные ситуации «притяжения-отталкивания», причем у каждого из народов это проявляется с учетом национальной специфики, как, к примеру у южных славян, также ощутивших мощное воздействие исламской цивилизации, пусть даже в худших формах государственного порабощения и ущемления собственной культуры.

Но положение Руси (России) по отношению к Западу – это парадигма «любви-ненависти». Хотя, заметим мимоходом, что по большому счету, возникает немалое количество вопросов к развитию средневековой Европы, как мы отмечали, на базе предшествующих великих цивилизаций. Вплоть до начала Возрождения остатки античной культуры, как мы знаем, в известной степени с остервенением уничтожались в рамках утвердившейся идеологии неразвернутого, примитивного варианта западного христианства, которое было чуждо всяческому гуманизму, который мог проникать через наследие античности в искусство, ментальность, философские представления именно что «темных веков» средневековой Европы. Так что не стоит в цивилизационном плане преувеличивать воздействие на нее античности, как будто оно было непрерывным и постоянно подпитывающим «новую» европейскую культуру. Вовсе нет. Несмотря на то, что целый ряд сочинений античности был взят церковью в качестве интеллектуальной и догматической опоры своей теологической доктрины (имеется в виду использование трудов великих философов античности Аристотеля и Платона прежде всего), но в целом торжество нового типа религиозных идеологем в средневековой Европе принесло реальную гибель многочисленным памятникам античной культуры и письменности, добравшихся к этому времени в «темную», пока что, Европу.

Русская цивилизация создавалась вовсе не на «пустом», как это можно вообразить, читая некоторые труды историков и культурологов, месте. Но такого рода восприятие возникает в определенном смысле при использовании некоего архаического позитивистского понимания всякого рода исторических и культурных процессов. Этакая вариация «прогрессистского» направления в научной методологии, когда представление о развитии любого явления социальной, культурной и иной практической и духовной деятельности человека идет как бы по возвышающейся «спирали» (хорошо известная марксистская формула). И основной смысловой элемент в нем тот, что лучшее сменяет хорошее, а впереди всенепременно маячит «сияющий град на холме».

Достаточно примеров, особенно из последнего столетия, когда такой «прогрессизм» заканчивался очередной мировой бойней и расчеловечиванием человека. Поэтому, конечно, недостаточно глядеть на исходные народно-культурные и мифологические представления племен, которые населяли территорию сегодняшней «маточной», центральной России, чтобы доказать ее право на самостоятельную оригинальную форму цивилизации, в которой она окончательно предстала перед миром, начиная с XIX века. Вопрос не в фольклоре и не в домифологических реконструированных идеальных построениях предков восточных славян (достаточно указать на явную этническую молодость русского народа, хотя явления определенного надлома, по терминологии Л. Гумилева, мы сегодня наблюдаем), а в том, что основной элемент развития своей древней культуры – православное христианство, был воспринят Русью напрямую от восточной Римской империи – Византии.

Утверждение, что на территории современной России (древней Руси) не было предшествующих развитых и богатых культурно цивилизаций очевидно, и не может быть оспорено. Но наличие предшественников до тебя в территориальном, пространственно-временном смысле менее важно, нежели возможность оказаться духовным наследником предшествующих достижений культуры, хотя бы расположенной и вне ареала обитания данного этноса.

Древний Рим, преклоняясь перед культурой, искусством, философией своих предшественников по классическому эллинистическому миру и подчиненными колониями в период эллинизма, не выступил продолжателем великой древнегреческой культурной традиции. Она, поэтому, в известном смысле и прерывается, исходя из того, что Древний Рим выполнял другую, нежели Древняя Греция, миссию – он цивилизовывал европейской ойкумену – технологически, в области градостроения, создания прообразов современных городов, через строительство дорог и разнообразной инфраструктуры, выражаясь современно, через унификацию общественной жизни («римское право»), создавая начала политической жизни в современном понимании.

Самым важным вопросом в развитии русской цивилизации является вопрос о ее становлении. Причем для истории России важнее всего не тот период, который исторически ближе к нашему времени и поэтому может быть подвергнут исследованию при помощи значительного числа разнообразных источников, а тот, который можно описать лишь приблизительно, моделируя более или менее достоверную картину того, как все происходило на самом деле. Реконструкция основных цивилизационных тенденций представляется сложнейшей задачей, почти невыполнимой по причине отсутствия достоверных сведений, кроме обрывочной информации, которая дошла к нам прежде всего при посредстве древних летописей.

Что же, в конце концов, и Древняя Греция, ее культура понесли невосполнимые утраты в «темные» средние века, о которых мы упоминали немного выше. Но все это было компенсировало благодарным взрывом обращения к наследию всей античности (включая и Древний Рим) в период Возрождения.

Метод реконструкции, который придется применить для понимания первоначального этапа развития русской цивилизации, мы бы сказали – общерусской, еще до разделения этой общности на три основных потока – собственно русскую, южнорусскую (украинскую) и западнорусскую (белорусскую) – необходимо дополнить обращением к тем архетипам этнокультурного рода, какие сохранились до сегодняшнего дня и являются базовыми для русских людей. Это те черты ментальности, какие также позволяют «вернуться» назад и увидеть первоначальный этап их оформления в каких-то определяющих качествах и свойствах; это обращение к «живой» истории народа, какая дошла до нас в преданиях, сказаниях, фольклоре, первоначальных авторских текстах. Ниже мы подробно остановимся на анализе ментальности русской культуры и, соответственно, самого русского человека (9 главка настоящей книги), но здесь укажем на известного рода повторяемость и жестскость ментальных конструкций, какие «схватились», определились в первые эпохи формирования русского этноса, и не исчезают или растворяются и в дальнейшем.

Наконец, совершенно определенным образом можно анализировать образ, некое обобщенное представление о характере, душевных свойствах, психологических особенностях самого субъекта этой праистории и истории текущей, совершающейся сейчас – самого человека.

Субъективация истории и далее – цивилизации – это важнейший структурный принцип подхода к внутреннему единству и реальному формированию всех этих составляющих частей на протяжении веков в русской цивилизации. Еще раз повторим наше убеждение, что цементирующим ментальность русских элементом выступает религиозное представление о мире, полученное от Византии и несущее, поэтому, на себе серьезную связь с реальной античностью. И здесь, как ни странно, гораздо более простым видится процесс исследования – для анализа всего этого контента у нас есть чудесный, богатый, обладающий невероятной гибкостью (флективность частей речи, полученная от своей старшей сестры – древнегреческого языка, свободный синтаксис), приспособленный для передачи самых тонких отношений человека к миру, эмотивный по своим основным интенциям, способный к дальнейшему развитию великий русский язык.

Этот язык многочисленными нитями привязан через Византию и кириллицу, гениально соединившую буквенный код Древней Греции с прорезывающимся голосом древних русичей, с их уже существовавшей речью. Это ли не чудо – получить подарок в виде такого языка, который изначально уже был готов к тому, чтобы стать основой какой-то новой, еще неизвестной миру цивилизации?

Развитие этой цивилизации будет совершаться непросто, со своими провалами, периодами немоты, молчания («русское молчание» – апофатика), временем почти выпадания из истории в мировом (европейском) масштабе – века под Ордой, восстановление и упрочение государственности, вплоть до начала XVII века, через преодоление Смуты и возрождения Руси вместе с новой, уже исконно монархической, романовской линией.

Замедленность, неторопливость, недостаток собственных значительных материальных достижений в сфере культуры в этот период очевидны, не будем стыдливо опускать глаза долу, но этот период сосредоточения Руси был ей необходим – и для покорения окрестных пространств, и для обретения своего р у с с к о г о самосознания и для совершения других действий, которые исподволь тлели в костре русской потаенной цивилизационности, чтобы вспыхнуть впоследствии ярким пламенем, от которого, правда, чуть не пришлось сгореть ей самой.

Неравномерность и отсутствие внятной эволюционной линии развития, кстати сказать, отражалась в основных тенденциях становления всей русской цивилизации – формах культуры, в искусстве, в литературе особенно, ментальности, – и главное – в истории.

Россия никак не попадала в унисон со своими европейскими соседями. И вопрос вовсе не в географической отдаленности от основных центров образования и культуры западной и центральной Европы. Хотя это также был серьезный фактор запаздывания по рефлексии всякого рода культурной информации и цивилизационных идей от более продвинутых к этому моменту западноевропейских соседей. Но граница и водораздел между нами и ими проходили внутри самой ментальности, образа жизни русского этноса в целом. Нельзя было русскому человеку признавать достижения своих западных по континенту соседей, прежде всего по причине, что они получены способами, которые связаны напрямую с их «неверными» религиозными представлениями.

Сам язык, которым пользовались эти народы, не мог позволить им открыть некую божественную истину, и вся их история в глазах средневекового русского книжника, усердно переписавшего рукописные византийские источники и пополнявшего хронику текущих событий, была историей духовного заблуждения, тупика.

Секуляризованной культуры в Древней Руси по существу и не было, все преломление и прошлых и происходящих исторических событий производится под воздействием именно такого рода воззрений. Конечно, это было громадным фактором торможения в развитии светской культуры во всех ее формах и в пределах значительного периода времени.

[72–78]

Как говорил Шпенглер, прасимвол большой культуры неизбежно лежит в основе тех экзистенциалов, какие определяют развитие цивилизации. Таким же по значимости является и прасимвол пути, которое мы описывали несколько выше в виде определенного мессианства и выстраивания направления своего развития тем или иным государством, претендующим быть цивилизацией.

Подобного рода рассуждения приводят нас к необходимости понять, что лучшим материалом для анализа цивилизационных форм является в первую очередь культура. Не достижения науки и техники, не успехи в области градостроительства, не всякого рода технологические прорывы в целом, но области связанной с тонкой материей духовных ориентиров человека в бытии, с эманацией тех смыслов существования, какие – вне категорий религии – обнаруживаются прежде всего в мире культуры.

И чем значительнее культура, чем больше смыслов было в ней порождено, причем смыслов, явно выходящих за пределы задач национальных культур, тем больше народ, воспроизводящий такую культуру, может рассчитывать на создание того иного типа цивилизации. Оговоримся, и это требует отдельного рассмотрения, что создание цивилизации как таковой не есть изначальная цель какого-либо народа, государства (империи). В нашем понимании цивилизация – это исторически складывающаяся целостность социально-культурного и идеально-целеполагающего свойства, какая стремится к своему структурному укрупнению и экспансии за пределы собственной ойкумены.

Однако современный мир практически отказался от понятия культуры, а соответственно, и ее наполнения тем или иным, но содержанием, смыслом, так, как это выглядело еще полстолетия назад. По крайней мере пространство и объем культуры в том остаточном, классическом или полуклассическом варианте, к какому можно отнести явления модернизма в культуре XX века, уменьшились до величины носового платка по сравнению с основным пространством поп-культуры, в которой торжествуют не смыслы, но формы, дизайн, всякого рода структурная вычурность, но не ясно вложенный и ясно понятый зрителем, читателем смысл. В силу этого происходит процесс распада той культуры, которая ложилась в основание явления, что мы обозначаем как цивилизация, так как последняя нуждается в саморефлексии и понимании исторического направления своего движения. А это делается в основном через формы культуры.

Исходя из очевидностей современной жизни, становится понятно, что, уничтожая культурную базу цивилизации, мы размываем и саму форму ее существования, она становится все более однородной и уже совершенно независимой от этнической, расовой, специфически культурной своей составляющей. Глобализация натуральным образом размывает основания цивилизаций, в основании которых лежат этносы или сочетание этносов (англосаксы), и все больше сдвигается в фазу всечеловеческой своей реализованности.

Отрицать это бессмысленно, несмотря на усилия китайцев, индусов, русских, других крупных этносов, создавших подлинные культуры, какие перешли, с учетом качества культурного скелета, на уровень подлинной цивилизации, сохранив свою специфику.

В истории человечества чаще всего было так: мы можем замечать и открывать путем археологических раскопок, знакомства с рукописями, артефактами прошедших эпох именно что культурные слои, обращаться к произведениям искусства, которые сохранили для нас черты и особенности уже ушедших цивилизаций. Цивилизационные слои как таковые присутствуют в виде отдельных архитектурных сооружений (весьма немногих и весьма пострадавших от времени), да и то за последние несколько тысяч лет. Цивилизации странным образом не наследуют друг другу, они не создают, подобно культуре, свою кладку и чаще всего жизнь цивилизаций прошлого заканчивалась полным разрушением всего созданного в их ареале – от орудий труда до технических изобретений. Лишь малая толика всего этого дошла к нам, да и то, скорее всего, в искаженном виде.

Цивилизации как бы обречены на гибель, исчезновение (лишь последние тысячу лет дают хоть какую-то надежду на сохранение и дальнейшую передачу достижений цивилизации), в то время как культура (особенно искусство как главнейшая ее часть) продолжает жить вечно и развиваться, несмотря, в том числе, и на громадные потери, совершавшиеся на протяжении тысячелетий – от гибели античного наследия, древнеегипетской, шумерской, микенской, ассирийской и многих других культур. Устойчивость культуры в онтологическом смысле, ее выживаемость в отличие от того, что мы обозначаем понятием цивилизация, не может не поражать; в известном отношении именно этот факт дает хоть какую-то надежду на сохранение и дальнейшее развитие общечеловеческой общности.

Не исключено, что сегодняшний разговор о цивилизациях завтра уже будет лишен смысла, если человечеству удастся обнаружить некий общий модус сосуществования и совместного решения обрушивающихся на людей проблем самого решительного рода, без ответа на которые встанет вопрос о выживаемости человечества.

Прежние цивилизационные образования, будучи совершенными во многих отношениях, не обладали одной чертой, какая присуща нам: мы знаем о единстве человечества. Знаем, что, несмотря на существующую разницу между уровнем жизни, образованностью, условиями жизни людей в разных частях мира, мы все ограничены проживанием в одном доме, нам уже не нужно познавать пространства вокруг нас, как это требовалось для древнего грека или египтянина эпохи Рамзеса; мир легко достижим для каждого из людей физически, способом перемещения себя в любую точку земного шара. Но мы страшно ограничены в нашем понимании и нашем знании культур и цивилизаций других этносов и народов, государств и объединений стран. Мы пока еще безумно далеки в наш просвещенный век, скрепляющий людей авиационными маршрутами, автомобильными и железными дорогами, мобильной связью и интернетом, от ощущения культурного единства всего человечества. Мы пока все еще не обрели своей новой и необходимой общечеловеческой идентичности (мегацивилизационности), чтобы представлять не только свою страну, свой народ, но и мировое сообщество в целом.

[248–250]

4. Русская цивилизация

Феномен русской цивилизации: к вопросу о генезисе явления. Сопоставление русской и западной цивилизации. А. Тойнби о русской цивилизации. Советская цивилизация. Россия как протоцивилизация. Самобытность русской цивилизации. Онтология русской цивилизации.

Особое место в ряду мировых цивилизаций принадлежит России, феномен которой и представляет один из главных предметов данного исследования. Помещенная на грань двух континентов – Европы и Азии, она вынуждена была интегрировать в себя сущностные особенности разных народов и культур, находящихся по ее периметру. Этот симбиоз позволял ей забирать необходимые начала для себя в тот или иной период своего развития, для дальнейшего становления или преобразования своей государственности, но не отказываясь от собственных, выработанных в исторической практике, подходов, какие способствовали определению неких цивилизационных координат. Разумеется, что «цивилизационная программа», какую сейчас можно достаточно уверенно вычленить из тысячелетнего опыта России в области создания централизованного государства, оформления культурных предпочтений и ценностей, развития непосредственно культуры как одной из форм духовного и исторического самосознания русского народа, сохранения веры и др., – не определялась каким-то очевидным предшествующим историческим и цивилизационным примером. Сильно чувствуемая связь древнерусского человека с линией восточного христианства, взятой от Византии, создавала ощущение (и справедливое!), что Русь наследует неким мировым культурным и духовным ценностям, но цивилизационная задача как таковая (в технологическом отношении) не стояла перед внутренним взором мыслящего и деятельного субъекта Древней Руси.

Сейчас уже видно – по прошествию целого тысячелетия – что Россия пошла по пути наследования не внешних признаков цивилизационного устройства своей территории – строительство городов, дорог, развитие торговли, интенсивные контакты с соседями, стремление подчинить своей воле иные племена и народности, но по определению себя как духовного центра христианской веры, – и в силу этого не претендовавшей на экстенсивность своего развития. Тот исторический кульбит, какой произошел с безбрежным расширением России, начиная со Средних веков, был отражением общей пассионарности универсальной европейской цивилизации – как на западе, так и на востоке, только вместо географических открытий за пределами своих стран, что мы наблюдаем в западной Европе, ее Восток, то есть Россия, пошел по пути освоения прилегающих к нему пространств.

Начавшаяся с петровских реформ европеизация России, какая, казалось, неизбежно должна была привести ее на путь развития по образцу европейской цивилизации, что внешне сразу стало проявляться в самых очевидных аспектах – реформе государственного устройства, армии, развитии промышленности, строительстве Петербурга, привлечении многочисленных чиновников, ремесленников, военных из Европы, но особенно ярко в культуре, в том числе в бытовом поведении и принятии европейского образа жизни для дворянства и чиновников. Однако внутренний, невидимый сразу противовес, оттягивал на себя решительное и окончательное преобразование России в духе цивилизации прометейства. Этот противовес определялся существованием громадной массы простого народа, крестьянства в первую очередь, какой не был привлечен к преобразованиям ни в экономическом, ни в культурном отношениях. Реформы Петра носили революционный, но поверхностный характер по отношению к основной массе населения России. Запал, подведенный великим императором, к взрывчатому веществу общенациональной жизни, потух на полдороге. Так и остался сиять неземной красотой его истинно европейский подарок России в виде изумительного Петербурга посреди прежней, архаичной, неповоротливой страны, где и другая столица – Москва – была, по сути, большим уездным городом со своим особым духом старины, покоя, довольства и устойчивости жизни.

Забегая – исторически – несколько вперед и видя, как совершалась по европейским лекалам другая революция – большевистская, нельзя не увидеть этой типологической близости между деяниями Петра и преобразованиями русских революционеров. Не случайно популярной в начальные годы советской власти была метафора о том, что первым большевиком в России – был Петр.

Совершение Россией главной революции в своей истории в 1917 году, по степени вовлеченности громадных человеческих масс, по объему разрушения прежнего порядка и уклада жизни, по растаптыванию устоявшихся культурных, религиозных, гуманистических ценностей, по охвату привлечения чуть ли не всего народа (по образцу и примеру именно восточных деспотий) к громадным индустриальным стройкам – от гигантских плотин до не менее гигантских производств бесконечного количества тракторов, машин, – указывает на то, что азиатское начало не то что не было преодолено в этом историческом революционном действе, но получило какую-то новую силу и окраску[17].

Любопытно, что подобный эксперимент на территории Австралии не привел к аналогичным результатам. Вероятно, причинами стали достаточная удаленность от основных центров европейской культуры и цивилизации (до развития массовых воздушных сообщений) и наличие явно не пассионарного человеческого элемента, так как метрополия предпочитала ссылать туда немалое количество преступников и не самый лучший административный и чиновничий материал.

Такого рода баланс между культурами Запада и Востока, своеобразные цивилизационные качели России предстают в сегодняшнем состоянии человечества как известного рода залог ее дальнейшего выживания. Это, прежде всего, разумное соединение в ее основе существенных черт как европейской, так и азиатской моделей цивилизации. Россия как цивилизация, как культура использует, опирается на индивидуально-психологизированное восприятие действительности, но ее индивид – это совсем не тот человек Запада, который берет начало от Римской империи, вошедшей многими своим основания в становление государств романо-германского типа на территории Европы.

Орды диких германцев, вестготов, покоривших и разграбивших Римскую империю, в итоге оказались верными наследниками уничтоженной ими цивилизации, которая накрепко угнездилась в истории Европы не только через практику строительства дорог и городов, соборов и крепостей. Разрушители Рима, представ поначалу неразумными варварами, переняли во многом законодательство, созданное римлянами, формы городской жизни, политические навыки и т. д., о чем много написано в специальной литературе, но также умудрились зацепить и воспроизвести главное начало той цивилизации – сам дух разумного, рационального подхода к действительности, приверженность логике и основам гражданского существования.

Сам тип мировоззрения и формирование картины мира европейской цивилизации в том моменте зарождения, какой мы обнаруживаем при переходе от Римской империи к другим формам организации государственности на территории современных Франции, Германии, Италии, Испании, государств Северной Европы, связаны со своей прародительницей. У России не было такого бэкграунда, несмотря на то, что таковой она искала в Византии.

Византия, конечно, во многом определила судьбу и предназначение России, передав ей особый субстрат христианства, а она из всей совокупности особенностей восточного христианства в итоге создала и утвердила свою версию – русского православия. Конечно, Восточная Римская империя способствовала перекодировке и адаптации древнегреческой культуры – и прежде всего через его язык – в старославянский, древний русский язык, который, оказалось, обладает таинственной связью не только со своим предшественником, древнегреческим языком, но содержит в себе некие более обширные возможности для описания и объяснения бытия.

Формально, и Византия была другим берегом Римской империи, но азиатский, восточный элемент в ней был более силен, чем в ее западной части. Если Рим брал от античности в лице Древней Греции искусство, образцы учености, философские начала, научные открытия, но гносео-эпистемологическая база у него была другая – сам язык (латынь), политически и граждански определенный индивид, ориентация на рациональность, право, порядок, экспансию за пределы своей ойкумены. И главное – Рим отверг христианство, посчитал его ненужным довеском к тем ценностям, что он усваивал от Эллады.

Византия же опиралась на то, что исключил из себя Рим и развил дальше – культуру, основанную на новых духовных принципах, которые располагались рядом с восточным мистицизмом, верой в сверхличностный порядок вещей. Она опиралась на широко понимаемое христианство, становящееся государственной религией, которая трансформировалась в действующий регулятор практической жизни людей.

Те же типы цивилизаций, которые формировались не на базе индивидуального отношения к идее Бога с чувствами греховности человека, неправедности проживаемой им жизни и постепенного приближения к божественному идеалу при посредстве напряженной духовно-внутренней работы, а изобретали иные способы взаимоотношения с высшим существом и создавали иные картины загробной жизни (замечательны в этом отношении, индуистские верования, связанные с переселением души, коих должно быть не менее семи, чтобы окончательно попасть в сонм участников вечной жизни наряду с божествами, и не очень важно, каким будет твое последнее превращение, может, в облике кота или жаворонка ты и получишь ту самую вечность, о которой мечтаешь).

Страху смерти в таком представлении о видоизменении себя в жизни нет места, он помещен туда, где никому не страшно. Здесь индивидуальное предстояние перед жизнью не очень-то и окрашено трагическими тонами в плане осмысления смерти как онтологического фактора бытия. Сходные моменты мы наблюдаем и у представителей других в о с т о ч н ы х мировоззрений.

Христианский дискурс направлен на объяснение явлений, какие не подпадают под действие так называемого «практического разума». Он переходит за границу наличного бытия и постулирует условия существования человеческого существа в его невидимой, не ощущаемой чувственно, части. Он описывает – не видимое, не чувствуемое, не осязаемое, не тактильное, не слышимое, в конце концов. То есть все пять (пока еще) данных человеку чувств не могут быть связаны с адаптацией того, что воспринимается человеком совершенно особым образом, воспринимается через сверхчувственное прозрение (внутреннее чувство, интуиция, слабое шевеление сердца, не определяемая словом эмоция) о наличии и другого мира, другой реальности.

Не случайно самое тонкое и сложное человеческое чувство любви (к другому субъекту, своим детям, природе) лежит в основе религиозного переживания (в своих самых адекватных и понятных формах). Это то же самое состояние человеческого сознания и психики, где нерациональное, не опредмеченное представление является ведущим и основным для «вхождения» в сферу действия стихии любви.

Однако такая эманация данного чувства непосредственно связана с явно выраженным индивидуальным началом. Оно, это чувство любви, соседствует с чем-то мистическим, интуитивно неразделяемым, но от этого не менее реальным, определенным.

* * *

Воссоздание скелета, общих контуров русской цивилизации важно для последующего проникновения в процесс, происходящий внутри самого ее «тела». Важно видеть и понимать ее, русской цивилизации, границы, какие не пересекаются никем, кто находится внутри, так как в этом случае легко попасть и очутиться в другой культуре и другой цивилизации. В книге часто, но не всегда, будут употребляться в качестве синонимов понятия «культуры» и «цивилизации», и это не от того, что автор не понимает разницу между ними, но по двум причинам. Первая, и самая существенная из них, связана с тем, что так или иначе культура нами определяется как универсальное проявление и известного рода интеграция всех сторон человеческой деятельности – от художественной до технической и отражает существенные стороны менталитета, исторического творчества, что формирует в итоге принципиальное своеобразие данной, а не другой цивилизации, а во-вторых, по причине чисто стилистической, чтобы не надоесть читателю постоянным употреблением одного и то же термина.

Разница же между ними принципиальная. Скажем, культура не может производить из себя войны и другие формы насилия по отношению к иным этносам или к собственным гражданам (если не принимать во внимание обслуживающую тоталитарные режимы – без разницы маоистского или либерального типа – сервильную культуру, которая в итоге не отражает фундаментальных черт менталитета и психологии господствующего в государстве народа), сам дух культуры, уже организовавший, очистивший от разного рода примесей духовные помыслы, идеалы и потребности людей, не склонен к пропаганде жестокости и насилия, – в то время как цивилизация на определенном этапе своего развития органически порождает и войны, и насилие, и жестокость по отношению в другим цивилизациям, народам и людям, в том числе своим собственным.

Смешение данных понятий часто приводит к искушению совмещать то, что невозможно идентифицировать и признать как-то взаимосвязанным. Самые острые примеры XX века – это Германия и Россия. Перерождение цивилизационных форм германской государственности безусловно было оторвано от немецкой культуры в широком смысле слова – ни Бах, ни Лейбниц, ни Гете, ни Гегель, ни Бетховен и уйма «сумрачных» германских гениев не отвечают за известное перерождение ментальности и форм цивилизационного развития их страны. Те натяжки, какие делаются по отношению к Ницше и Вагнеру носят безумно условный характер и говорят о невозможности правильно интепретировать их влияние на немецкую историю в скверном аспекте ее реализации.

Это все равно, когда врач, открывший страшное заболевание и став в известном смысле (онтологическом) ее прародителем, не является субъектом, как-то связанным с ее, болезнью, дальнейшим распространением. Собственно, такие же упреки были высказаны в адрес большей частью героев Достоевского, который своими «бесами» напророчил появление страшных фигур в истории русской цивилизации в XX веке.

Вот в этом моменте о России. Вся предшествующая до XX века история России не несла в себе той разделенности нации и тех форм ужасного насилия людей друг над другом, что она переживает после революции 1917 года, в процессах гражданской войны и строительства социализма (коллективизация, к примеру). Известного рода «мягкость», лабильность сложившейся русской крестьянской цивилизации, с особым присутствием религиозного чувства (несмотря на резкие, но неверные замечания Белинского по этому поводу в письме к Гоголю), совершение крестьянских бунтов все же в ограниченных регионах России и с не очень большим числом участников – не позволяла и предположить всех тех эксцессов в развитии нового общества, о котором мы упомянули чуть выше.

К тому же русская классическая литература была замечательным инструментом смягчения нравов, воспитания гуманных чувств и отношения к народу как некой основе всей жизни; в известной степени основная масса русского населения была как бы и цивилизована на предмет смягчения сословных инстинктов и социальной злобы в принципе. Но мы получили то, что получили в событиях прошлого века. Культура и цивилизация оказались разведенными чуть ли в окончательном виде друг от друга и уже не оказывали никакого прямого воздействия на развитие душевных свойств и ментальных качеств людей. (Мы сейчас не говорим о попытках создания н о в о й культуры внутри создаваемой новой же цивилизации, определяемой как советская).

Собственно, вся загадка и парадокс всемирного масштаба связан с тем, что Россия, породив устойчивый тип цивилизации со всеми ее необходимыми признаками к началу XX века, два десятилетия спустя начнет пересоздавать, как казалось, на обломках, якобы, старой цивилизации – новую. Это столкновение двух цивилизаций и лежит в основе разнообразных конфликтов, которые мы обнаруживаем в реальной истории России прошлого века.

Но некоторое время спустя, в тот самый момент, когда всему миру и самой России (в виде СССР) казалось, что эта новая цивилизация окончательно взяла вверх, весь массив русской жизни качнулся, да таким образом, что на поверхность жизни всплыла, оказывается, не утонувшая старая Россия, старая русская цивилизация.

Но и новая, советская, не утонула окончательно. Созданные в ее пределах ментальные формулы, психологические структуры, формы социального общежития, созданная и новая, во многом, культура оказались намного живее, чем конкретные формы общественного либерального устройства сегодняшнего дня.

Возродив капитализм, Россия попыталась к нему приладить всю очеловеченную советскую практику жизни людей и конкретной, наличной жизни и получила фантастическое, непонятое теоретическим разумом ни в России, ни на Западе до сих пор, цивилизационное образование, которое можно называть как угодно, но только не словами – сложившаяся цивилизация.

Некоторые исследователи бодро называют это явление псевдоморфозом (А. Дугин, к примеру), не понимая, что внешне справедливое, это определение не отражает органического сосуществования на современном этапе развития России этих двух, ранее состоявшихся, типов цивилизаций. Как возможность «советизации» и обобществления жизни на коллективных началах, реализованная большевиками после революции 1917 года, гнездилась в самых основах русской ментальности и своеобразия культуры и психологии, а развития классическая литература в лице ее гениев Толстого и Достоевского всего лишь приоткрывала и гениально ярко (с художественной точки зрения) это выражала, так и «вернувшаяся» сегодня старая, капиталистическая Россия не могла пропасть окончательно, несмотря ни на какие усилия социалистических вождей.

Вот эта трансформация одного и другого типов цивилизаций и соединение их в нечто невиданное в жизни сегодняшней России и занимает нас в первую очередь. Вопрос о жизнеспособности этой комбинации цивилизаций является для нас важнейшим. Да и представление о том, какая из «сторон» победит в этом процессе, немаловажен для понимания судеб не только России, но и всего громадного ареала стран бывшего СССР, на который она оказывает воздействие.

Схожие (правда, другой природы) процессы протекают в пределах западного общества. Колоссальный приток представителей иных культур, религиозных воззрений, мигрантов, демографически торжествующих над коренным населением, к тому же, уничтожающие формы привычной европейской жизни своим мусульманским календарем и требованием ему подчиниться – это, собственно, факт столкновение цивилизаций уже не органически-комплиментарного толка, произошедших вовсе не из одного гнезда, как в случае с российским феноменом.

Та же самая история происходит в США, в которых невиданная по численности масса эмигрантов из Латинской и Центральной Америки, из стран Азии размывает культурно-психологическую идентичность страны, загоняя коренное белое население в определенного рода резервации. Тикающей бомбой является и значительная прослойка, выключенная в массовом порядке из трудовой и социальной жизни, афроамериканского населения, от которой власть ранее просто откупалась пособиями и разного рода выплатами. Но при резком ухудшении общей ситуации, при недостаточном запасе прочности экономической системы, эта часть населения Америки может взорвать страну[18].

Меньше всего автору хочется быть «злым» пророком. Хотя об этих угрозах немало пишут и в Европе, и в Штатах, но западная цивилизация не исправила, не подкорректировала модель своего развития в сторону бо́льшей реалистичности, оставаясь в пределах индивидуалистического, либерального тренда регулирования основных социальных и экономических проблем.

[52–59]

Кто же является главным двигателем, «толкачем» мирового развития? Это, вероятно, главный вопрос для представителей разных «крыльев» человечества, разных типов цивилизаций. По сути, вопрос сводится к главной оппозиции – человек или какая-то иная общность: род, племя, коллектив, социальный слой (страт), государство, этнос, нация, культура или же, особая форма цивилизации. Вторая сторона этой оппозиции, неся в себе некую возвышаемость по степени увеличения и усложнения своей структуры – от рода до государства, констатирует главное в ее феномене – это нечто отделенное от человека, это иная совокупность индивидов, в которой их единство и целостность выступает доминантой, но не сам отдельный субъект.

Мы уже отмечали ранее, что одним из главных аспектов становления и развития цивилизации является ее взаимосвязь с временем и пространством. Но не только в том практическом отношении, как это понимали приверженцы «земно-твердых» и «водных» цивилизаций в истории человечества (идеи С. Хантингтона и других историков). Этого недостаточно для понимания сути цивилизации.

Скажем, для России, внешне относимой по разряду Хартлендов, то есть не имевшей в начале своего становления естественных выходов к океанским просторам и добивавшейся этого в процессе покорения других земель и племен или же воюя с другими государствами (цивилизациями), – важнейшей является другая составляющая единица – именно временная.

Пользуясь термином, который употреблял О. Шпенглер, можно сказать, что Россия жила по законам «смещенного хронотопа», с нарушением привычного для других цивилизаций временного цикла. Она все время стремилась за опережающим ее развитие временем, внутренне опираясь совершенно на другую концепцию временного континуума. Говоря по-иному, Россия всегда жила с ощущением совершающегося ею опоздания по всей повестке мирового развития. Если в период средневековья и в преддверие Нового времени это казалось вовсе не обязательным – быть в синхронных отношениях со временем, которое уже угнездилось в формах общественной, социальной и культурной жизни других государств (прежде всего Европы), – но, начиная с петровских преобразований, это стало насущной необходимостью, а также частью ментальных фантомов наиболее продвинутой части русского общества, что выражалось в ее требованиях – «догнать» ушедшую вперед другую цивилизацию (Европу, а позже и Америку)[19].

«Смещенный» хронотоп развития России (в данном случае мы опускаем элемент, связанный с пространством), конечно, многое предопределил в специфике ее развития. Классическая схема «Древний мир – Средние века – Новое время» автоматически убирала первую часть триады и оставляла русскую цивилизацию без глубинной опоры, какая была дана оппонентам и конкурентам (как выяснится в дальнейшем) на западе Европы сразу, по праву рождения, безотносительно их желаний и потребностей. (Как они с этим наследием справились, это другой вопрос. Скажем, М. Хайдеггер настолько скептически относился в «перевариванию» Европой античного наследия, что напрочь отказывал ей в мало-мальски адекватном усвоении сокровищ древней цивилизации).

Паллиативом для России стала византийская традиция, но она носила столь отвлеченный и малообъемный по степени влияния на основную массу населения характер, что об этом приходится говорить в основном применительно к формам религиозного сознания и к традициям письменности. Воздействие же структур практической, государственной жизни, какие, так или иначе, были безусловными и сильными в Восточной Римской империи (Византии) и могли бы быть взяты оттуда, на Русь было минимальным. Был взят, прежде всего, духовный, религиозный аспект, но он был доступен совершенно незначительной части древнерусского общества.

Поэтому игра в «догоняловку» сложилась еще на самых ранних этапах формирования русской цивилизации, и дошла, как ни странно, в своих извращенных формах до самого момента распада советской цивилизации, когда партийные бонзы, уверовавшие в то, что внешняя (а не внутренняя) жизнь людей, как на Западе – это и есть то, чего жаждет русский народ (а они сами этого хотели в первую очередь). Но и тогда, и сейчас не этого хотел и взыскивал русский народ (равно как другие народы, ставшие вместе с ним единой советской цивилизацией) в первую очередь.

Но «смещенный хронотоп» мировой истории требовал постоянного изменения собственного вектора развития. С этой точки зрения любопытно посмотреть на основные Истории государства Российского, какие создавались в прошлом: Татищев, Карамзин, Соловьев, Ключевский, Покровский. По существу это были попытки выстраивания хронотопа развития государства, своеобразные проективные модели. Это был нормальный процесс, так как древнерусские хроники, вроде «Русской правды», «Повести временных лет» носили имманентный характер по отношению к всемирной истории, не затрагивая ее в принципе, или делая ссылки уж совсем на небывалые слухи и представления о внешнем мире. Хроники были погружены в описание последовательных (на момент создания записи или же при переписывании событий, исправляя их во многом) событий собственного этноса и окружающего его региона.

Таким образом, это был внутренний хронотоп, который не выходил за пределы своего ареала в принципе, несмотря на полученную в незначительной, правда, степени подпитку от Византии через перевод завезенных оттуда на Русь рукописей, через информацию от прибывавших иконописцев, монахов, мудрецов. Эта замкнутость была не так плоха, как кажется на первый взгляд.

Древняя Русь была лишена всей смутной, перепутанной, затемненной истории Средневековья, какая была у Запада и на какую он опирался, и могла ответить всего лишь узкой направленности культурой (храмовое строительство, иконопись, создание хроник, фольклор, немногочисленное авторское творчество) и вынуждена была рассчитывать исключительно на собственные силы, даже и не зная, что это за силы в духовном смысле и в каких сферах они применяются. Эта безусловная внеисторичность существования первоначальной русской государственности на протяжении значительного отрезка времени не могла не сказаться на дальнейшем поведении русских людей.

Киевская Русь была сильным государственным образованием, но на протяжении не очень большого отрезка времени. Он успела создать культуру, особенно в области возведения христианских храмов, равную, а часто превышавшую по своим результатам то, что было на западе европейского континента. Объединенные Киевской Русью племена русичей (россов), совершили несколько выдающихся походов в сторону Константинополя, среди которых ярко выделяется Олег, прибивший свой щит на дверях Царьграда, но, тем не менее, не поместивший свое государство в историческую парадигму развития.

Отсутствие понятных границ Киевской Руси, центробежные тенденции, связанные с особенностями распределения власти не столько в центре, сколько на местах, слабость соединительных бытовых элементов – всяческое отсутствие путей в весеннюю и осеннюю распутицу и снежной зимой и, как следствие, невозможность оперативного управления территориями – все это не способствовало укреплению древнего русского государства.

К тому же сильнейшим ударом по нему была экспансия Степи, накаты полчищ татаро-монголов на русские земли, их разграбление, разрушение связей между княжествами, а главное – потеря государственности в прямом смысле: получение ярлыка на княжение от Орды. Хотя в этом моменте можно вполне согласиться с позицией Л. Н. Гумилева, который считал, что такого рода «внешнее» управление Древней Русью со стороны Орды не повлияло радикально на историю России, не изменило «культурный код» русских, не разрушило религиозное чувство, не подчиняло психологию и бытовую жизнь людей правилам степняков.

Разумеется, Орда препятствовала движению Руси на Запад, мешала интенсивным контактам с европейскими народами, препятствовала культурным обменам, восприятию возрожденческой западной культуры, в определенном отношении «окуклила» культурную и духовную жизнь народа, но вместе с тем и сохранила ее самобытную целостность. В целом формирующийся цивилизационный контекст Европы не накрыл Русь, не притянул ее больше к Западу, чем к Востоку, позволил сохранить основные архетипы и тем самым позволил сформироваться именно в период так называемого «ига» основным ментальным структурам русского человека. Тем самым была проведена решительная черта, отъединившая Россию от западного мира, от его ценностей и технологических достижений.

Но и к Востоку Русь (Россия) не повернулась в окончательном как бы варианте, сохранив свою ментальную и религиозную самобытность и культурную оригинальность, на базе которых, в итоге, и выросло громадное, может быть, не очень гармоничное и стройное, с какими-то непонятными пристройками и мансардами, с разноплановыми этажами, но странно (на внешний взгляд) устойчивое здание русской цивилизации, какое и посейчас удивляет мир своим особым характером, своеобразием и неповторимостью.

[59–64]

В такой позиции и видна та радикальная установка, какая с точки зрения русской историографии является во многом ошибочной, связывающую любое цивилизационное явление прежде всего с организацией социальной и государственной жизни. Это латинское наследие Рима не вполне позволяет видеть отличие данных форм организации общества от организации духовного мира таких образований как Россия. Цивилизация в этом отношении (и не только у Тойнби, но и у других западных историков) – это позитивистское, прогрессистское представление о совершенствовании прежде всего социального, государственного устройства жизни этносов. Совершенно не то происходит в России, с пониманием ею самой собственной цивилизационной сути на протяжении более чем тысячи лет. При этом нельзя забывать об особой форме этого процесса самоосмысления, самосознания в России. Он происходит, прежде всего, в явлениях религиозной жизни, развитии устного народного творчества, культуры в целом. Этот процесс не является увязанным с другим явлением – субъективацией жизни, развитием и уточнением пределов и параметров индивидуальной жизни. Когда, при этом, западная мысль считает, что отсутствие очевидной проявленности субъективированного поведения, психологии, определения таких же идей и идеалов по примеру западной культуры равно полному растворению русского человека в массе, коллективе, общине и пр., то это поверхностное объяснение, не учитывающее особый тип субъективности человека, формировавшийся именно что в пределах русской цивилизации.

Сам приглашение на «княжение» скандинавских «гостей» как раз и подчеркивает крайнюю независимость основ духовной, религиозной в первую очередь и культурной во вторую очередь, жизни, от внешних аспектов управления княжеством, территорией, в целом государством. По существу та же самая модель была воспроизведена в период Смутного времени, когда устав от голода, боярских разборок, от разрухи и хаоса было дано (кратко, конечно и с известными результатами) согласие на внешнее управление со стороны польских «варягов». Да и ситуация 1991 и последующих 90-х годов также отражает эту парадигму: введенное по сути внешнее управление новой Россией через клевретов западной цивилизации и подчас впрямую, особенно в областях, связанных с обороной и критически важными технологиями.

Но результат во всех трех случаях был одним и тем же – скандинавские вожди и их наследники не спасли Русь от нашествия татаро-монголов, присяга на верность польскому королю не уберегла страну от полнейшей разрухи и почти уничтоженной государственности в Смутное время, а неимоверное разграбление страны, массовое обнищание людей и возвращение страны в развитии на 50 с лишним лет назад в последний раз после разрушения СССР не приблизило государство к мировой цивилизации как, якобы, идеалу современного мира. Спасение России от окончательного разрушения во всех трех случаях объяснялось всего лишь одним фактором – сохранением духовно-нравственно-религиозного ядра в самой толще народа.

Западные аналитики, понимая это и желая окончательно перекодировать русскую ментальность, чтобы раз и навсегда избавиться от «русского фактора» неопределенности в современных глобальных разборках, всяческим образом переделывают образовательные и культурных матрицы, связанные с обучением и просвещением российского населения, в первую очередь молодежи (через разнообразные методики и рекомендации), искажают традиционные ценности, складывавшиеся в России на протяжении веков. Удар наносится по ментальным (интеллектуальным, нравственным, психологическим) основам государства. Это и понятно, если посмотреть с точки зрения голой прагматики глобальной конкуренции в современном мире, если вспомнить складывающуюся традицию восприятия России и русских в западной культуре, которые, в итоге, вошли в ментальность и культурный генотип человека западной цивилизации. Короче, удивляться тут нечему, кроме как поведению собственных неофитов, якобы, свято продолжающих верить в то, что Запад ждет нас с распростертыми объятиями, стоит только слегка подправить наш культурный код, изменить историческое сознание, психологию, ментальность, перестать болеть «болезнями тоталитаризма» и пр.

[99-100]

Мы видим, что при учете значительного количества разнообразных факторов, западный мир в лице своих ведущих мыслителей и историков продолжает придерживаться устойчивого понимания того факта, что Запад опережает остальной мир в техническом отношении, и все другие страны, включая Россию, какая граничит с Западом и обязана, так или иначе, переживать давление с его стороны, должны вестернизироваться, чтобы не отстать от магистрального пути развития цивилизации.

Вероятно, немало аргументов можно обнаружить на этом пути объяснений сопротивления России западному влиянию, хвалить тех ее руководителей, какие сознательно шли по пути подражания Западу, но за скобкой остается один – и самый главный – вопрос, что именно является той силой, какая дает стране, народу оказывать сопротивление таким мощным усилиям ряда своих вождей и оставаться в пределах иного образа жизни и в плену иных идеалов и жизненных целей, что демонстрирует русский народ на протяжении, по крайней мере, последних 500 лет? И не поддается соблазнам «вестернизации».

В этом и состоит суть поставленной нами проблемы – ни внешнее («техническое»), ни военное (через войны), ни культурно-психологическое (в виде навязывания иных стандартов поведения) воздействие (вестернизация) до сих пор так и не оказали существенного воздействия на модус существования России как отдельной культуры и отдельной цивилизации.

Вероятно, основания, на которых русский народ выстраивает свою жизнедеятельность в своих первопричинах отличны от того, что предлагает Запад; его, народ, не устраивает та картина мира, какую ему хотят предложить вместо той, к какой он привык, как бы ни трудна, как бы ни примитивна она была.

[104]

России всегда была враждебна идеология прогресса как такового, понимая его как некую западную матрицу. Хотя почти все программы модернизации заимствовались ею от западной цивилизации, и всякий раз они оказывались не конца реализованными или выполненными в том объеме, в каком они выполнялись на Западе. Даже самый успешный – советский проект – а это справедливо без всякого сомнения, так как именно он включил Россию в первый ряд мировых держав и позволил реально трансформировать всю систему мировых экономических, общественных и идеологических отношений таким образом, что это работало достаточно успешно – но по своим базисным основаниям этот проект проистекал из продукта, созданного на Западе (марксизм) и представлял собой всего лишь из вариантов развития цивилизации Нового времени.

Но в рамках этого проекта важно учитывать тот оригинальный элемент, какой был добавлен именно от российской матрицы развития – особое чувство коллективизма, понимание солидарности в плане гуманистических ценностей, отказ от чрезмерного индивидуализма, неприятие частной собственности в западном виде, так как в русской традиции она воспринималась как зло в рамках православной религиозной доктрины.

Онтологически это выглядит как предпочтение русским типом цивилизации (говоря очень осторожно таким образом по отношению к ранним этапам развития России в средние века) непосредственно проживаемой жизни в ее взятом едином миге данного бытия безо всяких отсылок к прошлому или упований на будущее, по сравнению с западными моделями развития. Отсутствие разрыва между органической онтологичностью (русский Дазайн) данного бытия и существованием каждого человека – не поддается быстрой адаптации или конвергенции с объяснительными системами всякого рода сложного прогрессистского толка.

[186–187]

Русская цивилизация так и не выбрала индивидуальную идентичность в качестве опоры для развития общества, какая легла в основу западной цивилизации, начиная с самого раннего Возрождения. Она осталась в пределах предпочтения коллективной идентичности, что, конечно, имеет сильный привкус азиатской модели жизнеустройства, но все же – и наши соображения это подтверждают – имеет оригинальную историю становления и развития данной идентичности, которую нельзя не учитывать при всякого рода проекциях геополитического плана.

Запад уже неоднократно после распада Советского Союза и, казалось, окончательной победы западной модели цивилизации над архаической советско-российской, убеждался, что главным противником вхождения России в мир глобального человечества, развивающегося по лекалам либерального, постмодернистского сознания, выступает не коррумпированное чиновничество, не отсталая технологическая база промышленности, не оставшиеся носители марксистской идеологии, но сама энергия коллективной идентичности русского (российского) народа, какая влияет на все аспекты и формы экономической и общественной жизни современной России.

Игнорируя этот аспект, проводя целенаправленную политику по внедрению в системы образования, здравоохранения, социальной защиты либерально-западных механизмов современной цивилизации, Запад наталкивается на главное препятствие – коллективное бессознательное основной массы русского народа, какой не может измениться одномоментно и начать добровольный переход к стадии разрушения своей целостности и воспроизводству частной человеческой идентичности. В этом, кстати, как мы уже неоднократно замечали в других своих работах, заключается неуспех разного рода модернизационных реформ, при посредстве которых можно было бы включить российское общество в глобальные тренды развития человечества по образцу западной цивилизации.

К тому же культурные стереотипы, идеалы и ценности, сложившиеся в русской цивилизации на базе коллективной идентичности, не позволяют принять с открытой душой и без оговорок то, что произведено современной западной (массовой) культурой, в то время как классическая культура Запада давно включена в состав культурных кодов России (через Пушкина, Достоевского, русский модернизм), – но сегодняшняя корреляция русской и современной западной культуры в глубинном онтологическом смысле невозможна: слишком далеки друг от друга они по базовым своим основаниям.

Тот же самый процесс мы наблюдаем и в сфере морали. Та размытость моральных отношений, часто принимающих характер девиаций не совсем нормального толка на Западе, в России однозначно воспринимается как порок и искажение человеческой природы, и не по причине наличия официальной точки зрения со стороны государства, но по органическому неприятию – при посредстве сохранившейся архаической (то есть требующей четкой бинарности позиций – «черное-белое», «вверх-низ», «правое-левое», «добро-зло» и т. д.) целостности русской культуры, – сложившихся отношений к миру и соответствующих ценностей в западном мире. Мир психологии и этики русского человека не принимает в полном объеме ту дробность и индивидуалистическое начало в человеке, какую демонстрирует западная культура.

Эта коллективная идентичность сохранила в себе то, от чего оторвалась западная культура, – чувство реальности и понимание человеком своего истинного места во всей системе человеческой общности, расположенной на планете Земля. Индивидуализм современного мира дошел до крайней точки отъединения всех ото всех, признания «эго» человека как высшей и абсолютной ценности человеческой цивилизации. Сегодня человек получил право распоряжаться своей собственной жизнью, телом, смертью, что предстает новым уровнем развития человека, не известным прежней культуре. Но некая высшая сила, скажем – природа, подкинула человечеству в настоящее время определенный вызов в виде глобального поражения всего населения Земли, без исключения, загадочной болезнью. И оказалось, что первая, да и не такая уж серьезная, говоря откровенно, угроза в виде пандемии коронавируса, привела к разрушению всех этих иллюзий о торжестве человеческой индивидуальности. Оказалось, что солидарность и понимание взаимосвязи людей перед угрозой коллективного заражения и коллективной же смерти, по существу возвращают субъектности ее законное место, и оно располагается отнюдь не в центре этой новой картины мира.

2020 год, события апреля-октября месяца, когда писалась «основная» книга, говорят о том, что старая картина мира разрушается, на ее месте должна возникнуть новая. Кажется, что пока еще не наступила пора философских обобщений, но направление, на каком они будут сделаны, уже видно: отказ одновременно как от чрезмерного индивидуального эгоизма, так и от чрезмерной глобализации, которая, как оказалось, делает людей разных регионов, стран, цивилизаций заложником случившего всеобщего (мирового) события. События 2021 года, его первой половины, только подтвердили данную тенденцию мирового развития.

Нельзя не признать, что мир «симулякров», гиперреальный мир нового глобализма, который практически с каждым днем захватывал все новые и новые площадки для своего владычества, когда, казалось, остался всего лишь шаг, чтобы попасть в полностью цифровую, воображаемую реальность, где все – от денег и экономики до эмоций и переживаний станет виртуальным, – приобретает в ситуации глобальной пандемии большую конкретность и определенность. Но и в этом случае наиболее выживаемым с точки зрения приспособленности к действительности, материальности природного и безусловно цивилизационного – в своей уже осуществленной устойчивости – мира, становится тип цивилизации, какой основан и регулируется иными, по сравнению с законами постмодернистского общества, принципами. Мир, в котором индивидуальность занимает подобающее ей место, где солидарность и представление об общности людей становится во главу угла, где происходит возврат к прежним, выработанным на протяжении тысячелетий моральным принципам и основополагающим аспектам существования человека как природного, биологического существа, для которого законы пола, рода, семейной общности, рождения, защиты и воспитания последующих поколений является основной целью развития и выживания.

Возврат неизбежен и первым успеет возвратиться тот, кто не слишком приблизился к красной черте, отделяющей реальность от фикции, действительности от ее подобия, жизнь от смерти в ее самом прямом выражении.

Те залежи цивилизации, какие стали отделять человека от бытия, когда реальность начала сводиться к картинке из телевизора, общественная жизнь к мерцающему экрану смартфона и ноутбука, открытию страниц фейсбука, твиттера, других социальных сетей, а общение с природой свелось к набору стандартных отелей на берегу почти одинаковых побережий, когда деньги превратились в набор кодов и последовательности нажатия кнопок на компьютере, а владение какими-то активами критически стало зависеть от кривой линии на мониторе вашего брокера, когда общение с детьми превратилось в мелькание теней из фигур опять-таки на экране ноутбука или смартфона, несмотря на то, что вы продолжаете жить с ними в одном городе, в случае же их переезда в другую страну или того пуще – на другой континент, что станет равносильным их отъезду на Марс, с небольшой вероятностью, что они смогут приехать на ваши похороны, – все это, вместе взятое, превратило жизнь современного человека в один громадный симулякр. Можно продолжать эту игру в перечисление чрезвычайно долго и с тупой уверенностью, что в этой жизни нам не от чего отказаться. Но понемногу наш мир превратился в набор подобия подобий настоящих чувств, эмоций, дружбы, любовных отношений, вражды, разнообразных приключений, верификацию которых лучше всего получить через кинофильмы или телесериалы, какие глубже нас самих все это и разъяснят.

[187–190]

4.1. Россия как протоцивилизация

Совершенно очевидно для современного развития человечества, что мир благополучно (если не считать перманентно идущие локальные войны, совершающиеся террористические акты, эсхатологические настроения, повсеместно распространившиеся в общественном пространстве – от интеллектуалов до провинциальных обывателей) преодолел объявленную Фукуямой, Хантингтоном и другими провидцами эру глобализации и вторгся в какое-то неизвестное прежде пространство развития человечества.

Вместо глобализации и торжества универсальной технологической цивилизации (что совершается даже с избыточной быстротой на самом деле) мы получили распадение (или начавшуюся эрозию) прежних союзов, усиление национального элемента, в некоторых случаях – прямо националистического, влекущего за собой этнические чистки, выдавливание иных народов из привычной среды обитания, религиозные войны, возрастающую волну исламского покорения Европы – и много чего еще, перечисление которого может занять не одну страницу.

Угрозы и вызовы, ощущение неустойчивости и расшатанности – не политического устройства частей мира или отдельных государств, – не об этом речь, но об неотлаженности самого «проекта» человеческой цивилизации, которая балансирует на грани самоуничтожения, так и не умея самоосознать себя как единое целое. Мир уже не един, как он был един некоторое время ранее – в разные свои периоды: от античности до Нового времени. Автор даже не собирается здесь оговаривать хорошо известные исторические факты межгосударственных столкновений, войны и пр. недавнего времени. Это все очевидности, и все это на самом деле было.

Но до эпохи Модерна – ментально существовало понимание единства человечества как уникально сложившейся во Вселенной явления разумной жизни, с высокоразвитыми потребностями внутренней, духовной жизни человека. И это понималось, как норма, как цель развития – независимо от места нахождения тех или народов на шкале цивилизационной эволюции, от разности религиозного кода, от расовых различий.

Ментально человечество еще в конце XIX века было больше едино, чем в современную эпоху. Сейчас мы в общечеловеческом смысле как никогда разобщены и уязвимы каждый по отдельности (из народов) и все вместе.

Растворилось представление об эволюции возвышающего рода: общесогласованное понятие о том, что прогресс и преодоление скверных сторон самого человека и недостатков социального устройства рано или поздно закончатся триумфом человеческой расы по созданию достойной для всех без исключения общемировой цивилизации.

Накопленные противоречия, нерешенные вопросы гармонизации общего цивилизационного дома заставляют присматриваться к отдельным тенденциям, проявляющимся на этом пути – Соединенные Штаты Америки, объединенная Европа, наконец, Россия.

Почему так часто и с известной интеллектуальной необходимостью возникает вопрос о близости русской цивилизации в самом широком смысле этого слова к цивилизации античной (древнегреческой)? Конечно, было бы безумием проводить какие-то прямые параллели и накладывать одно на другое, но есть сфера метаидей, которая допускает такого рода сопоставление и позволяет из них, этих сопоставлений, делать любопытные выводы.

Россия относится к типу так называемых протоцивилизаций. Это не очень широко распространенное (хотя мы обнаруживаем его, к примеру, у О. Шпенглера) с научной точки зрения определение позволяет вывести на первый план некие универсальные понятия и ценности, какие находятся в сердцевине этих протоцивилизаций. Можно предварительным образом описать их как некие цивилизационные образования, которые в силу определенных исторических, но прежде всего – культурных и ментальных причин приобретают известную универсальность, и в силу именно этой универсальности оказывают влияние на окружающие народы и их культуры.

Этот тип цивилизации порождает в себе некие иные смыслы, более целостные и крепкие по сравнению со своими «соседями», другими этносами и культурами – и соответственно проявляет в своем развитии более устойчивые формы жизнедеятельности. Он также обладает большей витальной силой и большей приспосабливаемостью к природным и историческим обстоятельствам.

Особое значение имеет идеальная деятельность протоцивилизации, которая, как правило, носит оригинальный, «пионерский» характер на фоне других цивилизаций («обыкновенных»); в ней происходит порождение тех идей и того отношения к жизни, до которого или не поднялись другие культуры, или которые не являются для них существенными.

Коротко говоря, протоцивилизация – это явление, которое обладает ярко выраженной самостоятельностью и оригинальностью как по условиям своего появления, генезиса, так и по практическому, дальнейшему ее осуществлению в историческом развитии. Так или иначе, протоцивилизация оставляет после себя (очевидно, что всякая ограниченная природными и этническими ресурсами цивилизация обладает предельными, конечными сроками своего развития и самореализации, и рано или поздно она уходит на второй, а то и третий план – как греческая, к примеру, и ее сменяют другие) набор определенных достижений в научной, культурной, исторической дея тельности, которая принадлежит исключительно ей и составляет ее оригинальный вклад в сокровищницу мировой цивилизации в целом.

Россия, без всякого сомнения, относится к такому типу цивилизационных явлений. И борьбу, какую мы именно сейчас наблюдаем со стороны универсальной западной цивилизации против России с ее ценностями (культурного, ментального, исторического свойства), это первый признак того, что «русский мир» начинает потихоньку вытесняться с площадки, на которой появляются новые акторы в виде новых мегацивилизаций как ЕС, к примеру, а некоторые из них, как китайская, к слову сказать, претендует на роль протоцивилизации.

Такие цивилизации формируются как нечто изначальное, исходящее из допущений, что ничего до них путного не было (правильного, главного) и необходимо начинать развитие человека и человеческого общества как бы с самых истоков.

Это допущение указывает на особую роль мессианства в такого типа цивилизациях (что мы, кстати, хорошо видим на примере США и Европейского союза). На самом деле именно это, несколько внеисторическое понятие, является определением главных особенностей таких цивилизационных образований – не общество, не социум, не этнос становятся ведущими началами в них, но именно что определенного рода склад ментальности и пассионарной уверенности, в них выработанной.

Протоцивилизации предпочитают начать все с «белого листа», как будто до них ничего и не было. Это уверенность в своей особой предназначенности и важности для других обществ и государств начинает доминировать в отношениях с другими нациями и государствами, несмотря на достижения и победы других культур.

Примерно такое отношение к исторической реальности мы наблюдаем со стороны сформировавшихся западных цивилизаций разного типа, объединенных в одну большую суперцивилизацию Запада.

Но данная мировоззренческая установка (первопроходства и первоначалия) позволяет решать сразу несколько задач: она исходит из уверенности данной цивилизации в своем поведении и отношении к жизни и истории (то есть – ощущение права на т а к о е именно мировоззрение и связанное с ним поведение); одновременно такой тип цивилизации связан в основном с неким футуристическим ощущением исполнения своего предназначения в будущем, но не сейчас, не сегодня. Кстати, это резко выраженная ментальная черта русского человека, который никогда не удовлетворен текущим моментом своей жизни и в целом считает ее – эту повседневность – помехой, отвлекающей его от исполнения задач (каких точно – он не знает) в будущем.

Русский человек – это человек завтрашнего дня, поэтому и характерны для мифологических архетипов его сознания представления о будущей, настоящей жизни, до которой надо дожить. От этого в России основная масса населения легко поддавалась увещеваниям всякого рода пророков и политических юродивых – потерпеть сейчас и получить все сполна в будущем, завтра. Эта идеология отложенных революций прекрасно воплощена в русской устной народной традиции, у русских писателей, которые озабочивались проблемами народного сознания.

Наконец, это цивилизация, которая чувствует себя отличной от всякой другой. Трудно в рамках идеологии этой цивилизации говорить о похожести, близости с жизнедеятельностью других народов. Это никак не проходит. Потому-то и покоится этот великий замок (в толстовским смысле) в сознании прежде всего русского человека (субъекта русской цивилизации) – Россия и Запад, мы и они, свое и чужое, родное и иное. Россия так и не преодолела этой оппозиции, не переболела ею, всякий раз считая тех, кто на стороне чужих, иных (Запада), если не врагами, то противниками, иномышленниками.

Эта дихотомия сознания русского человека давно стала чуть ли не центральным ментальным качеством. Понимание себя, как народа, находящегося в окружении, в потенциально грядущем столкновении с иными этносами и культурами, сочеталось с ощущением некой правды жизни, недоступной «иным» людям и государствам.

В публицистической утрированности этой картины противостояния России и Мира (иного мира, не своего) есть много справедливого по одной только причине, что одни и те же стереотипы, предрассудки невозможно не увидеть в политических взглядах, идеях, расхожих домыслах – как в истории Древней Руси (России), так и в состоянии сегодняшней России, находящей уже в XXI веке.

* * *

И еще одно соображение, связанное с особенностями формирования России как протоцивилизации. В основе ее своеобразия по большому счету лежат три базовых элемента: один – природный, связанный с местом нахождения этноса, создателя данной цивилизации, и два – культурно-духовных. С первым понятно, об этом подробно рассуждала русская философия начала XX века: отсутствие видимых границ, безграничность пространств, разнообразие природного ландшафта, известная отстраненность от центров мировой цивилизации (как с Запада, так и с Востока), выработанное, в связи с этим, умение приспосабливаться к разнообразным природным обстоятельствам и решать возникающие жизненные проблемы собственными силами. На двух других остановимся поподробнее.

Русские формируют в процессе своего исторического и культурного развития свою собственную эпистемологическую систему[20]. Это по-своему решающий момент, так как он связан с выделением на базе речи, языкового объяснения действительности неких исходных формул понимания и оценивания действительности.

Западноевропейская цивилизация имела в этом отношении замечательного предшественника в виде древнегреческой цивилизации, которая при посредничестве римской культуры и латинского языка, так или иначе, но угнездилась в основах эпистемологии западного типа мышления. При этом были совершены множественные потери, усвоение шло неточно, с изменением духа и сути того, что определили в античности древние греки, но база была, точка отсчета определилась. Она, правда, в дальнейшем подвергалась неоднократной «корректировке», пока с периода раннего Возрождения западный мир окончательно не вырулил на путь понимания традиции и связи с прошлым.

Древняя Русь и формировавшаяся в ней этническая общность, в том числе и через сопротивление татаро-монголам, не претендовала на название цивилизации вплоть до пятнадцатого века. Она достаточно долго определяла свою собственную самобытность и объясняла сама себе, что лежит в ее основе как государства, так и в глубине общей для всех древнерусских людей культуры (духовно-религиозной ойкумены). В итоге эта эпистемологическая система сложилась, и таким образом, что она оказалась удивительно устойчивой, да так, что, по сути, мы продолжаем пользоваться ею до сих пор. Но этого не произошло, если бы не счастливый случай, точнее два: язык и религия.

Выбор Русью (русскими) кириллического алфавита, несущего в себе дух и смысл древнегреческой письменности (культуры), стал решающим фактором в последующем процессе формирования русской цивилизации. К этому добавляется вся специфика восточного христианства, принятого Русью (Россией), которая обозначается именно как п р а в о с л а в и е, то есть это доктрина, имеющая право знать и владеть истиной бытия. Характерен перевод этого определения на английский язык – orthodox, что усиливает момент нетерпимости к иной позиции, но торжеству своей, несмотря на твердость и неповоротливость самой религиозной парадигмы. Здесь же заметим, а нам приходилось писать об этом в работах, указанных по ссылке выше, – русская православная церковь не проходит через период Реформации, что переживает западное христианство.

Ее результаты воспринимаются в православии не как упрощение церковных обрядов и иное, более бытовое отношение между Богом и человеком, но как изменение принципиальных оснований Церкви как мировоззренческого и духовного института. В русской церкви человек сохраняет и сакральность, и тайну, и даже неопределенность самого символа веры, который до того не может быть доступен обыкновенному людскому разуму, что главные святые, старцы, ставшие молчальниками, не имеют права и слов глаголить о Господе. Это и есть в православии предел, к которому стремится верующий человек, – невыразимость в слове тайны самого бытия и через него – тайны Бога. Напомним здесь еще раз, что протопоп Аввакум был убежден, что есть языки «православные» и «неправославные» (фактически не-русские); последние обречены на «невысказываемость» богооткровенной истины.

Вся совокупность этих ментально-духовных принципов объяснения главных таинств взаимоотношения человека и мира, человека и Бога включена в обобщенный ментальный генотип русского человека и является одной из основ русской цивилизации. Без этих оснований невозможен был бы феномен осуществления русской культуры, в первую очередь – русской литературы.

В своем явлении эта литература сделал возможным и дальнейшее развитие русской цивилизации и ее объединение на новых, уже более сложных основаниях. Происходит известное цементирование этноса (цивилизации) на базе утверждения в этой культуре принципа «словоцентричности», который в дальнейшем трансформируется в «литературоцентричность».

Для русской цивилизации характерна еще одна принципиальная особенность: преимущественное внимание к особому гносеологическому отношению к бытию, которое формируется не столько с помощью каких-либо строгих мыслительных процедур, а требует неразвернутого, но целостного отношения к действительности. Это очень важный момент. Схоластическая линия развития интеллектуализированных, мыслительных операций, которую вслед (и на остатках античной мысли) за просвещенным церковным клиром, студентами университетов и просто образованной частью западноевропейского общества выстраивали в средневековой Европе, прошла мимо Руси (России). Ее внедрение, так или иначе, происходит при петровских реформах с появления западных «спецов» на русской почве.

Научение русского человека привычным для подготовленного индивида западной Европы к определенным логическим процедурам происходило следующим образом: шло влияние вначале на ближайшее окружение Петра, потом оно распространилось с посылкой части молодежи на обучение в Европу, усилилось через увеличение количества западных купцов и ремесленников, приезжавших в Россию, – но не более того, и никогда эта линия не становилась не то что ведущей, но занимающей заметное место в перечне ментальных свойств русского человека.

Но реликты именно что целостного неразвернутого восприятия действительности (понимаемого как русского) проявляются даже в известных приказах и указах просвещенного монарха, которые представляют из себя сложный сплав поучения, яркого (народного) словца, указания на ценность того или иного предписания и т. д. Конечно, в определенной степени это было присуще и континентальной Европе, но все же помещение логических аргументов на второй, а то и третий план в такой степени – это российское изобретение, а по существу осуществление в такой форме словесных структур русской ментальности.

Проявление торжества русской, логически неразвернутой целостности суждений и объяснений тех или иных явлений реальности (все равно – в бытовом речевом поведении, в литературных текстах, которые строились все же по другим риторическим законам, сохраняя все же свои родовые черты) при помощи данных словесно-ментальных структур было более чем отлично от западноевропейской традиции. Да и в XIX веке мы обнаруживаем нечто подобное, если обратиться к заметкам Н. Н. Златовратского или к замечательному, но забытому роману «Гарденины» А. Эртеля[21].

Но поразительным примером торжества этого русского стиля думания и отношения к действительности в его речевых и, соответственно, понятийных формах мы обнаруживаем у самой русской царицы – стопроцентной немки Екатерины Великой.

Западное воздействие на собственно русский стиль (когда он, наконец, выработался в литературно-авторские дискурсы) обнаруживается несколько позднее, в конце XVIII и начале XIX века, с исключительным французским влиянием на сами формы речевой культуры русского общества (и всего, что с этим связано), а далее с немецким, которое имело более глубокие и трагические последствия для русской государственности. И русского начала в целом, добавим мы, имея в виду не апперцепцию благостных Гегеля и Шеллинга русской мыслью, не только влияние беспокойного адепта индивидуализма Шопенгауэра, но – и это главное – всей немецкой социал-экономической и радикально-философской линии марксизма.

С французским языком в русскую культуру проник дух Просвещения, а имена Вольтера, Руссо, Дидро, других французских вольнодумцев, стали самими расхожими для дворянства как высшего, так и среднего слоя. Одновременно французский аналитический язык давал выучку русскому языку, и Пушкин неоднократно об этом писал. Русский дворянин, писавший на русском и на французском языке, – это были как бы два разных человека. Да и сам Пушкин, а также кн. П. А. Вяземский и иные друзья поэта по переписке, часто извинялись за свой французский язык в письмах, единодушно утверждая, что так быстрее, компактнее и точнее они смогут представить свои мысли. Недалекая, по общему мнению, супруга поэта Н. Н. Пушкина в своей французской переписке выглядит просто блестяще с точки зрения стиля и ясности излагаемых суждений.

Первая русская философская инвектива, которая в силу исторических обстоятельств была скрыта на долгое время от внимания широкой русской публики – «Философические письма» П. Я. Чаадаева, была создана на французском, естественно, языке.

Толстой гениально чувствовал этот разрыв в ментальности русских людей (высшего слоя, конечно) с лучшим владением иностранным языком, нежели своим родным, и показал это особенно сильно в «Войне и мире». В то время как настоящий, подлинный русский язык для него был представлен в эпопее речами Платона Каратаева, главного народного героя повествования. Вот как об этом пишет Толстой: «Когда Пьер, иногда пораженный смыслом его речи, просил повторить сказанное, Платон не мог вспомнить того, что он сказал минуту тому назад, – так же, как он не мог словами сказать Пьеру свою любимую песню. Там было: «родимая, березанька и тошненько мне», но на словах не выходило никакого смысла. Он не понимал и не мог понять значения слов, отдельно взятых из речи. Каждое слово его и каждое действие было проявлением неизвестной ему деятельности, которая была его жизнь. Но жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал. Его слова и действия выливались из него так же равномерно, необходимо и непосредственно, как запах отделяется от цветка. Он не мог понять ни цены, ни значения отдельно взятого действия или слова»[22].

Толстой много думал об этой проблеме. Пусть он не слишком ее фиксировал в неких отточенных формулах, но вся его работа по созданию народной Азбуки, так называемых «народных рассказов», вся работа по упрощению языка повествования в целом ряде текстов 70 и 80-х годов была связана с возвратом, с фиксацией в п р о с т о м, неусложненном языке и правды, и философии, и психологии русского (народного) духа и смысла. Его интересовали словесные формы русской ментальности, сказали бы мы сейчас.

* * *

Ведь феномен русской литературы XIX века и лучших ее авторов заключен в изначальной завернутости на метафизические, отвлеченные вещи – «мертвые души, лишние люди, маленькие люди, униженные и оскорбленные, пропащие люди, сладострастники, растлители, новые люди, пророки и бесы, устроители мирового счастья и звери в облике человека». Этот библейский ряд героев русской литературы совершенно не случаен, он опирается на возможности, какие ей предоставляли базовые ценности этой культуры, – язык, определенный набор религиозных и духовных представлений о самых главных сущностях жизни человека. За таких героев сразу взялась русская литература, как только оперилась и стала на ноги, будучи, по существу, еще в подростковом возрасте.

У многих представителей западной культуры, присутствует это ясно ощущаемое ими самими известное непонимание сути и смысла русского, невозможность его постичь, исходя из опыта их собственной культуры, а также из сложившихся представлений, какой должна быть литература и ее герои. Аналогичный процесс недопонимания происходит и со стороны русской культуры. Так что процесс а-синхронизации культурных процессов характерен для обеих сторон – как восточной, так и западной; он в малой степени зависит от политических систем и формы государственности, он все же связан с фундаментальными, глубинными чертами различия в эпистемологии и ментальности, усиленных также различными по форме и содержанию конструируемых на этой базе сложных мыслительных концепций и теорий – от естественнонаучных до социальных и исторических. Вернемся к литературе как наиболее открытой форме воплощения основных ментальных черт и свойств сознания человека русской цивилизации.

Герой русской литературы, не успев быть созданным, выписанным его автором, с приобретением конкретного лица, биографии, имени и фамилии (которые как нигде в мире были «говорящими»), тут же попадал в какой-то иной, более высокий регистр своего состояния. Природа метаморфозы персонажа русской литературы, поднимавшей и включавшей его в иные, вовсе не литературные разряды, не так проста, как вначале кажется. Естественно, существует общий фон литературных эпох, который носит универсальный характер – просвещение, сентиментализм, романтизм, реализм и пр. Это позволяет делать отсылки и проводить параллели с европейскими литераторами. В определенном отношении существует универсальная типологичность культур и литератур европейской цивилизации в целом (мегацивилизации), к которой относится и русская культура, что позволяет сопоставлять и сравнивать литературные тексты от Франции до России.

Но герой русской литературы, несмотря на свою похожесть и близость к аналогичным персонажам европейской словесности, все же нес в себе и иное начало. Одним из важнейших оснований для дальнейшего эстетического оформления героя писателем выступает некий общий для всех русских литературных персонажей духовный материал, который, во-первых, был угнезден в самом языке и возникающим через него особым взглядом на человека, а, во-вторых, через этого героя пробивалась и реализовывала себя какая-то совсем неприличная с точки зрения литературной эстетики метафизическая назидательность и универсальность.

Резкое, стремительное возвышение в ходе повествования героя русской литературы, перерастание им своих рамок, конечно, не могло не раздражать западную гуманитарную мысль, зато точно отражало духовно-практическую сторону русского сознания: ничего в человеке не может быть простого и легко объяснимого. Человек (герой) больше и сложнее, что о нем думают другие люди (персонажи) и даже создавший его автор.

Мы говорим сейчас для очевидности о прозаическом нарративе, но любой другой литературный род и жанр подвергался ровно такой же трансформации: «Горе от ума», «Медный всадник», «Борис Годунов», стихи Пушкина, Лермонтова, Тютчева и так далее по всему реестру русской литературы с большим или меньшим, но отклонением от нормы, привычных правил.

Поэтому парад героев русской словесности – это не просто паноптикум смешения жанров, стилей, способов описания человека, но потребность в попытке приблизиться к самому творцу в воссоздании такого своего подобия, через которое будет просвечивать его божественная бессмертная сущность.

Мировые проблемы космического разворота интересуют эту литературу, без этого и нет ее по существу. Каждый из писателей мыслит себя прямым представителем вечного начала на земле и раздает своим героям такие функции и свойства, по наличию которых им только и стоит, за небольшим исключением, отправляться, или в ад или рай. Из последних приключений русской литературы стоит упомянуть последний роман Леонида Леонова «Пирамида», в котором уже прямо ангелы действуют в виде реальных героев. Вот тот самый предел, к которому всегда стремилась русская литература и получала в ответ поколения читателей, которые мыслили литературу именно что катехизисом, сводом нравственных правил, неким вариантом Евангелия.

Литературоцентричность русской цивилизации и соответственно всякого ее представителя была в квадрате, кубе увеличена к той точке очередного кризиса, о котором мы писали выше и который всегда наступал на рубеже веков. Этот кризис сейчас усилен прекращением существования цивилизации слова и замены ее цивилизацией цифры в мировом масштабе и безо всяких исключений. Надлом, который сейчас наблюдается в русском обществе, будет только усиливаться, поскольку испытанию уже подверглись и далее будут подвергаться все базовые ментальные ценности русского сознания.

Опоры на слово и веры слову больше не будет никакой в приближающемся пространстве искусственного интеллекта и бесконечного количества гаджетов, которые (пофантазируем) через внедренные в организм человека чипы будут доставлять его мозгу всю необходимую информацию мгновенно и безо всяких усилий со стороны homo. И – главное – почти без посредства слова. Конечно, этот процесс будет происходить постепенно, этапами, но – по существу – он не оставим. Красота в виде особой линии, сочетания цвета, единственно и неповторимо соединенных слов в стихотворении будет не нужна, так как чувство удовольствия будет вызвано посылкой электрического сигнала в нейронную сеть человека. Причем, искусственный интеллект сможет это делать по своему выбору, по определенной программе, а не по решению самого человека.

При этом, пропадут три, по первой прикидке, вещи: право выбора самого человека той или иной информации, сомнение в ее правдивости или точности. И, наконец, в мире цифры не останется никакого места метафизике вечного. Бог умрет вторично, а вместе с этим начнет подгнивать на корню его подобие – сам человек.

Вера человека русской цивилизации в бесконечность и всемогущество слова (литургического, литературного) такова, что на этом основаны его психология, ментальность, способы философствования, организация общественной жизни и прочее. Появление конечности, исчисляемости жизни как некоего нового правила, неотменяемого никем и ничем, влечет серьезные последствия для русской цивилизации. Избавление от как бы избыточности смыслов, коннотаций слов и понятий, с какими привыкла работать русская эпистемология, а соответственно, и культура, в лице, прежде всего, русской литературы; понимание (со стороны внешних – западных, в первую очередь – наблюдателей) таких свойств русского мышления, как неточность, приблизительность, эмоциональность в качестве основных двигателей объяснительной и оценочной системы, реализуемой в сферах русской культуры, приведет к прекращению ее существования, что будет означать гибель и растворение основ самой цивилизации. Одновременно этим будет нанесен громадный удар по культуре мировой, которая через подобную альтернативность описания действительности, какая реализуется в русской традиции, может пробовать и испытывать иные пути развития антропологизма современной цивилизации, не сводимой исключительно к логике и цифре как таковым.

[293–305]

5. Культура

Оппозиция культуры и цивилизации как ключевая проблема развития человечества. Религиозно-философские сущности и аспекты в культурной деятельности Запада и России. Разделение культуры и цивилизации на Западе и в России: генезис, история, взаимосвязь. От «заката Европы» к закату мира. Смерть культуры и цивилизации – их замена всемирными информационными сетями. Чего нам ждать от «новой» цифровой цивилизации?

В нашей концепции принципиальное значение имеет рассмотрение процессов взаимодействия культуры и цивилизации. Поскольку данная оппозиция является ключевой в ходе наших рассуждений, и сразу несколько глав этому посвящены, остановимся на подходе известного американского исследователя С. Хантингтона. Он пишет: «…Цивилизация означает культурную целостность повсюду, кроме Германии. (Странно, что он не сообразил добавить сюда и Россию, так как очевидно такое соположение, увиденное многими другими историками и исследователями – Е. К.). Немецкие мыслители девятнадцатого века провели четкую грань между понятиями «цивилизация», которое включало в себя технику, технологию и материальные факторы, и «культура», которое подразумевало ценности, идеалы и высшие интеллектуальные, художественные и моральные качества общества. Это разделение до сих пор принято в Германии, но больше нигде. (Опять-таки страннейшим образом не упомянута Россия. Но ведь не только она, точно такой подход в своих глубинах таится в основе синтоистской, синской (китайской), индуистской типов цивилизаций – Е. К.) Некоторые антропологи даже перевернули это взаимоотношение и заговорили о культурах как о характеристиках примитивных, застывших, неурбанизированных обществ, в то время как более сложные, городские и динамичные общества – это цивилизации. Эти попытки провести разграничение между культурой и цивилизацией, однако, не были подхвачены… И цивилизация, и культура относятся к образу жизни народа, и цивилизация – это явно выраженная культура»[23].

С нашей точки зрения, и мы подробно ее обосновываем в соответствующих главах работы, смешение этих понятий является серьезной теоретической ошибкой, смещающей акценты с одних характеристик человеческого общества на другие, а неразличение гносеологической и онтологической разницы между универсальными концептами цивилизации и культуры, приводит к подмене и неверной оценке разнообразных явлений общественной и культурной жизни разных типов цивилизаций.

Новый тип культуры, который может лечь в основу видоизменения цивилизации, связан с появлением новой картины мира и места человека в нем. Это влечет за собой возникновение нового миросозерцания, изменения метафизических основ существования человека и принципов формирования антропологической среды. Эта и другая подобная метафизика важны, но важнее в начинающемся процессе изменения культуры, влияющей на структуры данной цивилизации, понимание переделки существующего порядка вещей, что требует в первую очередь нового типа человеческой личности, выработки новых ценностей, новой этики. Все это необходимо сопровождается – параллельно – художественной деятельностью, в которой в эстетической форме фиксируются критерии и потребности в иной культурной среде, в ином содержании человеческого существования, в самом смысле бытия человека.

Так понимаемая культура, сопровождаемая изменениями также в сфере научного, религиозного, технологического творчества (все это сфера идеального) и становится базой для становления нового типа общества, какое и начинает в дальнейшем называться или новыми формами старой цивилизации, или претендовать на создание совершенно новой (к примеру, переход российской империи к советской цивилизации).

Этот измененный относительно предыдущих этапов тип социума обладает своими явными преимуществами по сравнению с тем, чего достигли окружающие его народы, их предшественники и позволяет осуществить видимый и очевидный технологический и интеллектуальный рывок вперед, влиять на другие народы и культуры. Всякая истинная цивилизация не обходится без такого рода воздействия, подчас переходя в имперскую форму своего развития.

Исчерпывание потенциала всякой цивилизации также связано в первую очередь с угасанием культуры, исчезновением той почвы идей, ценностей и идеалов, какими она питалась. Наличие новых способов строительства зданий, или замена двигателя внутреннего сгорания электромобилем никак не характеризует смену культурной парадигмы, какая или поддерживает существующую форму цивилизации, или отвергает ее со всеми вытекающими отсюда последствиями – крушением старого мира, кризисом и революционной сменой культурного кода и зарождением каких-то иных форм объединения людей. Время таких процессов может чрезвычайно варьироваться в разные исторические эпохи. Очевидно, что сейчас оно сократилось, и не в последнюю очередь от того, что образовалась в известном отношении на значительной части земного шара однородная культурная среда, влияющая на сходные же цивилизационные черты устройства социума.

Тем самым вопрос заключается не в терминологическом творчестве исследователей, но в понимании самой сути системообразующих факторов, связанных с формированием новых, по сравнению с предшествующими этапами, условий существования человека. Высвобождение человека из плена природы, выявление иных, чем физиологически-естественные, родовые связи его с окружающей биологической средой происходит на путях выделения в его сознании других, чем простое выживание и следование своим основным инстинктам, связей с реальностью. Филогенезис этих процессов в целом очевиден, достаточно взглянуть на то, как этот процесс развивался в прошлом. Примитивное сознание первобытного человека начинало постепенно объективировать импульсы (очень слабые и почти незаметные) своей внутренней жизни в виде простых объяснительных конструкций окружающей действительности (что, естественно, сопровождалось зарождением и дальнейшим развитием речи как основного инструмента формирования сознания и всех других идеальных структур), – в формах первобытного искусства, примитивного мифологизма.

Это опредмечивание слабых шевелений ума и архаических психических состояний вовне и является точкой отсчета зарождения культурной деятельности человека, давшего в итоге человечеству Леонардо и Эйнштейна, Гомера и Лобачевского, Шекспира и Лейбница, Гете и Теслу и других гениев человечества. Прежде чем создать колесо, необходимо было, чтобы в сознании древнего человека была увидена «идея колеса» как приспособления, облегчающего жизнь человека для перемещения всякого рода предметов. Тот же процесс происходил со всеми великими п е р в ы м и открытиями человека – от одомашнивания диких животных до осознания живительной силы огня и получения на нем качественно новой пищи. Об этом длительном процессе написаны тома блестящих работ мировых этнографов и антропологов. Нам здесь хотелось отметить только тот факт – и дальше мы неоднократно будем к нему возвращаться – что культурная (тесно связанная с идеальной) деятельность человека лежит в основе всякого рода цивилизационных образований, созданных человеком – от самых первых, родо-племенных, до великих империй.

Так что смешение понятий культуры и цивилизаций, какое мы обнаруживаем у Хантингтона, совсем не добавляет ясности к его концепции о «столкновении цивилизаций».

[81–83]

Обращаясь к существу понятия культуры, мы видим, что на площадке массовой культуры нам делать нечего: она вся создана из отрывочных, мозаичных элементов, какие, естественно, не отражают какой-либо целостной картины мира в сознании человека.

Понятное дело, что мы не говорим о малой толике истинных интеллектуалов, ученых, художников, писателей, выполняющих данную задачу, они статистически могут и не учитываться при оценке общей ситуации с распространением культурного знания в современном мире: это классическое состояние дел в современном постмодернистском мире – реальное понимание теряется на фоне огромного объема информационного шума. Мы также не касаемся здесь вопросов о школьном и университетском образовании, не говорим о том этапе развития культуры XXI века, какой зовется «пост-постмодернизмом», – все это не есть предмет нашего специального интереса, мы говорим всего лишь об одном: человек современной, в том числе западной, жизни не обладает ни целостным, ни системным знанием о культуре, к слову сказать, как национальной, так и мировой. При помощи разнообразных посредников – от компьютера до кино и телевидения – он получает разрозненные и не упорядоченные каким-то общим, универсальным концептом представления о культурной жизни, деятелях культуры, артефактах искусства и пр.

Не наше дело выносить какие-то социологические оценки данному положению вещей, но на одно обстоятельство необходимо обратить внимание читателя. Это вопрос преобразования (негативного, деградирующего рода) духовной природы человека под воздействием процессов, отмеченных выше, в связи с чем в менталитете и когнитивных навыках человека происходят необратимые внутренние изменения. Вслед за вытесненными религиозными представлениями и всем тем, что с этим было связано – бытовая мораль, этические принципы, вера в бессмертие души, а стало быть, и вера в наличие тех или иных высших принципов существования человека, – размывается и культурная основа жизни человека. Уничтожается последний оплот идеальной деятельности субъекта (наряду с наукой), в которой происходит реализация абстрактных интенций человека. Культура (в самом широком смысле слова) теряет свое предназначение и дробит свое содержание для поддержания индивидуальной психологической жизни человека.

[89]

Надо оговорить, хотя бы и кратко, тот момент, что на заре развития человечества культура и цивилизация выступают, несомненно, в симбиотическом единстве. Древнеегипетские пирамиды, античные триеры, устройство древнегреческого города-полиса, римский акведук для водопровода и римские же дороги и ряд других явлений – все это было явлением и культуры и основ цивилизации. Дальнейшее же разделение пошло убыстренным ходом, да так, что к сегодняшнему дню самое современное устройство может выступать прямым антиподом культуры.

В одном месте своей книги «Закат Европы» Шпенглер напишет об этом весьма афористично, имея в виду под «судьбой» – культуру, а под «каузальностью» – цивилизацию: «Смысл судьбы – в «куда», смысл каузальности – в «откуда»[24]. Во многом процесс взаимодействия между культурой и цивилизацией стоит в повестке дня по выживанию человечества. Тот же Шпенглер замечает, уточняя свою позицию: «Культура и цивилизация – это живое тело душевности и ее мумия»[25]. А дальше формулирует с близкой ему математической ясностью и точностью: «Человек культуры живет внутренней жизнью, цивилизованный человек – внешней, в пространстве, среди тел и «фактов». Что один ощущает как судьбу, другой понимает как взаимосвязь причины и следствия»[26].

При всей ригористичности и неполноте этой формулы в ней ясно запечатлена оппозиция культуры/цивилизации. Россия, как понимает ее развитие и сложившееся цивилизационное своеобразие автор данной книги, склонна в большей степени пребывать в лоне культуры, понимаемой ею, Россией, как более адекватное воспроизведение основных бытийных сущностей, как постижение самых важных аспектов жизни человека, связанных, по преимуществу, с его внутренней, духовной биографией, чем помещение его в набор технических и материально воплощенных достижений цивилизации.

Невозможно ограничиться назывными толкованиями понятия культуры, как это делается во множестве словарей и какие, как правило, являются недостаточными для объяснения его в нужном плане, но важнее интерпретация объема тех смыслов и важнейших значений, какие увязываются тем или иным сообществом людей (в пределах какой-то цивилизации) с данным термином. Понятное дело, что всякое определение условно и подчас крайне отдалено от своей изначальной понятности и логической ясности. В переводе с латыни cultura предполагает отражение в языке (описание) обработанного и возделанного человеческим трудом куска земли, уход за ним. И в этом отношении первоначальное значение никуда не исчезло, оно просто покрылось пеленой всякого рода дополнительных коннотаций, какие не имеют связи с тем основным смыслом, который ясно виден в данном слове: привести в порядок, обработать реальность вокруг себя, организовать ее в определенной системности, придать ей стройность, очистить от случайностей и всякого семантического мусора, то есть сократить поле хаоса и энтропии, настоящего врага рода человеческого.

Культура – это, по существу, единственный работающий инструмент, выработанный человеком в пределах его эволюции, который позволяет совершать эту самую процедуру (запускать механизм эволюции). Но результаты данной деятельности (культурной), как это ни прискорбно, не спасают от искажающего развития само становление той системы, которую мы именуем цивилизацией. Наличие громадной и сложной культуры в рамках немецкой традиции (какая в свою очередь была одним из важнейших пластов общезападной цивилизации) не смогла воспрепятствовать появлению немецкого нацизма, исказившего развитие европейского «гештальта». Это произошло по одной простой причине – цели каждого из данных явлений имеют разную природу: культура связана с внутренне отрефлектированным решением отдельного человека, с определившимся внутри его «Я» целеполаганием и последующим выстраиванием мира вокруг себя при посредничестве тех принципов и идеалов, какие ценностно способствуют улучшению не только внешней среды, но и поддерживают духовный гомеостаз самого человека, в то время как цивилизация направлена на совершенствование внешней для человека среды, какая соприкасается с ним физически и материально, но совершенно не затрагивает его внутреннего содержания. Поэтому-то, цивилизация была названа Шпенглером мумией по сравнению с живой душой человека, живущей в культуре.

Оттого-то основными, определяющими этапами движения человеческой природы вперед (в плане хоть какой-то позитивной эволюции) являются этапы культурного его развития и совершенствования. Цивилизация, особенно современного толка, постиндустриальная, чувствует это предельно хорошо и поэтому создает свой собственный тип культуры – поп и массовую культуру, какие являются квазиформами культурной деятельности человека, а выражаясь более современно – его симулякрами. Они ничего не открывают внутри самого человека, а дают ему замещенный, обманный квазиобраз, который имитирует якобы проникновение в какие-то глубины психологии и ментальности человека, однако все это является не более, чем скольжением по самой поверхности человеческих чувств и рефлексий, ничего не задевая по существу и не меняя природу человека.

Поэтому-то, именно через подлинную культуру открываются человеку тайны мироздания в том подлинном виде его представлений о Боге, смысле жизни, о смерти, о любви, о радости общения с природой. Именно она, культура, способна помочь человеку проникнуть в тайны космоса – и не так, как это способна сделать самая совершенная цивилизационная техника, но с помещением человека в центр Вселенной, исходя из приоритетов подлинного гуманизма.

Для России такое разделение культуры и цивилизации является принципиально важным. Развитие культуры, основные ценности, выработанные ею на протяжении тысячелетнего пути, подсказывают человеку русской цивилизации, что главное для индивида (как, впрочем, и для всего народа) – понимание своей собственной судьбы, обнаружение тех ценностей нравственного, эстетического, религиозного, духовного плана, какие создают устойчивое внутреннее представление о смысле существования как отдельного человека, так и этноса в целом.

В силу вышеизложенного становится понятно, что Россия никак не попадает под определение или под характеристики того типа цивилизации, какие мы называем западной. Ее форма цивилизации определяется именно что культурной деятельностью, в том числе как бы замаскированного, скрытого плана – на первых этапах в формах религиозной жизни и устного народнопоэтического творчества. Такого рода модус формирования русской цивилизации остался действовать и в дальнейшем, именно это приводит к непрекращающимся как заметным, так и скрытым конфликтам с западным типом цивилизации, так как сопротивление русского человека (русской культуры) инокультурным влияниям является онтологически и глубинно неизменяемым вплоть до сегодняшнего дня. Когда в определенные периоды развития Россия формулировала приемлемые для себя перспективы развития своей цивилизации, похожей на западную, – вторая половина XIX века, советский период в аспекте индустриализации и культурной революции самого широкого рода, то это сопровождалось мощным расцветом культуры, которая обслуживала это движение вперед, исходя из собственных, русско-цивилизационных, интересов. Особенно это характерно для советского периода эволюции русской цивилизации.

Мало того, само развитие культуры, просвещения и науки обозначалось как одна (пусть и идеальных, пусть и не до конца и не совсем правильно реализованных) из главных целей развития общества и человека. Это привело, в итоге, к невиданному в истории человечества взрыву массового образования и просвещения широких масс населения в культурном, прежде всего, плане. Так, цивилизационная структура в ее культурном аспекте, какая создавалась в пределах советского подвида русской цивилизации была абсолютно уникальным явлением во всемирной истории. Столь явной, очевидной и поддерживаемой государством устремленности к культуре и разным формам просвещения мы не наблюдаем ни в какой другой период мировой истории, ни у какой другой из известных нам цивилизаций.

Можно, разумеется, с западной точки зрения пренебрежительно назвать это псевдоморфозом, какой-то химерической конструкцией, но это будет близорукий и поверхностный подход, опровергнутый во многом реальной историей продуцирования некоего вещества зла (ни больше и не меньше!) со стороны каждого из исторических оппонентов. У Запада здесь явное преимущество, что называется, по очкам. При этом в России, протуберанцы зла, в основном касались тела и жизни собственного народа, в то время как Запад умудрялся подчас поставить своими экспериментами целый мир на грань тотальной катастрофы – XX век самый яркий тому пример. А уж демонстрация силы ядерного оружия Западом в лице США над населением уже проигравшей войну Японии, строго говоря, может быть приравнено к военным преступлениями против человечности.

Русская цивилизация замешана на сложном составе духовно-нравственного отношения к действительности (в самом широком разрезе, невзирая на зверства конкретной русской истории – от Ивана Грозного до Сталина, здесь как раз и можно ответить словами китайского философа: «слишком мало времени прошло, чтобы подводить итоги»); ее привлекает не путь преобразования и познания окружающего мира, но желание угнездиться вместе с ним в одном целостном взаимоотношении, в тотально-неразделяемой целостности. Для достижения этого результата не нужна цивилизация как таковая в ее машинно-технологическом проявлении (хотя от этого никто и не отказывается); но чувство природы, понимание ценности человека, его внутреннего духовного мира, чувство «живой жизни», как говорили русские классики Толстой и Достоевский, являются приоритетами и основными критериями.

На каждую из указанных выше – автором книги – позиций есть тьма разумных возражений со ссылками на конкретные примеры из русской истории, трагической и страшной местами до умопомрачения, но вектор развития России как особого антропологического мира всегда оставался в большей степени культурным, а не цивилизационным, – ценностным, а не гносеологическим.

Конечно, главные ответы ждут человечество впереди, если, правда, они будут, и, если исключительно технологически-цивилизационный путь не доведет человечество «до ручки» и не сообразит еще какую-нибудь «бяку» в виде новой Хиросимы совсем уже другого масштаба, от которой наш прекрасный, уникальный во всей Вселенной мир, схлопнется в одно мгновение и останется в холодном космическом пространстве сиять всего лишь «черной дырой». Какой путь, условно говоря, – западный или российско-восточный окажется правильнее (и универсальнее) рассудит реальная история. Но очевидно, что мир стоит на сложной многоуровневой развилке и цивилизационного, и культурного выбора.

[209–213]

5.1. Место России в «борьбе» культуры с цивилизацией. Россия как надежда человечества?

Очевидно, что Россия не может свернуть с выбранного ею исторического пути, она не может изменить своему цивилизационному (культурному!) коду, стать за какое-то короткое время чем-то похожим на Запад. Да это и не нужно и не интересно, ни России, ни Западу, ни человечеству в целом. Всегда необходима альтернатива и иные пути движения человечества по путям своего возрастания. Ведь мы, люди, скорее всего, неповторимые и единственные в ближнем космосе и нам не на кого опереться или брать с кого-либо пример, поэтому для выживания нам необходима вариативность и многообразие путей нашего развития.

К добавлению к тем соображениям, которые были нами ранее высказаны и разобраны в предыдущих главках об особых культурных константах России, укажем еще на один нюанс. Говоря об особом типе субъективности в русской культуре, разбирая, как объясняется и помещается ментальность русского человека в общественное пространство, как оценивается субъективность всякого рода – от человеческой до субъектности самого государства, стоит обратить внимание и, тем самым, его решить – на одно логическое противоречие, какое постоянно вылезает из рассуждений на данный счет: может (нужно ли) России «вернуться» к Западу, в лоно западной цивилизации? Постоянные отсылки западной мысли к тому, что главной особенностью русской ментальности является ее склонность к коллективным, общим суждениям и категориальным оценкам и что это закономерным образом приводит к явлениям тотальности в русском сознании, от которой рукой подать до общественного ее обличья в виде социального тоталитаризма, то есть ограничения свободы существования человека (внешнего и внутреннего) в обществе данного типа – читай, русского, советского, коммунистического и пр., являются, конечно же, поверхностными и ничего не решающими в логическом и культурном смыслах.

Не обращая внимания на известную упрощенность, если не сказать примитивность, подобного хода мысли, надо заметить, что русские мыслители в прошлом, безо всякой подсказки со стороны, говорили об особом чувстве родства, соединенности русских людей в одно целое, говорили о формах коллективной психологии и поведения русского народа, о специфике в этом отношении русского православия, наконец, само понятие соборности подробно разбиралось в русской религиозной философии как известное проявление высшего уровня коллективного самосознания народа.

Но вопрос все равно остается. Каким образом русская культура, так решительно и безапелляционно отказывая человеку в его избыточной индивидуальности и предпочитая этой выделенной субъективности иные формы человеческого общежития, тем не менее, блистательным образом воссоздала целую плеяду замечательных героев-индивидуальностей? Почему русская цивилизация постоянно порождала выдающихся деятелей своего – русского – Возрождения, реформаторской деятельности, в творчестве и науке, и особенно ярко – на бранном поле?

Одно перечисление этих сфер жизни, в которых замечательно проявили великолепные персоны, человеческие характеры, невиданные герои – говорит о том, что феномен и существо индивидуальности не вымыты из русской культуры, просто они созревают и проявляются совершенно по-особому и в особых же обстоятельствах, по сравнению с западной традицией. Автор предлагает в качестве дискуссионного посыла посмотреть на возможность известной замены столь приевшейся категории «коллективности» русской души, самого русского человека и сведения именно к ней всех достижений и побед отечественной истории. Вполне возможно употребление термина интерсубъективности (или парасубъективности), в которых не убирается в сторону, но и не выносится на первый план исключительность субъекта как такового, а делается акцент на соединенность различных субъектов в единую целостность, в которой они постоянно взаимодействуют друг с другом. Эти связи носят больше горизонтальный характер, проявляются через чувство семьи, отношения с родителями, с близкими родственниками, друзьями и товарищами, со своими соседями по селу, по дому, по месту рождения и проживания (земляки), по природным (ландшафтно-географическим) особенностям своей малой родины (волжанин, сибиряк), наконец, это все собирается в понятие с в о е г о – русского народа, своей родины – России. Такая взаимосвязанность очень характерна для русских людей, для которых отдать жизнь «за други своя», за свою родину, за народ – это не пустой звук, а естественная форма осознания себя как части громадного целого, от которого никак нельзя отколоться, чтобы не потерять себя окончательно[27].

Драма русской послереволюционной эмиграции и состояла в прерывании этих внутренних, парасубъективных связей с другими русскими людьми, русской культурой, со всем тем строем жизни, который одним казался плохим, другим – замечательным, но был родным, понятным, близким ментально, и никакие бытовые преимущества и удобства жизни на Западе не могли заменить это внутреннее чувство родины, какое чрезвычайно сильно проявляется у русских людей именно в этом несубъективированном смысле.

Эта безотчетность и естественность своих внутренних интенций по отношению к своей почве, питательной среде своей культуры крайне характерна для русских и всегда раздражала западного, «прометейского» человека, требующего выработанной позиции и ее представления в виде определенного рода формул или системы убеждений. Подобный подход не «работает» и рассыпается при встрече с архаически-целостным и неразвернутым отношением человека русской культуры к самим основам своего бытия.

[217–219]

5.2. Смерть культуры и цивилизации – их замена всемирными информационными сетями

Собственно, смерть культуры практически уже объявлена безо всяких предварительных предупреждений. Ее пространство сокращается подобно шагреневой коже и, кажется, что практически этот процесс не остановим. Вместо тех явлений культурной деятельности, какими человечество привыкло «измерять» свое духовное возрастание и открывать людям какие-то новые горизонты своего развития – книги, сложные музыкальные произведения, живопись и скульптура в их эстетической предметности и связанности с «человеческим» началом в принципе; дальнейшее развитие и упование человека на моральные постулаты, какие удерживают человека в рамках разумного и истинно культурного поведения, независимо, чем и как это поддерживается: самим искусством, религиозными представлениями, этическими требованиями определенного рода; выработка все более сложных, но базирующихся на справедливых основаниях социальных взаимоотношений в обществе; синергетическое взаимодействие всей культурной продуцирующей работы человечества по улучшению условий существования каждой цивилизации как части всемирного единства людей.

Этот перечень трехтысячелетней культурной деятельности человека (берем только те культуры и те их аспекты, какие являются базисными для иудео-христианской культурной ойкумены сегодня) можно было бы продолжить и указать, к примеру, на созданные условия по преодолению безграмотности и поднятию отсталых народов из варварства в цивилизацию и предоставлению им равных возможностей в текущей современности. Можно назвать целый ряд из многочисленных сфер гуманитарной работы в области культуры по известному совершенствованию и шлифовке человеческой природы. Многое можно было бы добавить в этот перечень. Но убывание и сокращение реальных объемов такой культурной активности говорит о том, что силы, ее поддерживающие, на издыхании, и подлинная культура, которая была устремлена на улучшение человека и условий его существования практически исчерпаны. Вместо этого можно говорить о появлении такого феномена, какой прозорливые исследователи назвали еще в 90-е годы прошлого века культура-2, то есть «ненастоящая», неподлинная. Сейчас же мы каждый наблюдаем за выплеском «культуры» уже невесть какого порядкового номера – 3, 4, 5 и далее до бесконечности.

Подобия подобий, симулякры уже созданных симулякров – все то, что по «милой» привычке мы называем культурой, давно уже не имеет к ней никакого отношения, и новые гении появляются (на краткое, правда, время) по назначению журнальных или газетных публикаций в изданиях, какие считают себя новым категориальным и оценочным аппаратом и определяют на текущий «культурный сезон» тех, кто, по их мнению, находится в «тренде». Узок круг этих определителей моды и кураторов как бы культурных процессов, но это наименее интересное в нашем анализе, в конце концов, тот же Толстой категорически отказывал Шекспиру в драматургическом умении и выдвигал на первый план совершенно иных персонажей из мира литературы, о коих не помнили уже год спустя в самой России. Дело не в этом, а в том, что культура как таковая, как принципиально важный для человека набор ценностей, идеалов и представлений, связанных с его внутренним миром, с превышающей его частную индивидуальность духовностью, отмирает за ненадобностью.

Жизнь современного человека, воспринимающего реальность через призму разнообразных фильтров, какие предлагаются ему разнообразными социальными сетями, среди которых определяющую роль играют (в глобальном масштабе, но есть и серьезные региональные фильтры, идентичные общемировым) фейсбук, ютуб, инстаграм, твиттер, телеграм и ряд других. Именно при их посредстве сегодня индивид получает основной массив информации, в том числе культурного характера (если, конечно, ее можно назвать культурной). При этом, сложные программы по нашим поисковикам, по нашим запросам в интернете – от рецепта пирогов до биографии Черчилля, начинают интенсивно предлагать целые потоки информации, какие мы не заказывали сами, и, по большей мере, в них не нуждаемся. Но мало-помалу над человеком начинает довлеть эта, навязываемая ему искусственным интеллектом в виде усложняемых почти ежечасно программ, информация.

Это еще одна из оборотных сторон, условно говоря, приходящей «новой цивилизации». Информация, поступает к человеку при посредстве социальных сетей и интернета в целом. Генерируемые при этом при помощи искусственного интеллекта предложения для «потребителя» готовятся все же по программным задачам, сформулированным человеком. Эти программы сделаны таким образом, что невозможно различить истинность и ложность предлагаемой к усвоению информации. По большей части, особенно то, что касается общественной жизни, реальное перепутывается с вымышленным, непроверенным, фейковым. Человек просто потребляет этот информационный поток, практически никак его не структурируя и не оценивая (за исключением того, когда эту якобы оценку предлагает ему совершить сама с е т ь). Субъективная активность, критичность подхода, независимость оценки, напрочь отсутствуют в данном процессе восприятия информации сегодняшним посетителем интернета. Культура в старом, привычном виде всегда опиралась на иерархичность создаваемых ценностей и авторитет производимых оценок. Исчезновение этих критериев делает сознание современного человека похожим на ментальный миксер, в который без разбору закладывается разного рода информация, включаемый, время от времени, по какой-то внешней команде в процесс смешивания, но получаемый продукт не может быть употребляем ни в духовную пищу, ни для какого-нибудь другой цели, что, в общем, не очень-то и волнует субъектов управления сетями, контентом заложенной в них информации, и программами их потребления «клиентами».

По существу в рамках такого виртуального существования человек лишается не просто права выбора – смотреть или не смотреть, читать или не читать, обратить хоть какое-то внимание на то или иное явление или нет – он уже увяз как муха в смоле дерева, чтобы в будущем превратиться в артефакт украшения отмирающей общечеловеческой цивилизации. Связанная с этими монстрами реклама добавляет нам несвободы, так как мы ее не заказывали и не просили о ней, и время, какое уходит на ее выбрасывание из контента, складывается в месяцы и годы утраченной жизни. Сознание человека становится фрагментарным, лишается личностной целостности, оно определяется теми вбросами совсем не запрашиваемой человеком информации, какие приводят к атрофии его субъективной воли, к беспомощному барахтанию в протухшем бульоне хаотической информации, какая, тем не менее, формирует из человека зависимое и несамостоятельное существо безо всяких культурных, эстетических, моральных и иных предпочтений, так как они изначально уже присутствуют в том содержании сети, какое он потребляет.

Отсутствие свободы выбора делает невозможным культурный процесс, убивает саму культуру. А это влечет за собой и вполне ожидаемую деформацию цивилизации, какая остается в этом случае существовать всего лишь как набор определенного рода технологических и строго технических параметров существования человека в условиях громадных агломераций (мега-городов). Человеком, имеющим громадные преимущества перед своими предшественниками, но не имеющим при этом никакого представления, зачем, для чего и почему в таком индивидуализированном виде и состоянии он живет.

Смерть культуры неизбежно повлечет за собой и смерть цивилизации. Организм, лишенный жизненной цели своего органического развития, может двигаться только в одном направлении – к гибели. Телеологичность развития человеческой культуры и цивилизации всегда определялась формулированием мифологических (на заре цивилизации в Древнем Египте, или в античности, неважно) или продуманных и четко сформулированных идеалов и целей (Возрождение, Реформация, Великая французская революция, русская революции XX века), при этом не суть было важно, насколько удачным и осуществляемым был набор этих идеальных проекций, насколько они были жизненными или утопичными, – но они формировали базу для духовного возрастания человека, для его самосознания, для самоуважения, в конце концов, в планетарном масштабе. Появление мировых религий, борьба против рабства, социальных несправедливостей, колониальной системы, высвобождение человека из пут государства, открытие невиданных духовных возможностей человека в сферах искусства, науки, создания цивилизационной среды – человеку есть чем гордиться перед своим создателем. Но что же делать дальше?

Разрушение констант и форм существования современного человека и социума в целом в виде основных «носителей» и глобальных форм самоосуществления человечества как разумной универсальной целостности людей разумных, приводит к тому, что их место замещается совершенно неизвестными прежде и с неизвестными же последствиями для дальнейшего развития человека и человечества феноменами.

Культура и цивилизация сменяются всемирными информационными сетями, количество которых увеличивается с каждым – не годом, но месяцем, многократно. Собственно, именно они структурируют сейчас экономику, определяют основные линии ее развития, меняют образовательные процессы, кардинально поменяли систему просвещения и получение всякого рода информации, они заменяют человеку религиозные сообщества, – вместо этого он довольствуется набором «друзей» в каждой из сетей, где он присутствует. Они, эти сети, по существу, отменили культуру как таковую, так как любой артефакт мира искусства, спектакль, произведенный в прошлом, комментарий, лекция, набор суждений – все это можно получить через сеть и с ее непосредственным активным участием в «поисках ответов» человеку. Об этом мы написали чуть выше – и это важнейший момент: сеть активно вмешивается в процесс нахождения и предоставления человеку той информации, в какой он как бы нуждается, но одновременно с этим он получает информацию, какая ему навязывается и формирует его новые мыслительные стереотипы и, в конечном итоге, социальное поведение. Хотя и последнее становится весьма условным фактором – само поведение человека в сети и есть наиболее полное отражение его социального статуса и адаптированности к принятым социальным нормам, даже в том случае, если они изначально противоречили его убеждениям.

Интернет не просто стал заместителем прежней кровеносной системы культуры, состоявшей из многочисленных ручейков, рек, океанов, опредмеченных в книгах, музыкальных произведениях, полотнах художников, короче – во всем объеме культурной деятельности человека, – особого типа информации – смысловой, содержательно-сложной, соединенной с предшествующей традицией и опирающейся на ценности, сгенерированные через нее. Цифровой информационный поток, какой несется по интернету и находит нас в каждом месте, где бы мы ни были – дома, в парке, в бассейне, на Луне, в конце концов, лишен той прозрачности и чистоты, какая ранее зависела только от нас, нашего выбора, нашего желания или нежелания знакомиться или отвергать ту или иную книгу, спектакль, фильм и т. д. Ранее человек сам формировал свой информационный контекст (и не только в сфере культуры), что создавало из него определенную индивидуализированную личность со своими мировоззренческим предпочтениями, особым набором эмоций и сантиментов. Сейчас все это формируется независимо и помимо нас, и большая часть нашей драгоценной и единственной жизни уходит на сепарирование потоков информации и нахождение того, что нам необходимо.

Разумеется, мы сами выбираем в нашем компьютере то, что нам необходимо или интересно, но всемогущий искусственный интеллект в виде определенных программ подсовывает нам мириады битов ненужной информации, какая, как ему «представляется» (то есть алгоритм программы делает выбор или ориентирует нас на получение той или иной информации без нас), необходима нам, что мы в ней нуждаемся.

Прежнее медленное, доверительное отношение человеческого сознания в процессе обучения к предмету познания предполагало сложный процесс позиционирования субъекта культуры (цивилизации) и объектов, кои он желает изучить, познать и, естественно, оценить. Все сменилось «мутным потоком» неструктурированной с глубинной смысловой точки зрения информации, какая подавляет активность сознания человека, умаляет его когнитивные способности и делает его в определенном смысле программируемым под необходимый для программы код, субъектом. Частотность знакомства с теми иными сайтами, обращение к тем или иным блогам, знакомство с выборкой ваших предпочтений делает структуру Вашей личности прозрачной и управляемой – для кого, правда? Для алгоритма программы?

Массовое, запроектированное определенными группами людей, действующими через социальные сети, поведение посетителей сети приводят к тем эксцессам современности, какие были еще немыслимы вчера – программирование истероидного и агрессивного поведения людей практически по любому, хотя и не вполне рациональному, поводу, – от случайного убийства человека другой расы до борьбы за права сообщества ЛГБТ, от нерациональных, принимающих подчас оттенки всеобщего помешательства, форм борьбы за сохранение климата до поисков врагов мировой цивилизации исключительно в пределах одной религии или одной (максимум, двух-трех) стран и культур.

Манипуляция и управление сознанием людей, формирование их новой ментальности происходит на наших глазах именно что с помощью глобальных информационных сетей, какие отучают человека мыслить самостоятельно, проводить критическую оценку тех или иных позиций и точек зрения, и все эти процессы, какие приводят к серьезным социальным последствиям (притом, что они страшно похожи на «процессы ведьм» в Средневековье), крайне опасны в век распространения оружия массового поражения и предельной компьютеризации практически всех аспектов существования человека, что вполне допускает незапланированный сбой системы и развитие наихудшего сценария по самоуничтожению человечества.

Следствием этих процессов, какие мы обозначаем как «двойная смерть» – гибели культуры и цивилизации, может стать обратные явления автаркии, возвращения к национальным государствам, уход от глобальности в лучшем смысле этого слова и замыкание человека и человеческих обществ на том уровне «национальной тюрьмы», какой они давно прошли и от какого давно отказались. Но подчас кажется, что это осталось чуть ли не единственным путем спасения мира.

5.3. Чего нам ждать от «новой» информационной цивилизации?

Самое простое – написать, что ничего хорошего «не ждет», и тем самым попасть в лагерь спокойно себя чувствующих с научной точки зрения пессимистических прорицателей, так как именно скверные прогнозы чаще всего и оправдываются в сегодняшней цивилизационной реальности. Но если провести, хотя бы и первоначальный, хотя бы и неполный по объему оцениваемой информации, анализ, то можно определиться с тенденциями, с пониманием того, как складываются новые парадигмы этих констант. Определим их – человек, культура, всемирная информационная деятельность, процессы глобализации и новая национализация стран и регионов, развитие технологий, видоизменение самой цивилизации в ее укрупненном виде, включающем в себя максимальное количество важных для движения вперед элементов и факторов.

Разумеется, что прежние подходы к проведению такого, хотя бы и приблизительного анализа – по аналогии, по сопоставлению с тем, что было ранее, – не работают, потому что никогда еще человечество не попадало в такую изменившуюся кардинально технологическую среду. Процессы усложнения механизмов и приспособлений разного рода по улучшению многих видов деятельности человека, к чему человечество привыкло за последние несколько тысяч лет – от открытия колеса до многоразовых космических кораблей – все это находилось в единой парадигме возвышения и увеличения степеней сложности преобразования данного человеку внешнего мира.

Новая информационная реальность (информационные и, по существу, нейронные сети, с этим связанные и вынесенные как бы во внешний контур) активно преобразует самого человека. А в этом случае мы никак не может проецировать данные процессы на сам ход этого изменения, на цели, какие при этом преследуются некой объективной силой, толкающей человека на данный путь эволюции, и – главное – на последствия всей этой истории.

Какие-то подходы и прогнозы в этом отношении делала мировая культура, литература, прежде всего, потому что именно она имеет дело с сознанием человека (его нейронными сетями индивидуального порядка) и потому что она занималась в первую очередь самим человеком. Нельзя в очередной раз не подчеркнуть все величие русской литературы, особенно XIX века, какая немало сделала для мировой культуры открытий в психике и сознании человека, не выпячивая при этом на первый план субъектности человека и не говоря о нем с придыханием оптимизма. Боюсь, что этой суровости русских классиков в лице Достоевского и Толстого нам и не хватает сейчас для оценки тех последствий, к каким мы может прийти в процессе становления новой цивилизационной реальности.

Самое очевидное, что сразу можно отметить в качестве неизбывного грядущего противоречия – это разрыв, зияние между теми возможностями, какие предоставляют человеку новые технологии управления практически всей антропогенной средой и несовершенной, неразвитой когнитивной природой самого человека. Данное противоречие цунамически усиливается нравственной, духовной ограниченностью человека. Ведь, в сущности, человек ментально не слишком изменился за последние 500–600 лет, исчисляя этот срок с периода Возрождения, какой в окончательном виде и сформировал духовную и ментальную структуру человека, какой продолжает торжествовать во всех видах формах жизни западоцентричной цивилизации.

Эту все увеличивающуюся пропасть невозможно преодолеть одним прыжком, одним усилием как бы физического рода. Характер мышления, основные типы сознания, разведенные по разным углам западной культуры, продолжают испытывать давление патерналистских парадигм, управляющих как внутренним, так и внешним поведением человека.

Проблема еще и в том, что немногие, но весьма продвинутые манипуляторы данными общественными настроениями, увлеченные «цифрой» и открывающимися возможностями трансформации человеческой цивилизации в целом, какую можно совершить в предельно сжатые сроки, совершенно игнорируют всю ценностную природу культуры и человеческой цивилизации в ее доцифровом виде. Эта задача безмерно увлекает новых пассионариев, подобных экипажам кораблей колумбовых открытий Америки, да так, что они не хотят задумываться о последствиях тех футуристических процессов, какие они выстраивают для современного человека и его культуры.

Для традиционного культуролога и философа очевидно, что человек не готов морально, нравственно и ментально – ко столь фундаментальным переменам в их жизни. Самые робкие и слабые прикидки того, что может произойти с человеком в обозримом будущем, вот они – симбиоз человека и искусственного интеллекта, продление жизни на основе замены многих частей его организма, управление геномом человека с тем, чтобы отменить болезни и процессы старения, проникновение все в большие тайны мира, какие влекут за собой еще более удивительные открытия и возможности для человека. Все это (и многое другое, о чем можно почитать у многочисленных фантастов) на фоне и на материале теперешнего индивида, с его фобиями, агрессивностью, нетерпимостью, склонностью (у значительной части населения) к насилию сочетается с асоциальным, преступным поведением человека, с чудовищными его отклонениями в сфере сексуальности, какие все больше и больше провоцируют к развитию современные критерии гедонизма; человека, живущего в бесконечном процессе потребления и бессмысленного проживания своего бытия как череды снашиваемых платьев, костюмов, обуви, поглощенных курортов, эмоций, поставленных на поток все того же безумного и бесконечного потребления.

Представить, что т а к о й человек может стать равным Богу в отношении к жизни в ее радикальном преобразовании на базе «цифры» и искусственного интеллекта, исходя при этом из безусловных правил добра, милосердия, сочувствия, братства – невозможно. Слишком много, избыточно много примеров обратного свойства. Кто, каким образом создаст «новое Евангелие» для управления человеческими страстями и упованиями в этой наступающей цивилизации (хотя мы договорились, что сами понятия культуры и цивилизации пошли в современном словаре по разряду обсценной лексики), Бог весть? Но судя по тому, с какой непродуманной интенсивностью адептами нового информационного мира количественно увеличивается объем гигабайтов, какие управляют человеческими желаниями, потребностями при одном только прикосновении к клавишам компьютера или при включении смартфона; зная, что жизнь человека за последние почти десять лет уже вся записана в видео– и аудио-файлах и хранится в бесконечных по объему безднах больших данных, и всего лишь желание кого-либо достать их оттуда и рассмотреть нашу частную жизнь безо всяких ограничений и прикрас, убивает нашу приватность, – исходя из всего этого, надежд на возвращение к ценностям прошлой жизни практически не осталось.

Нет, внешне человек не умер, но разрушена и мертва оболочка его «самости», субъективности и независимости того, что привычке мы называем нашей личностью и индивидуальностью. Мы больше не принадлежим сами себе – за нас решают, на наш хоть какой, но выбор, влияют сложной системой мотиваций и предлагаемой рекламы, мы открыты миру подчас в самом бессовестном и обнаженном виде, и в этом смысле – человек мертв.

Одно, может быть, и утешает в некоем онтологическом смысле, что непокоренная все же природа не сможет долго терпеть такого рода измывательство человека над абсолютными законами жизни, какие так и не познаны нами, даже при участии самых мощных вычислительных комплексов, – и зашлет на человечество, как на какую-нибудь колонию муравьев или грибов, страшную болезнь, с которой справиться человек никак не сможет, так как «цифра» все же не всесильна, и управлять жизнью, «округлив и подсчитав» ее через бесконечное количество гигабайтов, все же невозможно.

* * *

По большому счету культуру сменяет цивилизация, которая утилизирует результаты и достижения культуры, переводит их в обыденность восприятия текущей жизни и приспосабливает для каждодневного существования. Чем выше уровень (технологический) цивилизации, тем хуже ситуация для культуры, которая вырастает как ответ на вопросы, на какие еще и нет ответов, когда человек испытывает внутренний кризис, потеряв опоры и не зная, к какому берегу в духовном плане ему пристать. Это всегда время разлома и смещения масштабов осознания действительности – время появления культуры в своем новом обличье, или же поисков своего нового стиля («парадигмы эпохи») для получения ответов на возникающие перед человеком проблемы. Цивилизация в дальнейшем начинает пользоваться открытиями в культуре и приспосабливать их для своих нужд.

Культура и цивилизация вовсе не «близнецы-братья», они больше похожи на «больное» и «здоровое» дитя человечества, только с тем исключением, что от «больного» ребенка (культуры) мир получает значительно больше позитивного и углубленного в плане собственного духовного возрастания и определения собственных перспектив, в то время как «здоровый» ребенок человечества (цивилизация), занимаясь как бы совершенствованием и улучшением комфорта существования всех и вся, постоянно устраивает всякого рода неожиданности в виде столкновения отдельных государств, переходящих в непрестанные войны, в разрушение достигнутого в прежнее время при помощи той же культуры.

Наука, философия, вопросы веры, основные эмоции, вся ментальность человека, духовная составляющая жизни человека, мечты, потребность изменить жизнь общества и человека к лучшему – все это и другое, что даже трудно перечислить, напрямую связано именно с к у л ь т у р о й, а не с цивилизацией. С цивилизацией мы ассоциируем и совмещаем индивидуализм на грани эгоизма, комфорт бытового существования, постоянное улучшение жизни в плане изобретательства всякого рода приспособлений и т. д. – как бы там ни было: культура отвечает за внутреннее в человеке, цивилизация – это отражение внешних потребностей человека.

Культура никогда не сможет стать глобальной, как к этому стремятся цивилизации, доминирующие на мировой площадке последние столетия – западная (филиал ее – североамериканская), русская, японская, китайская. У каждой из них свой пик торжества и господства пришелся на прошедшие эпохи, у других – на подходе, у третьих – в глубокой потенциальности. Но мы сейчас не об этом – циклах развития и конфликте цивилизаций, но об их изначальном стремлении к тотальному доминированию. Для этого она и порождает из себя эрзац-культуру, массовую, поп-культуру и тому подобное, через которую она доносит до субъекта своей цивилизации, до индивида нужные ей идеи, формирует идеалы и ценности.

Истинная же культура во всех своих формах и проявлениях – от примитивной культуры первобытного общества до сложных феноменов эпохи Возрождения, Модерна устремлена на выработку и сохранение уникальности и неповторимости создаваемого ими произведения искусства, архитектурных творений, на выработку определенного стиля эпохи («большого стиля»), создания новых смыслов и новых эстетических форм выражения действительности во всех ее проявлениях – от внутренней жизни человека до передачи вечной красоты природы. Эта выделяемая функциональная онтологичность культуры не может по определению быть универсальной и единой для всех и всегда: она неизбежно несет в себе почву и контекст ее осуществления – этническую психологию, национальную ментальность, своеобразие эпистемологической системы используемого языка (в случае с литературой и другими словесными артефактами). Короче говоря, культура не может не нести в себе оттенка национального или регионального своеобразия, проявляемого вне субъективных желаний самого автора: она интенционально, по самим исходным принципам подхода и оформлению тех или иных явлений культуры – от произведений искусства вообще и литературы в частности до парковой культуры и гастрономических культурных изысков живет в самом теле культуры, не говоря уж о ее духе.

В устремленности уверенной в себе цивилизации к некой глобальности таится и зерно ее будущего регресса и возможного разрушения, как правило, с тяжелыми историческими последствиями, и не только для нее самой, но и для ее соседей, а в некоторых отдельных случаях для всего мира. Пример и самый очевидный – разрушение советской цивилизации, какое нарушило общемировой баланс и заставило нестись колесницу общемировой цивилизации в не совсем понятном направлении. И вопрос заключается даже не в том, насколько обоснованным была эта «гибель», видоизменение «проекта», главным было другое – отказ мира от тех принципов, на которых он, этот проект, развивался. (Добавим в скобках, что не все отказались от этой модели – Китай, а также Индия, многие наработки СССР сохранили у себя и развили дальше, что и предопределяет их возможное будущее доминирование в глобальном смысле).

С «советским проектом» ушли из состава не только цивилизационного набора, но общекультурного набора (по крайней мере, отодвинулись на второй и третий планы) смыслы, какие были не просто важны для укрепления принципов гуманизма, справедливости, свободы, равного доступа людей к благам цивилизации, первоклассному образованию и пр., но и отказ от некой универсальной идеи совершенствования и прогресса человечества в целом.

Да, советский проект был неровен в своем развитии – от достигнутых высот в просвещении и покорении космоса, от распространения подлинной культуры среди самых широких слоев населения, что стало единственным и уникальным примером во всей мировой истории: ни одна цивилизации до этого не ставила и не реализовала такой задачи, а СССР это удалось, – до репрессивных форм отношения государства к своему населению, неуважения личной свободы и персонализма как такового, до сдачи советской элитой уже завоеванных позиций во имя стандартов и целей другой, враждебной цивилизации – комфорта и продвинутого потребления.

Сегодняшние перспективы еще более печальны. В то время, пока Россия собирается с силами и пытается выработать ясную и отчетливую программу цивилизационного развития, надеясь на известную стабильность на мировой арене, начинается процесс эрозии и идеологического демонтажа доминирующей страны западной цивилизации в лице США. Последствия этого могут быть катастрофическими для всего человечества, так как либеральная модель экономического и культурного развития остального мира, выстроенная, с большим или меньшим отличием, но по лекалам и образцам Америки, угасая и не предлагая ничего взамен, может загнать человечество в цивилизационный тупик, из которого, как известно, есть только один выход, и он называется – мировая война, которая «через колено», через силу приведет к тотальному обновлению материальной и духовной сторон общемирового сообщества, попавшего сегодня в экономический, социальный, расовый, культурный и ментальный кризисы одновременно.

Разные государства и народы, понимая эти угрозы, стараются их избегнуть, отгораживаясь или отказываясь следовать позднекапитилистическим моделям и трендам и полагаясь на действующую пока в качестве основной старую либеральную модель западной цивилизации (конечно, не все страны, и не с одинаковой интенсивностью). Поэтому мало-помалу возникает ситуация, по какой в тотальности и всеобщности уже не видится выход из назревших проблем, а спасение определяется через автаркию, закрытие границ, игнорирование общих проектов, погружение в свою национальную специфику. Усиление такого национального индивидуализма уже получило название у историков и политологов как явление «пуантилизма», что достаточно образно передает сосредоточенность отдельных стран и культур на самих себе в пределах своего пространства, без выхода в общемировое (западное) пространство, что сегодня выглядит не перспективным и просто опасным.

С точки зрения общемировой цивилизации это говорит только об одном – цивилизационная модель западного толка изживает себя. Вопрос, будет ли успешной в глобальном смысле та модель, какую может предложить Китай? Насколько она может быть приемлема не только для стран азиатско-тихоокеанского региона, но и для Европы, стран Южной Америки и Африки? Скорее всего, для этих культурных регионов она не будет приемлемой, так как культурные и ментальные составляющие китайской модели слишком разнятся с европейскими (латиноамериканскими и африканскими также) архетипами и концептами. Подведение, хотя бы и промежуточных, итогов по фиксации сегодняшнего состояния цивилизации западного типа не представляется возможным, слишком много факторов являются неопределенными с точки зрения их реального развертывания в реальной практике современного человечества.

Что же Россия? Что она может предложить общемировой цивилизации»?

[220–232]

6. Русская культура

Феномен времени и концентрация памяти в русской и западной культурах. Индивидуальная идентичность против коллективной. Онтология культуры и феноменология цивилизации: право первенства и аксиологические последствия. Понятие смысла в русской культуре по сравнению с западной: современные аспекты.

Интерпретация основных символов и экзистенциалов цивилизации становится делом той или иной национальной культуры, и не в последнюю очередь она увязывается с возможностями ее эпистемологических структур. Скажем, невозможно простыми логическими процедурами, уместными для анализа западноевропейской культуры, описывать явления русской цивилизации. Мы всегда должны учитывать особенности «русской эпистемологии», которая, как мы знаем, существенно корректирует привычные механизмы порождения смыслов и универсальных понятий, какие складываются в западноевропейском «логосе».

Но описание и систематизация этих символов (у определенных исследователей в русской науке это получает название констант) составляет значительную часть философской, культурологической и ментальной традиции. Чаще всего это происходит достаточно стихийно, без подведения под данную систематизацию какой-либо отвлеченной основы, как у Шпенглера, который, упирая на тотальную взаимосвязь всего и вся со временем и пространством, походя пеняет тому же Канту, который, де, не придавал особо принципиального характера ни времени, ни пространству.

Какие же символы и экзистенциалы могут быть выделены в качестве основных в русской культуре? Попробуем предварительно указать на них, подвергнув в дальнейшем этот выбор определенному обоснованию. Храм, икона, Бог, природа, родина, мать, отец, мир, мiр (община), добро, ложь, зло, вера, совесть, победа, милость, беда, свобода, подвиг, жертва, дом, тоска, грусть, веселье, терпение, дума, душа, правда, истина, воля, честь, грех, вина, судьба, царь, самозванец, странник, юродивый, дурак, святость, старец, заступник, земля, любовь, слово, жизнь, смерть, крестьянин, народ, красота, – мы специально даем эти символы (константы, концепты, экзистенциалы) в таком разбросанном виде без учета их материально-вещественных воплощений и идеальных особенностей. Их систематизацию и известного рода иерархию мы определили в другой главе книги, где описан феномен русской цивилизации.

[144–145]

Красота уже не спасет современный мир несовершенств и трагических противоречий, Бог уже не будет стоять за созданиями мира искусства, и он умрет уже по-настоящему, не по-ницщевски. Это, собственно, тот идеал, к которому стремится мировая цивилизация (в некоем обобщенном виде, где доминирует западный образ жизни), какая в техническом совершенстве видит преодоление ограниченных (материальных) возможностей человека.

С другой стороны, и это составляет главный предмет анализа в разделе, посвященном особенностям культуры и цивилизации России, не очень понятно, как воздействуют на человека и на всю очеловеченную природу те тонкие «энергии» и «духовные поля», о которых пророчески говорил еще Достоевский, а по большому счету уже и Пушкин, и что воплотилось в теории Н. Федорова, всех русских «космистов» – В. Вернадского, А. Чижевского, о. П. Флоренского. Но то, что эти начала (русские) противостоят прагматизму современного мира, очевидно.

Россия, выстраивая свою культуру на основаниях, во многом не отвечающих западному дискурсу и его «фаустианскому» духу, а примечающая жизнь человека в мельчайших проявлениях его душевных движений, интуитивного прозрения и понимания того, что «прежде логики» всегда на центральном месте в жизни обнаруживается какая-то иная сущность, вроде тех констант, что были отмечены нами выше. Неясная, многосмысловая, тонко настроенная, избегающая прямой логики и картезианского суждения по выбору между «да» и «нет», но обнаруживающая себя в образе, характере художественного мышления, каких-то мистических видений и откровений, – логика русской культуры обнаруживала смыслы и содержания как бы другой жизни, не той, какую описывала западная культура. Автор прекрасно понимает, что в такого рода суждении он «спрямляет» многие углы и подчас вступает в противоречие с теми основаниями западной культуры, какая была в прошлом и какая послужила, в том числе, и базой для развития русской культуры. Но это делается осознанно, для «обнажения» онтологического «первенства» русской культуры на некоторых направлениях развития культуры вообще.

Важно заметить, что понятие «западной культуры» появляется в данном контексте не как синоним плохого и отрицательного, но как констатация того, что данная устоявшаяся система воззрений и способов рассмотрения жизни выступает в качестве известного оппонирования тому, что образовалось в русской культуре. Западная культура, вырастая в рамках наследства именно что римской цивилизации (культуры), не могла развиваться по пути, по какому, скажем, развивалась параллельно ей исламская цивилизация (во всех ее отдельных актуализациях, хотя и будучи заметно моложе христианской цивилизации) – ею был обозначен путь рационального, прозрачного в логическом смысле развития человека и конгруэнтного ему социума. Декарт и Монтень, Руссо и Дидро, Вольтер и де Сад не появились случайно, как и вся эпоха Просвещения. Точно также ранее расцвела эпоха Возрождения, так как и она опиралась на матрицу, заданную Римом и грандиозной парадигмой римской культуры, внутри которой «окуклилась» древнегреческая цивилизация.

Поэтому сегодняшние наши инвективы в сторону постмодернизма, завиральности идей всякого рода бесконечных лингвофилософских, социокультурных, психоаналитически ориентированных концепций, идущих с «западного» берега, не должны ни смущать, ни отвлекать внимание от более существенных вопросов нашего собственного развития.

Существенен вопрос о том, кто это «мы» и «наше»? Разумеется, и это правило для любого культурологического диалога, без обозначенных позиций, как правило, достаточно противоположного содержания, контакта не случится, интеллектуальное напряжение не возникнет. В этом плане еще раз повторим, что автор этой книги говорит как бы от имени русской культуры (цивилизации), – естественно, в тех скромных рамках понимания всей ситуации, какая ему доступна.

Что же описывала русская культура, чем она занималась? Прежде всего, она описывала совершенно другую реальность, нежели ее западноевропейская сестра. На этом различии стоит остановиться поподробнее. Та реальность, какую старалась воссоздать западная мысль (в период раннего Средневековья), многократно преломлялась и подвергалась рефлексии через многочисленные зеркала схоластического дискурса, имевшего прямые отношения с религиозными догмами, обоснование или отрицание которых выглядели как своеобразная обкатка способов суждений в принципе (на базе правил аристотелевской логики). С первыми ростками светского мышления, реализовывавшего себя в том числе в пространстве первых европейских университетов, появление независимо мыслящих людей, которые читали в учебных заведениях не только труды отцов церкви, но и списки трудов Аристотеля, Плотина, Платона, Прокла, произошло расширение когнитивных возможностей сознания индивида. Схоластика никуда не ушла из культуры в своей наработке логических структур, просто она получила новый предмет мысли, и все вместе взятое стало представлять собой гносеологический круг европейского человека периода пред-возрождения.

Русская мысль была всего этого лишена. Мало того, что она была лишена всяких признаков светскости, она с самого начала ушла в глубину совершенно не очевидных, для западной культуры, сущностей. Но если задаться вопросом, кто и как способен отвечать на вызовы сегодняшнего дня, то возникает ощущение, что именно Россия и готова ответить, разобраться с головоломками текущих загадок мировой цивилизации. В случае, конечно, если она будет управляться в соответствии с ее культурным кодом, особенностями менталитета русского человека и верными представлениями о парадигме его развития в некотором глобальном смысле.

Просто стремление к «золотому тельцу», призывы – «обогащайтесь» в России совершенно не будут работать. Увлечь за собой основную массу населения России подобными лозунгами «не прокатит»: русскому человеку нужны сверх-задачи, нечто невыполнимое, имеющее смысл не только для него лично, но для значительно большего числа людей. Победа в мировой войне вопреки всем прогнозам и реальному положению вещей, прорыв в космос, создание какого-нибудь несусветного оружия только из одной любви к решению парадокса – это задачи, какие любит решать Россия и русский человек. Но всему этому должно быть объяснение универсального рода, некая основа и базис.

[149–152]

6.1. О соборности в русской культуре применительно к пониманию истории

«Западоцентризм» Шпенглера, Тойнби, Хантингтона и других серьезных мыслителей более чем очевиден. Сосредоточенность западной культуры вокруг концепта человека вполне объяснима, исходя из конкретной истории развития европейской цивилизации, какая двигалась и развивалась во многом за счет усилий индивидно сформировавшегося и определенного в своих действиях человека. Мы немало писали об этом. Но в русской традиции мы обнаруживаем принципиально иное соотношение индивидуального и общего начал. Для взора западной культуры такого рода превалирование общественно-коллективных настроений в русской истории и русской культуре кажется анахронизмом, так как ей, пережившей периоды и Возрождения, и религиозной Реформации столь уплотненное соединение отдельного «Я» и более общих структур – от деревенской общины до государства в целом кажется сущей архаикой.

И уж совсем непонятно для западной культуры слово «соборность», то содержание, какое оно в себя включает. Оно очень похоже на категорию «катарсиса» в античной культуре, которое имеет многочисленные (около двух тысяч) интерпретации в европейской и мировой культуре, но исследователи так и не пришли к общепринятому толкованию этого понятия. Уникальность концепта (позволю себе «осовременить» этот термин) «катарсис» связано с эндемичностью культурных образований античной культуры, какие включают в себя не только объемы каких-либо логически описываемых определений тех или иных явлений действительности (в самом широком смысле, включающем в себя и мир искусства), но и сложный набор сопутствующих эмоциональных, общественно-культурных, психологических, совершенно особых представлений о феноменах реальности (в нашем случае – связанных с миром искусства, античной драмой). Это в итоге привело к тому, что данное выражение – слово – стало гораздо «большим», чем понятие, некое определение.

Оно «выросло» в сложно организованный комплекс целого ряда определившихся отношений антропологического плана (человека) к наиболее существенным явлениям реальности, какие влияют на состояние людей и общества самым принципиальным образом.

Это одновременно – и конкретный термин, применимый к характеристике античной трагедии, и воссоздание в формах искусства состояния, какое переживает человек (древний грек, свободный и культурно подготовленный субъект) в амфитеатре театра, в котором собрались в с е жители полиса (города-государства), от чего переживание носит всеобщий характер, хотя оно совершается в душах и головах каждого по отдельности. Этот захват в с е х во всеобщей интеллектуально-эмоциональной реакции и дает тот удивительный эффект соединенности всех со всеми в высоком чувстве «сострадания и страха», которое снимает частные состояния души и возводит это чувство на высшей уровень. Тем самым эта категория как бы эстетики универсализуется до степени предельной обобщенности и становится частью психотипа, ментальности представителя данной культуры, которая стремится к достижению подобного эффекта во всех случаях встречи человека с подлинным искусством. Но это – и явление общественной психологии, феноменологической практики, эстетической нормы, субъективного потрясения, превращающихся в своем единстве в некий слепок порожденной (то есть состоявшейся, реально существующей и оказывающей воздействие на социум) культуры, в который человек выражается полностью, безо всякого остатка и без всяких зазоров с действительностью.

Можно сказать, что во многом выше описанный нами эффект катарсиса напоминает и то, что мы обозначаем понятием соборности, правда, несколько в ином историческом контексте и содержании. Как заметил внимательный читатель, мы неоднократно показывали ту неявную, но от этого не менее убедительную связь русской культуры (особенно в периоде ее становления на древнейшем этапе) с древнегреческой. Эта связь осуществлялась прежде всего через использование кириллического алфавита, созданного во многом на базе древнегреческого, и принятие восточного христианства православного рода, какие несли в себе значительное число связей со своим культурным предшественником. Конечно, и мы не раз это подчеркивали, что взаимоотношения такого рода лучше и убедительнее всего исследуются и замечаются на уровне обобщенно-философского отношения к существу самых глубинных эпистемологических и аксиологических проблем, лучше и глубже всего описанных философами и … поэтами, Мандельштамом, к примеру.

Это понятие – соборность – не имеющая никакого аналога в других языках и культурах (если уж не брать во внимание что-то притянутое за уши из немецкой философии), явление исключительно русское. Оно одновременно связано со многими ценностями, какие присущи русской культуре и русскому человеку как таковому. Это чувство, подобно античному катарсису, не требует специального интеллектуального усилия для своего постижения. Оно как бы разлито в душе каждого русского человека то с большей, то с меньшей эмоциональной определенностью. Это не просто коллектив, община, собрание людей – это понятие много шире каждого из этих терминов. Оно включает в себя религиозный, этнический, культурно-психологический, насыщенно-эмоциональный компонент – это свободное духовное единение людей и м е н н о этого этнического корня, этой веры, этих культурных стереотипов, норм морали и поведения. Оно содержит в себе чувство любви и единения, оно глубоко и истинно религиозно чуть ли не в духе раннего христианства, когда каждый единомышленник по вере воспринимался именно как б р а т. Так понимаемая соборность вместе с тем не имеет своего отчетливо выделенного содержания с видимыми границами. Напротив, мы убеждаемся, что с каждым этапом развития и русской культуры и русского человека, с каждым пережитыми ими этапами исторического опыта, как правило, в русской традиции – жесткого и драматичного, это «понятие-чувство-представление» меняет свои очертания, что-то к нему добавляется, делает более насыщенным и определенным.

Из античного катарсиса оно взяло то, что всего ему ближе – сострадание и добавило к нему – любовь. Таким образом, русская соборность – это «сострадание и любовь», какие объединяют в с е х без исключения русских людей и скрепляют национально-культурное единство этноса на каком-то непостижимо высоком уровне духовного понимания действительности.

Здесь же возникает и еще одно важнейшее добавление к соборности в русском духе. Реальность, действительность – эти, почти философские, определения не имеют к русской соборности никакого отношения, да и мы их употребляем просто по традиции, не акцентируя на этом особого внимания. Вместо реальности – в сознании русского человека, наряду с соборностью, живет представление о мире, какое вмещает в себя и реальность, и соединенность людей во всех видах – от деревни до страны в целом, и отсутствие вражды, то есть войны, и представление о космосе, Вселенной. И когда русский человек говорит – мир души – он в силу своей высокой духовной традиции, какая давным-давно угнездилась в языке, его эпистемологических структурах, включает в себя сразу весь этот набор – соединенность людей, понимание мира как добра, мира как любви, мира как отсутствия войны и смерти.

Все эти коннотации (прошу прощения у читателя за нарушенную стилистическую однородность) естественным образом присутствуют в языковой стихии русского человека и натуральным образом порождают особый тип философствования, какой присущ именно русским людям и какой нашел блистательное выражение в русской культуре, особенно в великой русской литературе.

Катарсис в античной культуре (по крайней мере, так, как его излагает Аристотель) имел в том числе утилитарный характер. Он был не только отвлеченным чувством переживания и страха античного зрителя (а не надо забывать, что античные трагедии разыгравались в амфитеатрах для в с е х жителей полиса и имели прикладной, воспитательный характер), но и процессом «очищения» посредством «сострадания и страха» от чувств неизбывной трагической участи героев античной драмы, какие попадали в безвыходные ситуации, из которых не было иного выхода, кроме смерти («Царь Эдип» Эсхила, «Антигона» Софокла и другая древнегреческая классика). Узнав, как беспощадна судьба и как печален рок человека, который нарушает чью-то высшую волю (богов), древнегреческий зритель как бы избегал подобного поворота событий в собственной жизни, он «забегал» подобным событиям наперед.

Известного рода отзвук того, что мы называем ключевым понятием «внутренней формы» русской культуры – соборности, наличествовал в присутствии на площадке античной драмы – «хора», обобщенного гласа и богов, и самой судьбы, и, в том числе, народного (можно сказать) мнения. Та связь между античностью и глубинными основаниями русской культуры лежит именно в этой плоскости – превалирования общего, коллективистского, внесубъектного отношения к бытию, где и герой (царь), и тем более отдельный, обыкновенный человек, оказываются беззащитными перед самой судьбой (жизнью) и мгновенно лишаются всей своей высокой субъектности в тех или иных неизбежных поворотах своей жизненной истории. Это развенчание «вышнего», предельно индивидуализированного в античной культуре начала (человека) связано с близостью ее, этой культуры, с очень древними, мифологическими представлениями о том, что такое трагедия (в том числе и отдельного человека), что такое комедия, каков их баланс в самой жизни, и стоит ли в этом отношении рассчитывать на индивидуальность человека (все равно кого – героя ли, царя ли), если все они в одинаковой степени подвержены непреодолимой силе текущего хода событий, в которых и сами боги подчиняются этим законам.

Вот это – не отрицание, не отторжение индивидуального начала, но помещение его на соответствующее место – странным образом, преодолев множественные культурные преграды и адаптации, – угнездилось в русской ментальности и культуре и стало одной из основ русской цивилизации. Причем той основой, какая запрятана так глубоко и столь она обширна по своим связям с другими культурными и психологическими представлениями и эмоциями русского человека (а, соответственно, и с его поведением), что она почти не подвержена влиянию и ценностям мира постмодерна, несмотря на все его усилия в этом отношении.

[276–279]

7. Россия и Запад

Русские и западные мыслители о мировой и русской цивилизации. Метафизика любви и ненависти. Феномен вражды и онтологические противоречия между Западом и Россией. Фаустианский и аполлонический человек в западной и русской культуре и истории.

Литература на Западе о Руси (России), особенно в период Средних веков и Нового времени носит не такой уж обширный характер[28]. Затрудненный характер путешествий на Русь, полный опасности и всяческих угроз, не мог превысить ни интерес к доходам от торговли с нею, ни – а это главное – отсутствие устойчивого интереса европейских государств к развитию отношений с «русской стороной».

Неудавшиеся попытки придать христианству на Руси западный характер, дальнейшее, совершенно отчетливое понимание, что именно она может служить естественным «щитом» (вспомним эти слова А. Пушкина) на пути монголов в сторону Европы, устроение своих собственных дел, ярко проявившееся в направленности экспансионистских усилий по другим направлениям – в сторону Северной и Южной Америки, в Индию, а далее в Азию (чудесный для Запада период великих географических открытий) и, соответственно, появление целых колониальных империй, сложившихся достаточно быстро и приносивших исключительный доход, – совсем не требовали от европейских «конкистадоров» (в широком понимании этого слова) походов на Восток, в сторону Руси, тем паче, что объективной исторической потребности в этом тогда не было.

Самое большое усилие, предпринятое Европой (Польшей и Литвой) в конце шестнадцатого и начале семнадцатого веков, успехом не завершилось, и Европа откатилась назад, оставив Русь один на один с ее собственными, казалось, непреодолимыми проблемами. Претензии северных стран в лице Швеции и постоянные конфликты на Юге, какие, заметим, геополитически не исчезли для России и сегодня, в то время не носили принципиально важного характера для развития России с точки зрения продуманного и стратегического вмешательства Европы. Она была занята своими собственными делами и обращала внимание на Русь (Россию) по остаточному принципу.

Поэтому интерес ее к России носил эпизодический характер, не имел какого-то системного и согласованного подхода. Но негативность как общее описание Руси как страны не-европейцев, варваров, иного христианства, в принципе, страны людей, непонятных по духу своего существования, по особенностям культуры, присутствовало практически во всех сочинениях того времени, о которых мы упомянем чуть ниже.

По существу не было никакой общей площадки для взаимодействия Россия и Европы за исключения двух факторов – христианство (даже при различиях в вероучении) и борьба со Степью, какая все же подползала и к территории «настоящей» Европы. В силу отсутствия основательной платформы Европа откладывала на «потом» освоение данной территории, что стало отчетливо выявляться в противодействии усилиям России по выходу к Балтийскому морю, то есть к непосредственному соприкосновению с Европой в начале XVIII века. Карл XII был «первой ласточкой», и Петр приложил немало усилий, чтобы справиться с этой задачей, а в дальнейшем процесс пошел в достаточно ускоренном режиме – разнообразные войны и нашествия на Россию со стороны континентальной Европы – от Наполеона до событий первой и второй мировых войн.

Причем стоит заметить, что какого-либо будущего Полибия или Тацита будут совершенно не интересовать идеологические различия между демократической Европой и коммунистической, к примеру, Россией в XX веке, он будет ясно видеть исторические волны, накатывающиеся на Россию с Запада, и у него не будет другого варианта, кроме интерпретации их, как проявление безусловно экспансионистской, в геополитическом смысле, воли западной цивилизации.

Адам Олеарий «Описание путешествия в Московию» (1662), капитан Джон Перри «Положение в России», описывающее его службу у Петра I, Уильм Кокс, «Путешествие в Польшу, Россию, Швецию и Данию», Эдуард Кларк, Аугустус Боцци Гранвилл, Генри Лансделл и другие, оставили свои записки, воспоминания, какие можно охарактеризовать одним словом – негативный взгляд на Россию, ее политическое устройство, нравы, обычаи, характер русских и нечто подобное. Однако, мы остановимся в большей мере на сочинениях последних двух столетий, в которых актуализация проблемы Россия и Запад видна особенно отчетливо. Опять-таки оговорим, что автор не предполагает дать последовательный и исторически-последовательный очерк взглядов как отечественных, так и западных исследователей. Мы будем останавливаться на ключевых, с нашей точки зрения, авторах и их концепциях, отдельных подходах, исходя из собственных интересов – как они объясняют процессы формирования, развития, существенные стороны русской цивилизации, а также соотношение культуры и собственно цивилизации в становлении уникального русского цивилизационного мира. И все это на фоне самой большой онтологической проблемы современного мира – соотношение Запада и России, исторический и философский спор о том, чей цивилизационный проект является более универсальным, необходимым для всего человечества, какие перспективы в них открываются для человека.

[78–80]

Однако, забегая хронологически несколько вперед, нельзя не сказать именно в этом месте об определенной интеллектуальной загадке поведения ряда (немногочисленного, правда) исследователей истории России, состоящей в том, что единственно истинный путь развития страны они видят в безусловном ее следованию по европейскому образцу. Нас занимает сама позиция, широко распространившаяся в рубежную эпоху на сломе двадцатого и двадцать первого веков, эпохи, приведшей Россию к катастрофе, почище любой другой, какие ей доводилось ранее переживать. Причем включая самые страшные – от Смутного времени до военных месяцев 1941–1942 годов, когда на карту было поставлено выживание самого государства и его населения. Этих исследователей питает некая теоретическая наивность и вера в порождение слова истины и исторической справедливости исключительно на маленьком пятачке европейской идентичности. Той самой идентичности, какая уже в наше время размывается с неимоверной быстротой, да так, что только отталкивание (в известной степени самоизоляция) от нее отдельных членов общеевропейского дома и может оказаться залогом возможного спасения народов Европы, не успевших еще погрязнуть во всем этом комплоте идеальных мечтаний, утопических построений европейской (западной) цивилизации. Все это, в обрамлении исторической иронии, сопровождается в XX веке самыми невероятными экспериментами над человеческой природой в виде устраиваемых мировых войн, холокоста, геноцида разного рода. Теперь остатки идентичности добиваются западной цивилизацией (или тем, что под этим понятием скрывается) опытами над телом культуры Европы под видом гендерного равноправия, мультикультурализма, трансгуманизма, новой сексуальности, всего этого безумия борьбы почти античеловеческого поведения с истинно человеческим, понимаемым как архаика или же как отрыжка советского проекта.

И все это происходит на фоне демографического дисбаланса коренных народов западного мира, который привел к тому, что целый ряд крупных городов и целых регионов в Европе можно рассматривать как включенные в основной материк континента архипелаги жителей стран Ближнего Востока, Северной Африки, в каких невозможно услышать немецкую, французскую, итальянскую, голландскую речь, а возвышающиеся каланчи минаретов ясно говорят, кто на данной территории господствует. При этом дискуссия на данный счет с либеральным интеллектуалом, представителем западной культуры в принципе невозможна: он увидит в ней признаки расизма, а то и фашизма, и любой, научно аргументированный разговор с цифрами, графиками всего, что только можно показать – от количества межэтнических столкновений, какие происходят по инициативе приехавших мигрантов, до все увеличивающихся их анклавов в крупнейших городах Европы, где отсутствуют столь любимые западной цивилизацией закон и порядок, – диалог прекращается, еще не начавшись.

[111–112]

Отрицать самобытность или крайнюю мировую важность состоявшейся цивилизации России невозможно всего лишь обращаясь к одному историческому факту, что вот уже последние, по крайней мере, 400 лет Европа, скрепя зубы, только и делает, что желает «сковырнуть» эту страну с европейского континента или же приручить ее путем завоевания и дальнейшего расчленения на удобные для управления части. Никогда и в никакой исторический период (за исключением мировых войн XX столетия), в которых Запад все равно имел в виду скрытую «сверхзадачу» по ослаблению России, он не считал ее частью Европы, читай – культурного и цивилизованного мира.

Нам же ряд исследователей (см., например, работы А. Янова) предлагает такого рода историческую парадигму считать исключительно виной самой России, какая, видите ли, никак не хотела становиться частью то Польши, то Германии, то принадлежать к империи англосаксов. Это тот самый эпистемологический парадокс, когда субъект (в самом широком смысле) западной ойкумены исходит из торжества своей картины мира, своей системы ценностей, из своего понимания смысла существования человека и содержания жизни в формах культуры и цивилизации. Если именно это и является «бременем белого человека» – наложить свою систему ценностей на весь иной мир, то тогда горе ему, ибо совершенно очевидным образом эти культура и цивилизация белого человека не смогли создать приемлемой для всех картины мира, ее ценности рассыпались на мелкие осколки постмодернистской, постхристианской эпохи, а сам человек стал выглядеть как придаток к машинам (компьютерам) и предлагаемые моральные критерии расчеловечивания современного индивида выглядят как издевательство над тысячелетиями борьбы культуры за подлинного человека.

К такому финалу Россия должна плыть вместе с Европой? Она начала этот дрейф в конце XX века, и мы видим, к каким последствиями это привело[29]. Так что ложность тезиса Янова и его последователей не выдерживает никакой критики с точки зрения реальной, а не вымышленной истории. Это форма приспособления «новой элиты» к миру, в котором комфорт и право на нормальное существование будет принадлежать ограниченному количеству субъектов.

Слом парадигмы того, что мы весьма приблизительно называем «советской цивилизацией», еще до конца не осмыслен ни в России, ни на Западе. Продолжающиеся разговоры и с одной, и с другой стороны ведутся в терминологии незавершившейся конфронтации по лекалам холодной войны. И там и там еще не прояснился смысл некой общемировой тотальности и единства всего человечества перед вызовами уже не узко социального или культурно-цивилизационного толка, но экологического и, как теперь становится особенно ясно, био-эпидемеологического плана. Вопрос встает о существовании человечества как части природы, как биологического вида.

[113–114]

В завершение нельзя не вспомнить известное высказывание Б.Гройса, что Россия (русские в целом, русская культура, русский тип мышления и пр.) – это «подсознание Запада». Нельзя отказать в остроумии данному высказыванию и известной его справедливости, но «зеркально» мы обнаруживаем, по мнению ряда исследователей, подобную ситуацию и со стороны России. Вот известный исследователь русской ментальности В. В. Колесов приводит слова философа Е. Барабанова, что «оппозиция Россия-Запад «составляет неустранимый невротический конфликт, лежащий в основе культурного самосознания» русских. По его мнению, Запад в нашем представлении амбивалентен, предстает в представлении русского человека в широком спектре эмоций, от враждебности до восхищения, – как «эротический невроз перенесения»[30]. Тоже «изящно», красиво, но – неточно. Россия вовсе не «выталкивает» из своего сознания в подсознание Запад как известного рода Другого в культурно-психологическом смысле, выступающего твоим оппонентом по всем основным онтологическим проблемам существования. Если уж говорить в терминах психоанализа, то Россия испытывает не подсознательное, но крайне жестко отрефлектированное в самых простых формулах чувство – прямое недоверие к Западу. Основанием этого недоверия выступает исторический опыт, какой беспощадно корректирует те оставшиеся ментальные формы комплиментарности, какие Россия выработала для себя по отношению к Западу в недалеком прошлом. XX век напрочь отрезвил русский менталитет, придал ему больший налет рациональности, и если хотите, исторического цинизма. Доверившись в известном смысле Западу в последний раз, совсем недавно, на рубеже веков, и отказавшись от своего собственного русского исторического проекта, хотя бы и в советском его варианте, русские получили очередную прививку не просто от «невротических состояний» зависти и подражательства по отношению к Западу, но от его, западного мира, феноменологической сути, от самого смысла его пребывания в качестве возможного друга и партнера по отношению к России на мировой площадке цивилизаций. Только оппонент, и философски, психологически, культурно, цивилизационно – Другой.

Ни одна из надежд России на Запад, ни ранее, ни сейчас, не оправдалась, а избавление от иллюзий, как правило, сопровождалось немалой кровью и отставанием в развитии.

[131–132]

Комплекс «вершинности», мессианства, перейдет через Древний Рим на весь западный мир в его развитии. Это будет долгий путь становления западной цивилизации: через темные и, по сути, варварские Средние века; через культуру, нашедшей в себе силы освоить новую идеологию в виде христианской религии, которая дала совершенно иные возможности для развития «внутреннего человека», легшего далее в основание эпохи Возрождения; через триумф субъективизма и создание на этой базе индивидуального предпринимательства, чем мы пользуемся до сих пор и т. д. и т. п. А помимо этого, открывая другие миры, их колонизируя «мечом и огнем», уничтожая «неверных», опять-таки варваров, в виде индейцев майя, индейцев Северной Америки, индусов и всякого рода жителей африканского континента, которые, уж точно, могли числиться, исходя из идеологических соображений этой (западной) культуры, всего лишь по разряду существ, чуть выше обезьян.

Все это было, и негоже Западу отказываться от этого прошлого, забывая его, выталкивая вглубь своего культурного подсознания, считая, что «белый человек» уже рассчитался с порабощенными ранее народами. Но культурная иерархичность никуда не исчезла, она перешла в формы языка, силлогистических высказываний, в отношение к конкретной жизни этих – других как бы – народов. Так или иначе, эти константы и архетипы остались пребывать в сознании, в генотипе западной культуре, привыкшей относиться к другим культурам и народам, как к варварскому социальному субстрату, какой может служить всего лишь удобрением и известного рода помощником второго и третьего рода для западного человека.

Это эпистемологическое и психологическое «бремя белого человека» (читай – западного) является безусловным фактом, лежащим в основе исторического мессианства и понимания иерархичности мирового порядка, какая до сих пор является альфой и омегой западной цивилизации.

Особенно это несправедливо по отношению к России, которая уже не раз ставила западный мир на свое место, начиная с побед Петра Великого над Швецией и Турцией, с дальнейшего развития российской империи, какая оборвала претензии Наполеона и Гитлера на мировое господство. Которая в итоге позволила произвести на своем «теле» эксперимент по устройству более справедливого общества, с попыткой изменения человеческой эгоистичной и самодовольной природы, какой мог бы и удастся, если бы русская элита была более подготовлена к управлению этими процессами. Условные «кухарки», пришедшие к управлению громадной империей, не имевшие ни образования, ни опыта, ни человеческой значительности обрушили здание новых возможностей для всего человечества. И не вопрос, в какой степени Запад способствовал разрушению СССР, я говорю о внутренних противоречиях развития, какие подорвали и в итоге уничтожили все то, что было жизненным, еще раз повторим, для всего человечества: набор новых идей и смыслов гуманистического развития человека и среды его обитания. Наконец, победа СССР (России) в войне над Гитлером еще раз показала, что с русскими лучше не связываться, когда речь идет о защите ими своих кровных интересов, о защите своей цивилизации. Правда, национально-культурные особенности русских как народа чаще всего приводили к той ситуации, что после своих великих побед, они как бы останавливаются в своем развитии, «засыпают» и забывают о своих достижениях. И уж совсем не склонны идеологически все это оформлять в глобальном аспекте. Стоит напомнить, что после победы в Великой Отечественной войне не было даже самого праздника – День Победы. Первые усилия в этом направлении были предприняты в 1965 году, и только два года спустя официально был учрежден этот праздник и открыта могила Неизвестного солдата. В то время, как подобные памятники появлялись на Западе, и сам праздник Победы (8 мая, правда) отмечался.

И не наша, скажем так, вина, что в последние годы Россия стала относиться к этому празднику с особым чувством. Это стало происходить после того, когда русские увидели, что у них отнимают победу, что в западных учебниках истории нет ни Ленинграда, ни Сталинграда, ни взятия Берлина. Историческая глубинная память русских этого перенести не могла.

[243–245]

Об истории и ее понимании в этой книге говорится немало и в разных местах. Что представляется вполне естественным, так как сам концепт истории, как черт из табакерки, выскакивает всякий раз в самых разнообразных местах и подходах, проявляется в разных мотивах нашего изложения, и не потому, что так захотелось автору или что у него закончился набор аргументов по тому или иному поводу, но в связи с тем, что материя истории вылезает всякий раз из всякого рода, казалось бы, сторонних рассуждений, так как по своей природе оно, это понятие, стремится к своему расширению и, как правило, не помещается в пределах прежних представлений.

Говоря о Западе, без анализа истории западной мысли и становления западной цивилизации никак не обойтись, рассуждая о России – тем более. Загадки русского развития невозможно объяснить простой логикой или даже логикой обыкновенной истории: всякий раз приходится открывать какую-то особую историю для объяснения России, анализируя развитие мировых цивилизаций, в том числе появившихся на Востоке. Они, скорее всего, будут определять судьбу человечества в ближайшую пару сотен лет; при анализе их развития также невозможно игнорировать их собственную предысторию и внутренние исторические импульсы, какие вынесли или выносят их на вершину мировой цивилизации. Что часто и происходит при попытке определить их своеобразие в мировой историографии, в основном опираясь на западоцентричные стереотипы.

[263–264]

7.1. Смыслы истории в понимании Запада и России

В отношениях Запада и России существует несколько уровней. Во-первых, эти отношения видоизменялись в зависимости от того, какой интерес Запад испытал по отношению к России (Древней Руси) – прозелетический, геополитический, экономический, военный или какой-нибудь другой. Как правило, западная сторона (в неком обобщенном смысле, так как в разных исторических обстоятельствах на Русь обращали внимание то Польша с Литвой, то шведы, то французы, то Англия, а начиная с XX века и Штаты) выступала в качестве субъекта той или иной инициативы, сопряженной, естественно, с определенными интересами. Россия всегда была вынуждена реагировать, действовать в историческом смысле пассивно на протяжении всей допетровской эпохи. Только начиная с «проекта» Петра, а это – во-вторых, по включению России в Европу (никто до него в русской истории вообще не ставил этот вопрос так прямо и безапелляционно) возникает само представление об исторической активности России и ее собственных интересах. Стоит, правда, заметить, что та архаическая историческая пассивность России, о которой сказано чуть выше, в общем-то, никуда и не делась во всей последующей истории России, будь то российская империя или империя в виде СССР, уменьшаясь или увеличиваясь в зависимости от конкретных исторических обстоятельств. Количество энергии субъектности России как исторического актора менялось в зависимости от разного рода перипетий, но никогда эта активность не постулировалась Россией как некая приоритетность развития и поведения, чтобы ни говорили западные политики и историки, упрекая ее в агрессивности поведения на международной арене. Этому Россия так и не обучилась у своих западных партнеров, которые не стесняясь проводили подобную активную политику, видя в этом и цель, задачу, и миссию западной цивилизации.

Если бы Россия (СССР) обладала инстинктом подобного рода, никогда бы не смогла произойти перестройка в том виде и формах, в каких она привела к разрушению государства. Как ни парадоксально, но сработал та самая, выделяемая нами историческая пассивность, какая изначальна присуща «гештальту» русской государственности и какая, собственно, была одной из важнейшей причин коллапса российской (романовской) империи просто в связи с параличом исторической субъектности.

В этом месте можно нарваться на громкий крик с припоминанием движения России и в XIX веке на Кавказ, в Среднюю Азию; геополитическое влияние Советского Союза в XX веке на Восточную Европу, но это были сиюминутные движения с точки зрения большой истории, и Россия легко оставила все эти территории безо всякой крови и не ограбив их, а подобно Римской империи в ее действиях в европейских колониях, понастроив заводов, создав науку и центры культуры, подняв азиатские народы до уровня реальной цивилизации, и более того, в момент распада СССР, она даже не поставила вопроса о возврате громадных, исконно русских территорий от северного Казахстана до Украины. Недостаток исторической субъектности России налицо, что сегодня трансформируется в трудно объяснимое желание иметь по всему периметру своих границ в лице исторических соседей исключительно союзников и друзей, независимо от конкретной недружественной политики, какую проводят по отношению к России многие государства.

Этот недостаток исторической воли всегда пагубно влиял на судьбу и провоцировал драматические повороты в развитии России. Решить этот вопрос, найти ответы на него, оставаясь в пределах позитивистского подхода – невозможно: здесь проявляется то, что можно назвать расширенной исторической ментальностью всего этноса. Существует идентичность между ментальностью отдельных представителей того или иного этноса и формирующейся на протяжении ряда исторических периодов (в которые, кстати, обязательно должны входить испытания народа на выживаемость, на сопротивление врагам, на реальные трудности, вылепляющие в итоге характер и психологические особенности и нации и отдельных ее представителей) универсальной ментальностью всего этноса.

Такого рода ментальными отличиями русского этноса будут – неагрессивность, отсутствие жестокости, мягкость, доверчивость, правда, с хитрецой, любовь к природе и своему куску земли, своей малой родине, чувство, к которому подключается и другой регистр взаимоотношений государства и человека – патриотизм, что также свойственно русским. Русские никогда не поступали по отношению к покоряемым народам, как испанцы и португальцы к ацтекам, американцы к индейцам, англичане к индусам. Однако, эти суждения относятся к аспектам конкретной истории, нас же, с точки зрения нашего подхода, интересуют более глобальные вещи: связь ментальных структур этноса с исторической субъектностью, ментальности всего народа и создаваемой им культурой. Наконец, можно ли говорить о влиянии ментальности нации на тот тип цивилизации, какой создается тем или иным сильным этносом, способным на подобное мегаисторическое действие?

Так как нас интересует в первую очередь особенности становления русской цивилизации и уже во вторую – вопрос, отчего ее формирование и кристаллизация через культуру и становление развитого, устойчивого государства вызывало такое неприятие Запада на протяжении значительного исторического времени, то для понимания проблемы обратимся к одному любопытному замечанию О. Шпенглера, в котором он рассуждает о восточных типах цивилизации. Он пишет, применительно к индийской культуре: «Земное сознание индуса было предрасположено настолько неисторично, что даже такой феномен, как сочиненная каким-либо автором книга, был ему незнаком в качестве стационарного по времени события. Вместо органического ряда персонально разграниченных сочинений постепенно возникала смутная масса текстов, в которую каждый списывал то, что ему хотелось, без того чтобы понятия индивидуальной духовной собственности, развития мысли, умственной эпохи играли какую-либо роль. В этом анонимном гештальте – таков гештальт (в этом ключевом понятии построений Шпенглера, но не только его, но и всей немецкой философии, надо понимать целостный, единый образ какого-то явления бытия – Е. К.) и всей индийской истории – лежит перед нами индийская философия. Пусть сравнят с нею историю философии Запада, физиогномически отточенную до предела книгами и личностями»[31].

Как мы отмечали чуть выше, неотъемлемой частью древнерусской культуры было требование отказа от субъектности даже в тех случаях, когда писец, хроникер в русских летописях не только менял текст в связи с полученными новыми данными о тех или иных событиях, но и когда он создавал оригинальную запись о событии, им самим виденном, пережитом и требующем своего помещения в свод подтвержденных сведений о совершающейся истории. Понятно, что мы обнаруживаем немалое число конкретных отсылок к именам, кто переписывал, воспроизводил события и в связи с этим оставлял упоминание о себе, но только как о переписчике, повторителе информации, какая уже была до него.

Эта анонимность была гештальтом и русской культуры, и основной массив текстов создавался помимо индивидуальной авторской воли. Во многом эта часть менталитета, формировавшаяся в период с XII по XVI века, была связана с особым отношением к времени. Конечно, чувство времени – это более древнее чувство, чем иные отношения человека к реальности, и опора русского сознания на круговое, мифологическое восприятие времени в итоге проявилось и в воздействии на структуры более высокого уровня – как проявление исторического и субъектно-психологического сознания. По существу, это та база, без понимания которой трудно выйти на объяснение более сложных ментальных структур, какие определялись параллельно с чувством времени, но окончательно закрепились уже в период перед эпохой Нового времени. В этом отношении – и это мы отдельно анализируем – рубежным является русский XVIII век.

В рамках этого анонимно-смутного представления о деятельности человека и развитии государства (княжества), какое определяется у древнерусского человека, совсем нет места соображениям о том, что и как происходит за пределами той земли, которая отграничивает их (русских) от других людей, немцев (то есть немых, не умеющих говорить по-русски). И если какое-то представление о собственной истории – это было при татарве, при прежнем князе, когда был неурожай и т. п. – существует у древнерусского человека, то представления о внешней стороне его жизни, об истории других людей и государств, отсутствуют самым решительным образом. Шпенглер был, по-своему, прав, когда категорически заявлял: «Мы, люди западноевропейской культуры, с нашим историческим чувством является исключением, а не правилом. «Всемирная история» – это наша картина мира, а не картина «человечества». Для индуса и грека (и для древнего русского человека, добавим – Е. К.) не существовало картины становящегося мира, и, когда однажды угаснет цивилизация Запада, возможно, никогда уже не появится такая культура и, значит, такой человеческий тип, для которого «всемирная история» была бы столь мощной формой бодрствования»[32].

Шпенглер был прав не глобально-исторически, но ситуативно, так как уже в его время было видно изменение большого дыхания мировой цивилизации в целом. Вслед за исчезающим доминированием и торжеством западноевропейской цивилизации, о чем, собственно, он пишет свой труд – «Закат Запада», явно показывались очертания поднимающихся других цивилизаций. На более коротких исторических отрезках мы можем обнаружить взлеты отдельных культур, типов цивилизационных образований, какие выходят на первый план кратковременно, не развивая свой успех в дальнейшем по разным причинам. Главная из них будет определяться отсутствием длительной перспективы тех проектов и тех идеалов, какие та или иная цивилизация, вырвавшаяся на какой-то период времени вперед, предлагает другим народам и государствам. Какое-то время ее доминирование продолжается по инерции, по привязанности значительного числа людей к тем или иным культурным или социальным образцам жизни и идеалов, сформированных в этой цивилизации, но при прекращении действия тех законов, какие ранее позволяли двигать вперед весь мир, угасает и бывшая прежде в первых рядах цивилизация. История, произошедшая с советской цивилизацией, в известной степени отражает данный сценарий развития.

О закате Европы, как мы видим, заговорили еще в конце XIX – начале XX века, сейчас человечество просто подбирает концы той цивилизации, какая обозначалась этим великим словом Запад и какая двинула вперед человечество самым решительным образом. Многое, чем обладает сегодня человечество, напрямую связано с этой цивилизацией или было ею простимулированно. Время закрытия занавеса подошло, совершается ее, этой цивилизации, последний вдох и выдох, но человечество ждет с надеждой, что Запад вернет себе прежнюю цивилизационную силу, поменяет что-то в своем культурном коде, исходя из требований современности, иначе вместо него на главное место в мире встанет двуглавое существо, представляющее симбиоз двух великих азиатских цивилизаций – Китая и Индии.

Каждая из них обладает своей цивилизационной глубиной, каждая из них присутствует в мировой истории издревле, и сам факт, что они не растворились, не сошли на «нет», не прекратили свое существование, как другие, не менее великие цивилизации древности, говорит о том, что в их матрице записаны смыслы и содержание, превышающие по своему объему и жизненности конкретные исторические эпохи даже тысячелетнего размаха, и они готовы, продремав, переждав доминирование других этносов и культур, других цивилизаций, вернуться на авансцену мировой истории в своем новом качестве.

Что они сейчас предложат человечеству, большой вопрос? Не погубят ли их те противоречия, какие есть между ними самими, до сих пор не урегулированные и представляющие опасность для сотрудничества Китая и Индии. Наконец, нельзя забывать, что Запад, задумавшись о своем упадке и закате, предпринимает серьезные шаги по возврату на первые позиции, исходя из совершенно новой технологической ситуации, когда созданное вновь «колесо» в виде квантового компьютера или прорыва в генной инженерии или открытия каких-либо принципиально новых возможностей существования и развития человека, может кардинально изменить складывающееся новое статус-кво.

И здесь, конечно, встает вопрос о месте и перспективах России – как она смотрится на фоне глобальной пертурбации человеческой истории, изменения самой сути человеческой цивилизации.

[280–284]

7.2. Онтология русской цивилизации

Надо прямо сказать, что автор ступает на стезю научных изысканий, совсем не очевидных по своим возможным результатам и по их оценке в социуме. Очевидным фактом является то обстоятельство, что реальное положение дел в культуре, обществе, государстве, в конце концов, может серьезно расходится с восприятием всего этого в сознании людей. «Имперскость»[33] продолжает жить в культуре, ментальности народа, общества, когда ее идеи уже «выдохлись», реальное историческое действие, направленное вовне, экстенсивно, как и полагается всякому имперскому феномену, уже отсутствует, но в психологии общества, в явлениях культуры, особенно в словесных текстах, «дух» империи продолжает существовать и рефлектировать над своей способностью покорения времени и пространства.

Последний носитель имперского сознания и ментальности всегда умирает гораздо позже смерти самой империи, и вопрос не в его личных психологических и идеологических свойствах, но в том, что, как правило, имперская идеология всегда больше отдельного частного сознания, и она оставляет свою зарубку на древе мировой истории.

Любая модель имперского феномена есть движение вперед в мировом смысле, так как она декларирует прорыв к некой необходимой для человечества глобальности, объединению всего человечества в единый и скрепленный определенными общими ценностными ориентирами и сущностными идеями организм.

Порождение империй в мировой истории – это крайне любопытный феномен с точки зрения понимания того, какой механизм лежит в их основе. Но, может быть, самый запутанный и непонятный пример – это Россия. Ее существование, в том числе и в историческом аспекте, какая-то изначальная повернутость на противопоставление себя другим типам обществ, культур и цивилизаций носит исключительный характер. При этом не надо забывать, что в самой этой оппозиции кроется известная противопоставленность другим культурам и социумам. Это именно что онтологическая черта России как типа общества, какое складывалось на востоке Европы на протяжении веков.

Понять эту изначальную отдаленность, определить невидимую черту, проведенную между Россией и другими народами – одна из задач, какую не могут не преследовать независимые, не ангажированные исследователи. Природа и особый характер развития русской цивилизации (будем, все же, употреблять в основном именно такое определение, хотя терминологические ухищрения здесь менее всего значимы – важно уловить суть этого противопоставления России и других типов обществ) важно понять самой России, но это немаловажно и для мировой цивилизации в целом.

Подвижность и в известной степени неопределенность феномена России на фоне общей мировой истории, взятой при этом в предельном аспекте – от структурированных цивилизаций античности до глобальных общностей сегодняшнего дня (США+Канада, Евросоюз) приводят подчас к парадоксальным заявлениям, что Россия – это даже и не цивилизация, а совокупность некоторых идеологий, этносов, культур, какие поддерживаются в состоянии гомеостазиса (известного равновесия) по, в общем-то, неизвестным причинам.

Нельзя не заметить, что понятие дихотомии, какое мы употребляем применительно к разделению христианства на западное и восточное, не применимо к явлению России в плане ее оппозиционности по отношению к остальному миру. Дихотомия предполагает разделение внутри какого-то большого целого, той структуры, какая может все же эти крайности объединить, проинтегрировать, при всей разнице смыслов и функционалов, которые присущи частям дихотомии. Здесь же именно – оппозиция, то есть декларирование и реальное понимание некой принципиальной разницы в самых главных компонентах каждого из явлений.

Эта принципиальная непримеряемость, несводимость жизни России (в самом широком смысле) к фундаментальным основам существования других народов, какие могут растворить ее собственную идентичность, не могут не поражать историка. Каким образом сформировалась эта «особость», почти инстинктивная потребность отделить себя от других? Надо сказать, что Запад очень рано почувствовал эту оппозиционность и с известным воодушевлением стал ею пользоваться. Понятно, что на первых порах она, эта оппозиционность, имела характер разделения религиозных доктрин, но далее она перешла на уровень отрицания ценностей культуры, которая порождается на востоке и создается русскими, недоверие к психологическим стереотипам их поведения. Очень рано проявилось «непринимаемость» русских как людей, живущих по своим законам, по своим правилам и не желающих усваивать тот образ жизни, который в основном утвердился на территории почти всей Европы.

Этот процесс, незаметный и не фиксируемый в качестве каких-либо серьезных научных трактатов, исторических заключений, шел постоянно на протяжении целого тысячелетия. С нараставшей активностью взаимодействия Западной Европы с Древней Русью (Россией) по причине торговли, происходивших военных стычек, переставших и в войны, нарастала убежденность, что мир восточных земель Европы, заселенный русскими (конечно, не было в сознании европейца никакого разделения их на разные этносы – украинцев, белорусов и пр.) является совершенно особым образованием, в котором живет особый и непонятный народ (почти варварский).

Но Русь (Россия) отвечала тем же остальной Европе: отрицанием ее полноценности прежде всего в духовном, религиозном смысле – это были не-верные существа, находящиеся вне правильной веры. Они же, русские, предназначены божественным провидением сохранить истинную веру и нести ее дальше в мир. Но главное – сохранить.

У древнерусского государства, которое постоянно проходило через этапы сохранения себя как целостности, о чем мы немало писали в других главах этой работы – татаро-монгольское иго, польско-литовское нашествие, набеги кочевников с Волги и юга, не позволяли и думать о какой-либо экспансии в сторону устоявшейся, старой Европы. Этот вопрос и не ставился никакими русскими царями – слишком мало был сил, да и по своей идеологии русское государство больше было устремлено на охрану, сохранение тех достижений (территорий, людей), какие с таким трудом удавалось отстоять от дальнейших поползновений разного рода неприятелей.

Но процессы ментального неприятия, отторжения друг от друга шли по своим законам и сформировали в итоге ту устойчивую, крепкую идеологическую базу, которая легла в основу всех тех объяснений Запада, какими он оправдывал свое экспансионистское движение в сторону России[34].

Одновременно отторжение России (по большей части по инициативе Европы) производилось по всей совокупности ментальных отличий русских людей от людей западного мира, что прослеживается в пренебрежительных замечаниях всякого рода путешественников, вроде маркиза де Кюстина, которым не нравится ни характер, ни психология, ни поведения всех – от аристократов до мужиков – русских людей. Этот колонизаторский тон сохранился в некотором смысле до сих пор, и это следствие векового развития отношений в духе той самой оппозиционности, о которой мы говорим.

Заметим тут же, что в отличие от Запада, Россия, напротив, особенно в период Нового времен (в общем-то начиная с Петра I) с любопытством и приязненностью стала приглядываться к культуре, традициям и людям западного мира. Это была возникшая новая тенденция, сохранившаяся вплоть до советского периода. Правда, в лице своих наиболее проницательных мыслителей, таких как А. Герцен, Ф. Достоевский, Л. Толстой, было указано на эту двойственность положения вещей – нелюбовь Запада к России и известное преклонение русских перед западным образом жизни, его культурой, а в итоге и перед самим человеком. Потребовалось несколько отрезвляющих исторических уроков, в основном в виде войн, чтобы отношение стало понемногу меняться. Однако – и в этом парадокс современного состояния России – для многих людей Запад до сих пор остается «путеводной звездой» во многих отношениях и смыслах, несмотря на то, что Запад показывает именно что онтологическое недоверие к России, русским и всему, что с этими явлениями связано.

Наконец, в рамках и обыденных и строго философских концепций это выразилось в выключении России (от Древней Руси до сегодняшнего дня) из европейской (мировой) истории, из мировой культурной традиции, непризнании части континента, принадлежащей русским, равноправной ему, Западу. Геополитически, в перспективе большой истории, это выразилось в остром (именно так!) желании колонизировать, обработать, присвоить, покорить эту странную страну. Никогда в сознании европейского ученого, государственного деятеля, политика, культуролога на протяжении значительного количества времени, на горизонте мировой истории Россия не мыслилась как часть общемирового целого[35]. Это – данность, и ее необходимо признать, прежде всего, в самой России и не носиться с иллюзиями, что в век создания глобального человечества России удастся преодолеть это свое «родовое проклятие» и наконец-то попасть в круг стран – делателей мировой истории.

Тем не менее, Россия в XX веке сумела перешагнуть через эту свою ложную традицию и стать одним из главных акторов всемирного исторического спектакля, но общими усилиями западной цивилизации, эта попытка была благополучно прекращена путем разрушения СССР[36].

7.3. Не форма, но смысл (порождение Россией «чистых» сущностей)

Торжество России над Европой временами осуществлялось и раньше – реформы Петра и победы над Швецией и Турцией, Россия начала XIX века и сокрушение Наполеона с его претензиями на мировое господство, наконец, победа в последней войне над Гитлером вопреки, во многом, тем трагическим объективным обстоятельствам, какие обескровили страну перед ее началом (эпоха «большого террора»). Но в целом развитие России – это совершенно иной процесс, нежели мы наблюдаем как у соседей на западе, так и у соседей на востоке.

Тот «бульон истории», какой варится в пределах России, достигает своей исторической «пригодности», совершенно не ориентируясь на опыт других кулинаров истории, с трудом поддается какой-либо понятной дескриптивности, особенно если отталкиваться от моделей западного толка. Россия исторически «дышит» иным образом, она связана с исполнением какого-то иного исторического предназначения, чем другие народы и страны[37].

В главе «Россия как протоцивилизация» мы разбираем эту особенность развития России, связанную с тем, что замедленная, по сравнению с западными народами, технологическая, социальная, культурная эволюция России обусловлена несколькими причинами. Одна из них связана с отсутствием внутренних причин для такого целеполагания в деятельности народа. Историческая сосредоточенность русского народа, в течение многих веков находившегося в отрыве от основных источников мировой (европейской) цивилизации, находила для себя другие предметы и объекты. Это привело к тому, что главными онтологическим обстоятельствами его развития была, прежде всего, устремленность к органической, естественной связи с природным миром, обработкой земли в целях добывания себе пропитания и почти полным отсутствием таких важных сфер развития экономики, как торговля и ремесленничество (по крайней мере, очень слабого их развития). Не будем забывать, что именно мировая торговля стала во многом двигателем и великих географических открытый в период Средневековья и Возрождения, и развития финансовых институтов, и стимулом в появлении тех или иных производств, – все это практически отсутствовало в Древней Руси или носило примитивный, натурально-обменный характер. Проникновение самых простых средств обработки земли на Руси затянулось на несколько столетий, что делало этот труд примитивным и низко-производительным, совершенно не оставлявшим времени на иную деятельность и другое развитие. Не говоря уже о том, что суровая зима вымывала из производственной деятельности русских значительную часть времени – иногда до полугода.

Но близость к естественной среде обитания, к природе в ее космическом выражении тепла, холода, расцвета жизни весной, умирания осенью и скованности жестокой зимой – все это порождало и известные черты ментальности, которые отражали эту спаянность и неотделимость человека от природы в ее прямом выражении: быть вместе с природой, раствориться в ней, выразить себя через нее. Эта метафизика примитивно-обобщенного, безличного восприятия природного мира блестяще выразилось в русском фольклоре, который своим многообразием и богатством жанров, мотивов, разнообразием персонажей является мировым художественным достижением.

Но более существенной частью духовного предстояния древнерусского человека перед жизнью была религия, русское православие, которое представляло собой сложный компендиум из сохранившихся архаически-языческих и мифологических представлений о жизни и Боге, из абсолютно неотрефлектированной веры в некое высшее существо, регулирующее все на свете, в том числе и его конкретную жизнь. В то время, когда на Западе, после Ренессанса начался период разложения христианства в его прежнем, до того не подвергавшегося критическому анализу, виде, что приводило к громадному числу схоластических дискуссий в западноевропейском обществе, в которых не только скептически рассматривалась религиозная доктрина, но и отрабатывались механизмы отвлеченного теоретического мышления, легшие в дальнейшем в основание рационального философского дискурса Монтеня, Спинозы, Локка, – в России вера оставалась верой в том самом неразвернутом интеллектуально состоянии людей, привычном исполнении обрядов и следовании традиционным религиозным праздникам. Ей сопутствовали всякого рода ограничения для человека в его повседневной жизни при отсутствии, к тому же, внятной связи с содержанием религиозных формул веры и догматов, произносимых в храме на церковно-славянском (непонятном для русского крестьянина) языке.

Но духовная жизнь, пусть даже и не отрефлектированная в сознании древнерусского человека в тех мелочах и деталях, как у его современника на Западе, тем не менее, помещала его в пространство незначительного, с точки зрения объема, но ценностно важного жизненного содержания. Главного он держался твердо – понятый и остро осознаваемый древнерусским человеком смысл его жизни: совокупность представлений о грехе, божьей благодати, бессмертии души. Кстати, одной из ошибок татаро-монгольского нашествия было крайнее невнимание именно к религиозной стороне жизни русских людей. За малым исключением, монголы не трогали храмов и не обращали мировоззренческого внимания на продолжающуюся духовную жизнь как бы покоренного народа. Но именно этот фактор стал реальной основой соединения в дальнейшем русских земель и русских людей в их противостоянии ордынцам.

Еще одной частью формирующейся ментальной сути древнерусских людей было нахождение в ситуации постоянного внешнего давления, что более всего отразилось в двух волнах захвата России – со стороны Золотой Орды и со стороны литовско-польского государства в начале XVII века. Второе, кстати, несло в себе гораздо больше опасностей, так как оно требовало от элиты перепрошивки культурного кода (католицизм, иной тип культуры и пр.); надо прямо сказать, что Смутное время на Руси было, возможно, самым опасным периодом в плане сохранения глубинной идентичности русского народа.

Но в аспекте нашего подхода к пониманию сути русской ментальности, отразившейся в формах государственности, в порождении глубоко оригинальной культуры, в исторической активности по всему периметру государства, начиная с XVI–XVII веков, мы анализируем и этот вызов (возможное растворение религиозного чувства), эту главную, по сути, угрозу национальному единству с точки зрения укрепления критически важных черт характера, психологии, исторического поведения русских людей.

Пассионарные волны, порождавшиеся внутри народа, сопровождавшие формирование России в виде уже и состоявшегося государства европейского уровня и силы, добавляли всякий раз устойчивости и определенности ментальным структурам его внутренней организации. Но общая тенденция понимания роли и места России в общемировом процессе всегда сводилась к сопоставлению ее успехов или провалов по сравнению, в первую очередь, с Западом. (Сейчас уже возникает искушение добавить в этот ряд и Китай). В принципе, это важный теоретический момент, имеющий реальную привязку и к практическому развитию любого государства: необходимость сравнивать, сопоставлять свою эволюцию с какими-то примерами из осуществившейся или осуществляемой исторической практики. Не опираться же, в конце концов, на какие-то глубоко мифологические или футурологические построения и с ними соотносить реальный исторический процесс?

Однако, это беспрерывное сопоставление себя с другими приводит к утрате момента самостоятельного и оригинального процесса саморазвития. Настоящая, формирующаяся по законам больших и значимых в смысловом и историческом отношении человеческих сообществ (цивилизаций, культур) устойчивость и способность к развитию невозможна без ясно понимаемой и осознаваемой самим обществом изначальной оригинальности и неповторимости.

«Пионерское» начало является в этом отношении ключевым элементом, без него не происходит запуска и дальнейшего движения данного типа культуры в истории. Каким образом это происходит, что является «спусковым крючком» подобных процессов, к каким результатам это приводит, применительно к русской цивилизации? Поисками ответов на эти вопросы мы и занимаемся в «основной» книге.

Есть еще один «генерализующий» взгляд на «проблему России», который также требует теоретического к себе внимания. Это восприятие исторического опыта (все же, как бы там ни было, тысячелетнего) как столкновения архаического и модернистского, старого и предельно обновленного подхода к историческому и культурному творчеству народа. От этого столь часто употребляемые по отношению к русской цивилизации выражения «археомодерн», «футуро-архаика» и им подобные. В них ясно видны подходы исследователей к устройству данного типа цивилизации, как соединяющего в себе начала прежних обществ, культур, социальных отношений, так и новаторские, даже еще не освоенные другими цивилизациями.

Кажется, что это внешний, несущественный подход, где больше терминологических красот, чем реального понимания сути вещей. Однако, многие примеры из прежней, да и современной истории России, говорят нам о том, что это по-своему фундаментальная черта, отражающая специфику русской цивилизации.

[320–328]

Великим счастьем для существования и оправдания всякого рода и побед и заблуждений Запада выступала советская цивилизация. Не столько со своей промышленной мощью, значительной численностью населения, наличием союзников в Европе и по всему миру, но – сколько с предложением мировой повестки дня нового качества – создания нового, по сравнению с прежними историческими этапами, типа общества и нового же человека. Причем и в СССР понимали известную декларативность и утопичность крайних лозунгов советской пропаганды, но по существу, в больших исторических параметрах, можно сказать – в контексте всей европейской и мировой цивилизации – это был невиданный по дерзости проект замены тысячелетней парадигмы развития человечества другой, не похожей на прежнюю. Понимание известной утопичности данного проекта в так называемом антропологическом смысле – как быстро можно изменить, прежде всего, природу человека, в Советском Союзе проявлялось (правда, на поздних этапах развития страны) в согласии с известной теории конвергенции, соединении положительных начал как старого капитализма, так и молодого социализма. Разрушение советского проекта связано, конечно, с активным противодействием западной цивилизации, воспринимавшей новый цивилизационный вызов как угрозу своему существованию; во многом, также, по причине культурного вырождения и интеллектуального угасания управленческой элиты СССР.

На фоне фантастических культурных и социальных достижений Советского Союза убожество политической надстройки носило просто смехотворный характер, а наличие мощного репрессивного аппарата купировало почти все попытки оппозиционных движений, интеллектуалов и интеллигенции к рациональному управлению экономикой и обществом.

Перед Россией в перспективе ближайшего цивилизационного будущего встанет вопрос, к кому она должна будет прислониться: уходящей западной цивилизации или наступающей восточной. Или же, найдя в себе силы переформатирования всей сферы идеологической и духовной жизни, создав новую матрицу (проект) своего развития, она будет создавать центр притяжения для всего человечества в самом главном – не потребительском – но духовно-культурном отношении. Без самоопределения такого рода собственное, даже автаркическое, замкнутое своей территорией, пространство русской цивилизации обречено на постепенное угасание. Русская ментальность, сформированная тысячелетним опытом, столь отличным от всего, что мы наблюдаем на Западе и Востоке, не может существовать без определенного рода сверхсмыслов, которые она должна постоянно генерировать, оправдывая, таким образом, свое жизненное и цивилизационное существование.

Это та самая площадка, на которой Россия крайне сильна и выделяется на фоне других цивилизаций. Можно кратко заметить, что в определенном отношении Россия может выступить и в качестве известного рода ориентира для всего человечества в наступающую эпоху. Ее главное онтологическое свойство, которое и сделало Россию цивилизацией и позволило создать культуру мирового уровня, состоит в умении продуцировать значительные и серьезные смыслы. Россия – это цивилизация смыслов. Их-то, как и производимых из них антропологических и социальных проектов, не хватает современному человечеству.

Оно продолжает исходить из количественных, материальных параметров развития цивилизации, все ценностные, смысловые ориентиры ушли даже не на второй, а куда-то еще дальше, план. Создание новой цифровой реальности, присутствие в жизни человека искусственного интеллекта, появление практически тотальных и всеобъемлющих способов контроля за перемещениями человека, его предпочтениями (что мы уже имеем в полной мере, пользуясь компьютером), наблюдения над финансами, сексуальными интересами определенных слоев общества, в целом – над общественными настроениями и социальными предпочтениями и т. д. – все это, вместе взятое, приобретает характер цифровой тюрьмы для человека, в которой его самостоятельность и независимость как индивидуальности будет регулироваться только размерами цифровой клетки.

Надо прямо сказать, и это отмечают все ответственные и независимые наблюдатели, что существует прямая зависимость от степени погруженности человека в цифровую среду, социальные сети, – и возможностями для него принимать самостоятельные решения; эти решения предопределяются, во многом, объемом той информации, какую он поглощает из интернета, и социо-психологическим воздействием на него людей, с которыми он находится в контакте в социальных сетях. В этом отношении человек становится все менее свободным и самостоятельным существом. Его предпочтения, настроения, потребности – от цвета одежды до просмотра кинофильмов и т. д. и т. п. – до бесконечности всего осваиваемого человеком предметного и духовного мира, подвергается моментальному анализу, на основании которого алгоритмами больших баз данных вырабатывается код управления данным человеком, данной группой лиц, данным этносом. И это уже не фантастика, но реальность, какая только-только входит в нашу жизнь, но уже сделала ее несвободной.

У России пока еще сохраняется потенциал избежать этой западни, но для этого необходима аккумуляция творческих и интеллектуальных возможностей всей нации, предложение нового проекта общественного и технологического развития, основанного на потенциале ментальных и духовных особенностей народа, тем более, что запас прочности, созданный советским периодом, еще не исчерпан.

Можно констатировать (и автор выступает в роли определенного рода футуролога, что всегда неблагодарно по отношению к живой действительности, но автор опирается во многом на тот анализ, какой представлен в этой книге, а также есть еще интуитивное – русское – чувство преодоления исторического тупика и обретения новой жизненной перспективы), что без такого рода действий власти и элиты (что маловероятно, так как современная элита России представляет собой выродившийся уже в первом поколении класс собственников, ограниченный своими собственными примитивными представлениями о смысле и перспективах современной цивилизации; к тому же она практически вся имеет вненациональный характер, у нее нет ментальных корней в этой стране), – России предстоит весьма и весьма осложненное будущее.

Не через процесс новой «вестернизации», не через обращение (запоздалое, конечно) к китайскому опыту, Россия может обрести свое место в наступающем будущем и придать импульс развитию своей цивилизации, но через обновление своего цивилизационного кода, через раскрытие всех неосвоенных до сих пор смыслов, созданных прежней русской культурой. Ведь очевидно, что потенциал русской цивилизации, особенно с мощной, уникальной добавкой, произведенной в советское время, не то что не исчерпан, но он до конца и не понят как в России, так и, естественно, на Западе.

Если вообразить некое действие, по которому Россия, следуя заветам Петра Великого, начнет производить административные, технологические, поведенческие и культурные изменения в обществе и государстве по примеру более продвинутых соседей по европейской цивилизации, то на современном этапе развития цивилизации это окажется пустой тратой времени. Когда Петр совершал свои реформы, он освобождал ментальность людей и структуры страны от архаики в самом прямом смысле слова, и то, что он предлагал России и что было с благодарностью Россией принято, было новым этапом движения культуры и цивилизации вверх по лестнице прогресса и совершенствования всего, что связано с благополучием прежде всего государства, но в том числе, и людей.

Но сейчас? Что брать от Запада? Какова была бы цена новой волны «вестернизации» России, когда Запад ничего смыслового и содержательного ей предложить не может? Концепты Запада пусты, вычищены от содержания. Можно только посочувствовать великой цивилизации, которая пришла к «пустоте смысла» как итогу развития человека и всего с ним связанного. Автор понимает, что такого рода обобщения и генерализации, выражаясь толстовским словом, могут вызвать скептическую улыбку и отторжение, но, по существу, так оно и есть, Запад обнаружил в себе все более увеличивающееся пространство вакуума, которое камнепадным образом заполняется всякого рода добавками к человеку в виде разнообразных технологических приспособлений, устройств и прочих механистических предметов, которые не только не добавляют к человеку человека, но выстуживают его и избавляют от последних гуманистических иллюзий.

Куда может прийти такой человек, о чем он мечтает? Ведь, собственно, и главная мечта человека парадигмы западной цивилизации – благополучное и счастливое семейное существование, основанное на любви – родителей к детям, детей к родителям, мужчины к женщине, женщины к мужчинам, людей к природе и родине, к красоте, к Богу – исчезла. Посмотрите на этот перечень и скажите, а что осталось от этой мечты в современном мире, что сохранено, что может выступить основой и сохранением истинно человеческого начала, отделяющего человека от животного, от камня, воды и огня?

Удивительным образом запоздалость цивилизационного развития в западном смысле слова выступает чуть ли не базой для спасения других культур и народов, так как эгоизм, безумное и бездумное потребление, игнорирование человеческого «Я» и торжество тонкого слоя элиты по примеру феодальных отношений между князьями и быдлом – все это легко наблюдается в парадигме западной цивилизации. Это, во многом, стало основой яростного противостояния ей исламской цивилизации в самой ужасной форме антропологического неприятия белого человека как исчадия ада, как носителя самых скверных пороков, как помехи на пути к совершенствованию человека. Это, естественно, форма бунта колонизируемого существа, у которого нет никаких шансов выигрыша по отношению к своему господину, обладающему несравненно более мощным оружием доминирования, нежели другие цивилизации.

Но и в этих случаях мы наблюдаем феномен предварительного торжества западной цивилизации в том числе и над исламской культурой, так как все технологии, комфорт быта, иерархичность устройства общества однозначно принимаются исламистами (в скверном смысле этого слова, автор никоим образом не имеет в виду всех представителей ислама как мировой религии). Сам человек бытовой исламской культуры уже инфицирован культурой европейской цивилизации, и никуда ему от этого не деться, не выбросит же он свой смартфон и ноутбук.

[373–383]

8. Русская картина мира

Картина мира и некоторые характеристики русского мышления. Разность картин мира в западной и русской культурах. «Похищение» Европы (Запада) Россией. Содержание и формы русского мессианства. Концепт культуры и его русское своеобразие. «Регенерация» смысла в современной культуре: Россия и другие примеры.

В разговоре о «картине мира» необходимо сделать некоторые уточнения, какие по-своему объясняют непохожесть этих картин в разных культурах. Само по себе данное выражение в русской, по крайней мере, традиции было употреблено по отношению к явлениям гуманитарной культуры представителями естественнонаучного знания в 70-е годы прошлого столетия. И оно не весьма охотно было перенято философами и культурологами, филологами и историками и употреблялось эпизодически.

Только в период довлеющей тенденции постмодернизма, позволившего себе более свободное употребление терминов и понятий из других сфер научного знания, этот процесс стал возможен. Причем при анализе или оценке явлений подчас применялись инструменты, взятые из самых разных областей знаний. В историческом дискурсе появилось немалое количество вкраплений из точных наук, филология почти вся усыпана философскими дефинициями и т. д. К слову сказать, это одно из немногих реальных позитивных воздействий постмодерна на современное теоретическое сознание, расширившего возможность перекрестного, многоаспектного изучения тех или иных гуманитарных объектов, какие ранее могли быть исследованы исключительно в традиционном ключе.

Но и сегодня выражение «картина мира» имеет больше метафорическое, нежели точное, научно верифицируемое значение. Но в этом и преимущество этого, условно говоря, термина. Он расширяет рамки подхода к предмету изучения, открывает новые взаимосвязи с другими явлениями культуры.

В нашем же случае, когда мы говорим о разности ментальных миров, совокупности смыслов, о концепции человека, в целом представлений о назначении и развитии культуры в планетарном как бы отношении – без анализа различий в «картинах мира» западного и российского типа цивилизаций не обойтись. Мы ранее уделили этому расхождению немало внимания, сейчас же остановимся еще на нескольких достаточно существенных оппозициях. Противоположность этих, в общем-то фундаментальных определений человека в той или иной культуре, фиксирование разности отношения к окружающей реальности – очевидны. Если, к примеру, мы обратимся к индивиду, далекому от гуманитарных наук, просто к обывателю, то вопрос, скажем, о содержании ментальности его собственной человеческой природы или у других народов может вполне поставить его в тупик, так как он чувствует и представляет в непосредственном восприятии эту разницу между собой (человеком с в о е й культуры) и иностранцем (субъектом другой культуры), то вопрос о картине мира не вызовет у него особых трудностей в попытке описания на самом примитивном уровне, что же в этих (двух и более) картинах мира отличается друг от друга. Конечно, в нашем мысленном эксперименте сравнение будет проводиться на уровне особенностей быта, кухни, поведения, привычек, разности национальных характеров и т. д. Но исследователь, погружающийся в данную проблему, начинает видеть и существенную, онтологическую разницу, связанную с отношением к истории, к времени и пространству, к определенному типу идеалов социального и нравственного рода и т. п. Рассмотрению этого различия и посвящена во многом данная книга. Но вопрос о картине мира дает дополнительные возможности для углубления нашего анализа.

Само выражение – картина мира при всей своей очевидной неопределенности несет в себе понятное содержание. Это – взгляд на мир (реальность), его видение, заключенное в определенный объем, в который включены самые важные для человека данной культуры предметы и явления. Это и «образ мира» (поэт точно писал – «образ мира, в слове явленный»), в известной мере подвергнутый идеализации, с внесенными в нее и представляемыми, фантазийными моментами, какие хочется видеть в этой картине «субъекту наблюдения».

В общем – это некое пространство, в котором расположены в соответствии с определенного рода закономерностями важнейшие элементы ментального мира воспринимающего эту картину индивида. Говоря о структуре этой композиции – перед нами есть точка восприятия и зрения, на которой находится сам субъект и противоположная ему реально-воображаемая реальность его существования. Этот аспект сочетания истинности (действительности) того, что видит субъект, и привносимый в этот момент созерцания нюансов приукрашивания, корректировки увиденной реальности (при посредстве выработанной в д а н н о й культуре ментальности) является неизбежным и может быть принят как известная парадигма формирования картины мира у представителей каждой самобытной культуры. Эта парадигма может быть предельно примитивной, как, к примеру, в рамках неразвитых обществ, может быть безмерно сложной у отдельных представителей высокоразвитых культур, но ее инвариант (каждой национальной картины мира) неизбежно присутствует в индивидуализированной картине мира как ее неотменяемый и наиболее мощный элемент.

Русская картина мира отличается от своих подобий в западной культуре по целому ряду существенных координат и ее витальной определенности. В центре картины мира западного толка находится субъект, его индивидуализированное сознание и вся совокупность проявлений его осознания, отношения и оценки действительности. Не случайно в европейской живописи открытие обратной перспективы было параллельным явлению утверждения человеческой индивидуальности уже в предвозрожденческом и возрожденческом плане, который породил и усложнил ту самую универсальную картину мира, какая идентична в основных своих параметрах для человека западной культуры и какая изменялась в определенных своих частях, не отменяя главное: это мир, увиденный из о д н о й точки зрения, которую представляет персонализированное сознание человека, и именно она организует пространство данной картины мира.

В этой картине мира главным элементом является ее структурная замкнутость на самого индивида. Пока этот элемент тверд в своих бытийных сущностях, пока он ясно видит перспективы улучшения и уточнения той картины мира, какая была создана его творческим сознанием, – эта конструкция является устойчивой. Любой слом человеческой индивидуальности, ее умаление, попадание на вторые роли в объективном ходе развития цивилизации (западного толка, добавим мы) приводит к краху всей системы.

Устройство русской картины мира имеет другой характер. Эта картина носит полицентричный характер, она никогда не связана напрямую с торжеством и всесилием отдельной, выделяемой в качестве самостоятельной субъективной точки зрения. Мир, рассматриваемый таким образом, никогда не принимался в русской культуре как истинное отражение реальности. Ментальная убежденность русского человека в том, что его собственное суждение может быть принято как абсолютное знание или нечто, с этим связанное, невозможно апостериорно. Человек не может быть субъективно абсолютно прав, истина как таковая открывается только совокупности сознаний и точек зрения, то есть коллективному субъекту взгляда и отношения к действительности.

Всякая индивидуализированная позиция в этом случае учитывается всего лишь как деталь, как частица этого всеобщего видения и созерцания жизни. Поэтому в рамках русской картины мира нет той самой субъективированной обратной перспективы, какая сводится к четко определяемому зрению отдельного субъекта, какую мы наблюдаем в рамках западного взгляда на мир. Эта такая картина (русская), в какой реализуется то, что можно назвать «иконным» принципом изображения высшей реальности – в какой все изображаемые фигуры, явления (кроме главной, основной, центральной) изображаются находящимися рядом друг с другом, ни на каком удалении; они пространственно равнозначно и равновелики, и это означает, что они также равнозначны и равновелики с точки зрения отношения к ценностям этой картины мира.

Она воссоздает обобщенно-соборный облик мира, такое его отражение, какое, по мнению русских, минимально искажает воссоздаваемую и тем самым понимаемую реальность и помещает человека на то место, какое он заслуживает – подчиненное ценностям общей иерархии бытия. Если западная картина мира является более гносеологически ориентированной, то в силу своей коллективной природы русская картина ориентирована прежде всего аксиологически, ценностно. Для нее важность состоит не в познании мира, но в поисках его, мира, соответствия человеку, в оценках этого или совпадения или расхождения. Конкретные усилия русской культуры, которая во многом дополнила и усложнила исходную матрицу русской картины мира, только подтверждают этот тезис, не снимая сложности всей проблемы в философском смысле и не отрицая обобщенной природы ее устройства.

В картине мира западной цивилизации субъект и время становятся ведущими категориями, формирующими все остальные черты и свойства западной модели. В русской картине мира – эти места отданы коллективному сознанию («соборной» ментальности) и пространству. Эти архетипы коллективного бессознательного и Запада, и России в известной мере дополняют друг друга, создавая идеальную полноту и универсальность отношения человека и человечества к реальности. Но в конкретной противоположности одной и другой картин мира кроется не столько мировоззренческая проблема, отрефлектированная и вошедшая в максимально большой свод текстов философии, литературы, психологии, науки в принципе, сколько в разнополярности гештальта и менталитета, влияющих на все остальные формы человеческого отражения действительности, вплоть до уровня создания законченной системы той или иной цивилизации и каждой из культур со своей картиной мира.

Один и тот же мир (при всей похожести или разности природно-климатического ландшафта) был увиден, освоен, понят и оценен совершенно по-разному в одной и другой культурах. Пусть, подчас, эта разница не кажется критически важной, – но воплощаемая далее во всех сферах материального и духовного бытия, в социальной реальности, она приводила к различным результатам в развитии самого человека и – на наш взгляд это и есть главное – моделированию эволюции и своей цивилизации и человечества в целом (как отдаленная перспектива), формировала разные наборы определенных целей, идеалов и ценностей.

Топология ментального пространства человека каждой из этих цивилизаций является настолько разной, что, горько иронизируя, можно сказать, что как в ленте Мёбиуса, находясь в одном и том же пространстве, месте, нам, представителям русской и западной культур, так и не удается пересечься, встретиться, так как друг для друга мы все время оказываемся с противоположных сторон этой воображаемой ленты.

* * *

Достаточно актуальным является вопрос о «первородстве»: какое из этих начал – культура и картина мира — лежит в основе, влияет на формирование другой категории. Для очевидности обратимся к раннехристианской эпохе, какая напрямую связана с существованием Римской империи ее зрелого состояния. И для римского гражданина, не христианина, и представителя гонимых христианских сект, внешняя картина мира в общем совпадала в своих основных пара метрах – в отраженной картине мира у одного и другого наличествовало восприятие одних и тех же признаков социального устройства общества, место патрициев и свободных граждан в нем, неприятие жизни варваров, находившихся за пределами имперской ойкумены; наконец, в этой картине мира центром был древний Рим как город со всем великолепием Форума, Колизея, дворцов, водопровода, терм, максимального комфорта жизни для элиты.

Но внутренняя (интерпретационная) картина мира была разнополюсной. То, что для одних воспринималось как высшее достижение культуры и цивилизации (хотя и не отрефлектированное именно таким образом), для других – ранних христиан – было отражением греха, моральной распущенности, отсутствием поведенческих правил определенного этического плана и т. п. Но главным было другое – мир римского гражданина был миром многобожественного язычника, вступавшего в отношения с богами в весьма свободной форме, которые по сути, не оказывали никакого воздействия на его духовную, индивидуальную жизнь, а регулировали в основном внешнюю для него среду; мир же христианина был полон силы и уверенности в том, что е г о Бог, единственный и неповторимый, принесший свою жизнь во имя искупления несчетных грехов людей, даст ему вечную жизнь, бессмертие, если только он будет причастен тайн его высокой морали и будет нести беззаветную веру в это единственное божество.

Каждая из этих картина мира порождала свою совокупность культурных ценностей, представлений об устройстве жизни, о месте в ней человека, об искусстве, какое может способствовать исправлению человека в первую очередь, а уж потом доставлять ему эстетическую радость.

Нельзя также забывать, что у русского языка (русской культуры) существует существенное отличие от западноевропейских аналогов: само слово «мир» в русской традиции понимается как бы двояко, и каждое из его значений обладает своей самостоятельной эпистемологической ценностью, но, вместе с тем, увязывается друг с другом. Какие это значения?

Первое – это мир как Вселенная, как устройство мироздания в целом. В старой русской традиции это слово писалось как мiръ. Причем в русском языке это слово обладает значительным объемом дополнительных коннотаций и синонимических определений, какие вырабатывались на протяжении русской истории и отражались в русском языке. «Мир человека», «мир природы», «мир культуры», «мир» как обжитое пространство, какое, к примеру, может позволить возникнуть таким выражениям, как «мир степи», «ментальные миры», в том числе, и так далее и тому подобное – читатель сам может увеличить количество примеров. Мы же обратим внимание на то, что центральным смыслообразующим элементом всех этих конструкций является понимание через ключевое в них слово «мир» некой целостности, органического, завершенного в самом себе явления, определенно однородного единства, скрепленного этимологией слова «мир».

И второе значение этого слова – мир, связанное с покоем, отсутствием войны, столкновений, ссоры, враждебности. Несмотря на безусловную оппозицию друг другу этих значений, мы чувствуем (и знаем, добавим), что внутренне они обладают гомологическим единством, и в русской картине мира – мир присутствует в этих двух ипостасях. Вселенная и согласие, космос и не-война, мироздание и отсутствие враждебности, жизнь и покой – такого рода предельные, трансцендентные категории суждений о жизни соседствуют, по существу, с моральными значениями, описывающими бытие как идеальное равновесие, как гармонию, как отсутствие войны.

Это соединение в картине мира, то есть в установочном миросозерцании, какое становится архетипом для данного характера мышления и ментальности, присущих человеку русской культуры, предельно абстрактных представлений об устройстве бытия и – конкретизированных, имеющих в какой-то степени приземленное материальное воплощение. Именно это мы видим на примере концепта м и р, что говорит нам о том, в чем и как различаются картины мира, типы сознания, ментальности в западной и русской культурах (цивилизациях).

Возвращаясь к начальному тезису данной главки, что и как первенствует в соотношении картины мира и культуры, представляется, что вышеизложенное достаточно ярко показывает, что картина мира является исходным фактором, а уж далее культура вырастает и развивается на этом базисе. Причем с какого-то момента это – взаимообменный процесс, когда элементы созданной культуры начинают корректировать и усложнять картину мира, привносят в нее дополнительные обертоны и смыслы, какие ранее в ней не наличествовали.

Номинальная, исходная картина мира во многом близка у разных народов, проживающих в схожем ландшафте, знакомых почти с одинаковым природным и животным мирами, проходящих через схожие этапы своего развития в общественном и экономическом смыслах. В этом отношении европейские этносы, за малым исключением, похожи и близки друг другу, невзирая на то, что жизнь народов на морских побережьях, в горных местностях, в долинах и на широких просторах, долинах рек, разумеется, в чем-то существенном и от лична.

Вот и русский этнос, вплоть до XI века, был чрезвычайно близок и похож в своей жизнедеятельности, в производстве каких-то духовных и художественных ценностей на другие европейские народы. XII век, вообще, стал периодом расцвета Киевской Руси. Это гомогенное в определенной степени развитие Древней Руси было нарушено, к сожалению, вторжением татаро-монголов и появлением внешнего управления, какое никак не способствовало свободному и ускоренному развитию русских княжеств всех вместе и каждого по отдельности. Но уже и тогда существовали отличия, какие влияли на углубление противоположности картин мира на разных берегах европейского континента.

Во-первых, христианство, какое осваивала Древняя Русь, было принято в восточном, православном варианте. Но что было при этом еще важнее, реальным посредником между Богом и православным христианином была не латынь, то есть специальный и незнакомый простому люду язык, как на Западе, а церковнославянский, крайне близкий к живому старорусскому языку первых веков укоренения христианства на Руси.

Во-вторых, на Руси в течение долгого времени не происходило, выражаясь современно, стратификации общества, в котором можно было бы четко выделить слои (страты) крестьян, воинов, священнослужителей, ремесленников, торговцев. Такого рода дифференциация к этому времени уже прошла на Западе, и целые территории стали представлять из себя центры развития какого-то ремесла, торговли, производства каких-то конкретных продуктов. Подчас это приводило к удивительным явлениям Венецианской, Генуэзской республик и других образований такого рода. Для защиты интересов населения этих земель и территорий привлекались военные наемники из разных стран. Такого не было на Руси.

На Руси «низовой» народ представлял из себя некую целостность, где крестьянин легко становился воином, если его князю, а стало быть, и ему, угрожала опасность. Он мог легко превратиться в ремесленника, а то и торговца. Эта близость между князем и крестьянином, барином и мужиком сохранилась в России в виде сильнейшей ментальной традиции и отмечалась всеми нашими гениями – от Пушкина до Толстого и Достоевского. Именно она легла в основу особого единения всего народа в критические для его существования моменты – смута XVII века, войны, в которых речь шла о независимости и дальнейшей жизни страны, – с Наполеоном, Великая Отечественная.

Даже само феодальное закрепощение крестьян, через которое проходили все европейские государства (невзирая на их разнообразие и многочисленность в пределах средневековой Европы), на Руси проходило определенными волнами, да и то не для всех, а только для определенной части крестьян, в то время как на Севере на Юге России крестьяне не находились под крепостной зависимостью. К тому же, вплоть до середины XVII века (до появления Судебного уложения в 1649 году) русский мужик легко переходил от одного барина к другому. Стоит задаться вопросом тем знатокам русской истории, которые говорят о страшных бедствиях крепостничества в России, – а каким образом Михаил Ломоносов пришел в Петербург, а затем учился в Германии, ведь по их логике все, без исключения, русские крестьяне были крепостными. Но это не так. По статистике, к середине XIX века, когда крепостное право было отменено, под крепостью находилось не более трети русских крестьян. Согласитесь, что это не критическое количество людей для многомиллионной России и вовсе не оно определяло ментальные свойства целого народа.

Однако вернемся к вопросу о закреплении в картине мира русского человека тех особенностей своего проживания и специфике отношения с властями, с государством, с угрозами разного рода, с церковью, какие были заметно непохожи на западноевропейские. Здесь же заметим, что мы не раз, под разными углами зрения, описывали в своей работе как негативное, так и положительное значение отрыва России (Древней Руси) и самого русского человека от тех глобальных процессов развития цивилизации, какие шли на Западе через Возрождение, Реформацию и Просвещение. Разговор о разных картинах мира вполне себе помещается в парадигму этого онтологического противолежания друг другу русского и западного типов цивилизаций.

Россия через подобные этапы (от Возрождения до Просвещения) своего внутреннего развития прошла, но особым путем, что отчетливо видно на примере развития русской культуры в самом широком ее понимании.

* * *

В отличие от той стратификации общества, о которой сказано выше, Россия создала внутри собственного социального организма (что, кстати, потом легко переходило в качестве установочной модели и воспринималось окружающими русских народами) определенного рода монаду, уменьшенную в размерах модель «большого» мира – общину. Это одно из самых загадочных, но одновременно ключевых понятий русской жизни, отразившихся также и в ментальности.

Это сложное образование включает в себя несколько пластов не только ментального содержания, о котором мы уже упомянули, но также социально-организующего, имеющего явно выраженный экономический аспект (явление русской «общины» в деревне), психологического, придающего поведенческую однородность объединениям русских людей, и – не побоимся сказать – в иные исторические моменты предстающего как государственно-образующий элемент.

Западная модель все более усиливающейся субъективации жизни (за последние 700–800 лет развития западной цивилизации, приведшей к современному состоянию Запада) во всех ее проявлениях совершенно не прижилась в России. Русские были изначально ориентированы на иные, коллективно-обобщенные формы описания и оценивания реальности, и прежде всего – социальной. Та самая община, какая лежала в основе жизни подавляющей части русского народа, определяла не только экономический характер взаимодействия людей, но все сопутствующие аспекты этого процесса – психологию, моральные принципы, нравственные ценности.

Достаточно обратиться к некоторым примерам из русской идиоматики – к примеру, к широко распространенным в обиходе выражениям: «на миру и смерть красна», «решать всем миром», «одним миром мазаны» и т. п., чтобы увидеть разительное отличие от принципов индивидуального героизма, какой культивировался в западной культуре (прометейство, «фаустовский человек») и какой стал основой западной цивилизации. Здесь же, у русских, работает совершенно другой механизм. Он, прежде всего, возводит понятное и ясное для любого человека русской культуры представление об общинной организации жизни до концепции и структуры также ясно понимаемого м и к р о к о с м а. То есть в рамках выстраивания этой парадигмы совершенно очевидна взаимосвязь между конкретностью антропологически обобществленного (в их сознании) сообщества людей как некой нормы (почти единственной, так как другая была неизвестна) и метафизичностью ее отношения с самим мироустройством (мирозданием). Такого рода механизм сведения простого к предельно сложному, хотя бы и неразвернутому в виде каких-то рефлексий и самообъяснений, лег в основу характера мышления русских, определил качество их образной системы, воплотившейся в богатой и необычной, прежде всего с западной точки зрения, вербальной культуре, наконец, именно таким образом происходит оценка и необходимая, по ситуации, перекодировка отношения к действительности.

Эта матрица русского ума, который т а к глубоко угнездился в основании русского взгляда на действительность, что, во-первых, его с ни чем другим не спутаешь, а во-вторых, он открывает перед человеком так мыслящим и так видящим свою картину мира совершенно особые горизонты.

Концепт мира в русской культуре превышает свои нормальные объемы и становится ключевым элементом мировоззрения практически всех русских людей, с естественной, понятное дело, разбивкой по сложности своего понимания такого отношения к жизни. Вот почему так гениально точно Л.Толстой сводит воедино Платона Каратаева и Пьера Безухова, когда тот достигает платоновского уровня прозрения и понимания своего единства с народным (истинно русским) взглядом на бытие, – и они растворяются в этой идентичности («шар людей», приснившийся Пьеру), сливаясь друг с другом в одинаковом отношении к жизни, независимо от степени образованности и разной душевной организации. Для ее (действительности, реальности, жизни) объяснения русскому субъекту не требуется какой-либо особой философской доктрины или другого специального учения, которые возведут его на высокую ступень интеллектуализированного отношения к реальности и придадут необходимую стройность и персональную глубину в ее понимании: это оказывается, по сути, и не ненужным, избыточно сложным. Сама тайна понимания жизни кроется во всеобщем (общинно-родовом) опыте, наличествующем в ментальности каждого человека, необходимо только открыть ему свое сердце, понимать свое родство и близость к другим, близким и родным тебе людям.

«Умереть на миру», значит, что-то важное «решить всем миром» – это не означает простого перевода в номинальное понимание того, что все предполагаемое необходимо сделать рядом с другими людьми, у них на виду. Этот момент также включен в «пучок» сопутствующих коннотаций слова мир, но это и значительно более важное действие и имеет существенно более глубокий смысл, чем кажется вначале. Это не соотношение предиката и существительного, действия и сущности, но априорная ментально-когнитивная установка на то, что «смерть на виду» важна не только для тебя, а для всего мира; здесь – смерть (твоя личная, индивидуальная смерть) получает свое оправдание и психологическое подкрепление для тебя ее важностью для всех. Крайнее экзистенциальное событие для т в о е г о мира, который вот он – конкретен и понятен, становится одновременно таким же событием для всех, и ты, тем самым, включен в громадный мир всего твоего народа, твоей культуры, твоей родины.

Такая универсальная и глобальная матрица поведения и сознания русского человека и порождает эффект крайнего, непонятного для других культур и цивилизаций самопожертвования, героизма и «забывания себя» в процессах защиты своей земли, своего отчества.

Такова же и другая идиома, о какой мы упомянули выше, – «решать всем миром», говорящая о том, что при всей существенности предлагаемых к решению вопросов (в рамках русской ментальности), окончательно они могут быть решены с опорой на всеобщее отношение к ним, «все-мирное» в том самом как бы узком, но крайне расширенном смысле, какой дальше, в процессе развития его объяснительной функции переходит на уровень предельного обобщения и глобального суждения.

Это замечательно глубоко понимали русские гении – Пушкин, Толстой и Достоевский. Как раз Достоевский и обнаружил в Пушкине его «всечеловечность», понимаемую как главную национальную – русскую – черту его таланта. Нет ничего примитивнее, чем трактовать это как некую вненациональную безличность, для которой как бы свое не важно, но важно – всеобщее. Но здесь как раз другое – свое, национально-отличное, уже содержит в себе всеобщее, несет в своем содержании серьезную конститутивную часть русского мировоззрения самого широкого плана.

То же и с Толстым, какой гениально точно назвал главное свое произведение: «Война и мир». При этом хорошо известно, что в ряде прижизненных изданий романа заглавие писалось таким образом – «Война и мiръ», так как оно открывает в своем со– и противопоставлении не просто описание военных событий (войну) во время наполеоновского нашествия на Россию и последовавшей после этого победы русского государства над европейским диктатором того времени, – мир, прекращение ужасов войны в виде ранений, смертей, разрушения хозяйств и всего уклада жизни, хотя это один из главных смыслов романа. Но одновременно воссоздавалась оппозиция других смыслов – разрушения и разного рода преступлений (война) и самой сути жизни – рождения детей, возвращение общества (семей, родственников, всего народа – от царя и аристократии до крестьян) к нормам жизни, к ее мирной устойчивости, затягиванию зияний и ран в обществе, уменьшению деструкции и хаоса, привнесенных войной (мiръ).

Просто «мир» конечен и непрочен, и человек (общество, народ) готовы к тому, что когда-то закончится перемирие и будет новая война, новые потери человеческих жизней и страдания значительной части народа. Но «мiръ» – бесконечен, он полон неизбывной силы, он не может прекратить быть, его гармонизация есть цель, есть внутренний идеал всякого нормального человека и здорового общества. Русская ментальность выросла и определилась во всех своих вариациях и отличиях – от древнего своего периода вплоть до XX века именно на базе такого понимания целостного, неразложимого бытия как м i р а.

Ментальный мир русской культуры, а соответственно, и каждого человека, с нею связанного, балансирует подобным образом: на грани конкретного, мало индивидуализированного взгляда на действительность и предельно отвлеченного, трансцендентного по сути мировидения и миропонимания, выводящих внутреннюю, духовную жизнь русского человека к самым высотам онтологических обобщений. Это – специфический процесс, он почти никогда, кроме случаев, какие отчетливо видны в русской истории и культуре, не выносится в качестве отдельного предмета для исследования национальным сознанием, – от этого, повторим еще раз, так слаба философская и рефлексирующая традиция в русской ментальности и культуре. Но такого рода дихотомия и совокупность разнообразных значений данного понятия (мiръ) вошла в ментальный опыт, как культуры, так и отдельных людей. Он, такого рода опыт, подается для каждого отдельного индивида как уже подготовленный поколениями русских людей «продукт», готовый «к употреблению»: бери его и пользуйся.

Совершенно необъяснимым с точки западной эпистемологии выглядит выражение «мазаны одним миром». Оно как бы и лишено логического смысла – нельзя кого-либо или что-либо мазать миром (причем, в обоих коннотациях этого слова, о которых шла речь чуть выше). Конкретно-вещественное слово, глагол – мазать прилагается в своем потенциальном действии к абстрактной, универсальной лексеме с чрезвычайно сложным содержанием в плане традиции русского языка, культуры и ментальности.

Ведь та самая конкретная смысловая реальность говорит нам о том, что речь идет о людях «единого корня», православной веры, так как все они «помазаны» миро, освященным церковным маслом, благоухающим и терпким. То есть – сказать так, значит объяснить, что мы принадлежим к единоверцам, к православным, стало быть, этим мы отличны от других людей, другой веры и другой культуры. Это – наш мир.

Каков же возникающий новый смысл такого выражения? Он чудесным и странным образом объединяет сразу несколько коннотаций – от религиозной до психологически-ментальной, в которую помещается и Толстой со своим Платоном Каратаевым, и Пьер Безухов, и игра самого русского языка для сознания русского человека[38]. Он также имеет тот всечеловеческий универсальный оттенок, о каком мы уже рассуждали: все люди одинаковы в своей человеческой – истинной – сути, никто из них не обладает какими-либо фиксированными (кем-то) индивидуальными преимуществами и правами на особые отношения с жизнью. Опять-таки в такого рода ментальной формуле снимается ложная субъективная односторонность, и права первенства отдаются тем самым объективным сущностям, какие главнее всего и всех – самой жизни, бытию, их таинственной силе все увязать воедино, придать всему происходящему на земле некий смысл и – даже – определить войне ее подлинное место: на задворках настоящего человеческого существования.

[338–350]

8.1. Картина мира и некоторые характеристики русского мышления

В качестве известной аналогии (почти образа) можно заметить, что для западной культуры – это выражение картина мира не совсем адекватна. Учитывая характер субъективизации общественной жизни так, как она шла на протяжении последних 800 лет, в то время когда на просторах исторической России формировался иной, коллективно-общинный тип мировидения, можно сказать, что вместо «картины миры» на Западе существует «время мира», так как главное отношение с реальностью у субъекта в его выделенности и отставленности от других связей с иными аспектами бытия в онтологическом смысле, не нуждается в пространственном субстрате оценки действительности. Россия же, в которой, как сказал поэт, «пространство спит, влюбленное в пространство», возникли другие отношения между человеком и объективными категориями бытия.

Это обстоятельство во многом учитывается в словарной статье Ю. Степанова «Мир» его содержательной работы «Словарь русской культуры» (3-е изд. М., 2003). Из его наблюдений над бытованием самого понятия «мир» (мiръ) в русском языке обращает на себя внимание то, в котором мыслимый вначале мир как «пространство», какое окружает человека, во многих случаях в древнерусских летописях изъясняется в духе перевода с древнегреческого – как «космос», видимая Вселенная. Приведем утверждения ученого на этот счет, чтобы сделать вместе с тем некоторые уточнения. Он пишет: «Таким образом, в XI в. в концепте и слове миръ еще довольно тесно соединены три в последующем далеко разошедшихся семантических компонента: 1) место, притом, собственно, не всякое место, а место на земле, вокруг нас; 2) покой, согласие; 3) жизнь»[39].

Как раз в русской культуре, что отражено в семантической природе русского языка, какая позволяет нам и сейчас чувствовать и понимать как архаически-приземленные значения этого слова (мир как обжитое пространство вокруг человека данного этноса), так и обобщенно-концептуальные его коннотации (мир как н а ш космос, наше высокое пространство, в котором осуществляется наша жизнь), – не наблюдается, по сути никакого противоречия – ни понятийного, ни логического. Но и в общей системе концептов и логических констант русской культуры в целом этих контрадикций также не наблюдается. Как мы написали выше, вне такого продолжающего жить в языке и культуре единства этих понятий, входящего в круг ментального (и когнитивного) мира русского человека, невозможны были бы рассуждения ни Толстого, ни Достоевского. А главное – невозможно было бы адекватное восприятие и отношение к ним современного читателя, какому не надо ломать голову и думать, что же автор «Войны и мира» имел в виду, употребляя те или иные слова, вроде – «мiра». Даже при отсутствии разветвленной системы ассоциаций, связанной с нехваткой каких-то культурных контекстов, исходную внутреннюю форму данной лексемы (конкретного и абстрактного понятия) легко воспринимает каждый человек, для которого русский язык является родным или он определяет свою идентичность посредством русской культуры.

Этот пример имеет также выразительную значимость для понимания эпистемологического своеобразия русского языка, лежащего в основе не только природы русского мышления, но и в самой сути тех микромоделей (эпистем) описания и понимания действительности, какие присущи системе русского языка (сознания русского человека). Это та самая особенность русского отвлеченного мышления, о какой на конкретных примерах мы рассуждаем во втором томе основного труда, посвященном анализу творчества гениев русской культуры – Пушкина, Толстого и Достоевского, куда и отсылаем любопытного читателя.

Оно, это мышление, не нашло себя в создании отдельных систем философского, абстрактного знания и осталось в общей парадигме философского знания Европы как не совсем научная, не совсем привычная философия человека и бытия. Сам русский язык уже сгенерировал в содержании многих и многих своих лексем эту уникальную двойственность – соединение конкретно-вещественного и отвлеченно-идеального. При всякой необходимости язык сам предлагал человеку, находящему в границах данной языковой эпистемологической системы, пользоваться то одним, то другим набором коннотаций, какие одновременно живут в одном и том же словесном комплексе.

Таким образом, ментальный концепт мира особо важен для русского мышления, для понимания его отношения к бытию в самом широком смысле этого слова, о чем мы подробно рассуждали на предыдущих страницах. Понятное дело, что на самых глубинах индоевропейского праязыка мы найдем некие архетипические представления, воплощенные в схожие по звучанию и по семантике слова (как это обнаруживается в близости лексемы мир в романо-германских языках со славянскими их аналогами, что замечательно, на обилии языковых примеров, показал в своей работе Ю. Степанов), но нас интересует состояние этих семантических комплексов в русской культуре в тот момент, когда они начинали переходить в устойчивые структуры самого языка и формировать ментальные поля людей – носителей русского языка.

Экзистенциал и символ понятия мир (м i р) в этом языке, являясь синонимом космоса, вселенной, порядка, защищенности, покоя, известной устойчивости жизни, противостоял хаосу, распаду, смерти, самой жизни. В силу этих обстоятельств он приобретает особое звучание в концепте картины мира, свойственной русской культуре, вбирая в себя максимально широкие и наиболее общие представления о гармонии бытия, о необходимости ее защиты от энтропии, от диссоциации.

В любой картине мира чрезвычайно важным элементом является ее центр, вокруг которого, собственно, и организовывается данная модель реальности. Внешне, по первому приближению, кажется, что этим центром должен быть человек. Его позиция, точка зрения, его расположение в пространстве этой картины являются как бы самоочевидными, безусловными. И это справедливо для поздних этапов развития человеческой цивилизации, причем преимущественно в ее западном варианте. Но так было не всегда. Этим центром могли быть некие магические ритуалы, культы, часто культы мертвых, ушедших из жизни людей, интересы рода, племени или иное явление, представляющее собой необходимую скрепу примитивного человеческого сообщества, скажем – эпоха матриархата.

Появление христианства, какое впервые в человеческой истории определило приоритеты человеческой индивидуальности и ее значимости для реализации содержания идей о спасении человеческой души и ее бессмертии, в центр этой картины мира ставило фигуру Бога-сына, Христа, и человек помещал себя в пространство этой осененной божественным провидением картины мира всего лишь в качестве предлога и почвы для воплощения смысла христианской религии, то есть ни в коем случае не в центр.

Это совмещение человека и центра устоявшейся картины мира происходит исторически недавно, с периода Возрождения и начальных шагов новой экономической формации (начал цивилизации), какая получит имя капитализма как новой базы развития человеческого общества. Место человека стало основным и центральным, незаменимым никаким другим явлением объективной жизнедеятельности человека.

В рамках русской традиции и развития той формы существования, какая в итоге приобрело системную целостность в качестве русской цивилизации, человек никогда и не претендовал на центральное положение в инвариантах воспроизведения реальности в формах идеальной деятельности, в том числе в культуре. Этим претендентом на центростремительное свое состояние были иные формы жизнесуществования этноса – некое единство как совокупность людей, объединенных по принципу горизонтальных родовых связей.

У такой картины мира, по существу, не было границ: они постоянно расширялись с расширением как самого пространства, какое осваивалось данным народом, так и с увеличением его количественного состава. Этим фактором объясняется свободное примыкание и дальнейшее включение в состав основного этноса других народов и народностей, какие придавали основной нации характер полиэтничности и увеличивали ее устойчивость и выживаемость. Кстати, именно поэтому демографический фактор всегда был крайне существенен для России (Руси), и существует известный минимальный предел, после которого может произойти разрушение данного единства, сложившегося на территории исторической России в течение веков и имеющего органический, не антагонистический характер.

8.2. Разность картин мира в западной и русской культурах

Русские в большей степени, чем другие народы Европы – из больших и историеобразующих, если можно так сказать, – связаны ментальной пуповиной с громадным объемом мифологических представлений и первоначальных слепков реальности. В той неопределенности, нерациональности русских как некой ментальной общности присутствует та правда настоящей действительности, какая улавливается в данный конкретный момент и никогда не требует своего подтверждения логическим способом. Онтичный (от слова онтологический) и эмоциональный способ привязанности русских людей к жизни является и их недостатком в социальной и исторической жизни и громадным преимуществом в других случаях.

Картины мира у каждого народа эволюционируют и сменяют друг друга как кадры на киноленте их национальной истории, – каждая из них может передать и отразить конкретное представление о действительности, но истина национальной идентичности возникает только от движения, от перемещения от одной картины мира к другой. Этот отпечаток реальности, какой и может быть условно поименован той самой картиной (картинкой) мира, в которой фиксируется некое обобщенное понимание соотношения человека с окружающей его средой – природной и социальной, с явлениями культуры, с изменяющимися предметами быта, с постоянно меняющейся моралью бытового поведения и внутренних принципов, – необходим для отметок человека (и человечества в виде отдельных народов и культур) на древе его возрастания, эволюции.

Они разные и подчас весьма: человек эпохи Возрождения западноевропейской культуры сильно отличается от человека периода первой мировой войны, представляя, тем не менее, некую схожую структуру. Это не пирамида – сложение разных картинок мира в ту единую и окончательную картину мира в данный (высший) момент развития этноса (народа) по принципу добавления или усложнения. Напротив, от прежних архаических картин мира может совсем уж ничего не остается в визионерстве современного человека, врастающего в цифровую эпоху XXI века, но ее смысл содержится в непрерывности и законах смены этих картин, которые опираются одна на другую, да так, что никакую нельзя вынуть из этой воображаемой пирамиды, чтобы она не рассыпалась при этом на отдельные куски.

В этой зафиксированной смене картин мира вырастает и определяется феномен национальной картины мира, которая начинает своей феноменальностью охватывать максимально большое количество людей, принадлежащих к данной культуре, независимо от своего происхождения, образования, профессии и особенностей психологии. Скрепляющим элементом для этой вертикали становится неисчезающее вещество ментальности, гнездящееся в эпистемологии данного языка, образной системе, способе мышления вообще, поведении, в предпочтении одних моральных категорий другим – во всей той магме ментальности, какая расходится по всем уровням создаваемой картины и соединяет ее как в горизонтальном срезе, здесь и сейчас, так и вертикально, по исторической шкале развития.

Так что старик Шпенглер, рассуждая о магическом человеке, который в противоположность фаустовскому человеку Запада укоренился где-то на просторах Востока и прежде всего в России, был прав, отметив магически-мифологическую основу сознания и психологии человека культуры анти-Запада, в нашем случае – России. Борьба между ними протекает не только по разности и противоположности усилий, направленных на создание отличных друг от друга картин мира, но и сам человек, помещенный в какую-нибудь из них, в одном и другом случае выглядит совершенно по-разному. Та картина мира, какую создал для себя человека Запада, помещает именно его, фаустовского человека, в центр данной картины, все остальное есть производное от этого, и все измерения пространства, соотношение сопутствующих сущностей, предметов, идеалов определяется и оценивается, исходя из данного центрального его положения.

В картине мира, создаваемой (с гораздо меньшей вариативностью, заметим, чем в западной модели) в рамках русской культуры, – человекоцентричность отсутствует напрочь, она в принципе не допускается как доминантная или могущая быть принятой в качестве основы данной модели действительности. Сам человек в русской картине мира в определенном смысле растворен по всем ее уровням и воплощен в значительное число ее элементов и составных частей. Эта картина мира носит протеичный (полицентричный) характер, а не антропоцентричный. В ее центр помещаются совершенно другие смыслы и содержание, чем в западном варианте. Нет, человек никуда не исчезает в принципе, и антропность как таковая присутствует в русской картине мира, но вместо субъективности и ярко выраженной индивидуальности человека на первое место помещаются свойства и ценности, присущие человеку, основные ментальные качества его сознания, психологии, образ мысли, существующие как бы помимо самого человека. Это создает совершенно иную картину мира – в ней нет изначального демиурга, самого человека, какой и руководит смыслами и категориями структуры этой картины мира по своему хотению и в соответствии с известным интеллектуализированным представлением, как это должно быть устроено. В русской «картинке» человек не отчуждает себя от иных жизненных сущностей и ценностей, как это происходит в западной картине мира, но примирительно растворяет себя в них, идентифицирует себя не с собственной «самостью», но с миром как таковым, какой для него, русского субъекта, в гораздо большей степени объективирован и независим от человека, чем на «полотне» западного индивида. Он-то, этот западный субъект, уверен в своем праве преобразовать данную ему панораму действительности со своими априорно осознанными и логическими выверенными представлениями и планами, но не следуя за самой «живой жизнью».

Наложенные друг на друга эти картины мира совпадают только в частностях, таких как единство времени и пространства, историческая эпоха, зависимость человека от природной среды в широком смысле слова, в то время как основная матрица их устройства принципиально отличается одна от другой.

[338–364]

9. Ментальный мир человека русской культуры

Ментальная глубина русской цивилизации. Ментальное ядро русской культуры. Концепт русской ментальности: «ядро и протоплазма». Феномен русского мышления. Ментальность и тип сознания в русской культуре: формообразующая роль литературы.

Загадка русской ментальности прячется в трех основных вещах – природном мире русского человека (бесконечное пространство, его безбрежность и безграничность), религиозных воззрениях восточного христианства в его русском, православном, варианте и языке, какой соединяет в себе удивительным образом предметность и отвлеченность, мысль и эмоцию. Именно здесь необходимо искать истоки расхождения, разомкнутости русской и западной культур, устремленных, по сути, в разные стороны осознания, мыслительно-чувственного опредмечивания реальности. Но и этого мало, инструменты для произведения этих гносеологических акций также оказались чуть не противоположно различными. Единственной аналогией, какая в этом отношении может работать, это параллель русского языка с древнегреческим, и вообще, вся эпистемологическая система одного и другого языков крайне близки друг другу онтологически, беспримесно, несмотря на разницу конкретного содержания культурных концептов, какие выразились в них.

[123]

9.1. Ментальная глубина русской цивилизации

Работая над этой книгой, автор понимал, что сложности в определении того, что же такое ментальность русского человека, является для ее носителей не меньшей загадкой, чем для постороннего наблюдателя. Сама Россия содержит в себе громадное количество проявлений так называемого национального характера и психологии. Мы знаем, что курянин отличается от жителя Смоленщины, сибиряк от донского казака, живущие на берегах Волги от новгородца, татарин от башкира – перечень может занять несколько страниц. В состав факторов, влияющих на ментальность, в отличие региональной составляющей, может попасть проживание вблизи Байкала, на берегу рек Волги, Дона, Амура, в громадной Сибири. При всем ее невозможном для понимания и охвата пространстве, она едина, порождает людей особой душевной организации, (какие, кстати, неохотно соглашаются с тем, что они похожи на остальных русских). Сама Сибирь представляет собой целый мир с разнообразными разделениями людей, живущих в тайге и по берегам Оби и Енисея, на юге и севере этого огромного азиатского материка внутри России. А Урал, а донские степи, озера Карелии, неяркие красоты среднерусской возвышенности! Не будем даже и пытаться дать какую-то классификацию этого поразительного разнообразия и ментального богатства всех народов и народностей большой России, какие давно стали частью российского суперэтноса.

Но совершенно очевидно для объективного исследователя, что все они, эти люди, представляя малые и большие этносы, проживающие в России, обладают существенной общей частью психологии, они близки и понятны друг другу в поведенческих стереотипах, в неком образе мысли, в отношении ко многим ценностям жизни, какие для них все равно никак не аннигилировались, невзирая на попытки сегодняшнего мира убрать в сторону национально-культурные и ментальные черты разных народов, – они считают себя и являются русскими с точки зрения сформировавшейся большой цивилизации по имени Россия.

Это сопровождается еще одной, по-настоящему экзистенциальной проблемой. Судьба русских как народа, создавшего свою собственную, оригинальную цивилизацию, играющего значительную роль во всемирном смысле, неотъемлемо связана с конкретными обстоятельствами исторического развития, какой поражает воображение своим умением переживать трагические, подчас критические ситуации своего существования на самой грани уничтожения, прекращения своей деятельности как этноса.

Начиная от сопротивления нашествиям разнообразных врагов то с северных территорий, то с восточных, то с Юга, Россия привыкла находиться в ситуации постоянной готовности к отпору, к борьбе за собственное выживание, за сохранение своей веры, какой-никакой, но своей оригинальной устной и письменной культуры, за спасение себя как этноса. Можно заметить, что и западная цивилизация в универсальном понимании, осуществляясь на территории Западной и Центральной Европы, также проходила через целую череду взаимных войн, борьбы за господство на континенте; тридцатилетняя и столетние войны – это факт исторической биографии Европы. Но, вместе с тем, по сравнению с восточной цивилизацией, с Россией, у нее существует разительное отличие – почти вся материальная часть культуры и цивилизационных образований Европы (за малым исключением) оставалась в этих войнах нетронутой (или почти нетронутой) и создавала очередной культурный слой, укрепляющий ее фундамент.

Каменная, замощенная дорогами Европа, рано появившиеся университеты, развитие торговли, ремесленничества, науки, технологические новшества, повышавшие производительность труда, – все эти явления культуры, сосредоточенные на небольшом, по сравнению с Россией, пространстве и создавали ту естественную цивилизационную среду, какая легла в основу существования Запада как такового, как ведущего цивилизационного образования за последнюю тысячу лет. И, вероятно, стала наиболее успешной цивилизацией в истории человечества. Как же с этим могла сравниться Россия, какая обладала невиданными пространствами своего размещения на евроазиатской платформе, что препятствовало развитию нормальных торговых отношений, взаимосвязи между людьми, находясь под постоянным внешним давлением? И, если Россия создавала ощущение единства для всех, кто ее населял, то, скорее, на каком-то ином, нематериальном уровне понимания бытия.

Известное выражение Николая I, что пространство – это «проклятие» России, имело под собой реальное содержание[40]. Оно воплощалось не только в затрудненности контактов между частями русского государства, но и в том, что некие региональные интересы у тех или иных правителей княжеств, земель брали вверх над общерусскими, что привело, к примеру, к дольшему нахождению под татаро-монгольским игом, замедленной реакцией на литовско-польское нашествие в начале XVII века. К тому же культурный слой, создаваемый на громадном пространстве, покрытом, в основном лесами, часто приводил к тому, что любое столкновение с врагом, война приводили почти к полному уничтожению в пожарах городов и селений и необходимости воссоздании утраченных жилищ, других бытовых и культурных ценностей заново.

Вероятно, это одна из самых устойчивых констант русской ментальности – ожидание неизбежного разрушения в военных и иных насильственных по характеру столкновениях всего прежнего уклада жизни – от дома до потери самой возможности хозяйственной деятельности на земле. Вместе с тем, в эту константу входит потребность – в к а ж д о м поколении – все это восстановить сызнова, как бы с чистого листа. Думается, немного найдется в истории современной Европы народов, какие так свыклись бы с тем, что стереотипом жизни и поведения становится война и послевоенное возвращение к нормальному существованию. Но именно эта ментальная черта и стала основой выживаемости русского народа и его устойчивого, невероятного по упорству и силе сопротивления самым драматическим обстоятельствам в исторических перипетиях, даже в тех случаях, когда собственное государство вдруг начинает применять какие-то насильственные меры против него самого (Иван Грозный, Петр в определенных своих действиях, Сталин).

Мы бы обозначили эту черту русского человека, как его ментальную глубину, как некую единицу цивилизационного развития в пределах русской ойкумены. Она не сводится к внешним привычкам и особенностям поведения людей, но к переживанию (проживанию) жизни через постоянную готовность к сопротивлению и отпору врагу (в самой ситуации войны и преодолении последующей разрухи).

Эта ментальная глубина, по существу, подкреплялась всего лишь двумя факторами, которых мы касались несколько выше, – это несменяемая и немодернизируемая православная доктрина, какая давала чувство единения, близости и родства всем людям, находящимся в пределах этого типа веры, а также сам язык, внутренне организовавший духовное пространство народа через богатый набор жанров и содержание устного поэтического творчества, через развитие языка в особой онтологической ипостаси – быть почти единственным и исключительно точным способом воспроизведения и объяснения действительности.

Выделение такой единицы, как ментальная глубина, указывает, в том числе, и на ее отличие от понятий интеллектуальной рефлексии, развитой рациональной эпистемологии и т. п. В ментальности русского человека чрезвычайно силен этот нерасчленяемый на детали и частности целостный комплекс восприятия и отношения к бытию. Можно сказать, что именно онтологически русская ментальность никогда не сомневалась в истинности наблюдаемого мира и тем более в истинности его восприятия человеком и точности описания данным ему русским языком.

В таком подходе к жизни много непроясненностей именно что интеллектуального и логического толка; но они, эти «туманности» и темные места в русской гносеологии, были по-своему объяснены теми «мыслителями» древней Руси, какие пытались уже тогда понять своеобразие и отличие себя от других людей («немцев», то есть – немых), что приводило к явлению апофатизма, который прямо заявляет о ненужности для человека русской мысли усложненного и подробного описания (и отношения) действительности. Эта нерефлексивность русской мысли стала в какой-то степени и ее «ахиллесовой пятой» и, как ни парадоксально, потенциалом ее движения по совершенно иным путям. Даже неусложненная мысль, развивавшаяся с опорой на привычные формулы, с одной стороны, церковного канона и евангельского слова, а с другой, опиравшаяся на более свободные формы фольклорного творчества, вместе взятые, давали этому типу сознания целостный, хотя и не криптографический, требующий интеллектуальной расшифровки, слепок реальности, понимаемой прежде всего как отражение «Божьего мира». В нем, этом сознании, не было логических загадок и парадоксов Паскаля и Монтеня, Спинозы и Декарта, но оно обладало не меньшей жизненностью и правдоподобием, нежели изощренность уже открытых, обнаруженных логических формул и непреклонного хода мысли западной культуры. Культуры, решившей однажды доказать что-то крайне важное для человека и его экзистенции и сделать это в безупречных логических дефинициях, в то время, как ее восточному собрату в пределах Древней Руси многое и так было понятно.

Это сравнение и сопоставление вовсе не по принципу, что победитель может быть только один – движение к истине совершалось разными тропами и дорогами, какие часто казались уводящими далеко в сторону от вожделенной цели, но проходило время и обнаруживалось, что все эти мудрецы и искатели, философы и пророки оказывались у истины на одинаковом расстоянии вытянутой руки.

* * *

Очевидным фактом для историков и культурологов является приблизительное равенство в развитии Древней (Киевской) Руси и Европы в до-возрожденческий период. Можно сказать, что исходные предпосылки дальнейшего движения вперед в цивилизационном и культурном смысле были приблизительно одинаковы к XII веку. И любопытно было бы реконструировать обратным образом возможное развитие Руси по примеру более-менее похожих друг на друга (при всех тех важных и принципиальных отличиях ландшафтного, географического, религиозного и антропологического моментов) ведущих стран Западной (или Центральной) Европы. Однако развитие России (Руси) было оборвано беспощадным нашествием татаро-монголов. Именно с этого момента начинается формирование той ментальной матрицы, о которой мы говорили чуть выше – неустойчивость материального и культурного развития, так как оно постоянно подвергается разрушительному воздействию со стороны.

Да, Л. Н. Гумилев прав, и мы разделяем эту его позицию, что иго не повлияло на становые характеристики русского этноса и его культуры – религиозные представления и язык. Так что цивилизационное ядро, потенциально способное к дальнейшему развитию, осталось незатронутым. Зато все остальное подвергалось самому решительному искажению. В определенной степени это было ключевое событие в истории древней Руси, которое предопределило конкретные формы и исторического развития этноса, и его государственного устройства в дальнейшем, а также формирование базисных параметров культуры и ментальности самого человека.

Волны разрушения и уничтожения, прежде всего, материальной среды повседневного существования, какие накатывались с большей или меньшей регулярностью на русские земли со стороны поработителей, приводили к уничтожению представлений о возможном будущем развитии, как этноса, так и отдельного человека. Поэтому недоверие русского человека ко всякого рода модернизационным проектам (выражаясь современно), изменению жизни в ее позитивном ключе, начинается с этого периода. Они и предопределили то отставание России от цивилизации западного типа, какое потом приходилось преодолевать напряжением всех сил народа.

Это связано и с особым отношением, ориентацией ментальности русских людей на ту совокупность событий (в основном бывших в прошлом), которая являет собой относительный гомеостазис и покой. Это устойчивое восприятие прошлого (всегда и во все исторические периоды) как наилучшего времени существования и человека и государства – есть известного рода препон, какой не способствует проектированию будущего или же ярко выраженному стремлению к нему приблизиться[41].

От этого ключевой вопрос дальнейшего развития России – какова должна быть модель модернизационного ее движения вперед, не отменяя базовых элементов культуры, матриц ментальности человека и поведенческих стереотипов, но используя их как известного рода толчок и импульс?

Постулирование того компонента русской культуры и ее носителя – самого человека, какое мы обозначили, как ментальная глубина, не закрывает, конечно, всех аспектов изменения и развития ментальности в целом (в мировом аспекте, а не только русской) в пределах XX и XXI веков. Модификация носителей основной информации для человека, осуществляющийся в современную эпоху переход со слова на цифру, со смысла на видеоряд (картинку) – очевидны; они переформатируют с равной силой сознание и ментальность как человека западноевропейской культуры, так и русской. Конечно, сопротивление последней носит более упорный и принципиальный характер, нежели западной, в связи с теми обстоятельствами оформления основных ее черт и свойств на протяжении столетий (а в целом – на протяжении как раз полноценного тысячелетия), какие описаны нами в данной работе. Но это всего лишь вопрос времени, не более того.

Нам, вместе с тем, представляется, что некая иллюзорность торжества новых и новых проникновений в суть окружающего человека мира посредством цифры и соответствующих технологий, сильно преувеличена. Для того, чтобы языковое сознание человека, изначально сформировавшее основной путь эволюции человека как разумного представителя живой природы, было заменено на некое подобие функционирования компьютерных программ, с вычитанием всех эмоций, чувств, тонкостей индивидуального отношения человека к миру, было заменено на какой-то «чип» (алгоритм) вполне предсказуемого и лишенного индивидуальности поведения человека, грозит безусловным разрушением базовых свойств человеческого начала в самой природе человека, в его мышлении и психологии.

Собственно, вся ценность человеческой породы, с трудом, через многочисленные испытания и трудности, совершающей свой путь по поиску истинного человеческого (достойного, разумного, ценностно насыщенного) начала в том, что мы называем человеческой цивилизацией, связана с утверждением внешне несущественных, случайных, слишком тонко выраженных чувств любви, эмоций, радости, семейного счастья, привязанности к детям, ощущения единства с окружающим природным миром, в целом – с космосом; вся история человеческих открытий в искусстве, науке, социальных формах общежития людей связана с поиском наиболее верного и адекватного ответа на те возможности, какие предоставило каждому отдельному человеку и человечеству в целом некая высшая сила или природа как таковая. Но человек как бы постоянно отказывается от этого своего нечаянного дара, он ввергает себя в войны, убийства, преступления разного рода, он отрицает ценность человека, его чувства, переживания, по сути – он отрицает самого себя, он ставит материальные вещи выше свободы и богатства духовного мира человека, проявляющегося и в вере, и в чувстве любви, в стремлениях к красоте, добру – он на протяжении всей истории человечества постоянно заблуждается, но, тем не менее, стремится преодолеть это свое постоянное попадание в тупик, без особого, впрочем, успеха.

Но цифра явно не помощник человеку на данном пути – она уничтожает тот набор смыслов и ценностных отношений, какие единственно важны человеку и спасают его от окончательного возвращения в варварское свое состояние.

* * *

Глубинная ментальность русского человека, складывавшаяся веками, помимо определившегося компонента готовности к войне и сопротивлению, определяется, в том числе, и теми волнами агрессии, какие накатывались на Россию в самых ее опасных формах именно с Запада. В соответствующих разделах книги, в которых говорится об историческом взаимодействии между Россией и Западом в пределах иудео-христианской ойкумены, мы рассматриваем конкретные обстоятельства этих «накатов» западной цивилизации на русскую, но сейчас нам хочется сделать более отчетливое понимание того момента, какой объясняет ментальное недоверие человека русской культуры к своему историческому оппоненту[42].

Это не враждебность, нет, вообще, русский человек редко испытывает какую-то изначальную агрессивность по отношению к другим людям; давно разного рода путешественниками по России в прошлые века, отмечалась «доброта» и терпимость русского человека по отношению к другим людям, но это безотчетное чувство отторжения, какое не может вычеркнуть из своего состава русская память о враждебности западной культуры и ее человека, проявившуюся в нашествиях на его землю.

Мы рассуждаем сейчас о тех моментах ментального содержания психики и сознания человека, принадлежащего к русской цивилизации, какие не несут в себе отрицания иных культур и иных цивилизаций как таковых. Еще раз повторим то, о чем мы подробно пишем в других местах данной книги – русские всегда с трепетом относились к культурным достижениям Европы, западной цивилизации в целом. Имена великих философов, музыкантов, художников, писателей дороги для культурной памяти русской цивилизации (Достоевский гениально точно выразил это отношение к Западу России в культурном смысле – «священные камни Европы»), но и тот аспект исторического ментального воспоминания, о каком сказано чуть выше, чрезвычайно важен для понимания градуса недоверия друг другу двух великих цивилизаций. Мы же акцентируем и говорим о ментальной позиции со стороны русского человека.

То, что это так, можно получить подтверждение парадоксальным образом по тому яростному отрицанию (по-другому не скажешь) Западом своей вины в развязывании второй мировой войны и всяческое желание переложить эту вину на Россию (СССР). Не хвастаясь, все же заметим, что в своей работе «Понять Россию», изданную в 2016 году, мы писали о приближении подобной волны отрицания своей виновности в событиях последней мировой войны со стороны Запада. В год, когда писалась основная книга, в год 75-летия Победы, эта волна поднялась до размеров полноразмерного цунами (и не видно признаков, чтобы она уменьшилось и в нынешнем – 2021 году). Это также объяснимо, исходя из тех ценностей, какие регулируют ментальность русской культуры в этом – «военно-воспоминательном» – аспекте. Для Запада собственное косвенное, а подчас и прямое участие в подготовке войны (Мюнхен, еле заметная реакция на начавшиеся еврейские погромы в Германии и неоказание реальной помощи немецким евреям, участие европейских стран в обеспечении военной машины рейха после оккупации континента Гитлером, контракты американских компанией с немецкой военной промышленностью), сродни «комплексу Герострата», который в итоге поджег свой собственный храм веры и культуры во имя разнообразных и сиюминутных выгод и привилегий.

Понятно, что ответственный и полный разбор степени виновности и ответственности за события и самой войны, и Холокоста – разных стран и народов – впереди (так, по крайней мере, кажется автору этих строк), но сама попытка Запада именно сегодня переложить ответственность за войну на плечи России и русского народа продолжает подпитывать ментальный стереотип русских о невозможности верить Западу в полной мере, если уж и в такой очевидной исторической оценке производятся серьезные искажения и совершается акт культурной девальвации.

Заметим, что взаимное – со стороны Запада и России – недоверие носит сегодня очевидный характер. Но если вообразить себе некое количественное измерение температуры этого недоверия, то к очередному изумлению западного обывателя будет явлено, что этот градус заметно выше именно со стороны западной цивилизации. И заметно выше. Это, собственно, очевидно по тому нежеланию Запада по большому счету принимать независимый цивилизационный вектор развития России. Не факт, конечно, что и приложенные Западом добросовестные усилия в этом направлении привели бы к нужному результату после всего, что было сказано и написано в адрес России, но, по крайней мере, ментально русские люди стали бы лучше думать и относиться к Западу.

Собственно, то, что мы наблюдаем сейчас в войне памяти о прошедших исторических событиях, взаимных обвинениях во всевозможного рода прегрешениях и обманах, в нереализации проектов по общему преодолению мировых кризисов – есть, ни много и ни мало, но столкновение и война ментальностей, борьба цивилизационных стереотипов, оппонирование друг другу проекций о будущем человечества. В эту актуальную для всего мира историю на полных парах ввязываются уже Индия и Китай, а в какой-то перспективе на подходе и Латинская Америка с Африкой, так что известного рода приоритетность Запада и России в борьбе за цивилизационное (ментальное) торжество друг над другом теряет существенную актуальность.

Не исключено, что в недалеком историческом будущем они останутся всего лишь свидетелями игр и борьбы новых акторов на мировой арене, с иными ментальностями и амбициями, по сравнению с которыми ментальные комплексы западной и русской культур покажутся близкими родственниками и различие между ними в будущем (прекрасном ли?) времени будет практически незаметно. Но если понять данное сущностное обстоятельство именно сейчас, многое можно изменить – ни больше и ни меньше, но в судьбах всего человечества.

* * *

Еще одной и важной – чертой ментальности русского человека будет отсутствие градуирования по некой шкале возможного и нереального: русской культуре практически неизвестна и непонятна категория м е р ы, определенной осторожности во всех действиях, какие предполагается совершить человеку (или народу). Об этом также говорил Достоевский, заявляя устами своего героя – «слишком широк человек, я бы сузил», имея в виду, конечно, своего родного русского человечка.

Крайность эмоциональных состояний, нежелание и неумение, добавим мы, придерживаться какой-то одной и наиболее оптимальной линии поведения – характерны для человека русской ментальности во всех проявлениях его жизни – от повседневности до поведения на поле брани. Это же обнаруживается нами и в эстетической деятельности такого человека: все русское искусство менее всего классично в привычном для западного взгляда духе. Для русского художника привычно нарушить композиционную стройность, выдержанную жанровость своего творения, если это будет мешать выражению основных идей и настроений. Предметный разбор этих особенностей русской художественной ментальности мы производим во втором томе «пра-текста», но здесь нельзя не указать на связанность общих категорий русской ментальности с подобным их проявлением в художественном творчестве, а также накладывающихся на бытовое психологическое поведение человека, адаптирующего его к реальности.

Рассуждая о разделении и, одновременно, взаимосвязи культуры и цивилизации, в других разделах работы мы говорили о разности моделей человеческой внутренней организации, какая, с одной стороны, присуща русскому человеку, а с другой, – западному. Не повторяя прежних тезисов, хочется уточнить некоторые соображения, которые подтверждают наши предшествующие утверждения, но, может быть, в более лапидарной форме. Вся совокупность культурно-исторических, ментальных, религиозных, психолого-поведенческих свойств людей русского и западного образа жизни, позволяет прийти к следующему резюме: основной базой возрастания и оформления жизни человека русской картины мира является культурно-духовная составляющая, в то время, как для западного человека таковой является все же тенденция, связанная с возрастанием цивилизационного начала.

Если учитывать всю историческую конкретику, разбивающуюся к тому же на разные по длительности исторические периоды и этапы, если наблюдать ту непоследовательную (с точки зрения ее возрастания) эволюцию, через которую проходили и Запад и Россия, то общая картина видится достаточно сложной и по-разному представленной на разных этапах осуществления одного и другого типа жизнедеятельности. Но очевидность склонности самого глубокого свойства человека из России преимущественно к внутренним формам своей жизнедеятельности (на каких-то высших этапах – к истинной культуре), то западный человек – это пассионарий выраженного прометейского (фаустовского, как говорил Шпенглер) рода, склонного к цивилизационному (внешнему) творчеству.

Еще раз повторим, что это как бы общая матрица, не претендующая на универсальное наложение на конкретные объекты и не требующая своего подтверждения в каждый конкретный исторический момент своего осуществления в рамках беспрерывного исторического процесса развития западной жизни. Но это та модель, какая работает очевидным образом, воздействуя на индивидуальные и частные жизни непосредственно или же определяя невидимую, на первый взгляд, но от этого не менее сильную зависимость содержания и форм культуры и цивилизации данных пассионарных матриц в одном и другом случаях.

[393–403]

9.2. Ментальное ядро русской культуры

В рамках подхода к исследованию ментальных миров русской культуры необходимо определиться с основным набором концептов, какие могут быть выделены в качестве специфических (мы бы сказали, эндокультурных) для данного типа цивилизации. Безусловно, что существуют универсальные концепты, живущие в разных культурах, определяющих их похожесть и близость. Скажем, несомненна перекрестность целого ряда концептов для западной и русской культуры, тем более, что они относятся к одной и той же иудео-христианской ойкумене. Но существует набор категорий внутреннего мира (ментального и когнитивного в их взаимосвязи) людей этой культуры, которые или не совпадают по содержанию, при этом обозначаясь одной лексемой, как человек, к примеру, или в принципе находятся чуть ли не на разных краях этого ментального пространства.

Ментальность той или иной цивилизации определяется культурным кодом, какой складывается в ситуации конкретного становления и эволюции данного этноса (совокупности этносов, образующих некое единство) в сложном сочетании собственно исторических процессов, этнокультурных констант, в том числе на очень важной, первоначальной стадии, имеющей отношение к мифологическим, древнейшим аспектам взаимосвязи реальности и человека данной специфической общности людей.

Этот процесс никогда не будет линеарно-прогрессистским, как это подчас видится в пределах западного типа культуры: он извивист, меняет свое направление, может приостанавливаться, но некий модус, как мы сказали – код, всегда требует своего возврата к той линии развития, какая уже определена в основных концептах, константах и категориях ментальности данного этноса. Код к какому-то моменту развития того или иного народа оказывается сформирован в своих основных смыслах. Как мы отмечали ранее, те или иные цивилизации получают возможность опираться на базу культуры, какая была до них, и они используют ее, не уходя особенно в сторону, и добавляют новое содержание и новые гены культурному коду своей цивилизации. Так, к примеру, произошло с самым разительным случаем краткого по историческому времени своего становления американской цивилизации, какая, в общем, почти целиком опирается на западную модель, но впоследствии добавила целый ряд дополнительных аспектов, о чем мы пишем в других главах и разделах книги.

Любопытная история происходит с наложением культурного кода западной цивилизации в ее средиземноморском варианте на исконные цивилизации этносов Южной Америки, от чего возник любопытный симбиоз, который, на наш взгляд, в силу двойственности своей природы не позволяет успешно развиваться странам этого континента в современных условиях[43].

Совершеннейшее зияние, пропасть наблюдается на просторах Африки, где самобытные, примитивные, с точки зрения западной культуры, начала цивилизации были полностью поглощены и почти уничтожены в период колонизации, за что, конечно, западный мир несет свою ответственность.

Страны Азии сохранили иммунитет по отношению к иным типам цивилизации и смогли уберечь основное ядро своих культур, что позволяет им сейчас демонстрировать выдающиеся успехи в современном мире в плане экономического и социального развития.

И, конечно, особое место занимает русская цивилизация, какая сумела сохранить свою самобытность и самостоятельность в условиях сегодняшней глобализации. Говоря без обиняков, отвечая на вопрос, каким является ментальное ядро русской культуры, отметим – для начала разговора – то, что отсутствует, или наличествует во многом в других формах, в западной культуре.

Начнем с самого очевидного и хорошо известного. В определенное историческое время (мы оцениваем этот период – с Х по XIV века) Россия (Русь) выбрала в качестве вектора своего развития ориентацию не на отдельную человеческую индивидуальность, но на ценности другого порядка – общественного, коллективистского, обобщенно-соборного. Если в центре картины мира западной цивилизации присутствует четко выделенный, хорошо оформленный с точки зрения разного рода культурных подходов концепт солипсического человека, то в центре русской картины мира находится родовой человек.

Этому развивающемуся и все усиливающемуся вплоть до сегодняшнего дня «атомизму» человека западной культуры противостоит родовой человек из России, который общее, коллективное (в парадигме – народное, государственное) ставит выше индивидуального. Еще раз подчеркнем, что эта констатация не предполагает, что в рамках русской цивилизации происходит отказ от человека; в ней сам человек находится в другом месте реальной картины мира – он не в центре, он отдает свою сущность как бы разным частям этой картины действительности, что делает и его самого менее уязвимым, и структуру действительности более устойчивой.

Западный субъект в силу все усиливающейся атомизации его самого атомизирует сущности культуры, и соответственно, основы цивилизации, что приводит к тотальной фрустрации психологического плана в виде психических расстройств и пр. и тотального торжества такой экзистенциальной особенности западного человека, как субъективная отделенность от других, говоря по-другому – одиночество. Русский человек экзистенциально никогда не одинок по причине своей особой ментальной природы, он всегда растворен в ощущении близости и единства с другими людьми. Пойди теперь разберись, какой тип человека более выживаем в перспективе становления человека в эпоху цифровизации, где каждый человек привязывается, как раб на галерах, к своему гаджету и через него осуществляет связь с миром и другими людьми.

Простое логическое допущение говорит о том, что для русского человека этот процесс будет крайне болезненным, и он будет сопротивляться ему изо всех сил. По крайней мере, то поколение, какое продолжает нести в себе остатки прежнего культурного кода.

Различными являются также и модели жизнестроительства, какие мы наблюдаем на Западе и в России. Прогрессистская модель, какая воплотилась в так называемый либеральный тренд социального и экономического развития, уповает в качестве основы социальной реальности на несколько общих и не верифицируемых, по сути, вещах – торжестве индивидуальности человека, оптимизации производства и обмена товарами и услугами в процессе свободного режима по законам современного рынка, выстраивании сопутствующих идеологических рекомендаций, какие подтверждают и усиливают торжество данного тренда. Сам по себе этот тренд опирается, помимо развитой индивидуальности человека, на утвердившееся представление о собственности (независимо от того, какие извращенные формы она, собственность, приобрела сейчас – виртуальные акции, такие же ценные бумаги и активы, кибер-валюта и пр.), как некой независимой сущности, хотя бы и переходящей друг от друга в процессе рыночных отношений или разрушающейся в период войн и конфликтов. Но принадлежность чего-то (материального или нет, неважно) отдельному человеку, является отражением и его онтологической атомизации и понимания собственности как нечто святого, постоянного и не меняющегося ни при каких условиях социального развития.

В России все было как раз наоборот. При всем достаточно благополучном, хотя и кратком, развитии капитализма в стране в ней так и не был создан класс настоящих собственников, который к тому же – это замечательный пример в мировой истории конца XIX и начала XX веков – мог легко отказываться от собственности и передавать ее революционерам и прочим радикалам. В ментальном коде русских записано, что собственность возникает от греха, от какого-то преступления, и она не может быть такой сущностью, чтобы принадлежать одному человеку. Земля – принадлежит всем, всё в государстве – принадлежит царю, и все люди являются его детьми, его рабами. Представление о собственности как о капитале, как о некой силе, какая позволяет человеку преобразовывать окружающий мир, напрочь отсутствует в русском культурном коде, не входит даже и частицей своих смыслов в ментальность русских людей. Оттого-то столь трудно идет процесс развития «нового» капитализма в России в сегодняшние дни – ментальное неверие людей в то, что 1) это надолго, 2) что это хорошо и совпадает с нравственными представлениями людей, 3) это увязывается в сознании людей с преступанием в прямом смысле всякого рода законов – юридических и нравственных для завладения собственностью (что подтверждается реальной практикой экономической жизни современной России), 4) наконец, в представлении русских собственность не делает людей счастливее, и он не верит, что ее приобретение – это богоугодное дело. В идеале для русского человека предпочтительнее работать на государство (царя) получать от него вознаграждение и не заморачиваться вопросами о собственности, какие противоречат его ментальным установкам и отягощены явной греховностью всякого рода.

Многие аспекты современной жизни совершенно противоречат ментальным принципам русского человека. К слову сказать, он никогда до конца не верит в то, что поступательное движение вперед, сама идея прогресса в механистическом ключе – переработка «живой природы» для повышения уровня комфорта жизни, может осуществляться как идеал жизни человека и что именно это является целью существования людей.

9.3. Концепт русской ментальности: «ядро и протоплазма»

Помимо тех определений концепта русской ментальности, какие утвердились в современной науке и какие мы приводили в своей работе, необходимо обратить внимание на его, концепта, структуру, понять, как схожие концепты в западной и русской культурах могут быть прямо противоположны друг другу; по крайней мере, исполнять разные функции в одних и тех же культурных ситуациях.

Так или иначе, но сам концепт связан с определенным представлением о реальности в самом широком смысле – от материального до духовного существования человека. Это представление формируется в основном за счет совершаемого в языке через конкретную лексему (имя, слово) обобщения свойств и особенностей того или иного явления, будь то практическая сторона жизни человека или его религиозные воззрения.

Русский язык, опираясь на иные, по сравнению с языками романо-германского круга, факторы своего формирования не выработал свойств имянаречения реальности, связанных с выделением и фиксацией абстрактного начала или элемента. Сама история русского языка пролегала в стороне от тех эпистемологических праформ, какие характерны для основных языков западной культуры и какие опирались на базу латыни как первого оформителя устойчивой системы языка в пределах индоевропейского семейства языков. Поэтому, кстати, почти все термины и понятия научного дискурса, связанного с логикой, философией, психологией, другими гуманитарными науками, являются заимствованиями и не отражают внутренней формы выражения абстрактного начала в самом русском языке.

Но говоря о концепте как неком единстве абстрактного, понятийного ядра и всей совокупности ассоциаций разного рода, какие его окружают («ментальная протоплазма», сказали бы мы), применительно к русской культурной ситуации, то мы как раз и наблюдаем разительную разницу между тем, что есть в западном дискурсе и, соответственно, русском.

В западной традиции в концепте превалирует как раз «ядерная начинка», абстрактное, понятийное представление о значении и содержании того явления культуры, какое он, концепт, выражает. Совокупность психологических, отвлеченных, мыслительных – в целом, ментальных ассоциаций, является относительно небольшим, так как для языков романо-германского плана главное выражается через «ядро», основной смысл которого уже определен, и ассоциации лишь его «подкрашивают».

В русском языке мы наблюдаем подчас прямо противоположную картину: «ядро» уходит на второй план и сочетание многосложных и разнообразных ассоциаций, часто определяющихся в конкретной социально-культурной ситуации по-иному, выходит на авансцену. Для доказательства этой принципиальной разницы между западными и русскими культурными концептами достаточно обратиться к следующим понятиям – «вера», «святость», «мiръ», «истина», «совесть», «душа», «язык», «любовь» и им подобным. За небольшим исключением, они семасиологически не совпадают с основными значениями этих слов, какие обнаруживаются в пределах английского, немецкого, французского, итальянского, испанского и др. романо-германских языков по отношению к данным концептам. Главное содержание этих слов/концептов человек русской культуры, носитель русского языкового сознания получает, ориентируясь не на отвлеченное и абстрактное значение этих лексем, а на сложный и разветвленный слой сопутствующих им ассоциаций.

Причем эти ассоциации могут находиться достаточно далеко от своего понятийного ядра – каждая эпоха развития ментальных структур русского человека меняла и набор ассоциаций: они могут сужаться или, напротив, расширяться в зависимости от потребностей самой культуры и ее человеческого субъекта. Для примера можно обратиться к концепту «вера», какой понятным образом совершил невиданную эволюцию на протяжении всей истории русской цивилизации, вобрав в себя неимоверный по богатству комплекс («пучок») сравнений, сопоставлений, уподоблений, соединенности с разнообразными чувствами и эмоциональными состояниями человека. Так что простое определение его главного понятийного ядра – «вера, верить», оставаться верным, не изменяющим своим принципам убежденности в Боге, в любви, в вере в человека, в то, что добро побеждает зло и т. д. – не покрывает всех существенных сторон данного слова (концепта) для сознания человека русской культуры. К примеру, одна из дополнительных и важных ассоциаций понятия веры – это моя и всех людей русской культуры надежда, запечатленная в базовых эмоциях и интуитивных предположениях, что есть некая высшая сила, какая регулирует весь человеческий мир и спасает его от окончательного падения в бездну.

Вера всегда носит индивидуальный характер – она м о я, но я твердо знаю, что основной смысл этого понятия/чувства близок большинству родственных мне по культуре и цивилизации людей. Это придает концепту веры – а здесь же добавим, что таков механизм «работы» всех основных, сугубо «русских» концептов – некую национально-культурную универсальность, вне которой и моя частная вера в неколебимые основания жизни, становится не столь существенной и обладающей силой дальнейшего развития.

То ментальное ядро, о котором мы упомянули выше, для русского человека состоит из целого ряда констант (концептов), какие увязаны друг с другом в тесное единство. Еще раз укажем на них в силу их особой важности: вера, надежда, любовь, совесть (нравственный закон), истина, справедливость, мир (община), родная земля, слово (язык), Бог (смысл жизни), душа. В этом ядре не будет того, что является важной частью ментальности западного человека: закон, порядок, гражданин, ремесло, наука (знание), собственность, индивидуальность. (Мы не указываем на схожие элементы – они и так понятны, но только на те, какие точно не совпадают при наложении этих ядер друг на друга, при сравнении русского и западного типов культур (ментальных миров). Понятно, что и для западной ментальности концепты истины, справедливости, любви и др. имеют серьезное значение, но не такое, как для русской; очевидным образом разнится и их внутренне содержание. К тому же все эти концепты и константы, даже и категории (если говорить о времени и пространстве) абстрактного мышления в западной традиции более изменчивы и вариативны, чем в русской.

Русская традиция многие ментальные структуры (константы) не меняла чуть ли не с древности. На базе того ментального ядра, какое мы определили выше, вырастали и упрочивались сложные конструкции психологии и сознания русского человека, какие в итоге приводили к существенным ментальным программам русской культуры (а дальше выясняется – и самой цивилизации), которые влияли на историческую судьбу России, и конкретные цивилизационные периоды ее развития, на достижения в сфере культуры, на формирование в окончательном виде ментального генотипа русского человека[44].

Скажем, идеолого – центризм русской культуры вырастает во многом на той основе, что мы определили как часть ментального ядра, – на особом, русском представлении о справедливости. Это представление замешано на серьезном религиозном чувстве (убеждении), оно является отпечатком сложившейся социально-экономической жизни (русская община), отражает психологический склад русского человека, сформированный особенностями народной культуры (мифология и фольклор). Для русского человека очень важным является иметь перед собой некую идею и цель своего развития, при этом она вовсе не определяется какими-то практическими ориентирами; в них проявляется идея проживания жизни без искажений, без измены своему нравственному закону (без греха), для достижения внутренней гармонии.

Понятное дело, что в конкретных индивидуальных формах проявления этой идеологизации (конечно, не в примитивном социологическом понимании этого термина, испорченного практикой советского его употребления) это опредмечивалось по-разному – от монахов, старцев, летописцев, князей, мыслящих об истории, русской (божественной) правде и т. д., до простых крестьян, мужиков, сочинявших свои сказки и певших песни о «молочных реках и кисельных берегах». В совокупности же все это, вместе взятое, формировало одну из самых отличительных особенностей русского ментального мира.

В советской период такого рода внутренняя идеологичность совпала с той частью ментальности русского человека, о которой глубоко рассуждал Достоевский, – с установкой на известное мессианство, которое проявлялось и в понимании того, что именно Руси предназначено сохранить истинное (православное) христианство, что она является наследницей великих цивилизаций прошлого («Москва – третий Рим и четвертому не бывати»), что в целом у страны есть особое будущее, которое откроется при совокупных нравственных усилиях всех людей.

Поэтому вектор развития русской цивилизации, даже на тех этапах, когда она и не могла, собственно, категориально определяться в сознании ее представителей, так как признаки ее были малозаметны и цели не совсем ясны, – предполагал постулирование внутри ментального мира русского человека и в целом в пределах русской культуры – во всех вариантах, от народнопоэтической до сложнейшей индивидуализированной – идей о возвышении человека, о расширении его душевных возможностей, о соблюдении нравственных установлений и т. п.

Если продолжить эту нашу терминологическую парадигму и далее обозначить таким образом ментальную разницу между Россией и Западом, то можно ввести в действие понятие концентра (концептуального центра). Некоторые концентры будут совпадать и в одном и в другом случае, но будут и существенные различия. К примеру, концентр нравственных ценностей будет примерно одинаков в русской и западной культурах (при всех специфических особенностях и нюансах, о которых скажем ниже), так как эти ценности опирались на христианскую доктрину, и представления о грехе, добродетели, о любви к ближнему, понимание зла как такового, сама вера в Бога (опять-таки, без учета начавшегося в 1054 году процесса расхождения между западным и восточным христианством) и многое другое, включая обыденные правила поведения людей, моральную регуляторику – были похожи друг на друга и большого расхождения здесь нет.

Но как только мы коснемся основополагающих элементов этих картин мира, формирующих в свою очередь ментальность и совокупность концептов и констант как конкретного содержания ментальности, то здесь мы наблюдаем существенную оппозицию. Все, естественно, опирается в представление и постулирование человека как центра картины мира и всей совокупности его ментальных свойств, какие от этого обстоятельства проистекают.

В этом гуманитарно-онтологическом концентре западной культуры (цивилизации) мы наблюдаем человеческого субъекта, какой стремится утвердиться во все время развивающемся процессе развития своей индивидуальности и «самости». Индивидуальное самосознание западного субъекта культуры (цивилизации) является ключевым элементом ментального мира этого субъекта, в то время как для русской культуры подобное в принципе невозможно. На это место успешно претендует коллективное самосознание, опирающееся во многом на архаические структуры этнического сознания и подсознания. С этим обстоятельством связана и ментальная цепочка, возникающая на базе этого концентра – на Западе: успех, предприимчивость, личная ответственность, организация социума вокруг себя, активность и независимость в отстаивании своей позиции; в России: вера в судьбу, подчинение воле правителя, государственным установлениям, пассивность в отстаивании своих интересов.

И там и там есть оборотная сторона этих сущностей – индивидуализм переходит в эгоизм, предприимчивость сопровождается игнорированием интересов других людей, независимость в какой-то момент чревата разрывом связей с окружающим миром (это – Запад); вера в судьбу сменяется покорностью обстоятельствам, подчинение государству влечет за собой ограничение личных свобод, социальная пассивность мешает созданию гражданского общества как одной из целей цивилизации в принципе (это – Россия). В тех или иных исторических коллизиях набор ментальных ценностей проявляет себя по-разному, но доминанты все же не смыкаются друг с другом, и существует серьезное между ними расхождение.

Разумеется, что конкретная жизнь конкретных людей в пределах одной и другой цивилизации дают нам бесконечный набор самых разнообразных позиций и совокупностей ментальных качеств народа. В своем «очищенном» виде их соединенность в нескольких концентрах является, конечно, некой производной абстракцией в рассуждениях философов, историков и этнопсихологов. Но это и обманчивое впечатление, так как те или иные ментальные качества представителя каждой из цивилизаций «взрываются» в известные критические минуты их развития и становятся решающим фактором сохранения и культуры, и цивилизации, и самого народа. К примеру, можно упомянуть поражающее воображение чувство самопожертвования человека русской цивилизации в решающее время войны (как правило, оборонительной) и защиты своего отечества. В силу того, что данное поведение стало устойчивой характеристикой русского индивида на протяжении веков, это означает, что перед нами отражение существенных сторон ментального мира человека русской культуры.

Структура этого концентра ментальности русских состоит не только из терпения, жертвенности, преодоления трудностей, но и из пониженного чувства личности, из приверженности коллективным ценностям всего народа (мiра), из трансформированной веры в невозможность торжества врага над «святой» Россией, над родиной. Верно, здесь слишком много, на первый взгляд, прямой архаики и отражения немодернизированного сознания (ментального мира) русского человека. Но для него такой подход является единственно верным, отражающим в некотором отношении сверхценность не его персонального существования, но всей целостности народа.

Легкий отказ человека русской цивилизации от своей индивидуальности во имя торжества и реализации сверхличностных целей, идеалов и задач мало помогали в процессе становления и развития индустриального и постиндустриального общества капиталистического варианта в России. Помимо того, что в этой парадигме присутствовал чуждый ментальности русского человека элемент беспощадной персональной наживы («цивилизация ссудного капитала»), но пропадало в самой сути этого явления то, что русские называют «божьей правдой», справедливостью распределения благ в процессе труда и возрастания стоимости создаваемых продуктов.

Именно исторически сложившаяся ментальность в пределах русской цивилизации мешает воспринять и освоить мир капиталистического производства и добывания денег так, как он сложился в России в последние тридцать лет. Человек русской цивилизации, сохранив в себе хотя бы часть ментальных черт своей культуры, не может принять лживую и бессовестную природу неравномерности распределения получаемой прибавочной стоимости, независимо от объема вложенных усилий, индивидуального труда и пр. Тот капитализм, который образовался на просторах России в самом конце XX и начале XXI веков – это греховное, неправедное состояние общества с точки зрения тех основ ментальности, о которых мы вели речь выше. Для русского человека – такое общество является больным, так как, не принимая систему такого типа экономики, а также связанную с этим социальную жизнь, влияющих совместно на культуру и образование, он не может относиться к этому процессу серьезно. Он добровольно, по сути, уступает место другим людям, с другими ментальными характеристиками, и все это, вместе взятое в России, превращается в чрезвычайно опасный котел ментально-социальных противоречий, какой может взорваться в любую минуту.

Основная масса русского народа (российско-советского, по существу) не может одномоментно изменить набор своих ментальных свойств и ценностей – в них состоит смысл и содержание ее идентичности, как во всей истории народа, так и в жизни отдельных людей. Пропасть, какую мы сейчас наблюдаем в России, между непосредственной экономикой полуолигархического, полугосударственного капитализма и идеалами, представлениями людей (их ментальным миром) о справедливом устройстве общества (мира), о заботе государства (вместо царя-батюшки и коммунистической партии) о своих жителях, невозможностью получить качественное образование, медицинскую помощь (особенно в провинции) – приводит к растворению, диффузии традиционного ментального начала в русском народе.

* * *

Как мы написали выше, русский человек никогда не будет экзистенциально одинок. В его пространстве всегда будут присутствовать другие люди – семья, родственники, друзья, земляки, по существу – в с е русские люди. В этом отношении коллективистская природа человека русской культуры проявляет свою жизнеустойчивость и уравновешивает индивидуальное существование отдельного человека.

С другой стороны, сам гуманизм в русской цивилизации принимает другие формы – он не устремлен на возвеличивание отдельного человека, но больше склоняется к гуманизации отношений между людьми и утверждению нравственных принципов в самом обществе.

Есть определенного рода феномен утверждения нового типа человеческой индивидуальности в пределах советского периода русской цивилизации. Это создание целого слоя так называемой «новой» интеллигенции. Само по себе понятие, связанное с неизвестным классическим теориям социологии стратом, социальным слоем, появилось еще до русской революции 1917 года, и именно в этом, отличительно-национальном качестве – русском, вошло в мировые словари: интеллигенция. Особенности становления капитализма в России в XIX веке связаны были с тем, что в своем классическом виде буржуазия так и не «выросла» до уровня отдельного класса со своими культурными, социальными и политическими требованиями, что, собственно, и привело к возможности совершения коммунистической революции – не было серьезного и реального сопротивления агрессивным действиям маргинальной, по существу, группы русских социал-демократов в его большевистском варианте.

Русская интеллигенция, вбирая в себя представителей всех социальных слоев общества, в XIX веке становится серьезной, а во многих смыслах – определяющей силой культурного развития России. Несмотря на то, что ведущими деятелями золотого века русской культуры являлись в основном дворяне, аристократы, но в ментальном отношении именно русская, межсословная интеллигенция во многом меняла культурный код России и стала базой для другого феномена, о чем мы упомянули выше, – русской интеллигенции в советский период.

К концу существования СССР эта социальная прослойка представляла собой значительную часть общества (в том числе и количественно). Врачи, инженеры, учителя, ученые, педагоги, преподаватели вузов, изобретатели, артисты, художники, серьезное число квалифицированных рабочих – все эти люди были хорошо образованы, испытывали потребность в усвоении культурных ценностей. Они сформировали определенного рода моральный кодекс, основавшийся на общечеловеческих (во многом и религиозных) представлениях о достоинстве человека, о необходимости придерживаться этических требований, понимавших свой человеческий долг в осмыслении жизни как бытия, требовавших, поэтому, от государства серьезной культурной продукции – книг, журналов, кинофильмов, спектаклей, музыки. Именно эта часть советского социума создавала атомную энергетику, посылала человека в космос, совершала замечательные научные открытия, создавала превосходные художественные произведения и пр. и пр.

Можно без всякого преувеличения сказать, что одной из заслуг советской цивилизации было создание этого слоя общества, невиданного в истории человечества по своей количественной распространенности, по своим высоким требованиям к самому человеку. Именно наличие этого слоя уберегло СССР от кровавого сценария развития событий в момент распада страны и сделало возможным совершение мирного перехода в новую стадию развития общества.

С другой стороны, именно идеалистическая, прекраснодушная природа советской интеллигенции не позволила ей разглядеть античеловеческий оскал наступающего «нового» общества (капитализма), что в самой большой степени ударило именно по ней, по самой незащищенной части социума и стало для нее смертельной ловушкой. Эти люди так и не смогли приспособиться к новой цивилизации и в большинстве своем просто ушли значительно раньше времени из жизни. Русское общество стало не на голову, а на две, ниже, и духовно беднее, и еще неизвестно, какое количество времени должно пройти, чтобы русская цивилизация воссоздала подобный слой человеческого материала.

Духовная работа российско-советской интеллигенции[45] меняла и ментальные черты общества в целом. Можно сейчас, на расстоянии известного исторического времени, сказать, что это и был вклад русской цивилизации в общемировую копилку ментальных ценностей, важных для всех. Так что не только русская революция и победа в Великой Отечественной войне определяют важное место русской цивилизации в развитии всего человечества.

* * *

Так что, такого рода развитие русского (российского) этноса, о каком мы говорили выше, происходило на более исторически мощном фундаменте, чем это кажется вначале. С одной стороны, перед нами пример крайне успешного, с точки зрения именно что цивилизаторской, опыта объединения покоряемых народов и народностей в единое государство во главе с русским. При этом – обратим на данное обстоятельство особое внимание, – что это государство, несмотря на серьезные исторические катаклизмы, не превращалось в то, что Л. Н. Гумилев называл «химерическим этносом», по крайней мере, его многоэтнический состав таковым не становился. Всегда находилось какое-то интегративное начало, объединявшее и доминирующий этнос и малые (покоренные) народы. В определенном отношении и здесь проявлялся тот самый принцип «соборности», где важна не иерархичность и колониальная вертикаль управления, но горизонтальные связи, отношения и налаживаемая приспосабливаемость друг к другу с уважением религиозных и культурных различий. Русские не проводили никакой активной политики «христианизации» языческих народов Сибири и Крайнего Севера и совершенно свободно позволяли народам Средней Азии оставаться приверженцами ислама, и уж, конечно, никто не принуждал к православию народы стран Балтии и финнов.

С другой стороны, очень серьезным противовесом хоть какому-то влиянию рационально-логической культуры Запада было свойство «апофатизма» русского мышления, которое, конечно же, опиралось на гностическую традицию восприятия «несовершенства» и «непознаваемости» мира, присущую неразвернутым и неотрефлектированным формам православия. От этого, кстати, такое сильное развитие исихазма в православии, акцентирующего внимание на эмоционально-чувственном отношении к реальности.

Вся эта «платформа» была столь плотной и массивной, что она уверенно сопротивлялась многим внешним воздействиям других культур со стороны. По сути, «западный порыв» Петра Великого так и остался нереализованным для основной массы русского народа, а сам он получил достаточно устойчивое народное определение как «Антихриста». И пусть западная культура и не могла впрямую воздействовать на русскую (как это, к примеру, попытались делать поляки с литовцами в период Смутного времени в начале XVII века), но само сопротивление и всяческое «вытеснение» инокультурных элементов в России было запрограммировано всем содержанием ментальных полей русской культуры.

[408–421]

10. Феноменальность православия в истории становления русской цивилизации

Однако существует еще один пласт сущностей, какой особенно стал важен чуть больше 2000 лет назад в связи с возникновением такой монотеистической религии, как христианство. В принципе, с этого периода стало возможным развитие цивилизации с учетом данного фактора, так как она стала включать в себя большое количество новых элементов культурного и антропологического плана, а также морали и нравственности, какие формировали в дальнейшем существенные черты эволюции общества.

При этом сама религиозная доктрина абсорбировала в себя многие культуры и социумы, какие в дальнейшем разойдутся, причем, принципиально по разным цивилизационным квартирам. В силу предмета нашего исследования – разделение западной и русской цивилизаций этот фактор становится и очевидным, и чуть ли ни самым существенным о чем, кстати, писал и Тойнби, придавая окончательному расколу христианства на западную и восточную церковь, произошедшему в XI веке, важнейшее значение.

Современное состояние цивилизаций, какие выросли в лоне единого культурно-религиозного потока, во многом определяется уже не различиями в экономической и социальной жизни, как это было несколько столетий назад, – более того, наступающая глобализации стирает эти различия с неимоверной исторической быстротой – а различиями в ментальной и психологической сферах. Эти области существования человека продолжают быть критически важными для сегодняшнего понимания «столкновения цивилизаций», о которых рассуждают некоторые исследователи, или же об усилении роли и влияния цивилизаций, основанных на иных религиозно-ментальных сущностях – таких, как государства, принадлежащие к исламской цивилизации, или же числящих себя китайской, или же индуистской цивилизациями. Использование интернета и наличие одних тех же современных устройств связи и иных признаков общечеловеческого технического совершенствования жизни, не отменяет, а подчас резко усиливает противоречия, возникающие между этими типами обществ в современной истории, чему мы все являемся свидетелями.

В силу вышеизложенного необходимо рассмотреть те аспекты религиозно-ментального своеобразия восточного христианства (русского православия), какое в какой-то момент определенно и достаточно резко ограничила степень воздействия и принятия соблазнов и достижений западной культуры.

[155–156]

Здесь нам понадобится для описания своеобразия русского христианства (православия) и того, как оно повлияло на становление русской цивилизации, такой авторитет, как о. П. Флоренский. В своей работе «Православие» он прямо пишет, что у части народов религия становится государственно-образующим фактором: «Для армян, болгар, греков и русских народность неотделима от церковности, так что «православный» и «русский» становятся синонимами, обозначают одно и то же»[46].

Говоря о национальном характере, который складывался под воздействием религиозных верований восточного христианства, он замечает, что в нем явно наблюдается «перевес начал этических и религиозных над общественными и правовыми»[47]. В дальнейшем он подробнее раскроет этот тезис. Он пишет: «Мы будем рассматривать русское православие по трем областям: Церковь, быт, природа»[48]. И дальше следует принципиальное для понимания духа православия рассуждение, на котором мы остановимся подробнее.

– «Церковь для православного – не внешний авторитет, как у католиков; православные никогда не дорожили церковным единством, которое покупается потерей свободы членов церкви, но они далеки также от протестантского понимания свободы, при котором церковь становится пустым звуком. Католицизм склонен отождествлять Церковь с духовенством, противопоставлять духовенство мирянам. В православии Церковь немыслима без народа, и верующий народ есть Церковь»[49]. Это крайне важное утверждение, выводящее нас на процессы формирования той самой особой ментальности русских, какая в итоге ляжет в основание их исторического самосознания, ментальных особенностей психологии и поведения, повлияет самым решительным образом на трудное, но свое культурное развитие, а, в конечном счете, и на сооружение всего здания русской цивилизации.

«Православие, – пишет Флоренский, – полная противоположность языческому и современному европейскому взгляду (сильнее всего он выражен у Ницше), что ценность человека увеличивается с увеличением его внешних достоинств, что чем человек умнее, красивее, сильнее телом и волей, тем он божественнее. Православие делает гораздо более радикальную переоценку ценностей; оно не только сомневается в такой прямой пропорциональности между ценностью человека и его человеческими достоинствами, но склонно понимать это пропорциональность, как о б р а т н у ю… Эту оценку православие переносит и в область общественного дела… Оно подозрительно относится к социальному и культурному прогрессу, и, в лучшем случае, ценит его, как дело очень относительное, вполне человеческое и имеющее мало общего с теми подлинно-божественными, таинственными процессами, которые совершаются в душах народов»[50].

Хотелось бы, хотя и перебивая основную линию повествования, привести размышления Флоренского над бытовой стороной русского православия, так как по нашему мнению, они больше могут объяснить характер и ментальность русских, чем иные философские формулы. И, в частности, дать ответ на вопрос, отчего столь неповоротлив в своих поступках и не склонен к решительным действиям русский человек, правда, только до того момента, пока речь не зайдет о дорогих и священных для него вещах – о родной земле (она же отчизна), о необъяснимой связи с родной природой; опасность для них побуждает его к крайней самоотверженности, и защита вот этих простых ценностей бытия русского человека превращается для него в святую обязанность. Флоренский тонко об этом рассуждает, напрямую связывая эти черты ментальности русского человека с его укоренением в православном религиозном чувстве. При этом добавим, что эти состояния и чувства настолько устоявшиеся и глубинные, что они формируют черты человека и современной эпохи, совсем молодого, попадающего в храм на Пасху или какой-нибудь другой церковный праздник. Но если он ощущает себя русским, то он неизбежно помещает себя в лоно православия, как бы ни модернизировано или отрывочно оно не представало в его сознании и психологии. Этот слой ментальности русских странным образом чрезвычайно велик по сравнению с западным человеком, и постоянно «вылезает» на поверхность жизни у русского индивида в какой-то критической ситуации, когда решаются серьезные вопросы его бытия или смерти.

Флоренский уточняет: «Другая черта православного отношения к Церкви – это перевес культа, и в частности обряда, над учением и моральной стороной христианства. Брань, драка, пьянство – меньший грех, чем нарушение поста; нарушение целомудрия легче отпустится духовником, чем нехождение в церковь; участие в богослужении более спасительное дело, чем чтение Евангелия; отправление культа важнее дел благотворительности. Наш народ недаром усваивал христианство не по Евангелию, а по прологу (жития святых), просвещался не проповедями, а поклонением и лобызанием святынь. Умы, склонные отводить первое место разумению, рассудку, анализу, возмущаются так называемым обрядоверием православных; но это возмущение не более, как недоразумение… Религия ни в коем случае не дело рассудка; для непризнающего религии возмутительно не только обрядоверие, но и религиозная философия; а признающий религию за дело реальное должен признать, что религия не в рассудке и даже не в познании, а в действительном отношении к Богу; религия – не рассуждение о божественных вещах, а принятие божественного в свое существо. Поэтому молитва, в которой Бог нисходит в душу молельщика, для верующего выше даже чтения Библии, лобызание мощей, из которых, как из переполненного сосуда, льется благодать, важнее усвоения богословской премудрости; евхаристия, принятие в свое тело Тела Господа, бесконечно важнее всех проповедей, учреждения богоугодных заведений, школ, больниц и т. п. Православный считает богодейственными не только вышеназванные акты: молитвенные формулы, произносимые в церкви, мелодии, которые поются там, лампады, возжигание свечей – все это не просто слова и жесты, это – священнодействия, т. е. такие формулы и такие акты, которые при всем своем сходстве с обычными словами и движениями отличаются таинственной, мистической сверхъестественной силой»[51].

* * *

Схожие суждения о религиозности русских высказывал Иван Ильин. Он очень близок, иногда подчас до схожих словесных выражений, с суждениями на этот счет В. В. Розанова и о. П. Флоренского. Во многом эта линия опирается на суждения братьев Хомяковых и И. Киреевского, тех русских мыслителей, идеологов славянофильства, какие во время взлета русской культуры в начале и середине XIX века начали отыскивать истоки и давать объяснения своеобразию русской культуры, а также психологии (ментальности, сказали бы мы сейчас) и историческому поведению русского народа. Очень быстро они вышли на основные координаты специфики поведения и мышления русского человека, в которых без учета религиозно-ментального фактора никак было не обойтись.

И. Ильин пишет – и это чрезвычайно важное обстоятельство – в своем ответе на книгу немецкого исследователя В. Шубарта «Европа и душа Востока»: «Когда русский человек молится, то он не суетится и не театральничает, он не выходит из себя, но хранит покой, трезвение и гармоническое состояние духа. Чувство меры, которое было присуще древнему греку. Тот же дух истовости и в русской иконе. Та же покойная истовость была присуща и древнему русскому национальному быту… Этот дух – определивший собой и русское искусство – и Пушкина, который гораздо гармоничнее, чем Гете – неизвестен и непонятен Западу»[52].

Разделяя воззрения Шубарта на Россию, на русских, на русскую культуру, И.Ильин уточняет – и оригинально – расхожее суждение западной культуры о главенствующей роли в ней «прометеевского человека». И делает это через понятие веры. Он пишет: «Вера католика есть акт воли. Личной воли и церковной воли. Больше церковной, чем личной. Потом – акт мысли – личной мысли и церковной мысли. Все остальное есть в католицизме – подчиненное, несущественное, нехарактерное или прямо утраченное. Вера православного есть акт любви. Потом акт созерцания. Созерцающая же любовь – есть совесть. Все остальное в православии – воля, мысль, дисциплина имеет значение вторичное и подчиненное»[53].

Это по-своему замечательное суждение, если убрать в сторону слишком резкие и ограничивающие замечания в адрес западного христианства (католицизма). Но разделение сделано по существу и без желания возвысить или принизить то или иное верование. Это констатация некой духовной реальности, какая в разных своих формах и с разных сторон представляется совершенно различной по своей сути и по тому направлению, куда именно устремлены духовные состояния людей, живущих, казалось бы, в пределах одной и той же веры, одной и той же цивилизации.

Далее Ильин итожит: «Вот как возникло наше национальное своеобразие. Но своеобразие не есть еще самосознание, а наше национальное самосознание возникло сравнительно поздно и начало более или менее зрело выговариваться только в XIX веке»[54]. Он уточняет основные вехи «столкновений» русских с другими людьми других культур, называя среди них «греков», «варягов», «кочевников», «немцев и шведов в Прибалтике», «литовцев и поляков на Западе». И добавляет: «При всех этих столкновениях – русские, как и другие народы – если имели успех, то легко заимствовали нужное им, а если терпели поражение – то отвертывались, замыкались и обособлялись – и лишь потом, впоследствии начинали учиться. Все это дало нам ощущение того, что в главном мы иные, а главным мы считали веру, и все, что ею вызывается к жизни – обряд, семейный уклад, власть, праздники, быт, национальное одеяние – ибо все у нас связалось с верою, все стало знаком веры»[55].

* * *

Странным образом эти наблюдения о. П. Флоренского и Ивана Ильина перекрещиваются с суждениями Ричарда Пайпса в его известном труде «Россия при старом режиме». Он писал: «В своей религиозной жизни крестьянин проявлял много внешней набожности. Он постоянно крестился, регулярно посещал длинные церковные службы и соблюдал посты. Все это он делал из убеждения, что скрупулезное соблюдение церковных обрядов (постов, таинств) и беспрерывное осенение себя крестом спасут его душу. Однако, он, кажется, плохо понимал – если понимал вообще – духовный смысл веры и религию как образ жизни. Он не знал Библию и даже «Отче наш». К попу он относился с полным презрением. Связь его с христианством была в общем поверхностной и проистекала прежде всего из потребности в формулах и обрядах, с помощью которых можно было бы попасть на небеса»[56].

Простое сопоставление наблюдений с одной и другой стороны над вопросами веры русского человека может дать гораздо больше аргументов для понимания диаметрально противоположных суждений об одном и том же предмете. Конечно, этот предмет – внешне простой – является во многом ключевым для объяснения целой парадигмы самых существенных явлений духовной жизни русских людей, связанных с их ментальностью, основными скрепами внутренней жизни, всем тем, что самым определенным образом повлияло на характер и содержание культуры России, а вместе с тем, и на своеобразие ее цивилизационного устройства.

Там, где один видит глубину и таинство национальной жизни в самом главном ее основании, без которой и сам не народ не состоялся бы, и государства не было бы, и сама цивилизация – русская – умерла бы, еще не родившись, для другого – есть фиксация внешней религиозности русского крестьянина, безо всякой отсылки к фундаментальным основаниям истинного понимания настоящего объема духовной жизни этих людей. Может быть, именно это сравнение – на материале религиозной жизни – показывает самым решительным образом всю разницу в подходах и – главное – в интерпретациях самых серьезных фактов как с одной, так и с другой стороны. Но то, что вдумчивый исследователь, проведший большую работу по описанию истории России (главным образом в ее социальных и политических разрезах), совершенно не понимает существо, стержень устройства внутреннего мира русского человека – это очевидно.

Не так ли и вся западная культура, за малым исключением немногих исследователей, беря, казалось, те же факты и события исторической и культурной жизни, что и представители «русского мира», объясняет их иным, чем принято в рамках русской культуры, способом, и не приходит к тем выводам, к которым приходим мы сами, говоря о своеобразии России, ее людей, их ментальности, включая религиозный фактор? Эта эпистемологическая непереводимость основных смысловых потоков, образовавшихся к моменту затвердения форм цивилизационной жизни – с обеих сторон, еще раз подчеркнем этот момент, так как во многом русский взгляд на западную культуру и цивилизацию, также страдает односторонностью и отсутствием глубины – и лежит перед нами, как главный камень преткновения, не давая возможности его ни обойти, ни перепрыгнуть. Остается одно – разрушить его, чтобы убрать с пути. Этим и занимается целая армия исследователей как на Западе, так и в России.

При этом нельзя сказать, что тот же Пайпс не учитывает обстоятельств принятия Россией восточного христианства. Он, в частности, замечает: «Тот факт, что Россия переняла христианство у Византии, а не у Запада, имел далеко идущие последствия для всего хода исторического развития страны. Наряду с <…> географическими обстоятельствами, он, пожалуй, явился наиболее судьбоносным фактором российской истории. Приняв восточный вариант христианства, Россия отгородилась от столбовой дороги христианской цивилизации, которая вела на Запад. После обращения Руси (в христианство – Е. К.) Византия пришла в упадок, а Рим пошел в гору. Вскоре Византийскую империю осадили турки, которые отрезали от нее кусок за куском, пока, наконец, не захватили ее столицу. В XVI в. Московия была единственным крупным царством в мире, все еще исповедующим восточный вариант христианства. Чем больше она подвергалась нападкам со стороны католичества и ислама, тем больше замыкалась в себе и делалась все нетерпимее. Таким образом, принятие христианства, вместо того, чтобы сблизить Россию с христианским миром, привело к изоляции ее от соседей»[57]. В общем, ход мысли остается традиционным – Россия сама «виновата», что приняла не тот вариант христианства и тем самым начала отталкивать от себя западный мир, что иной вариант развития событий был бы благом и для России, и для Запада. Этот «перевернутый бинокль» обратного исторического зрения не приближает, а как раз еще больше отдаляет западную точку зрения от рассмотрения истинных причин и – главное – последствий этого факта принятия Россией иной формы христианства, православной.

Если, к примеру, Пайпс говорит о своеобразии реализации личного начала в русском крестьянине, он не старается обнаружить какие-то глубинные основания отличий русского человека от его западного соседа, а производит позитивистскую фиксацию (местами и справедливую) особенностей психологии и индивидуальной жизни русских людей. При этом, не стремясь к аналитическому исследованию, он позволяет себе высказывания в духе исторической публицистики. Он, к слову сказать, оригинально рассуждает: «Подобно другим «первобытным» существам, русский крестьянин обладал слабо развитым понятием собственной личности. Личные симпатии и антипатии, личное честолюбие и самосознание обыкновенно растворялись в семье или общине, по крайней мере до той поры, как крестьянин получил возможность сколачивать большие капиталы, и тогда приобретательские инстинкты полезли наружу в самой уродливой форме. Деревенская община, мир (необходимо было в русском переводе написать – мiр – Е. К.), сдерживала антисоциальные инстинкты мужика – коллектив был выше своих индивидуальных членов. Хомяков как-то сказал, что «русский человек, порознь взятый, не попадет в рай, а целой деревни нельзя не пустить». Но между тем связи, соединяющие и социализирующие деревенских обитателей, носили ярко выраженный личный характер. Внешний мир воспринимался сквозь сильно запотевшее стекло, как нечто далекое, чужое и в общем-то совсем маловажное. Он составлялся из двух частей – необъятного святого сообщества православных и царства иноземцев, делившихся на басурманов и немцев. Если верить словам живших в России иностранцев, еще в XIX в. многие русские крестьяне не знали и не поверили бы, скажи им, что в мире существуют другие народы и монархи помимо их собственных»[58].

[159–165]

Мы не раз и не два касались важнейшей темы, связанной с эволюцией религиозных представлений в западной и русской культурах. Не принимая во внимание вопросы религиозной гносеологии, опуская вопросы этапности развития христианства на Западе и в России, не рассуждая больше о том, что идеологическая неподвижность русского православия по сравнению с изменчивостью западного христианства, начиная с периода Реформации, хуже или лучше при учете ее воздействия на поведение и психологию людей, – обратимся, хотя бы и кратко, к аспекту влияния религиозного элемента на ментальность людей, представляющих эти две крупнейшие культуры.

Очевидно, что развитие западного христианства пошло по пути все большей рационализации и вынесения на первый план религиозных представлений субъективность самого верующего человека, в итоге определивших новую систему взаимоотношений между Богом и человеком[59]. Бог – един, в рамках этой культурной парадигмы, но он и индивидуален для каждого из людей. Это вынесение всеобщности Бога за пределы прежних теологических схем отражало ту психологическую и ментальную революцию, какую западный мир проходил, начиная с эпохи Ренессанса.

Русское православие оставалось в большой степени неразделяемым духовным субстратом даже в тех случаях, когда часть паствы (русские раскольники, никонианцы) откололась от него и совершила нечто вроде реформаторской революции по-русски. Однако, этот процесс не затронул значительного числа верующих людей, да и выбор своей, «раскольничьей» линии был связан с особой породой русских людей, более крепко держащихся за свое этическое и психологическое «Я», чем у основной массы верующих, что в определенном отношении противоречило общей тенденции.

Наконец, русское государство никогда не отпускало далеко от себя религиозную доктрину, понимая ее как серьезную часть общегосударственного устройства при всех вариациях этих взаимоотношений – от упразднения Петром патриаршества до обращения коммунистической власти СССР в лице Сталина к русской церкви в тяжкие дни Великой Отечественной войны.

Вера в рамках русской культуры (в самом широком, универсальном смысле) никогда не сводилась к набору поведенческих правил, никогда новозаветные принципы не выходили на первое место. Быть христианином по-русски – это быть в привычном русле верований по обычаям предков, по соблюдению постов, неукоснительному следованию религиозным праздникам.

В этом месте можно привести относительно недавно введенную в научный оборот неизвестную прежде статью В. В. Розанова «О вере русских» (1906), опубликованная в № 1 журнала «Русская литература» за 1991 год (публикация М. М. Павловой).

В. Розанов писал: «Вы знаете, конечно, эту особенность нашей «русской веры», что она состоит главным образом в поклонении «святым»; но, может быть, и вы не обращали внимание на один выразительный знак этой особенности. Много ли вы знаете храмов, построенных во имя Христа Спасителя? Только – один, в Москве, по поводу избавления русских от нашествия французов в 1812 году. Это так мало и так специально, что «христовых храмов» – вовсе нет в России, и никогда не было. Напротив, нет даже уездного городка, не говоря о больших, о губернских, где не было бы «Никольской Церкви», т. е. во имя Николая, чудотворца Мирликийского… и все остальные храмы построены – в память или греческих, или русских святых… Это тем замечательнее, что построение церквей у нас всегда было делом народным, без участия или вмешательства властей. При слове «Бог», «религия» в воображении русского человека, русского народа возникает образ «святого человека», «святого жития»: как чего-то бесконечно любимого и как пути к Богу, притом конкретного, виденного, осязаемого, который не обманет»[60].

Розанов очень точно передает общенациональный, устоявший архетип обыденного отношения русского человека к религиозному своему состоянию и его конкретизации в неких формах жизненной очевидности, известной приземленности. К «святому» можно прийти в его «пещерку» посоветоваться, попросить благословения, исправиться после встречи со «святым», наконец, встать на путь истинный. Это хорошо описано у Достоевского в «Братьях Карамазовых», в известной детализации к жизненной ситуации своих героев. Но и у Пушкина мы встречаемся с такого рода отношением к «святости», пусть это и не носит столь выношенного и программного вида, как у автора «Пушкинской речи».

Розанов уточняет понимание «святости» у русских людей. Он особо это аргументирует: «В типе «святого» русские возвели закругленную и спокойную форму… психологии, но самодовлеющую, замкнутую в себе, без течений из него, без течений к нему: как воды в тихом озере. Идеал «святости», например, у католиков, этот тип человека борющегося, деятельного, шумного, побеждающего – он совершенно не русский идеал. К русскому «святому» католический «святой» относится как демон к ангелу или, по католическому вероятному взгляду – как ангел к демону: они исключают друг друга… Может быть, в образовании этого типа или идеала участвовала наша безличная природа, без гор и бурь; но, без сомнения, главным образом русский народ был склонен к поклонению этому идеалу своей историей: насильственной до невозможности сопротивления, где предстояло или все вынести и пережить, или – восстать и погибнуть. «Восстание» всегда приводило к гибели, всех, Разина, Пугачева, раньше – удельных князей, немного позже – князей-воителей против татар, еще позже – добродетельных людей царения Ивана Грозного. И это было до такой степени постоянно на Руси, до такой степени вообще все от этого гибли, что русские наконец возненавидели сопротивление, прокляли его, слили с грехом и смертью»[61].

Поразительные, по-своему, слова, в которых много верного и пророческого, за одним лишь исключением: самое «главное» русское восстание находилось от Розанова на расстоянии вытянутой руки и совершилось через 10 с лишним лет, приведя к уничтожению в обществе, выстраиваемом новым государством, не только самого представления о святости, но и, казалось, самой основы религиозного сознания. Мы имеем в виду русскую революцию 1917 года, которая попыталась полностью уничтожить саму базу духовно-религиозного отношения русского человека к действительности.

Мы не поднимаем в рамках нашего подхода другие аспекты государственной анти-церковности, анти-православности радикальных адептов новой власти – там много было всякого, в том числе и идеологически-доктринерского с другой как бы стороны. Шла замена одной парадигмы верования другой: вместо «опиума» для народа в виде религии предлагалась иная системы веры, только лишь облеченная в понятия приземленно-обыденные, ориентированные на языческие во многом представления людей «о молочных реках и кисельных берегах». Часть новых идеологов стремилась к уничтожению самого духа русского православия, считая, что именно оно несет в себе привязки к прежнему образу жизни и к прежним ценностям. Вообще, эта тема «духовного доктринерства» носителей идей русского коммунизма до сих пор еще не осмыслена в теоретическом (теолого-философском) виде. Художественным образом отголоски этой перемены целей и идеалов всего народа по-своему страшно верно, но неразвернуто, были отражены у Андрея Платонова. И это требует возвращения к нему для понимания его места в эволюции русского сознания во всем его объеме, включая и религиозный аспект, в XX веке. По сегодняшним результатам ренессанса религиозной жизни в России видно, что попытка «отъема веры» в очередной раз оказалась безуспешной. Русские сохранили свой культурно-духовный архетип не в последнюю очередь потому, что на этой же базе формировался более широкий спектр духовных и эстетических ценностей, имеющих связь уже и с явлениями собственно светской культуры, к чему имеют отношение Пушкин и Гоголь, Толстой и Достоевский.

Русский философ ставит в статье (но в принципе это из разряда главных вопросов всей его деятельности, лежащий в основе многих трудов) один из самых важных вопросов соединения, смыкания реальной жизни и религиозного – предельно идеального – сознания, вопрос «борьбы» между потребностью в жизни «без греха» и постоянном нарушении «христовых заповедей» в повседневной жизни: «…Человеку надо жить: и в этой фатальной необходимости, в этом внутреннем зове, в этой счастливой возможности лежит источник крушения как нашей, так и других церквей; крушения начавшегося, и которое не может не дойти до конца. Все христианские церкви построены по типу «избывания мира»; как его «избыть», как из него «выйти»: это мука христианина и христианства»[62].

Это совсем другое, о чем, к примеру, пишет Шпенглер, анализируя западного человека в его взаимоотношениях с религией: «Не христианство переделало фаустовского человека, а он переделал христианство, и притом не только в новую религию, но и в направление новой морали. «Оно» преображается в «Я», концентрирующее в себе весь пафос средоточия мира, на чем и зиждется таинство личного покаяния. Воля к власти, обнаруживаемая также и в сфере этического, страстное желание возвести свою мораль во всеобщую истину, навязать ее человечеству, переиначить, преодолеть, уничтожить всякую иную мораль – все это исконнейшее наше достояние. В этом смысле мораль Иисуса, статически-духовное, предписанное магическим мирочувствованием в качестве целительного средства поведение, знакомство с которым даруется как особая милость, в раннеготическую эпоху внутренне трансформировалась в повелевающую мораль – глубокий смысл этого процесса никем еще не был понят»[63].

Если убрать из данного пассажа философа некую туманность стилистического рода, то смысл его таков: преодоление «статичной» морали Христа «новой», – «повелевающей» моралью, связанной с новым, самоутверждающимся «Я». Конечно, данная позиция, понятная и близкая западному человеку, представляющего любую из ветвей трансформированного и реформированного христианства, совершенно неприемлема для русского православного человека. «Жить по Христу» – вот понятная каждому русскому человеку истина, не требующая никаких дополнительных логических аргументов и оставляющая человека в лоне христианства, а также не подталкивающая его к греху отречения от своей веры.

Конечно, такое неотрефлектированное религиозное поведение выглядит смехотворным перед отточенными силлогизмами, вроде тех, о которых нам поведал Шпенглер, но одновременно они, эти силлогизмы, несут в себе, в своих дизъюнкциях и каузальностях, значительное число уязвимостей, какие разрушают не столько саму доктрину, сколько самого человека, его внутреннее пространство[64].

Но хуже ли оно той парадигмы отношений с высшим существом (идеалом, красотой, этикой, моралью – неважно, каков этот ряд), какая преобразует пространство сосуществования человека и его представлений о действительности по прихоти и своеволию самого индивида? «Человек переделал христианство», пишет Шпенглер, и это справедливо, исходя из практики взаимоотношений западного человека с некими высшими ценностями, но такого рода прометейство, его интеллектуальная гордыня приводили и приводят к тупиковой ситуации духовного развития, когда отсутствие идеалов и проекций человека на некую идеальную же деятельность обессмысливают внутреннюю, духовную сторону человеческого существования. Она неизбежным образом высыхает и замещается все более активным импульсом самоудовлетворения в материальном, потребительском смысле.

[403–408]

Одним из самых существенных различий в западном и восточном христианстве является отношение к основным религиозным праздникам. Если для западного христианского сознания таким является Рождество Христово, то для восточного христианства, особенно в его русском православном варианте – это Пасха. Западное сознание сосредоточено на самом феномене появления высшего существа, которое устанавливает правила поведения и регулирует внутреннюю жизнь человека, в то время как в восточной (православной) традиции идея Воскрешения умершего Бога и дарование через него всем живущим на земле людям возможность бессмертия и вечной жизни является, без всякого сомнения, более важной и основополагающей. К Пасхе в православном религиозном сознании стянуты основные смыслы и эмоции в е р ы человека этой традиции.

Если вспомнить, что в переводе с древнееврейского Песах или Пасха есть собственно обозначение п е р е х о д а, или празднование освобождения еврейского народа от египетского пленения, то в рамках современного религиозного сознания восточной линии христианства – это есть ожидание перехода от земной жизни, от суетности обыденного мира к жизни вечной и благой. Это не просто филологические ухищрения, как может показаться на первый взгляд, – человек православного образа мысли укоренен в этом своем состоянии ожидания впереди чего-то более существенного и правильного, чем его текущая земная жизнь. Именно поэтому в русской традиции она (жизнь) кажется столь ограниченной и несущественной, что можно смириться со всякого рода проживаемыми неудобствами, дабы в итоге, даже согрешив перед Господом, но покаявшись и осознав свою греховность, наконец, вступить в жизнь истинную.

Эта транс-позиционность (переходность) сознания русского человека проявляется во многих его земных поступках и обыденных делах. От этого так легко православный человек загорается какими-то идеями, но редко доводит их до конца, он весь мечтателен, весь устремлен в будущее, он идеалистичен – всегда старается высмотреть истинную суть происходящего и старается ее угадать в самых приземленных явлениях действительности и поступках людей. Он склонен к известному фатализму, наряду с мистическим ощущением неправедности всякой жизни, проживаемой всяким человеком, потому что невозможно прожить без греха, и только предстояние перед Богом придаст его законченной и в этом отношении п о л н о й жизни целостный смысл.

Если феноменологичность сознания западной культуры, взросшей на признании непреложности и очевидности данного ему бытия и помещающего себя в лоно религиозного верования как укорененную в реальности единицу, монаду, то «текучесть» православного русского человека, о которой гениально писал Л.Толстой, вся направлена на конечный результат, который находится за пределами его земного существования.

От этого упорное и настойчивое декларирование в русской культуре именно через формы религиозного сознания недоверия («апофатика») ко всяческому интеллектуальному усилию, которое может исказить божественный замысел; логическое же желание познать этот мир, описать его, приводит, как правило, к обратным результатам: истина ускользает от человека и он оказывается вне Бога.

Растворения в вере – вот чего требует от православного человека доктрина восточного христианства. Высшая степень святости в этой традиции возможна только лишь для старцев, удалившихся от земной жизни в пещеры или скиты, принявших обет молчания, отгородившихся от всяких контактов с реальностью. Собственно, они и не нуждаются ни в учениках, ни в последователях, ни в каком-то влиянии на духовную жизнь других людей и ее улучшение. Здесь нет и намека на гордыню индивидуализма, но напротив – полный отказ от нее и растворение в данном физическом существовании и внутреннем, замкнутом от постороннего взора, размышлении, которое так и остается его собственной ценностью, не видной и не понятной никому.

Русские старцы в своих самых ярких проявлениях – Серафим Саровский, Сергий Радонежский, Тихон Задонский и другие обретают голос и появляются перед людьми своей веры только тогда, когда всем православным людям грозит смертельная опасность, и Господь через них, их устами предупреждает об этом и говорит, что надо делать. Пророчествования в русской православной традиции, представленные святыми именами, от этого так органично вошли в генотип художественного сознания русской культуры. Нет ни одного, по сути, значительного русского писателя, который не примерил бы на себя роль «властителя дум», «провидца», и не вводил бы в свой дискурс мотив поучения и наставления на путь истинный.

Но важно и другое, что православный читатель, то есть любой читатель, который находится в лоне данного типа религиозного сознания, готов к такому проповедничеству, он ждет его и рассматривает литературу как одну из форм религиозного акта. От протопопа Аввакума до Евгения Евтушенко, который писал, что «поэт в России больше, чем поэт», – все они находятся в одной и той же парадигме религиозного мировидения, сформированного веками становления русского православия.

Смешно, конечно, говорить о каком-то сознательном или намеренном усилии русских писателей соответствовать данной формуле поведения и данному дискурсу письма. Этого им и не надо делать. Сам язык, взросший во многом на эпистемологических корнях сложного комплекса православного миросозерцания, народно-языческих верований, отсутствия развитого индивидуального начала в реальной жизни и культуре, делали очевидными те рамки, в которых они творили.

Не реальное существование, но упование на спасение и окончательное бессмертие дает импульс русскому человеку, укоренному в православии. Совершить переход от жизни, полной случайностей, неправедных поступков, (будучи постоянно искушаемым грехами мира сего), – к жизни совершенной, вечной, полной именно что в онтологическом смысле, – это внутренняя мечта, пусть даже и не отрефлектированная, русского человека.

Отсутствие такой полноты в земной жизни не может сделать его счастливым, он тянется к ней, полноте, понимая, что она расположена за берегом реального бытия. Именно поэтому Пасха, именно поэтому Воскресение есть главная надежда русского православного человека.

Исихазм добавил к этому еще и упор на эмоциональную сторону русско-православной эпистемы, что окончательно закрыло дорогу к логически внятному регулированию взаимоотношений человека с реальной действительностью по подобию западных образцов.

Русский человек всегда отличался от своего западного собрата особым типом идеальности, под которым надо понимать превалирование отвлеченных представлений о действительности в противовес обыденному, приземленному, земному. Даже многие русские бунты возникали отнюдь не по причине явных социальных и экономических притеснений властей и помещиков. «Царя подменили», «царь не тот», парадигма самозванства как нигде в Европе была развита в сознании русского человека и почти всегда давала свои всходы, если к этому были какие-то реальные причины. А причин было в русской истории немало. От убиения малолетнего Димитрия, именем которого собственно и полнилась русская Смута во многих ее проявлениях, и странно погибший муж Екатерины Петр II, и таинственная смерть Павла Петровича, да и необычный уход из жизни Александра Благословенного и его, якобы, преображение в святого старца, осевшего в Сибири и посвятившего себя служению Богу – до, скорее всего, совершившего самоубийство Николая Павловича после поражения России в Крымской войне и уничтожившего, тем самым, собственную идею об идеальном самодержавии.

И «Борис Годунов» и «Капитанская дочка», и, соответственно, «История пугачевского бунта» Пушкина, в том числе, были связаны с указанной выше родовой чертой русского народа. Желание отыскать в собственной истории такие узлы и «смутности», в которых по мнению толпы и таятся ответы на самые главные вопросы их жизни, – было реализовано в художественной (исторической) практике Пушкина.

Эта онтологическая идеальность проявилась по-своему и в событиях революции 1917 года. Если бы не была разбужена эта идеальность в основной массе русского народа, не была бы одержана ею победа в событиях гражданской войны. Если бы не она, то не было бы и веры у основной массы русских людей, что может быть осуществлена вековечная их идея о построении царства божьего на земле, в их стороне. Это, по-своему, была идеальность нового качества, она была чрезвычайно примитивной по своим идеологическим основаниям и целям, которые постулировались, но обладала ничуть не меньшей силой, чем во времена Пугачева и Разина.

И никакие репрессии, никакие примеры голода, насилия над самыми основами их жизни не могли поколебать в течение долгого времени эту выработанную внутри их собственного сознания идею о создании нечто идеального и справедливого в России. Без этой идеальности не было бы и жертвенной самоотверженности народа в Отечественную войну, а после нее не было бы в неимоверно краткий срок совершения событий всемирно-исторического масштаба – создание ядерного оружия, запуск первого спутника и выведение первого человека в космос.

Разрушение страны в период перестройки происходит именно тогда, когда происходит отказ от прежних утопических идеальных представлений о перспективах общества и отдельных людей. Русский народ был в очередной раз предан правящей прослойкой, коррумпированной и компрадорской. Но удар был нанесен все же по главным основаниям жизни народа – по тому осознанию, что идеал, мысль, доктрина оказались разрушенными, неверными, не приведшими к реальным результатам и изменению жизни.

Замечательно точно Хрущев своим крестьянским нутром почувствовал это свойство русского идеального характера и провозгласил (понимая внутри себя всю ничтожность и утопичность этого лозунга) о построении основ коммунизма «в основном» к 1980 году. Это точно легло на матрицу восприятия народом цели перед собой, к достижению которой в общем и не надо прикладывать специальные личные, индивидуальные усилия. Нет, этого не требуется: сказано, что надо подождать, и все само собой наладится, наступит период благоденствия и всеобщего счастья.

Можно с известной степенью терминологической осторожности заметить, что русская революция (если под революцией понимать переформатирование основной массы русского народа и появления у значительной его части исторической и психологической субъектности) и выступила аналогом западноевропейской Реформации. Если под движением Реформации видеть не только лишь распадение западной ветви христианства на различные направления, а высмотреть в этом процесс высвобождения новых степеней свободы у человека западной культуры.

Эти степени свободы позволяли более эффективно встраиваться человеку той цивилизации и культуры в Новое время, требовавшее большей гибкости и большей ответственности от каждого человека. Тот же процесс мы наблюдаем и в России после 1917 года. При всех искривлениях и искажениях социальной революции в стране Пушкина и Достоевского была разбужена основная масса населения, были открыты социальные лифты, социальные низы получили (разными способами, в том числе, по причине физического устранения прежнего правящего слоя, по причине вымытой в эмиграцию громадной массы образованных и просвещенных людей) возможность занять пустующие вакансии.

Страшный, трагический опыт русской революции в таких исторических условиях и не мог быть не кровавым, так как никаких явных предпосылок для эволюционного развития страны, для мягкого перемещения в светлое капиталистическое будущее в исторической жизни России не было создано. Все теперешние рассуждения некоторых доморощенных историков, предполагающих, что такой п е р е х о д мог быть совершен бескровно и плавно, является абсолютно беспочвенным. Социальность прежней России не была готова ни к духовным, ни к практическим переменам в жизни общества мирным путем.

[854–858]

11. Война в системе ценностей человека русской цивилизации. Отечественная война 1941–1945 гг.

11.1. Безумие истории и западная цивилизация

Один из феноменологических провалов западной цивилизации – это приход Гитлера к власти и его поведение на мировой арене. Необходимо сказать еще раз, что это было проявлением имманентного конфликта внутри западной цивилизации. Это, заметим, приводит к необходимости осознания того обстоятельства, а какие именно недостатки и какая скрытая ущербность этой (западной) цивилизации привела к явлению нацизма?

Внимательный читатель обратит внимание на то, что мы уже поднимали этот вопрос в других главах нашей работы, и это не случайный акцент нашей концепции о противостоянии русской и западной цивилизаций. Продуцирование западной цивилизацией двух мировых войн в течение одного столетия не может не наводить на мысль, что существует некая трагическая закономерность, связанная с изъянами внутри самого западного мира, приводящими к кровавым бойням народов. Это, с одной стороны. С другой, в существующем дискурсе вражды, какой мы обнаруживаем между Западом и Россией в настоящее время, нет обвинений, какие Запад не выкатил бы в адрес России (СССР), что само по себе вызывает подозрения с точки зрения формальной логики: неужто именно России обязан мир тем кризисным состоянием, в каком он сейчас находится. Проведенный нами анализ ясно показывает, что ответ гораздо сложнее. И Западу необходимо признать кризисность собственной цивилизации и взять на себя ответственность за многие исторические события. Но, судя по всему, модус «прометейства» до сих пор не изжит Западом.

Это тяжелый вопрос (о продуцировании войн) для западной мысли. Признать, что на протяжении столетия (фактически – в срок чуть более сорока лет) именно Запад устроил две мировые войны, нелегко, однако – это безусловный факт. Отмахнуться от него нельзя как раз в рамках цивилизационного подхода.

Структурно обе эти войны главным плацдармом военных столкновений определили территорию Восточной Европы и западную часть России. Конечно, нельзя забывать о французско-немецком фронте первой мировой войны, об обороне Англии, начиная с 1940 года, помнить о Северной Африке и островах Сардиния и Крит во время второй мировой войны, о высадке союзных войск в Нормандии в июне 1944 года, но по чисто количественным показателям, по числу убитых, громадности задействованных войск, беспрерывности кровавых столкновений, масштабности боевых действий – восточный фронт и в первую мировую, и во вторую мировую войну оставался главным. Да и откровенно говоря – всё поведение западноевропейских государств в начале второй мировой войны вызывает, по меньшей мере, историческое удивление – тотальная капитуляция перед Гитлером с небольшими признаками сопротивления. А военные укусы, производимые в Африке, на отдельных островах в Средиземноморье, заслуживают уважения, но никак не квалификации в качестве решающих боев войны (что мы наблюдаем в западной историографии).

Никто не отрицает мужества союзников в битвах на западном фронте в Европе, в столкновениях с Японией, помощь, оказанную СССР через разнообразные поставки по ленд-лизу; мы помним о мужестве конвоев, шедших в северные порты СССР из Англии; это, и многое другое, сохраняется в нашей памяти, но нам хочется обрести известную адекватность в восприятии и оценке роли СССР и русского (советского) народа в той войне.

Вообще, лучше всех ситуацию истинного противостояния (в историческом и цивилизационном смысле, кстати) между Германией и союзниками знают военные статистики: количество войск, танков, самолетов, артиллерии, основные битвы с количеством погибших. Конечно, в этом отношении и близко друг с другом не коррелируются события на Западном и Восточном фронтах: это несопоставимые величины. Достаточно соотнести, какое количество войск и военной техники принимало участие в высадке в Нормандии и дальнейших действиях союзных войск и в одной, к примеру, Сталинградской операции, или на Курской дуге. Это несравнимые объемы, в том числе с точки зрения того, какие человеческие и военные ресурсы использовала Германия на Восточном фронте и на Западном.

Манипулирование этими безусловными историческими фактами, какое мы наблюдаем в последнее время в западной историографии и в целом в общественном сознании Запада, вызывает сожаление – это недостойно великой культуры[65].

Этот водораздел – от Балтийского до Черного морей, собственно, является линией, разделяющей западную и российскую цивилизации, и это не может быть случайным совпадением. В своей скрытой форме конфликт между Западом и Россией, латентно тлевший до тех пор, вырвался наружу с нападением Гитлера на СССР. Современные западные историки ссылаются на разного рода документы, оформленные сторонами перед самой войной, как со стороны Запада, так и со стороны СССР, но все это внешняя историческая мишура, отнюдь не определявшая существо произошедшего глобального конфликта. Суть его обозначена в прямой доктрине нацизма, какую отчетливо, прямо и безапелляционно обозначил Гитлер в своих высказываниях (смотри, к примеру, книгу «Застольные беседы Гитлера»).

Ее, доктрины, смысл связан с победой не над коммунизмом, но над варварской цивилизацией славян, над главным народом этой этнической общности – русскими, с безусловным уничтожением их физически, разрушением всех их культурных ценностей, стиранием с лица земли главных городов России – Москвы и Ленинграда, помещением русских, как, впрочем, и других славянских народов на положение рабов. Это была программа именно цивилизационной борьбы (с точки зрения нацизма) культуры (так думалось идеологами нацизма) с варварами (Россией и русскими): снести все до основания, физически всех уничтожить. Это была программа нового Аттилы, знающего только один способ управления – уничтожение покоренных народов и стран в целом.

Западу не очень приятно это вспоминать, что почти ничего подобного, за редким исключением, Гитлер не позволял себе на Западе, что подтверждает скрытую цель его войны как во многом цивилизационную (с его позиций, конечно). Не хотелось говорить впрямую, но придется, – Гитлер есть производное от той линии развития западной цивилизации, какая доводит до своего логического конца тот гештальт крайнего индивидуализма (в том числе и через нацию, соединенную через отдельных так называемых сверхлюдей), который зародился именно в глубинах западной мысли и культуры. Это был выкормыш тех извращений эгоизма западного стиля мышления, который доводит до своего логического отрицания жизнь других людей, который отрицает сам принцип универсального гуманизма и выполняет лишь то, что необходимо в данный исторический момент для конкретной нации и ее конкретных индивидов.

Нельзя же отрицать широкого распространения идей нацизма в немецком обществе: ведь за конкретными проявлениями зверств нацистов на оккупированных территориях стран Восточной Европы, России по убийству мирного населения, детей, женщин, стариков, безжалостному разрушению (и бессмысленному) культурных ценностей не стоял за каждым убивавшим мирных жителей немецким солдатом Гитлер или Риббентроп. А отношения немецкой нации (с глубинными культурными традициями) к художественным ценностям на оккупированных территориях говорят именно о том, о чем говорил русский писатель Достоевский – крайний индивидуализм, создание человека с избыточным «Я» превращает его в животное, помещает его вне культуры.

В той войне именно что столкнулись два типа культуры, представлявшие два типа цивилизации – западную и русскую, и западная выступила (в нацистском варианте, конечно), как демонстрирующая дух варварства и реального бескультурия, а русская как раз, как представитель культуры и света. Это невозможно отрицать, как невозможно объяснить логику Холокоста, как невозможно объяснить, почему Гитлер планировал затопить Ленинград и уничтожить все его дворцы и музеи, почему необходимо было перед отступлением минировать могилу русского гения Пушкина арсеналом мин (целых 800), разминируя который, погибло 12 молодых ребят, советских солдат. Так что западной цивилизации в целом придется, рано или поздно, ответить за те искажения истории человечества в целом, какие были привнесены в мир через такого ее представителя как Гитлер.

Историческая ирония столкновения цивилизаций еще раз проявилась в том, как Россия провела свой парад 24 июня 1945 года. Стилистика этого парада точь-в-точь повторяла возвращение римских легионов с победой в метрополию. Великолепные маршалы в мундирах бирюзового цвета на белых и вороных лошадях (в век самолетов и бронированных машин) принимают парад советских легионеров, заканчивающийся действием, имевшим прямую перекличку с римскими триумфами – бросанием в пыль знамен и знаков отличия побежденных полков и армий, какие намеренно Гитлером были сделаны как раз в духе Древнего Рима. Это историческое унижение врага не имеет себе равных в современной истории. Но во всем этом кроется и дополнительный – именно что цивилизационный – смысл триумфа: победа абсолютная, демонстрирующая повержение врага по всему фронту человеческих и культурных идеалов и ценностей именно этой, а не другой культурой.

Известной аналогией этому нацистскому феномену может выступить бомбардировка Америкой атомными бомбами Японии, когда война была уже выиграна. И в этом также был свой антицивилизационный смысл – ведь американцы не могли не понимать, что это приведет к громадному числу жертв среди гражданского населения. Также, как и безумное разрушение Дрездена и других территорий Германии безо всякой военной цели, просто в виде мести за бомбардировку Лондона. Общекультурно Запад поступил осознанно, как поступали архаические (гомеровские) греки, разрушив Трою, как поступали персы, разрушая и сжигая до последнего дома греческие города-полисы, как грабили и сжигали орды гуннов города Римской империи, – попадая, стремясь в парадигму, как им казалось, вечной борьбы добра со злом, но оказывались они там, где и оказались, среди варваров и их ментальных трупных интоксикаций. Россия (Советский Союз) ответила спасением Кракова, взятием Праги и Вены с минимальными разрушениями городов – разница именно цивилизационная, культурная. Трудно говорить, что именно спасло Россию и русских от поступков в духе их западных союзников, то ли малый исторический (цивилизационный) разбег по сравнению с Западом, то ли славянская ментальность с ее жалостью ко всему живому, но Бог уберег русских от поступков, какие объективно после второй мировой войны (плюс вьетнамской) коррелируются с западной цивилизацией.

Так что тот смысл истории, какой обнаружился на полях второй мировой войны, дает немалое количество интерпретаций поведенческих моделей двух цивилизаций. И не всегда в пользу западной, мессианско-прометейской, как они сами считают.

[268–272]

Место Отечественной войны в духовном развитии России до сих пор нуждается в особом ее осмыслении. Даже та ожесточенность, с которой Запад в последние несколько лет стремится поставить на одну площадку Сталина и Гитлера, обвинить СССР в развязывании второй мировой войны, разрушить саму память о войне с победами Красной армии, считая ее виновной в самых ужасных преступлениях войны – чуть ли не в Холокосте и уничтожении мирного населения освобождаемых стран Европы, – говорит о новом идеологическом столкновении России и западной цивилизации.

В России эта последняя война считается – и справедливо – наивысшим проявлением этнической силы и духовности, какие, собственно, и одержали победу в той ужасной войне, и отказ от победы, принижение роли своего народа и своей страны в ней – стали бы непоправимыми, фатальными ошибками, которые уничтожили бы реальную основу русской идентичности.

Запад в целом как цивилизация, несет на себе эту родовую травму, причиненную ей нацизмом: никто не мог и вообразить, что набор самых ужасных преступлений против самого человека и человечества в целом может быть нанесен изнутри, из сердца европейской культуры и цивилизации. Как бы там ни было, но удар был страшной силы, и от него Европа не оправилась до сих пор. Вот и альтернатива: необходимо или принизить, или поделить эту историческую вину с кем-либо еще. Россия, опять, выступает в качестве удобного объекта для подобного интеллектуального и гносеологического эксперимента.

Можно напрямую заметить, что эти попытки будут ничтожными для духовного единства русского народа и того, что мы называем русской цивилизацией. Кроме языка и нашей родной литературы, у нас остается именно это воспоминание, скрепляющее нас как нацию в единое целое: Отечественная война. Мы с этим не может расстаться. Тем более, что историческая и человеческая правда на нашей стороне.

Для Запада эта интенция выступает наряду с другими, как-то: введение нового морального релятивизма, отказ от Бога, игра в поддавки с исламской цивилизацией, новый гедонизм и тотальное потребительство. Этот процесс может окончательно привести к утрате западной цивилизационной идентичности. Если Европа уничтожит свою собственную историю или ее исказит, то она останется один на один с неоформившимся технологическим будущим. Но базы для целостности, для структурной крепости уже не будет, не будет союзников в прошлом и настоящем, придется похоронить память о ментальных победах над тьмой и изуверством. Защита истинно человеческих ценностей будет выступать и пониматься как фарс, как игра, как уступка психологии и истинам эпохи постмодернизма и постхристианства.

Для большей убедительности хочется привести размышления великого теолога и гуманиста наших дней С. С. Аверинцева о роли Отечественной войны, о значении ее для в с е х живших тогда в России; это трезвый и точный взгляд, исходя в том числе, и из понимания трагичности и противоречий реальной истории страны «под Сталиным» перед войной.

С. С. Аверинцев писал: «Но тут в события вмешался новый фактор – война. Та война, которая не только на языке официальной пропаганды вошла в русское сознание как «Великая» и «Отечественная». Очень странно говорить о кровавых катастрофах, принесших горе почти в каждую русскую семью, как об источнике некоей эйфории. Язык не поворачивается. Но эйфория эта – была. Из «Отечественной» войны на некоторое время родилась иллюзия невозможного единения между палачами и жертвами, греза о воссоединении нарушенной связи времен, о возрождении Святой Руси. Слишком трудно было поверить, что после таких жертв жизнь останется прежней; недаром о «просветлении и освобождении, которых ждали после войны», говорится в одной из заключительных фраз романа «Доктор Живаго». Но даже для тех, кто, наученный горчайшим опытом, не уповал на разрешение внутренних проблем России в результате войны, эти внутренние проблемы были хоть на время отодвинуты угрозой извне, нависшей над бытием русского народа. Вдруг все стало относительно просто: вот противник – вот Отечество, умирать за Отечество, с народом – не то, что умирать «врагом народа». Я не раз слыхал от старших, от тех, кому при Сталине пришлось особенно тяжело… что психологически военное время переживалось ими как самое легкое и светлое»[66].

Нельзя не заметить, что такое – странное с точки зрения сходного пережитого опыта соседей по континенту – отношение к страшной войне невозможно вообразить в западной традиции в принципе (да оно, фактически, там и не отрефлектировано т а к и м, как в России, образом). Запад отреагировал на вторую мировую войну мощным развитием экзистенциальной культуры, в том числе – философскими построениями, литературой, в которых было окончательно констатировано, что человек – один, и в этом его проклятие. Россия в своем трагическом катарсисе после войны отвечала все же текстами вроде «Судьбы человека» Шолохова.

[466–468]

12. Подводя итоги

12.1. Концепт России и его осознание Западом

«Запад тихо угасал…»

П. П. Ершов. «Конёк-горбунок»

Пройдя через представленный выше комплекс проблем и вопросов сравнения и оценки противостояния Запада и России, как это складывалось на протяжении столетий и как это обнаруживается в текущей исторической реальности, автор отчетливо понимает, что он смог затронуть, а частично и рассмотреть, всего лишь небольшой ряд актуальностей и узловых точек сложной ситуации. Во всей этой проблематике всегда остается некий ускользающий из поля зрения набор элементов, какой не поддается рациональному постижению, а требует усилий совершенного иного рода, тем более, что основной акцент мы сделали на разности культурных, ментальных стереотипов Запада и России. Сверхзадачей исследования было желание показать, как сложившиеся, мощные цивилизации западного и русского типа, враждуя, причем подчас в самых острых исторических формах, в войнах, могут прийти к пониманию друг друга и сотрудничеству на благо всего человечества.

Автор старался избегать стереотипных объяснений, расхожих штампов, привычной линии сопоставления Запада с Россией; поскольку «дьявол» прячется в деталях, им, как раз, автор и уделял максимальное внимание, сравнивая потоки исторической жизни цивилизаций, их культуры, ментальные миры и картины действительности. Насколько это убедительно, судить, конечно, не автору.

И еще одно замечание. Автор изо всех сил старался придерживаться возможной объективности в своих построениях; если где-то ему и отказывала выдержка, то это было при рассмотрении крайне существенных, с его точки зрения, вопросов исторической памяти, культурного богатства, человеческих достижений русской цивилизации.

Столкновение Запада и России в духовном смысле – это главная тема работы. Научная привычка заставляет видеть в конфликте русской и западной цивилизации не внешний, поверхностный политический или ложно-исторический слой, – но взаимодействие (и столкновение!) разных эпистемологических систем, разных картин мира, разных моделей поведения, разных структур самого человека, представленное в контексте богатых культур, разного отношения к жизни. Все это очевидно сразу для всякого непредвзятого исследователя, но вопрос остается вопросом – почему же так случилось, в чем причина вражды? Отчего так сложилось в живой исторической ткани существования, казалось бы, единой европейской цивилизации? Впрочем, мы уже как бы и разобрались, что своеобразие и дух культуры определяют своеобразие каждой цивилизации, невзирая на то, что они могут формально принадлежать к одному и тому типу технологического уклада. Грубо говоря – наличие одинаковых компьютеров и мобильных телефонов, погружение в одни и те же компьютерные игры и пользование похожими электромобилями и т. д. и т. п. не отменяют отличие человека русской культуры (цивилизации) от человека западной культуры (цивилизации).

Почему это так, мы и старались объяснить в своей книге. Подход к этим различиям, нам кажется, не носил оценочного характера: не важно, что кажется нам сегодня хуже или лучше с нашей собственной точки зрения, важно посмотреть на сложившиеся культурные и мыслительные экзистенциалы на общей линейке мирового развития, мировой цивилизации, если угодно. И вырисовывается в этом отношении картина, по которой, то одна, то другая цивилизации обладают теми или иными преимуществами по сравнению с другой. Но есть вещи совершенно принципиальные, какие позволяют видеть истинную витальность и перспективу развития каждой из культур применительно к современному состоянию мировой цивилизации.

* * *

Комплекс нравственных представлений русского человека, который во многом связан с ментальностью, во многом отличен от того, что мы обнаруживаем на Западе. Начиная с Реформации, а философски с Канта, эта жизнь рационализируется, она становится подвержена установленным правилам и принятым нормам поведения, в то время как русская культура остается чувствовать себя достаточно свободно в этом отношении.

Запад боится русского человека, боится именно экзистенциально. Если западный человек – это человек познания, ищущий и покоряющий окружающую действительность субъект («фаустианство»), то русский человек – это человек практической и «живой» жизни, какой менее всего заботится о форме и структурности своего отношения к реальности. Поэтому и встает перед человеком русской культуры основным экзистенциальным вопросом – проблема жизни как таковой, а не проблема ее понимания и, в определенной отношении, исследования. Нерасчлененность и целостность восприятия жизни русским человеком дает ему известные преимущества – он воспринимает саму жизнь как некий дар и независимый от него объект, к которому и притронуться боязно, так как можно нарушить гармонию мира и своего присутствия в нем, в то время как западный человек смело вторгается в жизнь как в материал и подвергает ее беспощадному изучению, разложению на части и детали, что приводит к величайшим открытиям в области технологического развития общества. Но жизнь перестает в этом случае восприниматься как тайна, как некая данность, какая все же не поддается своему окончательному разложению на атомы, и всегда наступает какой-то предел, когда душа человека истончается и перестает быть в творческой связи с действительностью, и эти отношения становятся механистическими и заводящими человека слишком далеко.

Вероятно, каждый отдельный период развития общечеловеческой цивилизации предполагает формирование и развитие каких-то особых черт и свойств глобального как бы состава; в рамках такого подхода становится более ясной общая цель неизвестного нам до конца закона эволюции человечества, по которому в те или иные периоды на первый план выходят то открытия в области математики и точных наук, то прорывы в области технологий, меняющих развитие общества, то культурные феномены, какие также совершают свой процесс изменения рода человеческого и социума.

Освальд Шпенглер утверждал, что основным западным прасимволом является «закон фаустовского ряда», реализуемый через постижение бесконечного пространства. Он был прав только наполовину. То фаустианство, о котором он говорил (и не только он, а сильнее и глубже всего это было, конечно, представлено у Гете собственно в «Фаусте», а далее подхвачено всей европейской культурой и философией), реализовывалось через освоение не пространства, а – времени. Как раз постижением пространств занялась русская цивилизация, и именно на этом базисе она возникла как нечто неповторимое в мировом смысле. Само постижение истории в тех классических формах, в каких мы стали ее понимать относительно недавно, конечно же, связано с сутью времени, и именно таким образом она, история, определилась в пределах развитой западной цивилизации. Мы писали выше, что, к примеру, великолепная древнегреческая школа историков, тем не менее, не рассматривала исторический ход событий как некий процесс, хотя сам способ перечисления событий и фактов, лежащий в основе любой исторической парадигмы, в том числе и у эллинов, требовал своей временной шкалы. Она у них была, но соединялась с периодичностью проведения Олимпийских игр[67].

Отношения же с временем у России были очень простые, и мы немало страниц посвятили их специфике. Времени впереди у России как бы никогда и не было, и оно ее не очень интересовало. Русская цивилизация тем-то и отличается от других, в первую очередь от западной, что ее привлекает круговое, возвратное движение времени: постоянное возвращение назад, к прежнему времени, к тому, что было ранее, – вот идеал России. Поэтому прасимволом России никак не может выступать ее временная характеристика. Да и в тот период своего развития, какой увязывается с советской эпохой (помните, это знаменитое «время – вперед»), онтологической стороной того цивилизационного забегания вперед всегда было оборачивание к ушедшей эпохе, «пропавшему» времени. Это свойство мифологичности культурного сознания России не сильно ей помогало ранее и вряд ли помогает ей сейчас, во времена цифровых революций и всякого рода сверхтехнологических рывков вперед.

Освоение пространства, его прилаживание под себя, неторопливое привыкание к новым ландшафтам, природным просторам – становилось частью мироощущения русского человека. А временное разделение этого пространства происходит по вековечным крупным разделам – от весны, цветения, зарождения всего через зрелость и увядание к зиме, умиранию, замиранию всяческого движения, в том числе и самого времени.

* * *

Главный вопрос, какой автор подспудно задавал себе в этой книге, это вопрос о судьбе России – выживет ли она как цивилизация, останется ли на карте общемировой культуры как нечто самостоятельное, единое целое, обладающее своей неповторимостью и яркостью отношения к жизни? Будет ли также отличен от всех других людей русский человек, как это было веками? Сможет ли русская культура продолжать радовать мир новыми художественными открытиями, как это происходило на протяжении последних двух столетий?

Наконец, соединятся ли, сойдутся ли в какой-то примиренности русская и западная цивилизация для преодоления сложнейших проблем и неизвестных еще вызовов (пандемия коронавируса явно показала, что человечество должно быть готово к разному роду глобальных проблем и вызовов)? Будет ли найден баланс между западной и восточной линиями развития человечества (с учетом Китая и Индии) и какое место на этих исторических «качелях» выберет Россия?

Наконец, главное – выживет ли Россия в прямом смысле, хватит ли ей того запаса культуры и цивилизационных свойств, какие создали и передали нам наши предки? Или же нас ждет незавидная судьба угасания русской цивилизации со всеми вытекающими отсюда драматическими последствиями? Ведь вызовы и проблемы очевидны – демографические, социально-экономического развития, отставания от передовых государств в области освоения и продуцирования новых технологий, окружение недоброжелательными соседями – всего не перечесть. И главное – продолжающаяся конфронтация с западным миром, которая все усиливается, хотя, казалось бы, до точки кипения уже рукой подать.

Одно утешает, что для России в цивилизационном отношении – это привычная ситуация. Она не в первый раз сталкивается и со своим запаздыванием на технологическом пути, и с враждебностью окружающих государств и народов, и с кризисами, какие для других цивилизаций потребовали бы столетий «зализывания ран» и восстановления внутреннего баланса, а Россия молниеносно, по историческим меркам, преодолевала разрывы, отставания и уверенно возвращалась в лоно ведущих государств мира. Так что у России неповторимый цивилизационный опыт выживания в самых неблагоприятных условиях. Однако запас и потенциал всякого рода имеет тенденцию к уменьшению, а то и вовсе к исчезновению, и не факт, что и в этот раз, на рубеже XX и XXI веков, Россия также вывернется из всех этих исторических перипетий и обретет свое идентичное существование на новом уровне развития, с сохранением и своей культуры, и укрепив свою особую русскую цивилизацию.

Но это произойдет лишь в том случае – и об этом мы упорно повторяли не раз и не два на страницах этой книги – если Россия не откажется от своего культурного кода, если она не ступит на путь пустого подражательства, без учета своей специфики, качества человеческого материала, ментальности людей, своей культуры, исторической памяти. Вопрос не в изоляционизме, как этого требуют некоторые мыслители и политические деятели, и часто в их аргументах обнаруживается немало здравого смысла, но в том, чтобы в преобразованиях любого рода – от социальных до новейших технологических – присутствовали элементы собственного культурного кода. Кода, который создавался без малого тысячу лет, который лежит в основе всего великого, чего достигла Россия за все время своего существования. Только таким образом можно сохранить ту силу русской цивилизации, какая, развиваясь и стремясь вперед в общечеловеческом смысле, не отказывается ни от чего позитивного и гуманного, что предлагают другие народы и общемировая повестка дня. В этом случае она будет нужна всему миру, будет цениться им, и выступать в качестве одной из главных его частей.

Мы убедились, говоря о русской цивилизации, что одной из основных ее особенностей как раз и было желание соединить национальное и общечеловеческое, национальное и всемирное. Об этом именно вся русская культура, русская мысль и мысли наших главных гениев. Но в таком соединении залог выживаемости всего человечества, и Россия может быть своеобразным «срединным царством», которое будет уравновешивать крайности и примирять противоречия. Но для этого необходимо прибраться в собственном цивилизационном дворе, определиться с ясностью целей, отбросить то отжившее, что тянет развитие русской цивилизации на дно.

Россия это всегда умела и время от времени делала такую работу. Об этих успешных попытках русской цивилизации изменить себя и встроиться в мир – от языка до творчества наших основных гениев, написано во втором томе основной книги. И конечно, главный лейтмотив всей этой истории – Запад и Россия: когда же прекратиться вражда и на каких путях общемировой цивилизации это случится?

Запад никогда до конца не понимал внутреннюю форму существования России. Пытаясь объяснить ее через свои собственные привычные исторические стереотипы, он постоянно попадал впросак, так как, вступая в непосредственный контакт и, как правило, на поле брани, он обнаруживал, что организация в России того, что можно назвать исторической жизнью народа, совершенно не совпадает с тем, что он (Запад), как кальку, накладывал на поведение и мирочувствование русского человека и нации в целом. Происходило это оттого, что направление и вектор пути, само движение в истории (как сказал бы Шпенглер – прасимвол пути) у России никогда не были четко выраженными. Долгое пребывание в своей собственной, имманентной, истории вне активного исторического субъектного творчества (с точки зрения этноса и государства) на внешнем периметре, не способствовало выработке у России инстинкта постоянного самоопределения; она развивалась и формулировала свои национальные цели и задачи реактивным образом, отвечая на явную угрозу своей государственности или серьезным интересам, не формулируя некие общие программы становления государственности и культуры в целом. Борьба с раздробленностью Древней Руси, укрепление централизованного государства вокруг Москвы, покорение близлежащих народов – все это носило характер детерминированной предопределенности по решению назревших проблем. Вне ответа на них исчезла бы сама база государства и рассыпалось управление территориями. Не последнюю роль в этом процессе играло и достаточно позднее освобождение Руси от своей зависимости от Золотой Орды, хотя в последний период (XIII и XIV века) она носила достаточно слабый характер.

Не пробуждение метафизически или философски определенного исторического инстинкта, как у Запада, формировалось в России во всей допетровской эпохе, а чувство сохранения своего целого, своего этнического организма. Оно, как правило, и лежало в основе оборонительных или освободительных войн, какие вела Россия.

* * *

По логике развития того феномена исторического существования народов (их государственных образований), какие мы именуем цивилизациями, он, исторический инстинкт, не появляется сразу в какой-то момент своего начавшегося движения. Примем, поэтому, во внимание соображения Шпенглера о том, что предшествующим и важнейшим, если не основным, этапом становления цивилизации как таковой, является процесс культурного строительства (выразимся термином практически сталинской идеологии). И лишь далее – на этапе формирования контуров нации с определенными, не сводимыми только к моменту выживания, целями, с нащупыванием идеалов развития, с частичным опредмечиванием исторического самосознания, с осуществившимися примерами уже авторского искусства, c раскрытием неизвестными прежде возможностями человеческого интеллекта по освоению окружающей среды (природы), с созданием конгруэнтных общественных структур для оптимизации всего комплекса этих цивилизационных предобразований – происходит, наконец, оформление самой идеологии данного типа культуры, представляющей именно этот народ и его деятельность как нечто оригинальное в региональном или более широком, может быть, мировом смысле. Как известно, и как мы излагали в нашей работе, такое становление культурной однородности этноса, как решающей стадии осуществления самосознания данного человеческого сообщества, приводит к появлению в нем значительного количества пассионарных людей. Они в своей совокупности претендуют на лидирующую роль у себя в стране, в регионе, на континенте или в мире в целом (понимаемых каждый раз конкретно исторически). Применительно к этносу, какой они представляют, – это свидетельствует о сложившихся условиях становления развитой цивилизации в пределах данного государства (региона).

Этот процесс мы описывали с разных сторон в нашей работе, опираясь на опыт зарождение цивилизаций разных стран и народов, – но русской цивилизации в первую очередь. Здесь же, в Заключении, мы хотим высказать несколько парадоксальное утверждение, что для адекватного понимания особенностей развития русской цивилизации, необходимо учитывать то обстоятельство, что удельный вес и значение культурного и, соответственно, ментального фактора в России всегда превышал значимость тех элементов, какие напрямую могут быть увязаны с сегодняшним представлением о цивилизации как таковой (как высокотехнологическом обществе, научно и технически продвинутом вперед по сравнению с предшествующими этапами, все более улучшающим быт и комфорт существования человека). Подобное представление о цивилизации всегда было недостаточным для русского человека и в целом для духа той культуры, какую мы смело называем русской.

Так называемые вспрыски цивилизационных (в том плане, как мы описали выше) инъекций в Россию всегда происходили со стороны Запада. Нет, речь не идет о том, что в объеме русской культуры в широком смысле не происходили открытия, изобретения и т. д. Напротив, немалое количество русских гениев приложилось к развитию мировой науки, особенно в области физики, математики, химии, но практическое воплощение этих изобретений и открытий всегда было слабым местом русской цивилизации (так оно выглядит и до сих пор). Не будем даже приводить примеры на этот счет, они хорошо известны. Оперирование с отвлеченными сущностями в чистых науках, не привязываясь к реальности (хотя в случае с физикой и химией и созданием атомной бомбы в СССР наблюдается прямая связь), это все же ведущая черта русской цивилизации, какая не особенно устремлена к постоянному совершенствованию и улучшению предметной среды вокруг самого человека. Ментальность русского человека закручена на поиск смысла жизни, вопросы совести, любование красотой, обретение Бога. (Вся эта парадигма носит, как понимает читатель, достаточно условный характер и весьма отлична от конкретных проявлений ментальности сегодняшнего русского человека, живущего в XXI веке).

Но, в целом, до сих пор продолжает действовать тот закон отношения русского человека к жизни, какой удачно был философом назван «методом угадывающего чутья» (Шпенглер). В сравнении с продолжающимся доминированием в мышлении человека западной культуры дизъюнкции и силлогистики это вызывает, конечно, удивление при взгляде на текущую современность, полностью завернутую на бездушную цифру, которой все равно, что и как описывать. Она не требует ни отношения, ни оценки, ни любви. Она равнодушна ко всем этим сущностям, на каких стоит и продолжают держаться здание русской культуры и ментальность русского человека. Нельзя не сказать, что вся эта конструкция не сдвинулась в «нужном» направлении, что элементы «машинной» и оцифрованной цивилизации не вошли в реальность русской жизни, – частично это произошло, но глубинное сопротивление существует, и оно будет тем сильнее, чем больше цифра будет наступать на площади культуры, связанные с заветными идеями и чувствами русских людей. Это неизбежно: любая попытка как бы предельной вестернизации русского общества, пусть даже она может показаться в начале процесса достаточно успешной и достигающей необходимых результатов, всегда заканчивается в России крахом.

Даже перенос на русскую почву западных идей социализма, какие были предельно модернизированы большевиками с учетом коллективного сознания и родовых свойств психологии и ментальности русского общества и человека, в итоге потерпел поражение, так как была выключена из данного процесса не индивидуальность homo, нет, она всегда была малозначительной величиной для русской культуры, но л и ч н о с т ь самого русского человека, который именно сам определяет весь набор своих жизненных ценностей – от веры в Бога и любви к своей родине. Сама идея справедливого устройства общества была близка русскому мышлению, и мы подробно разбирали эти аспекты в главах, посвященных анализу русской революции, но сам ген распада «криво» построенного общества на принципах, якобы, социализма, разрушившего практически до основания религиозные святыни народа, уничтожившего немалую часть собственного этноса, – вывернул наизнанку эту идею и нанес непоправимый ущерб ментальному ядру нации. Это было, по сути, неизбежно, так как без психологических и нравственных потерь для духовности народа осознать (и принять) процесс выбора жертв репрессий, обрушившихся на головы людей с тупой варварской неопределенностью, практически в античном духе (ведь в жернова террора попадали в с е, без исключения, социальные слои и национальности, ни для кого не было сделано никакого исключения), – оказалось невозможным вплоть до сегодняшнего дня. Такого рода негативный духовный опыт, сопровождавший построение, как казалось вначале, максимально справедливого и гуманного общества на земле, нес в себе потенциал о т в е т а народа на эту вину общества в целом. Вернее – в непонимании того, по какому направлению культуры, социума, собственной ментальности должен был быть дан этот ответ. Видимо, такого рода «исторический ступор» нации и проявил себя в отсутствии внятной реакции людей на ситуацию слома СССР и неоказанию никакого сопротивления процессам «дикого» капитализма и глобального разграбления государства в 90-е годы.

Безусловно, что советская часть истории России является законной и исторически необходимой частью ее цивилизационной истории. И вопрос здесь не в историческом объективизме, какой предлагает брать факты так, как они определились и начали быть. Как из песни нельзя выкинуть отдельного слова, так и из истории (любой, любого народа) нельзя выкинуть ни единого факта. Гораздо важнее (и труднее, добавим) осознать взаимосвязь данного факта (совокупность фактов и событий) с другими, более позитивными и радостными, как нечто органическое или, напротив, противоречащее основным тенденциям развития культуры и общества. Подчас важность и принципиальная историческая уникальность тех или иных событий проявляются значительное время спустя, осмысляются позже, так как потенциал позитивного или – напротив – разрушительного их влияния на общество, культуру, человека обнаруживается значительно позднее.

В силу вышеизложенного важно понять «увязанность» периода советской истории как с дореволюционной, так и с постсоветской: во всех этих трех случаях, главным субъектом громадных исторических перегонов творящейся истории был один и тот же народ (совокупность народов и национальностей, исторически объединенных Россией). И этот народ не мог ни на одном из исторических переломов своего цивилизационного пути менять набор своих культурных и цивилизационных свойств, какие и сделали Россию одним из величайших и уникальных государств на карте человечества. Эти свойства были и есть – глубинные слои ментальности, психологии, способ и существо верования, язык, созданная на нем величайшая литература, ценности нравственного рода, любовь к родной природе, особая «теплота» патриотизма, о которой писали и Пушкин, и Толстой, и каждый значительный русский писатель. Эти слои не могли быть переформатированы радикальным образом, как ни старались, ни советские вожди, ни либеральные идеологи в постсоветскую эпоху.

Это та часть устойчивых констант русской культуры (читай – цивилизации), какие можно уничтожить только вместе с ее носителями. Конечно, эволюционная линия каждой цивилизации, в том числе и русской, предполагает развитие и видоизменение существенных ее свойств, но по большому счету несколько ключевых элементов всегда остаются неизменными, а другие требуют значительного временного отрезка для их нового формата, – речь идет о поколениях, не меньше. Причем, это в том случае, если не возникает никаких непредвиденных исторических обстоятельств в традиционном для России виде – внешних угроз, необходимости защиты своей территории, отстаивания своих подлинных ценностей. В этом случае весь поверхностный слой появившейся модернизации (вестернизации) слетает моментально и опять обновляются в сознании народа в целом те константы и базовые ментальные ценности, какие и составляют национально-культурную и цивилизационную специфику русского человека в принципе.

Но философски, рассматривая формирование и эволюцию русской цивилизации, прежде всего как эволюцию русской культуры и через нее изменение ментальности и душевных свойств народа (не каждого конкретного человека, конечно, но родовых черт русских как этноса), мы не можем не замечать близости, скажем, между протопопом Аввакумом, русскими раскольниками и героизмом русских людей, проявленным в Великую Отечественную войну. Типологически это один и тот же тип ментальности, психологии и цивилизационного поведения именно что русского толка. А Николай I не так далек от Путина, как кажется на первый взгляд, и все потому, что и там и там присутствуют одни и те же ментальные архетипы, культурные константы, набор этических ценностей.

Вероятно, в текущей современности этот тип ментальности носит архаический характер. Мы же, на страницах этой книги, постоянно обращали внимание читателя на то, что архаизм как таковой является отличительной родовой чертой русской культуры, и в определенном отношении выступает как известный нравственный предохранитель и моральный ограничитель в условиях, когда прогрессивность (постмодернистская, к примеру, в вопросах гендерного поведения и семьи «нового» типа) вовсе не выступает как необходимая черта цивилизации в принципе.

* * *

Наконец, стоит коснуться, может быть, именно в Заключении того обстоятельства, что русская цивилизация на поздних этапах своего развития реализовывала себя в виде империи. О своеобразии русской империи как царского образца, так и советского варианта, мы не раз говорили выше. Но здесь мы хотим коснуться важной детали, какая связана с прасимволом большого стиля, который очень характерен для русской культуры, и опосредованно влияет на другие черты русской цивилизации. Этот большой стиль является отражением «большой» культуры, то есть культуры развившейся, достигшей высших ступеней своего состояния, культуры, влияющий на другие мировые культуры. И она, эта культура, начинает определять другие, также «большие», смыслы человеческого существования, важные для всех и всегда.

Еще Аристотель говорил о том, что существуют общества (он имел в виду варваров), в которых торжествует «скотский образ жизни». Некоторые формы осуществления современной цивилизации (если позволительно вписать все различные типы цивилизаций в единый круг общемировой цивилизации), заставляют вспомнить эти слова великого философа. Русская культура, а соответственно, и структуры цивилизационных явлений, какие она порождала, никогда не соглашалась с подобным подходом к формированию человеческого общества. Несмотря на значительную прививку крайне косным, но нравственно правильным авторитетом православной религии (другой вопрос, что часть народа не придерживалась этих норм и правил), но в светских вариантах, что императорской России, что России советской, существовала установка на достижение какого-то идеала человека, его морального поведения по отношению к другим людям.

Часто реальная практика реализации такого «заказа» самой русской цивилизацией у русской же культуры принимала наивный и утопический, по декларируемым целям, характер, но данная черта является одной из ведущих в том большом стиле русской культуре, о котором сказано выше. Вообще, без пронизывания моральными токами, нравственными посылами и духовными максимами культуры, она, как отражение ментальности и гештальта своего народа, состояться не может. Немало западных критиков оттопталось на этих особенностях русского искусства, которые, как им казалось, непременно требуют моралитэ и прямых высказываний автора на предмет того, что хорошо и что плохо. То есть указания на то, где есть добро, а где – зло, где – Бог, а где – дьявол. Напомню, что свою эпопею «Война и мир», какую без всякой скидки можно приравнять к «Илиаде» Гомера, Л. Н. Толстой решительно хотел назвать «Все хорошо, что хорошо кончается», и только издатель уговорил не давать столь бесперспективного с точки зрения рынка названия великой книге. Но смысл Толстым в предлагаемом названии был обозначен прямо и безо всяких оговорок, в дальнейшем в своих «народных рассказах» он усиливал эту дидактичность, прекрасно понимая придаваемую ею известную ущербность художественности своего дискурса. Но великий автор не отказывался от этого подхода, отражая тем самым не своеволие индивидуального взгляда на искусство и культуру, что было, в целом, ему характерно, но общие черты р у с с к о г о способа мыслить вообще и постоянно этически мыслить, в частности.

Таким же путем, по сути, шел и Достоевский, создавая свой «Дневник писателя», «Зимние заметки о летних впечатлениях» и многие другие публицистические вещи. Трудно найти в русской литературе хотя бы одного значительного писателя, какой не прошел этой, проторенной еще Пушкиным, дорогой. Экзистенциалы и прасимволы русской культуры здесь проявляются в самой полной откровенности и безо всяких прикрас.

Русская культура никогда не соглашалась ни с богооставленностью мира, ни с его пустотой, она никогда – и еще раз повторим, во всех вариантах своего развития от XII века до советского периода – не принимала культурную деятельность как игру, как досужую выдумку, даже тогда, когда это стало общим местом в период Модерна начала XX века и Постмодерна, какой сейчас явно находится при последнем издыхании, в начале XXI века. Согласиться с концом истории, смертью автора, ничтожностью духовного поиска, отрицанием смысла жизни, возвеличиванием безумно-порочного в человеке – со всем этим боролась, почти по-библейски, русская культура (в основном на площадке литературы, где торжествует Слово). Именно в русской литературе был развенчан сверхчеловек даже в своих ничтожных проявлениях, как индивид, старающийся поставить себя выше других людей. На нравственных весах Достоевского, которые стали предельно точными не только для русской, но и для значительной части западной культуры, князь Мышкин всегда будет перевешивать Раскольникова, брать вверх над ним, и именно что не в житейском смысле, здесь как раз все очень плохо, ведь Мышкин заканчивает свои дни в больнице для душевнобольных, а Раскольников, совершив покаяние, как бы и открыт для будущей жизни. Но главный грех для него так и не будет преодолен – он у ж е поставил свою индивидуальную жизнь выше жизни других людей, пусть ничтожной и жадной старухи-процентщицы, но и невинной ее сестры. Достоевский вместе со своим героем проходит этот путь раскаяния, но не извиняет в нем главный недостаток – эгоизм, а сама мысль о возможности достичь собственного блага за счет жизни других людей и совершенное им убийство напрочь оставляют его за пределами нравственного поля русской культуры.

Если можно выразиться в терминах, какие мы употребляем в этой работе, Раскольников – антисимвол пути, по какому никак нельзя идти человеку. Это один, яркий, конечно, пример того, как русская культура, создавая свой – не столько художественный, но нравственный большой стиль, влияла на устои той цивилизации, какая возникала на ее основе.

Западоцентризм (европоцентризм) в культуре и понимании истории, а, соответственно, и в иерархии разных типов цивилизаций – очевиден. Наша книга – это не борьба с тем, чтобы на место этой точки зрения, которая очевидно теряет свои позиции в современном мире и в современной картине мира, что гораздо существеннее, водрузить на некий пьедестал другой «центризм» – китайский, индийский или же – русский. Вовсе нет. Наша задача состоит в другом – продемонстрировать, что русская культура и цивилизация самодостаточны, они онтологически полны своим собственным содержанием, и им совершенно не надо отправляться в академии к более образованным и продвинутым учителям, чтобы обрести истину и раскрыть тайну жизни.

Та истина, какую всегда взыскивал русский народ и тот смысл жизни, какой важен для него, уже приоткрыт и обозначен теми или иными, большими или меньшими объяснениями гениев, провидцев, святых, пророков, какие были до нас в русской культуре и русской жизни. Современной России вовсе ни к чему повторять уже открытое, хвататься за него и терять от этого с в о е – в процессах наступающих смутных времен совершенно новой и, скорее всего, общемировой цивилизации. Глобально, с точки зрения независимой – и тысячелетнего разбега – культуры (и цивилизации), учиться нам в этом смысле не у кого, и при этом – нет никакого резона. Духовно мы свободны и полны своими собственными смыслами. Другой вопрос, что не грех перенять, найти применение тем достижениям, какие существуют в западной цивилизации. И создать что-то подобное свое или лучше, – здесь мы готовы и учиться и смиренно внимать опытам других цивилизаций и культур.

* * *

В завершении необходимо несколько слов сказать о том, куда движется современная западная цивилизация. Еще недавно было ощущение, что ее лидерство носит почти абсолютный характер, в том числе и на территории бывшей советской цивилизации, что она окончательно восторжествовала на мировой площадке, и совсем немного времени осталось до момента, когда благодарное человечество под управлением Запада (во главе с Америкой) отправится в светлое будущее, описываемое тамошними апологетами ничуть не с меньшей патетикой, чем записные советские пропагандисты вещали о коммунизме. Однако этого не случилось, и западный мир оказался на самом краю невиданного кризиса, какой и не снился автору «Заката Европы». Еще в 1963 году Уильям Харди Макнил пишет свою книгу «Восхождение Европы», далее Ф. Фукуяма, С. Хантингтон и ряд других западных мыслителей в своих работах 70–90-х годов разовьют эту линию победы и торжества избранного западной культурой пути.

Перепад столетий – XX и XXI – принес неизвестные прежде вызовы, какие сосредоточились в общем итоге на том, что Россия отказалась быть частью западного проекта, несмотря на громадные усилия, прикладываемые Западом, возродила собственную историческую и геополитическую идентичность, может быть не в тех формах и видах, в каких она на самом деле могла бы быть представленной в мире, но безусловно, что она свернула с пути, какой ей в качестве ведомой цивилизации указывал Запад. Во многом очевидно – и автор книги надеется, что данной книгой ему удастся показать утопичность подобного проекта уже в зародыше – что это невозможно, всего лишь взглянув и кратко проанализировав сущностные аспекты русской цивилизации. Так как нельзя переформатировать в России в какие-то приемлемые исторические сроки все то, что связано с человеческим фактором, религиозными, ментальными, культурно-психологическими особенностями, различными онтологическими подходами к пониманию и оценке реальности, в том числе текущей истории. А главное, Западом совершенно не учитывался созданный Россией в ее сложной истории тот аспект цивилизации, какой можно назвать особым историческим инстинктом. Он зародился и осуществлялся, прежде всего, в принципиально иной парадигме отношений «человек и мир», «индивид и общество». Наконец, в современной ситуации он получил еще одну свою реинкарнацию в виде оппозиции «Россия и Запад».

А разрушенность русско-советского, большого, по общечеловеческому смыслу и перспективам развития мировой цивилизации, проекта под названием общество справедливости и гуманности на базе традиционных моральных ценностей, по сути, уменьшила социально-исторические и цивилизационные возможности Запада. Сегодня это не позволяет Западу корректировать собственную повестку дня, делая собственные общества более социально равновесными, уделяя большее внимание образованию и культуре в настоящем смысле этого слова. Слом СССР также лишил Запад и целеполагания в виде борьбы с идеологическим соперником – его как бы и не стало.

Также и Китай обманул надежды Запада, отказавшись быть постоянной западной провинцией, куда тот может переносить ненужные или вредные производства, заказывать по дешевке производство практически всех товаров – от расчесок до мобильных телефонов. Вдруг выяснилось, что китайская цивилизация мудро соединила преимущества сразу двух, не близких ей культур, – западной и русской, и на своей собственной базе создала нечто неповторимое, и как теперь выясняется, непоколебимо мощное на ближайшие лет сто, не меньше. К тому же все пророчества западных, а также и российских либерально мыслящих интеллектуалов, о неизбежном крахе в силу непреодолимых противоречий реалий китайской модели развития оказалось простым идеологическим блефом, и Западу, да практически всему остальному миру, остается только разводить руками и смиряться с настоящим положением вещей.

Здесь же в затылок Китаю дышит и Индия, какая, во-первых, в самое ближайшее время обгонит Китай по численности населения, а, во-вторых, в развитие Индии включились не только западные достижения науки и техники, какие она с удовольствием осваивает, но и раскрылись потенциалы собственной индийской цивилизации, какая еще вчера казалась необратимо мифологической и архаической. Но на новом цивилизационном витке, Индия обнаружила новые возможности для своего развития. И в Китае, и в Индии главным действующим лицом успешной модернизации стал человек, определившийся на базе национальной цивилизационной идентичности. Он, этот человек, с удовольствием и талантом подражателя брал все продуктивное с западной стороны. Однако, заметно меньшее, чем на Западе, индивидуальное и эгоистическое начало их социумов, позволяло включать дополнительные ресурсы общекультурного плана, что и позволило этим двум гигантам совершить невиданный рывок вперед за последние несколько десятилетий.

США – это страна Модерна по самой своей сути, как мы подчеркивали ранее – и по истории создания, и по основному вектору своего развития, и по совершенным делам, и по достигнутым результатам. Это великая страна и великая цивилизация. Но при отсутствии необходимых цивилизационных корней (всего-то ей чуть больше 200 лет), на платформе определения дальнейших путей развития всего человечества, она обнаруживает, что ей не хватает той самой идентичности, какая не определяется технологическими достижениями или продукцией масскультуры во главе с Голливудом. Вызовы сегодняшнего дня требует более серьезного углубления в собственную цивилизационную историю, чтобы мобилизоваться для ответов на актуальные вопросы современности. Гендерное равновесие, трансгуманизм, новая семья, движение BLM – весь набор идей постмодернизма, столь легко усвоенный либеральным сознанием современного американского истеблишмента не дает ответов на возникшие проблемы. А нерешенные вопросы расового (а по сути межцивилизационного плана) конфликта внутри самой Америки, когда появилось уже не одно поколение людей (афроамериканцев), какое никогда не работало, и, по существу, не обладает хотя бы минимальным культурным и образовательным цензом и постоянно маргинализируется – это значительная угроза стабильности и процветанию Америки. Автор почему-то уверен, что эта страна справится с данными вызовами, но то, что их решение потребует и времени, и сил, и значительных ресурсов и замедлит развитие страны – это, безусловно. Поэтому западный тип цивилизации, по сути, остается без лидера.

Нарушенное равновесие внутри мегацивилизации иудео-христианского толка, внутри которой помещаются и современная западная, и русская цивилизации, больше всего, как мы видим сейчас, повлияло на устойчивость именно западной цивилизации[68]. Стремительно видоизменяя весь культурный слой, на котором она создавалась, отказываясь от ценностей индивидуальной морали, семейной жизни, традиционного понимания биологической и нравственной природы человека, Запад растворил, по сути, базис, на котором, как мы неоднократно отмечали, вырастает любое здание любой цивилизации. Технологическое не отменяет моральное, цифра не отменяет человеческий смысл и слово, через которое он выражается, квантовый компьютер не заменяет родительской любви, сверхмощные и сверхбыстрые коммуникационные связи разного рода не отрицают прошлой истории, в которой помещаются все наши предки с их подвигами, ошибками, поисками и достижениями. Стремление как бы нового западного мира жить, не опираясь на прежний опыт, в том числе нравственный, неизбежно заводит в тупик, приводит к катастрофе, так как существовать исключительно ради наживы, «золотого тельца», отрицая, или, по крайней мере, не принимая во внимание, не придавая особого значения культуре и ее ценностям, морали, высоким идеалам – может ли такой человек быть целью развития любой цивилизации? Может ли он отвечать за прошлый «золотой запас» культуры и других достижений человечества и ставить перед собой понятные и достойные человека цели и задачи? Та цивилизация, – из тех, что сейчас выбиваются в лидеры – какая из них сможет сформулировать этот новый – старый набор ценностей общечеловеческого толка с наибольшей отчетливостью, показать реальные пути их достижения, и – будучи готова идти на определенные жертвы в этом отношении – возглавит человечество в качестве нового лидера. Будет ли в этом первом ряду западная цивилизация, Запад в целом? – большой и во многом устаревший вопрос.

* * *

И самое последнее. Обладая богатой и разнообразной историей цивилизационного развития, человечество, по существу, с нею, этой историей, не знакомо. Практически все, что создавалось ранее на «площадке» цивилизации человека разумного, способного к созданию и развитию все более совершенных форм своего материального существования, за малым исключением, предметное выражение этого развития практически неизвестно и недоступно значительной части человечества. Нет, конечно, мы можем ссылаться и даже потрогать руками пирамиды и сфинксы Гизы, усыпальницы фараонов в Луксоре, увидеть какие-то остатки Пальмиры, развалины Акрополя и Колизея, строения индейцев майя, великую китайскую стену, древние индуистские храмы; в музеях мира мы можем разглядеть слабые остатки этих великих цивилизаций, поразиться смелости воображения древних людей, их техническому изобретательству, часть которого не разгадана нами до сих пор, восхититься покалеченной, но прекрасной фигурой Венеры Милосской, скульптурами, может быть, Фидия и Поликтета, – но всего этого ничтожно мало. Оно лишь частично актуализируется современной культурой. Все это, по большей части, так не обрело себе пристанища в постоянной части общечеловеческой памяти.

Это тяжело осознавать, если вспомнить, что рукописи, пергаменты, в которых были запечатлены неизвестные нам великие открытия, глубочайшая философия, научные прозрения, художественные произведения в абсолютном большинстве своем до нас не дошли, а были уничтожены руками варваров в огне захваченных великих городов древности, в пожаре Александрийской библиотеки, пропали в бесконечных войнах народов древности и Средневековья друг с другом. Мы так до конца и не знаем и не представляем, какой уже путь духовного развития прошло человечество. Каждый цикл развития той или иной великой цивилизации заканчивался ее крахом, гибелью материальных и художественных ценностей, исчезновением духовной традиции, которая всегда лежит в основании всякой большой культуры (цивилизации). Пришедших варваров в самой малости интересует внутреннее содержание завоеванной цивилизации, они не щадят и ее материальные достижения. Их собственное цивилизационное «взросление» занимает столетия, и все начинается как бы заново. Глобально, с космической точки зрения ничто не проходит бесследно, и подчас из униженных и преследуемых, распинаемых на крестах в просторах всей Римской империи первых христиан, вырастает мировая религия, какая опосредованно вмещает в себя духовную традицию древнегреческой цивилизации, опирается на негативный, если угодно, опыт эволюции человека. Пусть эта реакция в культурном смысле носит отрицательный характер, так как она отталкивается от несовершенства и ущербности человеческого существа, но она стремится к его преобразованию, к созданию новой парадигмы идеалов и ценностей, в которой будут уравнены все, без исключения, живущие на земле люди.

Но тенденция пока еще остается такой же, как и раньше: мы (человек и человечество) каждый раз как бы заново начинаем жить в культурном и цивилизационном смысле. Эти волны цивилизаций накатываются на берег человечества и раз за разом смывают в океан вечного безмолвия то, что было выстрадано, понято, открыто нашими предшественниками. Вполне возможно, что неизвестная нам в этом отношении уже ушедшая цивилизация была гораздо более значительной и проницательной по тому содержанию, какое она в себе несла, но только все это не смогло сохраниться до наших дней, не стало основой для последующего и поступательного движения вперед.

Великая попытка Ренессанса возобновить эту связь времен и культур была оправдана уже тем, что она не только напомнила о, казалось бы, напрочь забытой великой эпохе античности, но сама породила в силу этого усилия наследования идей и идеалов прошлой цивилизации, великое искусство и великую эпоху именно что прыжка всего человечества вперед во всех сферах без исключения.

Современное человечество обладает гораздо более совершенными способами сохранения своего наследия и его фиксации в том или ином виде – от оцифровки любого материального объекта до консервации и восстановления памятников архитектуры и искусства. Одно ясно – общечеловеческие культура и цивилизация развиваются неравномерно, скачкообразно, периодами взлета и регресса, угасания. Суть человечества, как концентрированного выражения разумной жизни на Земле, заключается не в создании все более увеличивающегося слоя материального подтверждения того, что человек на самом деле может, как ему вздумается, преобразовывать природу и ближний космос, но в том, чтобы порождать все новые и новые идеи понимания бытия как такового в его гуманистическом, истинно человеческом аспекте.

Нам кажется, что мы выстраиваем свою цивилизациями слоями: материально созданными зданиями, плотинами, пирамидами и всем тем предметным миром, какой кажется максимально надежным воплощением устойчивости и определенности человека как покорителя природы. Это иллюзия, и пусть как бы ни была слаба эта аналогия, но стираемость с поверхности земли материального подтверждения существования человека, что мы наблюдаем на протяжении последних, по крайней мере, десяти тысячи лет, это только подтверждает, невзирая на всю принципиальную разницу между эпохами Древнеегипетского царства и общества современного постмодернизма. Все относительно, особенно если подумать, какой разрушительной силой обладает современный человек, который может одним нажатием кнопки уничтожить целые страны со всеми материальными воплощениями гения и технического умения человека.

Истинная цивилизация выстраивается и развивается в уме и душе человека; она созидается последовательной кладкой идей, идеальных представлений о человеке и его предназначении, о судьбе человечества в целом, об истинно человеческом в эмоциях, чувствах, вере, любви – тех ценностях, какие всегда сквозили через камни древних пирамид и соборов, воплощались в скульптурах и живописных полотнах, запечатлевались в рукописях философов и писателей. Духовное, идеальное оказывается «выживаемее» материального, его всегда можно унести в своем воображении, фантазии, интеллекте, сердце, наконец.

Если культура – это непрерывная связь идей и идеальных представлений человека (и человечества вкупе), какие в своем единстве, так или иначе, но внутренне, по законам нравственной императивности, открытых Кантом и данных человеку кем-то свыше, и поэтому все время идущих по линии возвышения, несмотря на, подчас, страшные провалы, катастрофы самого ужасающего толка, когда кажется, что изничтожается сама природа человека, – то так понимаемая культура, так понимаемое духовное «возрастание» человека и могут быть единственной опорой в самом универсальном смысле любой цивилизации, какая не стремится к самоуничтожению, а лелеет, хотя бы и небольшие, но все же надежды на гордое предстояние человека перед холодным космосом, самой Вселенной.

12.2. Запад и Россия: промежуточные итоги «столкновения цивилизаций». Диалог непониманий

Отношения между Россией и Европой (Западом) – это центральная тема последних четырех-пяти веков как для русского, так и для западного сознания. Их взаимные контакты, конфликты, столкновения, идеологическая полемика, психологические эксцессы антропологического плана – все это говорит об отношениях, которые возможны только у близких родственников. Это очевидно. Почти несомненно, что развитие русской цивилизации, как и других больших самостоятельных цивилизаций (исламский мир, Япония, Китай, Индия, в меньшей степени страны Латинской Америки), не входящих в парадигму Запада, идет как сложный и длительный процесс, в котором сталкиваются тенденции архаизации и импульсы модернизации через воспринимаемый чужой опыт (западный, в основном).

Опора на собственные традиции в России всегда выступала как некая объективная основа медленного, но устойчивого развития, а также как гарантия культурной, а часто и политической, независимости. Процессы модернизации разного рода в таком типе общества идут с большим трудом, и против них выступает значительная часть социума. При этом наивно полагать, что это сопротивление связано с имущественными, сословными или иными социально-психологическими характеристиками многих стратов данного общества (цивилизации).

Гораздо большее значение имеют факторы религиозные, мыслительной и собственно культурной традиции, которые отражают сформировавшийся психотип и особенности ментальности целого народа вне зависимости от политического устройства и экономического состояния общества. С другой стороны, тенденция современного мира, особенно с 60-70-х годов XX века, говорящая о глобализации многих экономических, культурных и, по существу, цивилизационных процессов, настоятельно требует отказа от большинства, если не всех, элементов архаики в сознании и способе существования обществ «традиционного» типа.

Парадоксальность (разнонаправленность) процессов в современных моделях традиционных обществ приводит к увеличению их «напряжений» в отношениях с господствующим типом англо-саксонской (западной) цивилизации. Скажем, исламский мир, демонстрируя в нефтяных монархиях чудеса технической и строительной мысли (появления невиданных прежде городов, созданных по самому последнему слову инженерных достижений, чего в массовом порядке не наблюдается и на Западе), культурно нисколько не меняется, оставаясь жестким авторитарным клоном традиционного общества, время от времени демонстрируя свое фундаментальное неприятие ценностей западной цивилизации.

То же самое происходит и с Китаем, который, ничуть не отказываясь от ценностей конфуцианского типа, свободно перемалывает самые последние достижения человечества, во многом забегая вперед. И надежды западных политиков и политтехнологов, которые уверенно предрекали и одним и другим появление неразрешимых конфликтов на базе столкновения технологических новаций и традиционной морали и психологии, не оправдываются. Этого не происходит. По крайней мере, те конфликты, какие мы наблюдаем в сегодняшнем исламском мире, во многом спровоцированы самой западной цивилизацией, подталкивающей этот мир к развитию по их сценарию.

Россия еще в большей степени, чем цивилизации, указанные выше, представляет собой сложный клубок трудно разрешимых противоречий в обозримом историческом будущем. Эта особая цивилизация уже не раз демонстрировала свое умение принимать западные формы организации экономики, общественной жизни (от Петра Великого до капиталистического сегодня), не отказываясь от своих изначальных ценностей. Процесс «аккультурации», через который проходила Россия, в модернизации государственного развития (Петр I), реформировании социального устройства общества (Александр II), индустриальной революции (Сталин), изменения социально-экономического уклада по типу либеральной экономики (начало XXI века), не так уж много менял в основаниях русского общества, русской цивилизации.

Сопротивление всем этим процессам носит в России гораздо более устойчивый характер, чем казалось до сих пор, и что, чаще всего, сводится к поверхностному толкованию о недостаточной обученности чиновничества, неповоротливости государственного аппарата, отсутствия широкой интеллектуальной и финансовой помощи западной цивилизации.

До тех пор, пока архаичные структуры русского общества будут содержать в себе основные черты, сохраняющие идентичность и способность социума и культуры к развитию (всякого рода, хотя бы и замедленно, хотя бы и не по западному образцу), никакое воздействие постмодернистского сознания не будет оказывать на Россию сколь-нибудь заметного влияния.

Цивилизационный код России записан именно в том содержании и в тех формах отношения к действительности, которые сосредоточены в устойчивых матрицах религиозного представления о мире, о приоритетности общественно-коллективных ценностей перед ценностями индивидуальной жизни, на известном мессианстве, которое отнюдь не определяется коммунистической идеей большевиков, а гораздо ранее была включена в состав русской культуры, о чем так уверенно писал Достоевский.

Нет никакой гарантии, что изменение этого кода произойдет достаточно быстро или что движение в эту сторону уже началось. Не в последнюю очередь этого не происходит и потому, что Запад продолжает демонстрировать недоверие к русской цивилизации по разным ментальным, политическим и социально-экономическим причинам.

С другой же стороны, русская цивилизация как система (при этом обратим внимание на то обстоятельство, что на протяжении веков она демонстрирует исключительную выживаемость и способность к видоизменению внутри самое себя) является устойчивой по причине именно что своей культурно-психологической однородности. Опора западной цивилизации в процессе «разрушения» СССР на национальные противоречия была верной, но в онтологическом смысле недостаточной.

Весь «русский мир» – это мир пространства бывшей российской империи, и по большому счету, почти все этносы, входившие в ее состав, несут в себе сходный культурно-психологический ген, определяющий подходы к действительности, близость многих духовных ценностей.

Не исключено, конечно, распадение этой однородности и появление линий разлома внутри данного единства, которое заметно превышает собственно политическую и социально-экономическую организованность жизни людей. Запад может, безусловно, сделать ставку на разрушение данной идентичности, однако, это чревато разрушением самих основ современной цивилизации в глобальном смысле и уничтожением человечества в принципе. Попытка подобной «разбалансировки» общемирового цивилизационного устройства навряд ли может быть просчитана с большей или меньшей достоверностью.

Хотя определенные процессы саморазрушения как раз западной цивилизации видны уже невооруженным глазом – не об этом ли предупреждал Достоевский? – Вопреки логике и необходимости, уже не отдельный человек, а целая цивилизация в желании присвоить себе в с ё, свести главные вопросы существования человека к его эгоистическому хотению – рискнет ли она поставить эксперимент в том числе и на самой себе, попробует ли зайти так далеко, что до самоуничтожения – по крайней мере, морального – будет рукой подать?

Достоевский, который написал один из самых антизападнических памфлетов «Зимние заметки о летних впечатлениях», в романе «Подросток» вкладывает Версилову в уста следующие слова: «Одна Россия живет не для себя, а для мысли… вот уже почти столетие, как Россия живет решительно не для себя, а для одной лишь Европы!»[69]

Но уже в подготовительным материалах к «Бесам» он пишет нечто другое: – «Западничество есть лакейство, лакейство мысли.

«Вестник Европы» сердится на Пушкина за старинную эпиграмму. Судорожная ненависть к России. Если случится факт к хвале русскому народу, то их уже коробит. У них сейчас же но, и начинается старание унизить факт, измельчить его до ничтожности, напомнить о всех недостатках. Наш либерал прежде всего лакей и только и смотрит, как бы кому сапоги вычистить»[70].

Речь идет о сложном архетипе восприятия «не-своего» в русской культуре, сложившимся на протяжении веков. Легко было бы растолковать подобный феномен «отсталостью», «недомыслием», ксенофобией и прочими безответственными с интеллектуальной точки зрения клише. Тем более, что Запад отвечает России – зеркально, употребляя почти что те же формулы неприятия, скептицизма, подчас пренебрежения и прочее. Расхождение носит более глубокий характер.

О таких онтологических расхождениях размышлял и писал С. Аверинцев, свои предположения высказываем и мы в разных разделах этой книги. Надо заметить, что для Толстого подобного рода проблема – Россия как особая цивилизация со своими правилами организации и поведения – почти не характерна, и в этом он также радикально отличается от Достоевского[71].

* * *

Ключевая, без сомнения, проблема в отношениях Запада и России – это проблема понимания друг друга. Причем понимания экзистенциального, на самых онтологических вершинах их цивилизационных мировоззрений. Не найдя ответа на данный вопрос о причинах, механизмах действия, перспективах прекращения этой ментально-миросозерцательной вражды, переходящей в испытание друг друга «на слабо», мы попадаем в замкнутый круг практически безвыходных ситуаций, перемещаясь по лабиринтам которых следует, что конфронтация и враждебность между этими двумя цивилизациями практически неизбежна. И это несмотря на то, что Запад и Россия – это две стороны одного громадного материка иудео-христианской культуры, две части одной религиозной доктрины, невзирая на раскол, произошедший в 1054 году.

Единства и близости по глубинным основаниям гораздо больше, чем расхождений. Да и сама Европа, без России, исторически совсем недавно предприняла грандиозную попытку универсального объединения, чтобы избежать трагических катаклизмов, которые сопровождали европейский континент на протяжении всего его развития в виде малых и больших войн, межнациональных конфликтов и других, плохо преодолеваемых, противоречий.

Но одновременно выяснилось, что становление новой Европы невозможно без России: нарушается геополитический баланс, и необходимо изобретать все новые и новые формулы существования этой большой Европы – от Атлантики до Урала.

С одной стороны понятно, что и Европа, и Россия – это две громадные общности людей и культур, которые в определенном отношении самодостаточны для своего существования. Но в случае рассмотрения вопросов общепланетарного характера выясняется, что ни России, ни Европе не обойтись друг без друга.

Сегодняшнее положение дел говорит о том, что Россия, перестав быть СССР, то есть сверхдержавой, обладающей самодостаточностью в цивилизационном смысле, нуждается в партнерстве, которая не оставит ее в одиночестве перед другими вызовами и угрозами, которые еще не видны и о которых трудно рассуждать. Но и Европе нужна Россия. Вот как об этом писал наш великий мыслитель С. С. Аверинцев: «Христианский Запад остро нуждается сегодня в православном чувстве тайны, «страха Божия», онтологической дистанцией между Творцом и тварью, в православной помощи против эрозии чувства греха; иначе те среди сынов и дочерей Запада, которые не устанут искать религии, достойной этого имени, будут все чаще уходить в сторону Востока нехристианского – например, в сторону Ислама. Но и христианскому Востоку не обойтись без западного опыта более чем двухвековой жизни веры перед лицом вызова, брошенного Просвещением… без западного вкуса к терпеливому различению нюансов, без императива интеллектуальной честности…»[72]

В этих рассуждениях, как всегда в русской традиции, переплетено как практическое представление о реальных угрозах европейской культуре, так и метафизическое понимание ситуации, говорящее о понижении планки нравственного состояния и самоощущения человека, растворения его в плотской, материальной жизни без ясно видимой цели на духовном горизонте. Европа (европейская цивилизация) остро нуждается в новом периоде своего Возрождения, раскрепощении не прикладных, машинных и информационно-технологических возможностей своего существования, но внутренних, связанных с этикой и новым, преображенным поведением.

Можно возразить, что эта воображаемая линия развития представляется очередной идеальной утопией, каких было немало в истории старого континента, но глядя, как меняется человеческий ландшафт Европы, какие людские потоки, представляющие другую культуру и другие ценности, все мощнее накатываются на европейский цивилизационный берег, то возникает вопрос – не поздно ли, есть ли реальные пути выправления ситуации?

Этот мыслимый Ренессанс позволяет открыть иные возможности понимания и представления об идеале развития человека. Если прежний период Возрождения был освящен великой идеей гуманизма, который в своем свободном от религиозных ограничений проявлении и способствовал в итоге становлению всех великих эпох европейской цивилизации – от Просвещения до промышленной революции и созданию современного европейского мира в том технологическом виде, в каком он предстает перед нами и сейчас, – то сегодня пока непонятно, что именно может выступить в качестве большой идеи этого необходимого изменения в развитии человека европейской культуры.

Также и Россия не может обойтись без тесного сотрудничества с Европой по всему набору своих потребностей – от материальных (торговых, в области безопасности) до идейных, духовных (если кто-то думает, что в России сегодня переизбыток интеллектуальных и содержательных теорий и предложений, то это решительное заблуждение). Упомянутый выше С. С. Аверинцев писал и об этом: «Россия ищет путей к своему, часто идеализируемому, прошлому, забывая, что в одну реку, по мудрому слову Гераклита, нельзя войти дважды. Одновременно она пытается усвоить опыт Запада, недостаточно отдавая себе отчет в наличии у этого опыта исторического измерения. В России сегодня слишком много хвалят Запад (писано в 1991 году – Е. К.), или, реже, бранят его, слишком мало пытаются понять его как сложный баланс сил, возникший достаточно давно. И неославянофил, и поклонник Запада имеют в виду исключительно Запад современный, технический, рационалистический; но ведь и этот Запад, именно он, есть феномен исторический»[73].

Этот внутренний историзм развития Европы в какой-то степени уже преодолен, то есть отодвинут на второй, а то и третий план, или же приобрел такие формы своего практического осуществления, в каких уже не видны исходные импульсы и идеи, какие развивали и двигали европейскую культуру на протяжении почти двух тысячелетий.

Лишенный в определенной мере значительных идеологических опор в концептуальном смысле, Запад пошел по пути ложного представления о мире, в котором не Возрождение сменилось Просвещением, а оно, в свою очередь, заместилось идеями глобального технологического переворота в развитии человечества, – а следуя глобальной идее, что Модерну наследует Постмодерн, в котором главный постулирующий момент состоит в тотальном отрицании. Такая терминологическая эквилибристика, практикуемая на Западе, отсекает ключевые прежние этапы европейской культуры и цивилизации как неважные для современности, как архаически отмершие. И это не жонглирование терминами, как может показаться на первый взгляд.

Постмодерн как раз и заявил о «конце» истории, «конце» прежней культуры, «смерти автора» в художественном творчестве, в принципе отказал человеку в его творческом предстоянии перед бытием и осмыслении жизни по правилам божественного откровения и доверия к человеку как воплощению некой гуманистической сущности.

Это низведение человека с высот гуманизма и интеллектуализма до уровня фиксации всей мелочности и атрибутики современного мира не могло не привести к самоощущению индивида как некой вторичной, несамостоятельной монады перед лицом так и не отмененных глубинных сущностей – смертью, бытием как таковым, Богом и Космосом (природой).

Это предательство человеком Запада всех своих прежних достижений не может не поражать, тем паче, что они сопровождаются сдачей почти всех позиций в моральном смысле, отказе от своей природной (биологической) идентичности, прежде всего. Заблудившийся, попавший в зияние между большими эпохами развития своей цивилизации западный человек бросился искать смысл в частностях, воспринимать окружающую его действительность как набор случайных перипетий, в которых нет ни высокого смысла, ни божественного предопределения, ни его собственной воли для делания истории и индивидуального бытия.

В этом отношении разрушение СССР стало в какой-то степени трагедией для человека западной культуры: высмеиваемая, подвергаемая убийственной критике концепция советской цивилизации, тем не менее, была громадным идеологическим противовесом той пустоте, какая стала окружать западного человека, особенно явно с момента окончания второй мировой войны. Именно эта война показала завершение западного человека со всеми его «нюансами» и «тонкостями» исторического развития, о которых писал С.С. Аверинцев. Внезапно обнаружилось, что все ценности этого субъекта были ничтожны по сравнению с торжествующим практицизмом националистического толка, что варварские преступления древних народов по сравнению с усовершенствованными машинами умервщления целых этносов и культур – мелочь и метафизическое ничто.

От этой культурной травмы Запад не избавился до сих пор. Гуманизм и Освенцим оказалось, что рифмуются, и в целом западная цивилизация должна нести за это ответ. Россия также оказалась не без греха – масштаб репрессий внутри страны не может не ужасать, но такая этнокультурная выборочность (евреи, цыгане, славяне) отсутствовала в советском варианте; это было, в конце концов, продолжением гражданской войны, борьбой внутри самого народа. И он, конечно, принимает на себя эту вину, производит акт покаяния не только в декларациях политического толка, но и фактом, к примеру, восстановления в значительном количестве храмов и монастырей по всей России.

Разделение России и Запада несет в себе и сложное философско-гностическое содержание. Это была и есть разделенность во многом одного и того же мира: одна религия (в своих вариациях), ориентированность на развитие человека, идея прогресса в эволюции общества, напряженное искание истины и сути человеческого «Я», единое поле интеллектуальных поисков и многое другое, что сразу бросается в глаза при самом первом подходе. Любовь западной культуры к открытиям русской литературы, русской музыке, балету, тонкостям художественного объяснения действительности – и такая же любовь со стороны России, русского человека к «священным камням» Европы, к достижениям человеческого гения в европейской культуре, в искусстве, когда многое воспринимается как свое.

Но вместе с тем есть одно фундаментальное различие, которое помещает русскую и западную цивилизации пусть и не по разные стороны мировой культурной ойкумены, но все же отдельно друг от друга. Это – разные ментальные пространства, разные принципы структурирования смыслов и содержания подхода к бытию, разные типы взаимоотношения с Богом, наконец, отличающиеся друг от друга представления о человеке и идеале человеческой личности.

Говоря сокращенно и в виде некоего большого тезиса, можно сказать, что Запад взял из прежней культуры фигуру – и всего, что с нею связано – Аристотеля, а Россия избрала путь Платона. Рациональность и интеллектуализм европейской культуры в итоге выбрал в качестве доминантного начала своего развития – гносеологический, исследовательский подход к действительности, в то время как Россия и в целом культуры, связанные с восточным христианством, предпочли аксиологический, оценочный подход к бытию с большим налетом внерационального элемента, подчас и мистического. О подробностях этой разницы между Западом и Россией, в том числе и на уровне языка, мы подробно говорим в разделах о Картине мира и о Ментальности, здесь же просто укажем на некоторые другие моменты. Понятно, что в наших рассуждениях есть определенное спрямление сложнейшей проблемы, но, на наш взгляд, такого рода противопоставление полезно для обнаружения принципиальных отличий между Западом и Россией, какие не стоит прятать за частокол тривиальных высказываний. Лучше обострить интеллектуальную ситуацию и обнаружить в ней новые возможности для понимания как нашего с Европой единства, так и серьезных противоречий.

Не стоит забывать, что восприятие и осмысление идей Аристотеля и Платона на Западе оказалось различным. Так или иначе, на первое место выходит фигура Аристотеля. Тем более, как пишет С. С. Аверинцев: «После патристической эпохи пути западного и восточного христианства постепенно расходятся. Формируется дуализм католической и православной культур. Когда мы подходим к этому дуализму, своевременно поставить вопрос: верно ли то, что утверждал Иван Киреевский в прошлом столетии (XIX – Е. К.) и Алексей Лосев в этом столетии (XX – Е. К.), а именно, что аристотелианским может быть только католицизм, но никак не православие?»[74] Несмотря на то, что далее в своих рассуждениях Аверинцев считает это суждение слишком категорическим, он по сути в дальнейших своих выводах приходит практически к этому же выводу. К примеру, он замечает, что «христианская переработка Аристотеля на Западе оказалась несравнимо шире и глубже, чем в Византии. И это несмотря на языковые препятствия, которые отделяли латиноязычного западного читателя от подлинных текстов Аристотеля и которых не существовало для византийца. Аристотель на Западе был настолько необходим, что не мог не стать предметом грандиозной переводческой работы»[75].

Византия, читай – Древняя Русь, которая следовала вслед за своей старшей духовной сестрой, не имела возможности ни оспорить, ни корректировать каким-то образом свою собственную рецепцию греческих авторов, выступающих к тому же, по сути, и отцами церкви. Но вопрос выглядит гораздо серьезнее, если посмотреть на позицию И. Киреевского и А. Лосева, он напрямую тянется к самым существенным сторонам формирующегося менталитета: оказывается опорные точки одни и те же, только сила тяжести распределена по-разному. Православие легко отдает католицизму всю рациональную сторону религиозных построений, считая, что не в них гнездится та истина веры, которая единственно и важна для подлинно верующего человека.

Не с этого ли водораздела начинает складываться, с одной стороны, увлеченность западной культуры предельной логикой и безупречностью силлогических построений, в то время как восточный христианин мыслит божественную правду как возникающую по другим причинам и от других источников.

Именно опора на весь свод идей Аристотеля лежит в основе мировоззренческих аксиом западного человека, что позволило ему не только рационально реформировать саму христианскую церковь, но и определить максимы этического порядка, которые, от ряда мыслителей средних веков и особенно сильно в эпоху Просвещения, сделают приемлемой так называемую «этику контракта (договора)» с Богом, в принципе предельно рационализировать свои отношения с высшим существом, на что никогда не может подняться рука православного верующего.

Вся парадигма духовных сущностей, связанных с основами культуры, в России имеет внутреннюю соподчиненность и корреляцию: язык, литература, ментальность, религиозные верования, исторические представления, основополагающие идеи культуры, в конце концов, само, с такими трудами и усилиями, выстроенное здание русской цивилизации, для чего потребовалось значительно больше пространства и больше времени, чем на Западе. Все эти элементы внутри единого целого русской цивилизации сцеплены крепчайшими узами, и располагаются они отнюдь не в сфере логики и схоластики.

Для человека русской культуры в таком понимании жизни главные ценности обретаются в полном доверительстве себя Богу и судьбе, в предпочтении безотчетного верования – всякого рода доказательствам бытия Божия, в поисках таких форм культуры, какие выражают самое главное, основное начало действительности, пусть еще не проясненное логически, но укорененное в реальности. Это культура, которая постоянно требует от своих участников не доказательств в математическом смысле, а демонстрации явлений живой жизни, непосредственных моральных ощущений, неразвернутых, до определенного момента, исторических идей. Идеальность и утопизм как следствие этой предельной идеальности, конечно, выводит нас напрямую к имени и идеям Платона, которые попали в русскую культуру через православие и весь сопутствующий ему пласт культурных ценностей.

Как мы писали в другом месте этой книги, Платон Каратаев (нелишне обратить внимание и на «говорящее» имя этого героя Толстого) безусловно торжествует над логикой своего аристократического друга Пьера Безухова. Его правда есть настоящая русская правда жизни, которой вовсе не нужна развернутая и утонченная система доказательств живительности или затхлости тех или иных идей и соображений: слова «выливались» у Каратаева также естественно, «как запах исходит от цветка», – пишет Толстой, да они, слова, герою и не нужны, оттого он и забывает их сразу после того, как произносит. Платонизм Толстого здесь безусловен, как он существенен для всей русской культуры.

Достоевский попробовал понять западно-русские противоречия и различия по-другому, но попытка эта была совершена, по нашему мнению, слишком рано. Он говорил от имени поколения русских людей, которые должны были как бы пройти через потрясения историческими событиями начала XX века. Но его нравственные силлогизмы (антиномии) были адекватно восприняты западным сознанием, и на долгое время именно он стал властителем дум человека Запада. Сам же Достоевский в итоге противопоставлял всей этой силлогистике фигуры отца Тихона и Алеши Карамазова, свои суждения о «зеленых клейких листочках», какие надо полюбить «прежде логики», о том, что «красота убьет» любое преступление.

Современный мыслитель подводит обоснование под эту онтологическую разницу между содержанием западного и русского сознания: «Что логика и риторика, беспрепятственно движущиеся в разреженном воздухе универсалий, «удобопревратны», было выяснено еще софистами Эллады, основателями европейской логико-риторической традиции. Западный интеллектуализм убеждался в этом снова и снова. Но на Западе со времен схоластики пытались приручить эту «удобопревратность», выйти ей навстречу… Такой деловой подход не спасал и Запад от гносеологических драм, от прорывов «ничто», «смерти Бога». Но на Руси, не знавшей схоластики, зато терзавшейся перед антихристовой подделкой истины… эмоциональная окраска гносеологической драмы куда острее. Процедура, при которой тезис доказывается как антитезис антитезиса и к вере ведут через неверие, материализовалась у нас не в построении схоластических трактатов, а в атмосфере романов Достоевского. Там Аквинат – здесь Достоевский: контраст говорит о многом»[76].

* * *

Остро интересовавшийся историей русской цивилизации английский мыслитель Тойнби писал о двух волнах «вестернизации» России. Он умер в 1975 году и поэтому не увидел «третью» волну «вестернизации» России, какая осуществляется последние 30 лет, начиная с 1990-х годов. Можно с уверенностью предсказать, что, как и первые две, она обречена на неуспех по очевидным причинам. Несмотря на ясно видимые и осязаемые результаты в плане материальных преобразований окружающей среды, модернизации в технологическом, экономическом и социальном смысле, какие давала каждая из «волн», они в дальнейшем затухают, успокаиваются, и Россия возвращается в привычное для себя состояние гомеостазиса, в котором господствует знакомое и желаемое положение вещей – быть как можно менее модифицируемой, подвижной, реформируемой страной.

Каждый этап освоения опыта западной цивилизации приносил свои очевидные и ощутимые плоды. Без петровских реформ были бы невозможны победы над Швецией и Турцией, выход к Балтийскому морю и начало движения на юг. В дальнейшей истории без петровских реформ была бы невозможна и победа над Наполеоном, что начинает ту самую парадигму взаимоотношений России и Европы Нового времени в военном смысле, когда Европа слишком быстро, послушно покорялась какому-либо авторитарному правителю, порожденному из своей собственной среды (что, по большому счету, отражает некую онтологическую и мировоззренческую ущербность западной цивилизации), и требовалось вмешательство России для восстановления геополитического равновесия. Но заметим здесь же, что, к сожалению, данное обстоятельство отражает какую-то закономерность развития западного мира, если он (Европа=Запад) с неизбежностью продуцирует из себя отвратительные идеологии захватничества, национального преимущества и этнического предпочтения – от наполеоновской Франции до гитлеровской Германии.

Но в своей глубине эпоха модернизации Петра не была принята русским народом, как нечто необходимое ему, напротив, как это отмечено в литературе, восприятие Петра как Антихриста – это отражение не темноты и заблуждений народной психологии, но метафизически очень точное воспроизведение реакции самого духа России на такую вестернизацию. Кстати, и это поразительно, что этот западнический дух петровских преобразований сохранился до сих пор в Петербурге, независимо от насилия совершавшегося над ним на протяжении трех веков, особенно в советское время. Да и сама блокада Ленинграда во вторую мировую войну есть некий удивительный символ того безнадежного усилия, с каким вся западная цивилизация жаждет дотянуться до него, этого самого европейского из всех российских городов, чтобы потом разрушить его до основания (известны недвусмысленные приказы Гитлера на этот счет)[77].

Что же касается победы России над Наполеоном, то этого могло бы и не случиться без века устойчивого развития России, заданного европейскими реформами Петра. Внутри этого века свершались любопытным эпизоды, вроде захвата Берлина в русско-прусской войне при Елизавете Петровне и домовитого правления немки Екатерины II именно что в русском духе и стиле, без особых внутренних потрясений, но с прирезанием части настоящей Европы (Польши) и колоссальными приобретениями и на западе и на юге страны.

Многочисленные дискуссии на этот счет – во благо или нет – были процессы обучения России у Запада, не могут быть завершены в принципе. Морфология русской истории ясно указывает на известного рода симметрию в присутствии этих начал, западного и восточного (своего собственного) в самом своем существе. Эта дву-ликовость, повернутость России к Западу и к Востоку с равной степенью органичности, часто воспринимается, особенно в Европе, безусловным азиатским лицемерием, желанием ввести в заблуждение.

Это совершенно не так. Само формирование древней Руси как страны равно удаленной от одной и от другой ойкумены происходило таким образом, что и Восток – в виде Орды пришел к ней сам, в впоследствии и Запад был «тут как тут» – в виде литовско-польского нашествия в конце XVI – начале XVII веков, завернув на русскую землю.

И в том и другом случае Русь становилась на самую грань своего органического, самостоятельного существования. Но всякий раз – и в дальнейшем также, как и в этих ключевых для истории России моментах – русский этнос вновь и вновь обретал свою идентичность и успешно справлялся с, казалось, непреодолимыми последствиями иноземного воздействия.

Уже одно это говорит о том, что онтологическая, сущностная ипостась Руси (России) обладает, во-первых, своей крайней устойчивостью, а во-вторых, возможностями быстрого обучения и преодоления трудностей. Таким образом, невозможно не сформулировать два безусловных тезиса: Россия – это и цивилизация и культура, созданные под давлением и воздействием двух мощных сил – восточной и западной. Но также и иное культурно-цивилизационное образование, не похожее на то, что можно было бы обнаружить по правую и левую руку от раскинувшейся на своих громадных просторах России.

Еще одна из особенностей формирования русской цивилизации – это отсутствие ясно определяемых природных, географических границ. Ни горы, ни реки, ни какие-то другие естественные преграды не выступают в качестве объективной основы для определения границ государства. Соединение отдельных княжеств в единое государство, которое произошло при Иване III, не отменило действия этого принципа: границ как не было, так их и не стало. Отсюда постоянные пограничные споры и столкновения с соседями, которые претендовали, как казалось русским, на ту или иную часть их территории.

Поэтому принципом единства, соединения и княжеств, и всех русских людей в государство (ощущение себя единым государством) происходило по внутренним, совершенно не очевидным с точки зрения географии, принципам. «О, Русская Земля!» – этот возглас из «Слова о полку Игореве» очень точно терминологически отражает этот принцип. Земля как родное, обжитое место и пространство, принадлежащее по праву тем, кто ее обрабатывает, и отдавать ее, делиться ею никак нельзя.

Длительная, уже более чем 200-летняя дискуссия о том, какой части света принадлежит Россия и сегодня не потеряло значимости, и об этом мы немало говорим в нашей книге. Но беда – как для верующих отчаянно в Европу и близость ее России (их явное большинство), так и для верующих в необходимость дрейфа на Восток, особенно в наступающий век торжества Китая и китайских идей в глобальном мировом масштабе – заключается в том, что самоопределение России произошло очень давно, еще до начала этих дискуссий, и связано с тем, Россия едина и однородна именно в такого рода двуединстве, которое растворило в себе эти разные (западный и восточный) элементы и присвоила их себе.

Сама полиэтничность России, существующая и поныне, самым убедительным образом доказывает возможность такого рода феномена: расположение ее между двух культурных ойкумен. Творческая воля народа (народов) породила, создала нечто свое, неповторимое, которое получает на все времена определение, наименование – русского.

Ведь и сегодняшние политический и культурный аспекты противостояния России и Запада, в меньшей степени России и Востока – говорит о том, что в сознании, в ментальных структурах культур всего мира слово р у с с к о е звучит и понимается как значительная и самостоятельная часть общечеловеческой культуры, как мир, который в чем-то похож и не похож на цивилизации Запада и Востока, но существующий сам по себе без всякого рода добавок и уточнений. Получить такие права, встать вровень с цивилизациями древности, Нового времени и современности – это, конечно, удел немногих стран и этносов.

Россия, будучи единым многонациональным государством, приобрела себе все права отдельного цивилизационного образования, который необходимо описывать и понимать в силу особой важности пограничного (ключевого) положения России на грани Запада и Востока.

* * *

«Колосс на глиняных ногах» – выражение, которое особенно часто употреблялось и употребляется по отношению к России на Западе, в осовремененных сегодня вариантах. Это апостериори было расхожей формулой многих заезжих интеллектуалов, вроде маркиза де Кюстина, который в своей запрещенной в царской империи и империи советской книге о России в 1842 году, так и обозначил свое восприятие русского государства. Помимо чисто идиоматического содержания, которое приобрело это выражение, оно включало в себя значительную составляющую негативной, насмешливой оценки России. Это предполагало, что Россия – громадная по своим размерам страна, обильная населением, природными богатствами, но все это не подкреплено идеологически и, как правило, плохо управляется.

Такого рода определение всякий раз в ключевых исторических событиях мировой повестки дня опровергалось со стороны России. Худо-бедно, с большими потерями, но Россия демонстрировала неистраченные запасы своей витальности и заставляла признавать свое преимущество в принципиальных разборках на мировой арене.

[507–522]

Но кто же будет прокладывать путь человечеству – Россия, Запад или Китай? Это правильная постановка вопроса, на который даст ответ сама реальная история. Но необходимо иметь в виду, приходя к тезисам после анализа определенного рода заключений, сделанных на основании немалого материала, представленного в данной книге, что существует несколько уровней противоречий между вышеназванными цивилизациями, – и на каждом из них есть свои развилки. Отвечая на данный вопрос просто, безо всяких историософских рассуждений, автор будет исходить, прежде всего, из приоритетов и перспективности действий России в мировом цивилизационном ключе.

Во-первых, самым решительным образом России надо определиться с возвращением к своим культурным и ментальным истокам, включая советский опыт. Это еще, кстати, вопрос, как мировая история посмотрит на этот (советский) отрезок развития России какое-то время спустя. Достаточно часто так бывает, что случайное, как бы маргинальное событие выходит на первый план и преобразует человечество. Это мы в очередной раз говорим о зарождении христианства. Слабая секта, распинаемая на крестах Древнего Рима, одержала безусловную победу не только над древнеримской цивилизацией, но и над всем европейским континентом, породила высочайшую культуру и преобразовала внутренний мир человека. И мы живем до сих пор в пределах христианской культуры. Так что «гравитационность» советской цивилизации ощущается миром до сих пор.

Во-вторых, необходимо образумиться западной цивилизации и увидеть мир в его реальной многосложности и многовекторности. Понять, что у человечества сейчас существует несколько альтернатив развития, и западная линия, к сожалению (или к радости), уже не ведущая. И это, несмотря на то, что сегодняшние культурные и технологические ценности создаются в основном на площадке западной цивилизации. Но это – пока. И когда мы говорим о том, что Запад сейчас культурно влияет на восточные цивилизации, то это временное явление, которое, к тому же, было замечено бдительной коммунистической партией Китая и пресекается во многих случаях по отношению к этой стране. А сегодняшние коронавирусные карантины предоставили ей возможность для реального сокращения контактов с Западом и возвращения к «опоре на собственные силы». Можно прогнозировать, что тоже самое будет и в Индии.

И, в-третьих. Ситуация балансирования России между Западом и Востоком – это промежуточная стадия, после чего наступит время выбора – поворот или на Запад или на Восток. Остаться в истории человечества двуликим Янусом у России уже не получится.

Теоретически существует возможность вернуть России свое духовное доминирование в мире, но для этого необходимо совершить изменения во всем содержании политики в стране – от экономической модели до возрождения прежнего образования. Сила государства не возникает от тактического лавирования в тенетах истории и одержания частных побед. Величие России как цивилизации и заключалось в том, что она никогда не боялась потерпеть поражение на том или ином этапе своего развития, поскольку ментально и исторически была уверена в своем торжестве стратегического порядка. Как говорил Достоевский – на фоне и для всего человечества, не меньше. Именно поэтому родилась великая культура XIX и XX веков – она вся подпитывалась и вырастала на этом стратегическом видении своей особой роли и миссии в глобальном смысле.

Остальные пути провинциального, мелочного, тактического поведения России на мировой арене означает одно – ее поражение. Но в России – и это наша главная ментальная черта – мы никогда не верим в отрицательный исход нашей собственной истории, это не в правилах жизни нашего народа. Автор думает, верит, что так и будет, но для изменения ситуации действовать надо сейчас.

[523–525]

12.3. Крах цивилизаций и слом истории человечества? К постановке вопроса

Историческая ситуация, в которой сегодня находится человечество, носит откровенно критический характер. Изменения совершаются со страшной быстротой, и трансформация форм социальной и экономической жизни происходит каждый день, что становится видно сразу, но – главное, происходит изменение самого содержания существования человека. Собственно, процесс написания книги демонстрирует эту невообразимую изменчивость всей цивилизационной материи, на которую ранее уходили десятилетия, а то и столетия: начиная писать эту книгу (декабрь 2019 года) и ее завершая (сентябрь 2020), ее автор попадал в разные реальности именно что с точки зрения самых больших категорий развития общества[78].

Мы помним тот прогноз о «конце истории», объявленный Ф. Фукуямой, и который был принят на ура цивилизованным человечеством. Фукуяма исходил из представления о том, что мир вступает в глобальную фазу своего развития, которая является своеобразным инвариантом для всех отдельных цивилизаций, и всего лишь вопрос времени, когда они попадут в тот главный тренд, какой был обозначен торжеством технологического и финансового могущества США и всего западного мира. К тому же уход с мировой площадки СССР (русско-советской цивилизации) не оставлял никакой другой альтернативы для человечества. Однако почти сразу после этого что-то пошло не так.

Глобальный постмодернистский период эволюции человечества завершился практически мгновенно. Как вспыхивает сухой стог сена от одной поднесенной к нему спички, так и весь мир постмодерна сгорел в одночасье от «спички» коронавируса. Общемировая пандемия, не будучи даже столь угрожающей по своему размаху и количеству смертей, как печально знаменитая «испанка» 20-х годов XX века, уступая даже сезонным приливам гриппа, стала спусковым крючком к радикальному изменению состояния человечества. Мир внезапно стал другим, вроде бы он остался и глобальным и всеобщим, но прежняя природа цивилизации почти переродилась, и сейчас она начинает искать для себя новые структуры своего будущего воплощения и затвердения в каких-то неизвестных нам формах.

Понятно, что не только коронавирус стал отправной точкой для этих перемен, просто после него все стало понятнее до кристальной ясности – мир уже другой. Но и до этого западная цивилизация вдоволь «повеселилась» в процессе решения последних, как ей казалось, еще не «закрытых» вопросов. Правда, для этого ей пришлось разбомбить часть своей же территории (Югославия), развязать несколько бессмысленных войн на Ближнем Востоке и на севере Африки. Запад убирал с мировой шахматной доски столь ненавистные ему фигуры – Саддама Хусейна, Муаммара Каддафи в Ираке и Ливии, вторгся в Афганистан, повторяя ошибку СССР, которая была губительна для советского государства. Западная цивилизация была твердо, почти непоколебимо уверена, что эти ее шаги уберут последние островки беспорядка и авторитаризма с карты будущего прекрасного глобального мира, но произошло ровно наоборот: объемы хаоса увеличились, не сдерживаемые уже никем громадные массы людей с Ближнего Востока и севера Африки двинулись в сторону самого Запада, в Европу, и все в мире застыло на точке зыбкого равновесия.

Несмотря на прежние противоречия между цивилизациями, какие так и не дошли до стадии «горячего» их столкновения, как предрекали некоторые философы и историки, несмотря на то, что разница между Западом и Востоком, между Севером и Югом, между христианской цивилизацией и исламом, между либеральным образом жизни и авторитарными режимами многих государств третьего мира принимала подчас острый характер в виде военных столкновений, – общемировая система продолжала пониматься именно как система, некое единство. Сейчас все изменилось.

Первая тенденция – очевидна, и она связана с тем, что общемировая цивилизация в процессе распада. Основные тенденции развития ее частей связаны с замыканием в собственных границах и решению своих внутренних задач и конфликтов. Большие конгломераты государств, какие представляли собой как бы определенную надстройку над системой мировой цивилизации – в виде ЕС, НАФТА, АСЕАН, ШОС, ОДКБ и многие другие переживают очевидный кризис своей идентичности и мало-помалу начинают разрушаться. Той системе, какая возникает сейчас на развалах прежней цивилизации, они становятся не нужны.

Как мы неоднократно отмечали в нашей работе, основой цивилизации в ее прежнем виде и тех разнообразных формах, в каких цивилизация реализовывалась в разных регионах и государствах, была своеобразная (для каждого типа цивилизации) культура (понимаемая крайне широко – от религии, исторического сознания, просвещения и т. д. до изощренных форм искусства) и сформировавшаяся на ее базе уникальная ментальность, отражавшая особенности адаптации реальности к устойчивым структурам цивилизационного устройства общества через психологию и когнитнивные черты человека. Именно эта «пирамида»: ментальность-культура-конкретная цивилизация и составляла основу системы прежней (при всем разнообразии определяющихся форм в истории человечества) всемирной цивилизации.

Этапы, содержание, участники, оригинальность практической реализации тех или иных форм цивилизации на разных континентах, у разных этносов, связанные с этим неповторимые черты их внутреннего наполнения в виде культуры, оформление концепций человека, идеалов его жизнедеятельности, конкретные исторические события вылепляли и уникальные ментальные миры, в своем разнообразии ставшие истинной копилкой культурно-генетического разнообразия разумной жизни на земле. Они «снимали» (в философском смысле) различие расовых, языковых, когнитивных черт, присущих каждой цивилизации, интегрировали «конкретное» во «всеобщее», национальное во всемирное.

Общее ушло и почти умерло в том конгломерате фантастического богатства людских индивидуальностей, их творческого полета, фантазии, дерзости мысли в пределах прежней культуры. Сегодня новым, скрепляющим возможное единство человечества элементом стала виртуальная (цифровая) реальность, объемы разнообразных данных, какие приобрели характер «новой материи», позволяющей строить из нее совершенно иную культуру и формировать на ее базе неизвестный нам тип человека. С иным сознанием, иной психологией, иными идеальными представлениями, иными внутренними мотивировками, безусловно, атеистического, предельно индивидуализированного рода.

Совершенно очевидно, что в данный момент совершается процесс приостановки эволюции самого человека в его биолого-социальной природе: появляются иные параметры исчисления его «человечности» (если таковые еще будут нужны, добавим в скобках). Ведь не надо забывать, что рядом с таким видоизмененным человеком будет развиваться искусственный интеллект, который весьма быстро обнаружит всякого рода зияния и неполадки в «человеческом» отношении к жизни и будет претендовать на занимаемое человеком место.

Но и это не самое страшное. Такого рода процесс преобразования человечества и крах прежних цивилизационных форм жизни неизбежно будет сопровождаться массовым сопротивлением значительной части населения земли, находящегося в пределах прежней культуры и не желающего переходить в «дивный прекрасный» мир информационных сетей, искусственного интеллекта и победившей цифры. То «восстание» против машин, какое уже переживала, по крайней мере, европейская культура на заре развития капитализма, неотменяемо и в этом случае. Победа цифры неизбежна, но вопрос – какой ценой и кто ее будет оплачивать?

Есть еще одна, крайне серьезная опасность, какую нельзя не учитывать, экстраполируя все эти вещи на ближайшую перспективу: это уязвимость человека и мира в новой реальности. Если для создания атомного оружия нужна была вся мощь развитого государства, наличие квалифицированных кадров, культурной инфраструктуры, то в ситуации глобального проникновения идей, вездесущего интернета (информационных сетей) во все поры социального организма, практически во все формы индивидуальной жизни человека, невозможно отследить и успешно противодействовать вредоносным программам[79], получению информации о биологическом и химическом оружии, о бактериологических опасностях, о возможном вмешательстве в геном человека, в его биологический код независимо от желания и воли самого индивида. Эти процессы могут совершаться как государством, контролирующим громадные базы данных, в том числе связанных с каждым персональным человеком, с его частной жизнью и их корректировать, изменять без ведома человека, исходя из, якобы, как «блага государства», так и отдельной группы лиц. Это смогут делать злоумышленники, террористы, рядящиеся в одежды «новых евгеников» (или группы особых людей, какие хотят изменить человеческую природу). Последствия такого рода процессов просто-напросто непредсказуемы, и они могут убить в самом прямом смысле человечество гораздо быстрее, чем любая атомная бомба.

Картина мира изменилась: вместо помещенного в ее центр человека, понимаемого как некая идеальная цель разумной жизни на земле, на его месте устраивается, все более и более уверенно, всемогущая «цифра». За этой метафорой стоят громадные базы данных, всевозможной информации, разнообразных программ, регулирующих жизнь человека, определяющих его возможности, права и свободы. Человек сдвигается на периферию жизни и становится реальным придатком искусственного интеллекта, какой будет регулировать практически все аспекты его жизни – от здоровья, продолжительности существования до выбора профессии, места жительства и многого другого.

Автор не изощряется в фантазиях по аналогии с Оруэллом, он просто позволяет себе несколько экстраполировать те тенденции, какие уже обозначились в современном обществе. То, будущее, состояние человеческого сообщества уже нельзя будет назвать цивилизацией, так как мы твердо знаем, что в ее основе всегда лежит совокупность культурных ценностей разного рода и свобода индивидуального выбора человека. Поэтому-то необходимо говорить не о конце истории как таковой, – в том или ином виде она будет продолжена человечеством, но о конце цивилизации в ее прежнем антропологически-ценностном виде.

«Восстание» против «цифры», о котором мы говорим, почти неизбежно, так как человек пока еще полон теми ментальными мирами, какие формировались в течение тысячелетий и столетий и составляют основу его идентичности. С новой формой цивилизации информационного типа будет бороться не человек, но его ментальность, самое дорогое, что у него есть, так как она концентрирует в себе культурную и национальную память, веру, любовь (в самом широком смысле этого великого слова), красоту, творчество, свободу, наконец.

Если великие цивилизации прошлого вырастали на идеях, какие формировались в сознании жрецов, колдунов, мудрецов, юродивых в своем первоначальном примитивном виде, а далее – при усилиях появившихся первых философов, созерцателей, религиозных пророков (дальнейшая линия идеального творчества человека нами неоднократно описывалась в данной книге), то сегодня этого почти нет – предполагаемого набора идей, развернутых предположений, теорий, концепций того, как может существовать мир, в котором господствует и повелевает цифра. Поэтому нам предстоит сумбурная эмпирическая деятельность в этом направлении. Причем первым помощником человека станет сам искусственный интеллект, суперкомпьютеры, сложнейшие программы, воссоздающие весь интерфейс взаимодействия человека и окружающей его действительности во всей полноте.

* * *

Отмененная биологическая эволюция человека будет замещаться изменениями в социальной природе человека. Самое очевидное, и что выйдет на поверхность жизни, – это то, что будет отменен индивидуальный филогенез развития человека. Собственный опыт проживания жизни, накопления культурных и социальных ценностей будет заменен мгновенным усваиванием (по существу – прикрепленностью человека к тем или иным информационным социальным платформам) той информации, какая будет определяться нахождением человека в социальных сетях и в целом в информационной паутине. Последовательное, связанное с изменением когнитивных навыков, привычек, с созданием устойчивых психологических и ментальных структур личности, включающих максимально возможное разнообразие культурных и духовных факторов, формул, идеалов, что в итоге ранее приводило к формированию неповторимой человеческой личности, будет сменяться соединенностью с той или иной выбранной социальной сетью, какая и будет предоставлять уже подобранные для данного субъекта контакты, точки зрения, суждения, информацию, какую необходимо будет, по сути, всего лишь подтверждать нажатием «клика» позитивности (или отрицания, что для сети одно и то же).

Таким образом, структура нового существования человека, а, по существу, ментальная и интеллектуальная тюрьма для индивида уже создана, и вопрос о свободе выбора, об индивидуальных предпочтениях остается некой утопической проекцией для чрезвычайно малой, избранной группы людей, управляющей платформами «больших данных» и контролирующей написание соответствующих программ. Вдобавок – контролирующей и регулирующей развитие искусственного интеллекта.

Конечно, встает вопрос о выживаемости того или иного типа цивилизации (какие были перечислены и проанализированы в нашей книге) в современных условиях. И здесь, как ни странно, преимущество получают те культуры, какие изначально ориентировались на тип сознания, не особенно логизированный, не «зачарованный» возможностью все понять и объяснить до конца при помощи мыслительных процедур, «цифры», компьютера. Здесь свои преимущества получают русская культура и русская цивилизация. Продолжают в этом случае действовать те же самые формулы Достоевского, которые лежат в основе русской мысли вообще: «Полюбить жизнь прежде логики» и «Если мне докажут, что Христос вне истины, то я останусь с Христом, нежели с истиной».

[525–531]

Задача новых поколений русских людей, живущих в двадцать первом веке, не только обнаружить для себя (для каждого персонально) ту сохранившуюся сокровенную Россию, какая находится в основе всего, чем мы владеем, что мы любим и ради чего живем, но и продолжить ее (Россию) в живом участливом отношении к миру, в котором не пропадет ни русское чувство любви к другому человеку, ни трепетное отношение к родной стороне и природе, ни сохранение идеалов, которые поколениями развивались в культуре и нашли блистательное выражение в шедеврах наших главных классиков, ни наше русское «боление» за все человечество. Необходимо сохранить все эти черты и свойства, какие и составляют своеобразие русской цивилизации сегодня. И вопрос не в том, как все это можно назвать – культурой ли, цивилизацией ли? Мы-то, русские люди, знаем, что нас поддерживает и согревает на протяжении всей нашей жизни – рационально трудно объяснимое и поэтому тяжело воспринимаемое представителями других народов чувство необъяснимой привязанности и любви к своей природе, своему народу, своей религии, культуре, к своему отечеству, в конце концов, со всеми его бедами, заблуждениями и страданиями. Сохранив эти чувства, мы не только не потеряем Россию и русскую цивилизацию, но разовьем их дальше и передадим в сохранности другим русским людям, какие с надеждой ждут нас впереди.

[858–859]

Примечания

1

Евгений Костин. Запад и Россия. Том первый: «Феноменология и смысл вражды». Том второй: «Русская цивилизация и ее культура в основных кодах, смыслах и фигурах». СПб., «Алетейя». 2021. 872 с.

2

Нельзя не заметить, что основной текст «большой» книги писался в год 75-летия великой Победы в Отечественной войне, и автору, сыну человека, прошедшего ее от первого до последнего дня, представленного за свои подвиги к званию Героя Советского Союза, но не получившего его по каким-то бюрократическим причинам, закончившего войну в неполные 23 года, лейтенантом, с тремя боевыми орденами на груди, – есть что сказать об этом ключевом событии в жизни русского (советского) народа в XX веке.

3

По крайней мере, автор данной работы исходит именно из этой предпосылки.

4

Оппозиционность по отношению к Китаю, Индии, Японии, культурам Южной Америки будет носить все же иной характер. Здесь же заметим, что Запад никогда не видел в азиатских и южноамериканских цивилизациях ровню себе, особенно начиная с Нового времени. В случае с Россией речь пошла о конкурентном сопернике, взросшим во многом на одном и том же культурном материале.

5

Шпенглер О. Закат Европы. Перевод с немецкого, комментарии, вступительная статья К. А. Свасьяна. М., 1993. С. 143–144.

6

Указ. соч. С. 153. В примечании Шпенглер забавно добавляет: «Основная идея дарвинизма представляется истинному русскому столь же нелепой, как основная идея коперниканской системы – истинному арабу».

7

Нам могут напомнить про Венгрию 1956 года, про Берлинский кризис 1960, после которого и возникла знаменитая стена, про Чехословакию 1968 года, про создание Варшавского договора в 1955 году, объединившего страны Восточной Европы под эгидой СССР. Однако стоит вспомнить, что знаменитый автор Фултоновской речи, объявивший о «холодной войне» Запада и России в 1946 году, Уильям Черчилль, годом раньше в Ялте и Потсдаме совершенно спокойно обменивался со Сталиным крайне конфиденциальными бумагами, на которых были нарисованы рукой герцога Мальборо проценты влияния СССР и стран Запада на территории стран Западной, Центральной и Восточной Европы. Вся Восточная Европа на этих бумагах была помечена цифрами под 100 % в пользу СССР. Фактически Запад сам отказался от части Европы. Это открытые источники, давным-давно распубликованные в книгах.

8

Для внимательного читателя заметим, что данная главка была написана весной 2020 года, а особенности как бы «вторичной» обработки этой идеи («Россия как Запад») в российской публицистике февраля-марта 2021 года остаются непонятными по своему генезису и порождающему импульсу для автора книги «Запад и Россия».

9

Это только внешне кажется, что сегодняшние последствия плохих отношений Польши и России – это наследие злого Сталина и глупого Хрущева и влияние коммунистических идей на несчастную Речь Посполиту. Нет, это историческое «икание» народа, претендовавшего на царствование по всему краю Восточной Европы, на империю «от моря до моря», да и успешно начавшего исполнение этой миссии через создание Великого княжества Литовского. Да что уж там, – первый из Романовых, царь Михаил Федорович присягает на верность польскому королю Владиславу. Все, казалось, было в руках у польского этноса (включая, кстати, одну из самых продвинутых форм представительной демократии в Европе в виде польского Сейма), но не сложилось… И это стало одной из ментальных травм Польши, не изжитых до сих пор. Причина, конечно, по мнению поляков, кроется на Востоке: об этом с прозорливостью гения писал еще Пушкин.

10

Любопытно заметить, что в это время начинают развиваться и дипломатические отношения Московской Руси со своими северными, прежде всего, соседями. Сохранившиеся в архивах инструкции для русских Посольств в Данию и Швецию и до сих пор поражают исследователя своей продуманностью с точки зрения стратегических интересов государства, целым набором тактических советов (подчас кажется, что и в наше время трудно добиться от современного дипломатического ведомства более внятного и четкого объяснения целей и задач сотрудничества со своими соседями). Обращаясь к трудам наших замечательных медиевистов, среди которых, конечно, выделяются А. М. Панченко и Д. С. Лихачев, мы видим, что культурное содержание этого века покорения новых земель было совершенно замечательно с точки развития религиозной и всякой иной риторики, а имя протопопа Аввакума вполне может украсить собой любую европейскую литературу того времени.

11

Конечно, все изменилось уже в первом технологическом веке – XIX, когда войны стали по-настоящему кровавыми, начиная с наполеоновских. А прошлый век весь состоит из нескончаемой мясорубки и столкновения между государствами с большими или меньшими перерывами, упираясь в две страшные мировые войны.

12

Арсланов В. Г. «Третий путь» Андрея Платонова: Поэтика. Философия. Миф. СПб., 2019. С.149.

13

Указ. соч. С. 152.

14

Указ. соч. С. 157.

15

Разделенность государств и культур, народов и цивилизаций настолько велика, что трудно говорить о каком-то единстве всего мира, несмотря на все внешние признаки, о которых мы упомянули. И это выглядит парадоксальным, поскольку описанное выше единство мира с каждым часом и каждым событием становится все более очевидным. И, кажется, что некуда уже деваться от этой взаимосцепленности нефтяных котировок, плавающих, как спасательные буи на поверхности мировой экономики, курсов валют и биржевых платформ. Но одна ничтожная царапина на биологическом организме человечества, произведенная незаметным новым вирусом, приводит в состояния стагнации, коллапса и почти умирания мировой экономики и всего с нею связанного. (Это пишется в апреле 2020 года, в момент, когда человечество не знает, как ему справиться с коронавирусом). Все остановилось – не летают самолеты, почти не несутся по своим скоростным магистралям технически совершенные поезда, закрыты театры, – и великие солисты маются взаперти, не зная, когда в очередной раз они выйдут перед изумленной публикой потрясать ее своим даром, не играют в мировой футбол, от чего, кажется, изменилась ментальность многих народов – от бразильцев до англичан и итальянцев; по существу, замерла культурная жизнь в своих видимых формах и проявлениях – от школ до музеев, от выставок до типографий, закрыты рестораны, кафе, кинотеатры, книжные магазины, единственно – работает голубой ящик телевизора, да спасительную руку протягивает интернет, в котором средневековым дымом апокалиптических пророчеств, мистических безумств и прорицаний, откровенной лжи и дезинформации, не потеряться может только психологически устойчивый человек, все же не выпускающий из рук томик Пушкина со стихами, написанными в Болдинскую, карантинную (по холере), осень.

16

Соколов К. Б., Черносвитов П. Ю. Европа и Россия: ментальность и художественная культура. Сравнительно-исторический анализ. В 2-х томах. СПб., 2007. С. 37.

17

Интересной моделью, реализованной со столь явно выраженным результатом состоявшегося цивилизационного явления, выглядят США, которые вообще представляют собой клонирование, пересадку части сформировавшейся европейской цивилизации на новую континентальную почву, Северную Америку. Этот, в известном смысле эксперимент, оказался крайне удачным, представив в итоге одну из лучших попыток в развитии всего человечества по целому ряду направлений и создав в итоге мегацивилизацию, которая сама в Новейшее время стала выступать как некая «матка», центр порождения определенных цивилизационных ценностей и требований к окружающим народам и странам.

18

Автор хочет заметить, что написано это было еще до возникших волнений в Америке в связи с первым убийством афроамериканца белым полицейским. Хотя таким «пророком» мог бы быть любой непредвзятый аналитик.

19

Это уже в дальнейшем большой фокусник и придумщик Никита Хрущев дополнил эту формулу своим знаменитым «догнать и перегнать» Запад во что бы то ни стало; это сейчас можно мыслить, что он имел в виду конкретные экономические вещи, но, по существу, это было дальнейшим развитием устойчивой матрицы русского цивилизационного сознания – именно что и догнать и перегнать.

20

Об этом см. наши книги: Понять Россию. Книга о свойствах русского ума (СПб., 2016) и Русская литература в судьбах России (СПб., 2019), в которых подробно рассматриваются вопросы эпистемологической системы русского языка и особенности религиозного сознания (православия) как части русской культуры.

21

Вот пример из Златовратского, который описывает ведущиеся речи на деревенских сходах: «Эти люди – совсем другие люди, чем вы; эти речи стоят вне вашего постижения; из посылок делаются выводы, как раз противоположные тем, какие логически делаются в вашей собственной голове. Сто раз в продолжении часа ловишь ариаднину нить, думаешь – вот, начинаю понимать, и вдруг неожиданно кто-то вспоминает о тетке Нениле да дедушке Ермиле, которые когда-то были к этому вопросу прикосновенны – и снова нить потерянна и снова все заволокло туманом…» (Златовратский Н. Н. Деревенские будни. Очерки крестьянской общины // Письма из деревни. Очерки о крестьянстве в России второй половины XIX века. М., 1987. С. 302).

22

Толстой Л. Н. Собр. соч. в двадцати двух томах. М., 1984. Т. VII. С. 56.

23

Хантингтон Самюэль. Столкновение цивилизаций. Пер. с англ. М., 2005. С. 47.

24

Указ. соч. С. 582.

25

Указ. соч. С. 538.

26

Указ. соч. С. 539.

27

Конечно, автор отдает себе отчет, что современные признаки глобализма достигли и культурной ойкумены России, от чего все эти ментально-культурные особенности и стереотипы уже несколько стушевались, стали не столь яркими и ясно видимыми. Но, без сомнения, если наступит, как и в прежние времена, тяжкие минуты для родины, для России, весь этот слой подлинных качеств русского человека выйдет на поверхность и будет проявлять себя, как и в прежние времена.

28

Сразу необходимо отметить, что анализ «западной мысли» о России, о ее взаимоотношении с Западом рассыпан по всему тексту основной работы, что вполне понятно, так как само сопоставление русской и западной культур и цивилизаций является основным предметом исследования, и в каждом конкретном подходе к проблеме приводятся суждения, оценки, концепции представителей «западоцентричного» взгляда на Россию. В этом же разделе «основной» книги представлены глобальные концепции (с точки зрения автора) – как у А. Тойнби или О. Шпенглера, к примеру, в которых захвачены именно что феноменологические стороны одной и другой цивилизаций и делается попытка не столько исторической, но философско-эпистемологической оценки данной оппозиции – Запада и России. Или же даны оригинальные и мало изученные взгляды ученых, как западных, так и российских, какие не были вовлечены в научный оборот с позиций такого рода сопоставления.

29

При этом данная констатация никак не отворачивает нас от того факта, что Россия умудрилась наделать в этот период громадное количество уже собственных ошибок и создать странную химеру социального устройства, при которой разделение между богатыми и бедными стало ужасающим, где право на справедливое правосудие является все еще отдаленной мечтой, отсылающей нас к временам николаевской России. Так что вопрос не в том, что Россия изначально освобождается от разного рода критики, но – опять-таки повторим еще раз – в желании объективно разобраться во всем наборе существующих противоречий между нею и Западом.

30

Колесов В. В. Русская ментальность в языке и тексте. СПб., 2007. С. 103.

31

Указ. соч. С. 139.

32

Указ. соч. С. 143–144.

33

И совсем не обязательно в советском варианте, напротив, более яркие примеры мы обнаруживаем в истории Европы и других регионов, так как в отличие от советской власти, там давление и торжество имперского феномена длилось столетиями, а то и тысячелетиями, если посмотреть на развитие Восточной Римской империи в лице Византии, так что краткий, с исторической точки зрения, 70-летний период советской империи выглядит достаточно скромно и совсем не отвечает той демонической роли сокрушения всех основ, какую ему приписывает либеральное сознание.

34

Может это будет слишком смелой аналогией, но Русь (Россия) вполне могла в определенном отношении занять место условной Индии (или южноамериканских колоний), какую (какие) Запад использовал для исключительного обогащения. И воспринимал громадную цивилизацию (Индию) в виде колониального образования, с жителями которого можно было делать все, что угодно, не испытывая при этом никаких моральных комплексов.

35

Мы отдаем себе отчет в определенном полемическом преувеличении такого рода утверждения, и на ряд примеров позитивного порядка мы указывали ранее, но здесь речь идет о тенденции, о фундаментальных аспектах именно что онтологического рода, которые предопределили эту коллизию – оппозицию Запада и России.

36

Есть одно замечательное фактическое обстоятельство, о котором практически нигде не пишется и не говорится в современной экономической литературе, особенно у либералов, что совершенно неожиданно новая Россия вырывается на второе место в мире (после США) по экспорту товаров, материалов и прочего в 1991–1994 гг., который оценивается по независимым источникам ООН в многие триллионы долларов США, после чего исчезает надолго из лидеров стран-экспортеров, вплоть до начала 2010-х годов, когда экспорт нефти и газа позволяет ей появиться в конце первой десятки. Хорошо бы узнать, каким образом нищающий в эти годы народ, знал или догадывался об этой ведущей роли своего государства в мировом экономическом смысле? И где же деньги, полученные за этот экспорт (а говоря прямо – за продажу похищенного у всего народа и заработанного всем народом имущества и сырья)? Однако, это риторический вопрос, на который, как всегда в России, нет определенного ответа.

37

В этой обыденности взгляда на существование России много наивности и много, одновременно, правды: она не похожа ни на кого и ни на что, что является привилегией совсем небольшого числа наций.

38

Конечно, автор, прекрасно знает этимологию слова миро, но в самой идиоме «мазаны одним миром» сегодня для подавляющего большинства современных русских людей, носителей русского языка, на первый план выходит как бы посторонняя основному значению слова коннотация, и под «миром» понимается именно община, коллектив своих людей.

39

Степанов Ю. Константы: словарь русской культуры. Изд. 3-е. М., 2004. С. 89.

40

Один только пример. Посылая графа Бенкендорфа в инспекцию по России, Александр I точно знал, что вернется тот нескоро. Тот и вернулся – без малого через 2 года. Это сравнимо с путешествиями Магеллана и Колумба на «другой край» света по открытию иных материков и континентов.

41

Единственные два периода в России известной модернизации – реформы Александра II и советский проект социализма, были в итоге нивелированы событиями, приведшими, в первом случае, к уничтожению российской монархии и прежней императорской России, в другом случае, к гибели СССР. Последний случай был как бы не совсем логичным по степени укорененности идей равенства и справедливости в глубинах народа (можно добавить – советского), но отсутствие внятного сопротивления населения предлагаемым капиталистическим изменениям, говорит опять-таки именно о том, что проективной активной реакции человека русской культуры так и не было выработано на протяжении всего исторического периода существования и этноса и его государства в их различных формах. Как мы пишем в других главах, такого рода активность предполагает выраженную субъективность и индивидуальность поведения человека, исходя из принципов понимания жизни личностно-центричного плана. России и ментальности ее людей такого рода онтология бытия изначально чужда и непонятна.

42

Подчеркнем, что почти тридцатилетнее открытие границ России для самых широких выездов ее граждан в любые страны и на любые континенты, никак не подкорректировало этой константы отношения русского человека к Западу. Несмотря на то, что уже во многих странах образовались целые русские колонии и общины, и вообще, русский человек легко адаптируется к самым разнообразным условиям своего существования и становится заметным членом общества западного типа, но ментально недоверие сохраняется и всевозможные критические высказывания «наших» людей по поводу условий жизни, привычек и ментальности западного человека носят, как правило, отрицательный характер. И это вовсе не оттого, как пишут некие не додумывающие до конца публицисты, что это, дескать, от «темноты» и остатков «советского прошлого», но от пока еще не преодоленного ментального чувства неприятия «чужого», «не-своего», что отражает свой собственный ментальный стереотип русского человека.

43

Это проявление того цивилизационного феномена, о котором мы писали в начале работы. Симбиотические образования, возникающие на стыке культур, попадающие под воздействие других ментальных стереотипов, другого образа жизни, игнорируя свой собственный, оказываются менее жизнеспособными. Как правило, они не могут претендовать на создание тех структур, какие мы называем протоцивилизациями, когда происходит развитие этноса и его культуры на основе собственных базовых принципов существования, выработанных в процессе становления и дальнейшего развития данного народа.

44

Очень выразительно смотрится анализ частотности употребления ключевых слов в творчестве А. С. Пушкина. Возьмем для примера его «Евгений Онегин». В порядке убывания для обозначения важных для поэта предметов, явлений, свойств человека это выглядит следующим образом: душа, сердце, жизнь, любовь, мечта, свет, друг (друзья), поэт, слово, дом, мир, люди, слеза, чувство, ум, надежда, сон, день, час, судьба, язык.

Посмотрим также на частотность важных для Пушкина глаголов: быть (лидирует с громадным преимуществом), знать, любить, мочь, писать, сказать, идти, ехать, говорить, слышать, дать, стать, пойти, открыть, видеть, читать, хотеть, явиться, тревожить. Не правда ли, что эти парадигмы крайне любопытны для их соотнесения с ментальными ключевыми концептами сознания русского человека?

45

Мы, к тому же, не говорим о значительной части этой интеллигенции, какая сопротивлялась режиму и проявила гражданское мужество в отстаивании демократических и общечеловеческих интересов. Конечно, была и сервильная, бюрократическая часть интеллигенции, но не по ней же судить обо в с е х: ведь о глубине моря не судят по пене, какая время от времени появляется на его поверхности.

46

Флоренский Павел. Православие // Павел Флоренский. Христианство и культура. М., 2001. С. 468.

47

Там же. С. 471.

48

Там же. С. 474.

49

Там же. С. 474.

50

Там же. С. 484–485.

51

Там же. С. 475–476.

52

Ильин И. А. О национальном призвании России (ответ на книгу Шубарта) // В кн.: Вальтер Шубарт. Европа и душа Востока. Пер. с нем. М., 1997. С. 378.

53

Там же. С. 394–395.

54

Там же. С. 397.

55

Там же. С. 397.

56

Пайпс Ричард. Россия при старом режиме. Пер. с англ. М., 2012. С. 215.

57

Там же. С. 301.

58

Там же. С. 212–213.

59

Автор не является профессиональным теологом, его занимает культурно-ментальная составляющая религиозной доктрины, и то, как она конкретно развивалась и преобразовывалась в рамках одной и другой цивилизаций и как – а это самое для нас главное – влияла на отношении этих цивилизаций друг с другом.

60

Розанов В. В. О вере русских // «Русская литература». 1991. № 1. С. 112.

61

Розанов В. В. Указ соч. С. 113.

62

Розанов В. В. Указ соч. С. 114.

63

Шпенглер О. Указ. соч. С. 527–528.

64

От этого, кстати, парадоксальный эффект социологических опросов в современной российской действительности, связанный с тем, что подавляющее число людей – вплоть до 80 % – называют себя православными христианами, в то время как в реальной церковной практике присутствующих на регулярных службах людей заметно меньше, не более 10 %.

65

Автор не может не заметить, а он писал эти строки 9 мая 2020 года, в день 75-летия победы в войне и его чувства, конечно, не могут не отражать известного рода исторического недоумения – во имя каких целей производится эта манипуляция безусловными фактами и исторической справедливостью? На этот вопрос постараемся ответить дальнейшими нашими рассуждениями.

66

Аверинцев С. С. Мы и наши иерархи – вчера и сегодня // Сергей Аверинцев. Собр. соч. София – Логос. Словарь. Киев, 2006. С. 751–752.

67

С этой точки зрения, как ни парадоксально, но современное человечество как раз вступило в ту эпоху, в какой время перестало быть (в древнегреческом смысле), история приостановилась, так как очередные Олимпийские игры 2020 года перенесены и неизвестно – состоятся ли вообще из-за возможной «новой волны» пандемии коронавируса. Вот вам – высшей стадии развития человеческой цивилизации – очередная ухмылка и ирония подлинной истории, а не нарисованных схем и так называемых исторических процессов и их участников в виде мелькающих на авансцене клоунов, отвлекающих внимание от основных акторов, управляющих историческим временем.

68

Мы имеем в виду, что победа Запада над Россией оказалась «пирровой», ложной, нарушившей известное равновесие между «злом» и «добром» (при всей условности такого разделения), идеалом и практицизмом, целью и результатом. Эта оппозиционность по отношению друг к другу требовала от каждого участника этой антитезы учитывать наличие противника с набором иных социальных, культурных, моральных и человеческих критериев и ценностей. Как ни странно, этот процесс способствовал совершенствованию каждой из сторон, или, по крайней мере, корректировке существенных аспектов их развития.

69

Достоевский Ф. М. Собрание мыслей Достоевского. М., 2003. С. 186.

70

Там же. С. 255.

71

Правда в «Дневнике» мы встречаемся с одной записью на этот счет: «Если русский народ – нецивилизованные варвары, то у нас есть будущность. Западные же народы – цивилизованные варвары, и им уже нечего ждать. Нам подражать западным народам все равно, как здоровому, работящему, неиспорченному малому завидовать парижскому плешивому молодому богачу, сидящему в своем отеле… Не завидовать и подражать, а жалеть» (3 июля 1906 года. Толстой Л. Н. Собр. соч. в двадцати томах. Т. 20. М., 1974. С. 242). И позже он развивает свою мысль: «Западные народы далеко впереди нас на ложном пути. Для того чтобы им идти по настоящему пути, им надо пройти длинный путь назад. Нам же нужно только немного свернуть с того ложного пути, на который мы только что вступили и по которому нам навстречу возвращаются западные народы» (2 сентября 1906 года. Указ. соч. С. 245).

72

Аверинцев С. С. Будущее христианства в Европе // Сергей Аверинцев. Собрание сочинений. Том София-Логос. Словарь. Киев, 2006. С. 775.

73

Аверинцев С. С Христианский аристотелизм как внутренняя форма западной традиции и проблемы современной России // Указ. соч. С. 729.

74

Там же. С. 732.

75

Там же. С. 733.

76

Аверинцев С. С. Онтология правды как внутренняя пружина мысли Владимира Соловьева // Сергей Аверинцев. Собрание сочинений. Том София-Логос. Словарь. Киев, 2006. С. 778.

77

Накладывая на это обстоятельство некие масштабные историко-культурные сравнения, можно заметить, что Запад маниакально стремится уничтожить в России все самое западное. Правда, это «западное» уже давно впитано русской культурой, проникнуто русским духом («Медный всадник» А. С. Пушкина как самый очевидный пример этого).

78

Нашествие коронавируса, заперевшее автора на средиземноморском острове, прекращение всякого сообщения с Европой (миром), невозможность вернуться домой, к своей библиотеке, отсюда некоторые нюансы ссылок в книге на источники, появление слабой надежды на прекращение болезни – это только одна сторона жизни. Увеличение напряжения в Европе в связи с фактором исламского экстремизма, гибель людей в результате терактов, героико-комическое представление, как говорилось в классической литературе, развернувшееся на подмостках Америки в связи с выборами президента, начавшаяся война в Нагорном Карабахе и, наконец, возвращение вируса, в более грозном и смертоносном виде. Для такой интенсивности событий, а автор многую часть из них опустил, в предыдущие эпохи необходимы были десятилетия, годы. Здесь же время истории понеслось куда-то вниз со своей верхотуры. Автор не исключает, что многие исторические факты, на которые он ссылается в книге, может быть, уже послезавтра окажутся или бесконечно устаревшими, или, напротив, подтвердятся в своей страшной исторической определенности, известной как победа очень плохого над просто плохим.

79

Уже сказано, что будущая элита человечества – это люди, владеющие кодами к программам, управляющими человеком и всей его социальной и материальной жизнью. А в перспективе – его ментальностью и внутренним миром.

Content

Евгений Александрович Костин
Путеводитель колеблющихся по книге «Запад и Россия. Феноменология и смысл вражды»

От автора

Введение

1. История

1.1. «Пульсар» американской цивилизации

1.2. Метафизика любви и ненависти. Феномен вражды и онтологические противоречия между Западом и Россией

2. Русская история

2.1. Россия как Запад: парадоксы постцивилизационного мира

2.2. Советский период

3. Цивилизация

3.1. Сопоставление русской и западной цивилизации

4. Русская цивилизация

4.1. Россия как протоцивилизация

5. Культура

5.1. Место России в «борьбе» культуры с цивилизацией. Россия как надежда человечества?

5.2. Смерть культуры и цивилизации – их замена всемирными информационными сетями

5.3. Чего нам ждать от «новой» информационной цивилизации?

6. Русская культура

6.1. О соборности в русской культуре применительно к пониманию истории

7. Россия и Запад

7.1. Смыслы истории в понимании Запада и России

7.2. Онтология русской цивилизации

7.3. Не форма, но смысл (порождение Россией «чистых» сущностей)

8. Русская картина мира

8.1. Картина мира и некоторые характеристики русского мышления

8.2. Разность картин мира в западной и русской культурах

9. Ментальный мир человека русской культуры

9.1. Ментальная глубина русской цивилизации

9.2. Ментальное ядро русской культуры

9.3. Концепт русской ментальности: «ядро и протоплазма»

10. Феноменальность православия в истории становления русской цивилизации

11. Война в системе ценностей человека русской цивилизации. Отечественная война 1941–1945 гг.

11.1. Безумие истории и западная цивилизация

12. Подводя итоги

12.1. Концепт России и его осознание Западом

12.2. Запад и Россия: промежуточные итоги «столкновения цивилизаций». Диалог непониманий

12.3. Крах цивилизаций и слом истории человечества? К постановке вопроса

Примечания