Гэллико Пол

Цветы для миссис Харрис

Пол Гэллико

Цветы для миссис Харрис

Представительницам славного племени уборщиц,

которые ежедневно приводят в порядок

Британские острова,

с любовью,

посвящается эта книга

* * *

Дом Диор (2) — это, без сомнения, действительно Дом Диор. Однако все персонажи этой книги с обоих берегов Ла-Манша столь же несомненно, будучи плодом авторского воображения, в реальности не существуют и не имеют сходства с какими-либо реальными прототипами.

— П.Г.

1

Низенькая худая женщина с румяными, как яблочки, щёчками, начавшими уже седеть волосами и хитрыми, если не сказать плутоватыми глазками, приникла к иллюминатору «Вайкаунта» Британских Европейских Авиалиний, следующего рейсом Лондон-Париж. Когда с рёвом и гулом самолёт оторвался от взлетной полосы аэропорта, её душа взлетела вместе с ним в волнении и ликовании. Да, она волновалась — но ничуть не боялась, ибо была твердо уверена, что теперь ей ничего не грозит. Она была охвачена благословенным вдохновением тех, кто вышел в полный приключений путь, дабы добыть предмет своей мечты.

Она была одета опрятно и очень себе нравилась в несколько поношенном твидовом пальто и безукоризненно чистых коричневых нитяных перчатках; кроме того, она прижимала к себе потёртую сумочку из коричневой же искусственной кожи. И правильно делала, между прочим, поскольку в сумочке лежали не только десять однофунтовых банкнот (сумма, дозволенная к беспрепятственному вывозу из Соединенного Королевства), но и тысяча четыреста долларов США — свернутые в тугой рулон бумажки по пять, десять и двадцать долларов. Рулон был стянут широкой аптечной резинкой.

Где в полной мере проявилась её кипучая натура — так это в шляпке. Воистину потрясающая шляпка из зелёной соломки; спереди на ней была укреплена на гибком стебельке огромная нелепая роза, которая все время кивала туда и сюда, как будто повинуясь лежащей на штурвале руке пилота — самолёт как раз разворачивался и набирал высоту.

Любая лондонская домохозяйка, хоть раз пользовавшаяся услугами уникальной породы «уборщиц по найму»… да что там, любой англичанин! — сразу сказали бы, только глянув на женщину с розой: «Женщина в такой шляпке не может быть никем иным как лондонской уборщицей!» — …и что самое главное, они были бы абсолютно правы.

В списке пассажиров она фигурировала как миссис Ада Харрис (как истинная кокни она, естественно, произносила это как «'Аррис») — № 5 по Виллис-Гарденс, Бэттерси, Лондон ЮВП — и была она, действительно, уборщица, вдовая, одинокая, с клиентурой в фешенебельных районах Итон-Сквер и Белгрэйвна.

До волшебного мига, в какой «Вайкаунт» поднял её с поверхности нашей бренной земли, жизнь её была полна бесконечной черной работы, все радости которой составляли лишь не слишком частые посещения кино, паба на углу да, совсем уже редко, мюзик-холла.

Мир миссис Харрис, приближавшейся уже к шестому десятку, был весьма запущен и грязен. Не раз и не два — а пять-шесть раз на дню открывала она двери чужих ей домов и квартир доверенными ей ключами, и за этими дверями представали перед ней горы грязной посуды в раковине, целые акры несвежего и скомканного постельного белья на незастеленных кроватях, разбросанная одежда, мокрые полотенца на полу ванной, невылитая из стакана вода для полоскания, вещи, которые надлежало собрать и сдать в стирку, и, разумеется, полные окурков пепельницы, пыль на столах и зеркалах, — словом, вся грязь, какую только могут оставить за собой двуногие поросята, уходя по утрам из дома.

Миссис Харрис убирала эту грязь, потому что такова была её профессия, которой она зарабатывала себе на жизнь. Но не только поэтому. Для многих уборщиц, а для миссис Харрис в особенности, их работа заключает в себе возможность гордиться приведенными в порядок домами почти как своими. Это созидательный труд, которым действительно можно гордиться и в котором можно находить удовлетворение. Она приходила в квартиры, достойные называться разве что свинюшником — а уходя, оставляла их убранными, сверкающими и пахнущими чистотой. То, что она на следующий раз вновь заставала эти комнаты в состоянии первозданного хаоса, мало её беспокоило. Она получала свои три шиллинга в час и вновь превращала свинарник в безупречно чистый дом.

Вот такова была профессия и жизнь невысокой пожилой женщины — одной из трёх десятков пассажиров, летящих этим утром в Париж.

Разворачивающаяся под крылом самолёта зеленая с коричневым рельефная карта Британии уступила место взъерошенной ветром голубизне Ла-Манша. Миссис Харрис c интересом глядела вниз: игрушечные домики и фермы сменились поджарыми телами танкеров и сухогрузов. Миссис Харрис вдруг ясно осознала, что покидает Англию и вот-вот окажется в чужой стране, среди иностранцев, которые говорят по-иностранному и, насколько она слышала, весьма аморальны, жадны, едят улиток и лягушек и весьма склонны к «преступлениям на почве страсти» и к расчленённым трупам в чемоданах. Нет-нет, она не боялась ещё, ибо слову «страх» нет места в словаре английской уборщицы — она лишь укрепилась в готовности быть настороже и не допускать никаких безобразий. В Париж её влекло дело необычайной важности, и она надеялась осуществить свои намерения, общаясь с французами так мало, как только возможно.

Здоровый британский стюард подал ей здоровый британский завтрак — причем не взял за него ни пенни, сообщив, что завтрак она получает бесплатно, с наилучшими пожеланиями от авиакомпании. Это было приятно.

Позавтракав, миссис Харрис вновь прильнула к иллюминатору (разумеется, сумочку она не выпускала из рук ни на миг). Проходя мимо неё, стюард сообщил:

— На некотором расстоянии справа от нас вы можете увидеть Эйфелеву башню.

— Ну-ка… — пробормотала миссис Харрис, всматриваясь вдаль. В следующий миг она нашла иголку, торчащую из лоскутного одеяла крыш и труб, прошитого голубой лентой реки, по-змеиному протянувшейся через город.

— Чего-то она на картинках куда выше, — заключила она. Пару минут спустя «Вайкаунт» без малейшего толчка приземлился во французском аэропорту. Настроение миссис Харрис поднялось ещё сильнее. Мрачные пророчества её подруги миссис Баттерфилд — «Эта чертова штуковина или взорвётся в воздухе, или свалится в море и утонет с тобой вместе» — не сбылись. Может, и Париж окажется не таким уж плохим местом. Тем не менее миссис Харрис решила впредь быть как можно более осторожной — и это решение только укрепилось после долгой поездки на автобусе из Ле Бурже по чужим улицам с чужими домами и магазинами, предлагавшими чужие товары на бессмысленном и невнятном чужом языке.

Сотрудник Британских Европейских Авиалиний, чьей обязанностью было помогать пассажирам, теряющимся в суете аэровокзала Инвалидов в Париже, бросил один единственный взгляд на шляпку, на сумочку, на слишком большие туфли и, разумеется, на неподражаемые дерзкие (а говоря прямо, так и нахальные) глазки, и, конечно, сразу же поставил верный диагноз. «Боже всемогущий, — пробормотал он про себя, — лондонская уборщица! Что, ради всего святого, она делает в Париже? Неужели у них здесь настолько плохо обстоят дела с уборкой квартир?!»

Он заметил её неуверенность, быстро заглянул в список пассажиров — и снова угадал. Подойдя к приезжей, сотрудник БЕА притронулся к козырьку и произнес:

— Разрешите помочь вам, миссис Харрис?

Умные жуликоватые глазки изучающе обежали его в поисках признаков морального разложения или иных заграничных штучек-дрючек. К некоторому разочарованию миссис Харрис, незнакомец был точь-в-точь похож на обычного англичанина. Поскольку же он был вежлив и, на вид, вполне безвреден, она осторожно ответила:

— О… да они тут, значит, могут все-таки говорить по-английски!..

— Ну… как же иначе, мадам. Я ведь и есть англичанин, — ответил сотрудник БЕА. — Однако большинство людей здесь знает английский хоть немного, так что вы не пропадете. Вижу, вы намерены вернуться в Лондон вечерним одиннадцатичасовым рейсом; куда вы хотели бы направиться сейчас?

Миссис Харрис поколебалась мгновение, не будучи уверенной в том, насколько она может быть откровенна с незнакомцев, и твердо ответила:

— Я только хочу взять такси, — если вы не против, конечно. У меня есть десять фунтов.

— Прекрасно, — кивнул человек БЕА, — но вам лучше обменять часть ваших денег на французскую валюту. Один фунт приблизительно равен тысяче франков.

В окошечке «Bureau de change» несколько солидных зеленых фунтовых банкнот превратились в тонкие, непрочные, мятые, потертые и грязные, даже надорванные синие бумажки с цифрами «1000» и горсточку каких-то скользких, точно засаленных, алюминиевых монет самого несерьезного вида, номиналом в сто франков.

Вид этих, с позволения сказать, денег привел миссис Харрис в справедливое негодование.

— Это, по-вашему, деньги? Монеты-то, гляньте, один в один как фальшивые!

Человек БЕА улыбнулся.

— В каком-то смысле они действительно не вполне настоящие, но выпускать их может только правительство, и французы ещё не сообразили, что к чему. Так что эти деньги пока сходят за настоящие. — Он провел её сквозь толпу, помог подняться по пандусу и усадил в такси.

— Итак, куда вам ехать? Я переведу ему.

Миссис Харрис уселась, гордо выпрямив худую от долгой и нелёгкой работы спину: розовый цветок на шляпке указывал строго на север, на лице — спокойствие, достойное герцогини; только бегающие глазки выдают волнение.

— Скажите ему везти в магазин одежды Кристиана Диора, — велела она. Сотрудник авиакомпании уставился на нее, не в силах поверить своим ушам.

— Прошу прощения, мадам?..

— Вы же слышали — одёжный магазин Диора!

Да, представитель БЕА её прекрасно слышал, однако его мозг, привыкший справляться с любыми осложнениями и диковинными проблемами, никак не мог уловить связь между лондонской уборщицей — бойцом огромной армии, каждое утро выходящей на сражение за чистоту, вымывающей грязь большого города из каждого дома и каждой конторы — и самым изысканным, самым дорогим центром моды в мире. Поэтому он все ещё медлил.

— Ну ладно, давайте-ка, переводите, — нетерпеливо скомандовала миссис Харрис. — Что тут такого? Или леди уже и не может поехать в Париж за платьем, а?

Потрясённый до глубины души сотрудник БЕА по-французски обратился к шоферу:

— Отвезёте мадам в Дом Кристиана Диора на Авеню Монтань. И предупреждаю — обсчитайте её хоть на су, и больше вам в такси не работать — я прослежу за этим лично.

Когда такси с миссис Харрис на заднем сиденьи отъехало от аэровокзала, сотрудник БЕА, покачивая головой, отправился на своё место в зоне прибытия. Он чувствовал, что теперь он действительно видел на свете всё.

А миссис Харрис с колотящимся от радостного волнения сердцем катила в такси по улицам Парижа и, мысленно возвращаясь в Лондон, думала о том, сумеет ли миссис Баттерфилд справиться со всеми клиентами.

___________________________________

(1) Пол Гэллико (1897–1976) — американский писатель, романист («Дженни», «Томасина», повестей о миссис Харрис и др.)

(2) Диор, Кристиан (Dior, Christian), 1905–1957, французский кутюрье, чей дизайн «Нового Взгляда» совершил революцию в женской моде и вернул Парижу славу мирового центра моды. Стиль Диора, впервые представленный публике в 1947 г., использовал узкую линию плеча, тонкую талию, прилегающий лиф и широкие длинные юбки, сменившие широкое «мужественное» плечо и экономные короткие прямые юбки времён Второй мировой войны. Вплоть до самой смерти, меняя стиль и крой, Диор оставался ведущим модельером мира и открыл салоны своего Дома в 24 странах.

(Здесь и далеё прим. переводчика)

Дело в том, что клиентура миссис Харрис, будучи подвержена время от времени изменениям безо всякого предупреждения (то есть она могла неожиданно отказаться от одного из своих клиентов — и никогда наоборот), тем не менее оставалась вполне стабильной. Некоторым клиентам она посвящала несколько часов ежедневно, другие заслуживали её забот лишь три раза в неделю. Она работала по десять часов в день — с восьми утра до шести вечера, ежедневно, кроме воскресенья, когда лишь самые избранные клиенты удостаивались её внимания и когда она трудилась лишь полдня. И такого расписания миссис Харрис придерживалась пятьдесят две недели в году. Поскольку в сутках никогда не бывает больше двадцати четырех часов, миссис Харрис брала не более шести-восьми клиентов и притом ограничивала их географию фешенебельным районом Итон — Белгрейв-Сквер; таким образом, раз приехав сюда утром, миссис Харрис могла просто переходить от подъезда к подъезду.

Среди её клиентов был, например, Майор Уоллес — холостяк, чей моральный облик был подорван, естественно, при прямом содействии миссис Харрис и к чьим частым и разнообразным любовным делам она проявляла живой интерес.

Нравилась ей и миссис Шрайбер — немного суматошная супруга представителя Голливуда, живущего в Лондоне — нравилась американской теплотой и широтой натуры, проявлявшимися самым разным образом, в первую очередь интересом и заботой, которые миссис Шрайбер проявляла к самой миссис Харрис. Убиралась миссис Харрис и у элегантной леди Дант, жены богатого «промышленного барона», кроме лондонской квартиры владевшей загородным замком. В «Квин» и «Тэтлере» постоянно печатались снимки леди Дант на охотничьих и благотворительных балах. Этой клиенткой миссис Харрис гордилась.

Были и другие: белорусская графиня Вышинска — миссис Харрис любила её, поскольку графиня была неподражаемо безумна; молодая супружеская пара; младший отпрыск знатной фамилии — миссис Харрис нравилась его квартира, полная красивых вещиц; разведенная миссис Ффорд Фулкс — неисчерпаемый кладезь сплетен и слухов о богатых бездельниках и высшем свете вообще; ну и несколько прочих, в том числе мисс Памела Пенроуз, молодая актриса, ведшая борьбу за свое признание с плацдарма двухкомнатной квартирки в старом доме.

И за всеми этими домами миссис Харрис ухаживала в одиночку, хотя в чрезвычайных обстоятельствах она могла положиться на помощь своей подруги и своего «alter ego», миссис Вайолет Баттерфилд — тоже вдовы и тоже уборщицы. Правда, миссис Баттерфилд была склонна к довольно пессимистическому взгляду на жизнь и мрачным предсказаниям.

Миссис Баттерфилд, в противоположность маленькой, худой миссис Харрис, была высокой и довольно полной. Разумеется, у неё были свои клиенты — хотя, что было весьма удобно, в том же районе. Но подруги при необходимости нередко помогали друг другу.

Если одна из них заболевала, или какая-то иная причина не позволяла выполнять свои обязанности, второй всегда удавалось выкроить немножко времени и прибраться у клиентов подруги — по крайней мере в достаточной степени, чтобы те не возмущались. Случалось, например, миссис Харрис слечь в постель с каким-нибудь недугом (а случалось это редко); тогда она обзванивала клиентов, извещала их о такой катастрофе и утешала: «Ну да не волнуйтесь. Подружка моя, миссис Баттерфилд, она к вам заглянет, приберётся; а завтра я выйду». Точно так же миссис Харрис выручала миссис Батерфилд. Обе достойные дамы по характеру различались, как день и ночь, но оставались при этом надёжными, верными и внимательными подругами, и полагали взаимную помощь в работе необходимой дружеской обязанностью. Дружба есть дружба — и этим все сказано. Полуподвальная квартирка миссис Харрис носила номер 5 по Виллис-Гарденс, миссис Баттерфилд жила в номере 7 — и редкий день они не ходили друг к другу в гости — поговорить, обменяться новостями и свежими сплетнями.

…Такси переехало через широкую реку — ту самую, которую миссис-Харрис видела из окна самолёта, только теперь река казалась не голубой, а серой. На мосту шофер вступил в бурный диспут с коллегой — оба водителя кричали и ругались. Миссис Харрис по-французски не понимала, но интонации были достаточно красноречивы, и она довольно улыбнулась. Её мысли сами собой обратились к мисс Памеле Пенроуз и к скандалу, учинённому последней по случаю намерения миссис Харрис взять выходной. Миссис Харрис даже особо обратила внимание миссис Баттерфилд на необходимость зайти к этой честолюбивой будущей звезде.

Может показаться странным, что миссис Харрис, при всей её проницательности и умении судить о людях, любила мисс Пенроуз больше всех остальных своих клиентов. Девушка (чье настоящеё имя, как узнала миссис Харрис из, конечно же, случайно попавшихся ей на глаза писем, было Энид Снайт) жила в маленькой квартирке, которая могла бы служить эталоном беспорядка.

Была Памела-Энид маленькой блондинкой с недурными формами, поджатыми губками и странно-малоподвижными глазами — казалось, эти глаза сосредоточены постоянно на одном предмете, и предмет этот — сама Памела. Фигурка, как сказано выше, у неё была отличная, и были ещё у неё очаровательные ловкие ножки, никогда не оступавшиеся на трупах, по которым сия особа карабкалась к славе. На свете не было ничего, чего бы она не сделала бы ради своей карьеры — то есть того, что она карьерой называла; к настоящему времени оная карьера включала год или два в хоре, да несколько эпизодических ролей в кино и на телевидении. И была мисс Снайт подленькой, вздорной, эгоистичной и безжалостной, а манеры её иначе как отвратительными назвать было нельзя.

Но миссис Харрис относилась к мисс Снайт хорошо, ибо прекрасно понимала жгучее, безумное, голодное желание девушки быть кем-то, чем-то, вырваться из повседневной борьбы за существование и подняться над ней, урвать для себя от жизни что-то хорошее.

До того, как саму миссис Харрис охватило желание, которое привело её в Париж, ей не приходилось испытывать ничего подобного стремлениям Энид Снайт — но понимала она девушку очень хорошо. Правда, жизнь миссис Харрис была подчинена борьбе не за видное место в жизни, а за обыкновенное выживание, но борьбу вели обе и были этим похожи. Ведь и миссис Харрис пришлось самой заботиться о себе, когда, лет двадцать назад, её муж скончался, оставив её без гроша, а пенсии вдовы ей никак не хватало.

А кроме того, мисс Снайт — или мисс Пенроуз, как все же предпочитала называть её миссис Харрис — окружало обаяние сцены, и против этого обаяния Ада Харрис устоять не могла.

Дело в том, что титулы, богатство, важные должности и положение в обществе не производили на миссис Харрис никакого впечатления — но очарование всего, что было связано со сценой, телевидением и кино, имело над нею огромную власть.

И она, конечно же, никак не могла знать, насколько тонки ниточки, связывающие мисс Пенроуз с миром муз, и что та была не только скверной девчонкой, но и весьма и весьма посредственной актрисой. Миссис Харрис было достаточно того, что голос Памелы время от времени звучал по радио, а иногда она даже проходила через телеэкран в переднике и с подносом в руках. Миссис Харрис с уважением относилась к битве, которую вела маленькая блондинка, терпела её выходки, каких не потерпела бы ни от кого другого, и даже всячески её ублажала…

— Далеко ещё? — прокричала миссис Харрис. Шофер, не сбавляя скорости, снял обе руки с руля, замахал ими, обернулся к пассажирке и закричал в ответ что-то по-французски. Миссис Харрис, разумеется ничего не поняла, но улыбка под моржовыми усами была достаточно дружелюбной и успокаивающей, так что она откинулась на мягкое сиденье и принялась терпеливо ждать прибытия к месту, куда давно стремилось её сердце. И пока машина ехала, миссис Харрис вспоминала цепь странных событий, которая привела её сюда.

2

Всё началось несколько лет назад, когда, убираясь в доме леди Дант, миссис Харрис открыла гардероб, чтобы навести в нем порядок, и перед нею предстали два платья. Одно было осколком рая из шёлка цвета слоновой кости и кремового, с кружевами прозрачного шифона; второе — застывшим взрывом, созданным из гладкого алого шёлка и того же цвета тафты, и его украшали пышные алые банты и не менее пышный красный искусственный цветок. Миссис Харрис стояла, как громом поражённая, — никогда в жизни не приходилось ей видеть что-либо столь совершенно прекрасное.

Какой бы бесцветной и унылой ни могла бы показаться её жизнь, мисс Харрис всегда стремилась к прекрасному, к ярким краскам и красивым формам. Эта тяга к красоте нашла свое выражение в любви к цветам. У миссис Харрис были, как говорит поговорка, «зелёные пальцы», и природный дар, соединяясь с умением, позволял её любимцам благоденствовать там, где у всякого другого они бы просто не выжили.

За окнами её полуподвальной квартирки размещались два ящика с геранью — любимыми её цветами; а в комнате и на кухне повсюду, где находилось место, стояли горшочки все с той же геранью, мужественно цветущей в этих условиях; иногда впрочем, это была не герань, а гиацинт или тюльпан, купленные на заработанный тяжелым трудом шиллинг.

Кроме того, не так уж редко кто-нибудь из клиентов отдавал ей слегка подвядшие цветы из букетов; тогда миссис Харрис приносила их к себе и любовно выхаживала. Наконец, изредка — обычно весной — она позволяла себе купить немножко анютиных глазок, подснежников или анемонов. И пока у неё были в доме цветы, миссис Харрис не видела оснований серьезно жаловаться на жизнь. Цветы были её прибежищем в мрачной каменной пустыне, где ей приходилось жить. К ним стоило возвращаться вечером и просыпаться по утрам.

Но теперь она стояла перед дивными творениями, висящими в гардеробе леди Дант; это была совсем новая красота, красота рукотворная, созданная художником-мужчиной, но коварно нацеленная прямо в женское сердце. В один миг миссис Харрис пала жертвой этого художника; в этот самый миг родилось в глубине её души желание обладать подобным платьем. Это было бессмысленно: где бы она могла носить его? В жизни миссис Харрис не было места таким вещам. Но то была чисто женская реакция. Она увидела платье — и захотела иметь его, захотела с невероятной силой. Что-то внутри неё сразу же с томлением потянулось к удивительному платью; так младенец в колыбели тянется к яркой игрушке. Но в этот миг миссис Харрис не знала ещё, как сильно и глубоко её желание. Она просто стояла, восхищенная и очарованная, перед открытым гардеробом, опираясь на швабру — в мешковатом запачканном комбинезоне, туфлях словно прямо с ноги клоуна из мюзик-холла, со свисающими на уши мокрыми прядями — классический портрет уборщицы.

Такой и застала её, войдя в комнату, леди Дант.

— О! — воскликнула она. — Так вы заметили мои новые платья?

И, видя позу и выражение лица миссис Харрис, леди Дант добавила:

— Вам они нравятся? Я ещё не решила, которое надену сегодня вечером.

Миссис Харрис едва слышала леди Дант — её полностью захватили и покорили удивительные, почти живые создания, сотканные из шёлка, тафты, шифона, поражающие воображение комбинациями оттенков, содержащие какие-то хитрые каркасы, благодаря которым даже на вешалке они как бы стояли сами по себе…

— У-у-у-уу… — выдохнула миссис Харрис. — Ну вот это да!.. Красиво-то как!.. И должно быть, стоят кучу денег…

Леди Дант, конечно, не могла устоять перед искушением поразить воображение миссис Харрис: в конце концов, не так-то просто поразить лондонскую уборщицу, ибо известно, что лондонские уборщицы — наименее впечатлительные представительницы вида Homo Sapiens. Леди Дант всегда немножко боялась миссис Харрис — а тут подвернулась такая возможность сравнять счет. Поэтому она засмеялась своим ломким смехом и ответила:

— Н-ну, признаться, да. Вот это платье — «Ивуар», то есть «Слоновая кость», стоило триста пятьдесят фунтов, а это, большое красное — оно называется «Обаяние» — около четырёхсот пятидесяти. Я, видите ли, всегда покупаю платья от Диора. Так можно быть уверенным, что не ошибёшься в выборе.

— Че-етыреста пятьдесят монет!.. — эхом повторила за ней миссис Харрис. — Да откуда только берутся такие деньги?..

Нельзя сказать, чтобы миссис Харрис была вовсе незнакома с парижскими модами, наоборот — она была постоянной и усердной читательницей старых журналов мод, которые иногда дарили ей клиенты, и слышала, конечно, такие имена, как Фас, Шанель, Баленсьята, Карпентье, Лавен и Диор — и последнее из этих имен зазвенело теперь, точно колокол в её жаждущей красоты душе.

Ведь одно дело — видеть платья на фотографиях, перелистывая глянцевитые страницы журналов «Вог» или «Эль"; на снимках, неважно, цветных или чёрно-белых, — это были просто платья. Красивые, да — но платья настолько же вне её мира и её досягаемости, что и, скажем, луна или звёзды. И совсем иное дело — увидеть такое платье въяви, насладиться каждым совершенным стежком, потрогать ткань, обонять аромат, восхититься — и почувствовать вдруг, что тебя снедает огонь страстного желания обладать этим платьем.

Правда, сама миссис Харрис не успела ещё осознать, что в её ответе леди Дант уже прозвучала решимость обладать чудесным платьем. Но самом-то деле её слова «откуда только берутся такие деньги» следовало понимать как «откуда я возьму такие деньги?..» Ответа на этот вопрос, конечно же, не было. Вернее, был, но один. Такие деньги можно надеяться выиграть. Но подобный выигрыш был опять-таки столь же недостижим, что и луна…

Леди Дант была до крайности довольна впечатлением, какое, казалось, ей удалось произвести на миссис Харрис. Она даже сняла по очереди оба платья с вешалки и приложила к себе — показать, как примерно должны выглядеть создания Диора на своей хозяйке. Более того, она разрешила уборщице пощупать материал (ибо работящие руки миссис Харрис были безупречно чисты от воды, мыла, порошков и паст) — и маленькая лондонская уборщица коснулась платьев так благоговейно, как если бы это был сам святой Грааль.

— Какая красота, — прошептала она.

Откуда было знать леди Дант, что в этот самый миг миссис Харрис осознала наконец, что превыше всего на земле и на небе она мечтает обладать платьем от Диора — чтобы такое же чудо висело в её собственном шкафу. Исподволь улыбаясь, довольная собой леди Дант закрыла гардероб, — но она не могла, конечно же, помешать миссис Харрис видеть в своём воображении то, что предстало только перед ней: красота, совершенство, абсолютная вершина искусства украшения, какого только может пожелать женщина. А миссис Харрис была женщиной ничуть не меньше, чем леди Дант или любая другая из дочерей Евы. И она хотела, хотела, хотела такое платье из самого дорогого магазина в мире — Дома месье Диора в Париже.

Миссис Харрис была далеко не глупа. Ни на миг ей не пришла в голову мысль о возможности носить такое платье. Что-что, а свое место она знала. Место это она блюла, и горе тому, кто бы на него покусился. Конечно, ей приходилось трудиться, не разгибаясь — но зато она была вполне независима. Однако в её мире не было места экстравагантности и пышным нарядам.

Всё, чего она хотела — это обладание; чисто женское желание иметь платье, повесить его в своем шкафу, знать, что оно висит там, пока её нет дома, а вернувшись, открыть дверцу шкафа и увидеть платье, ожидающее хозяйку. Платье, изысканное, совершенное на взгляд и на ощупь, а главное — совершенный объект для обладания. Словно все, чего ей не пришлось увидеть в жизни из-за рождения в её классе и жизни в бедности, могло быть восполнено обладанием этим великолепным образцом женского убранства. Разумеется, та же огромная сумма могла бы быть представлена ювелирным украшением или, скажем, единственным крупным алмазом, но миссис Харрис алмазы не интересовали. Однако то, что платье может выражать подобную невероятную сумму, лишь увеличивало его притягательность и желание миссис Харрис завладеть им. Да, она понимала, что это желание бессмысленно… но от этого оно не уменьшалось.

И весь этот сырой, туманный день её согревал образ виденных ею шедевров — и чем больше она о них думала, тем больше росло в ней стремление к ним.

_____________

Грааль — Легендарная чаша, из которой Христос и апостолы пили вино во время Тайной Вечери, и в которую затем на Голгофе была собрана кровь Христа.

Вечером, когда густой лондонский туман протёк наконец унылым дождиком, миссис Харрис сидела в уютном тепле кухоньки миссис Баттерфилд — это был вечер, который подруги традиционно посвящали церемонии заполнения билетов еженедельной футбольной лотереи.

Сколько они себя помнили, и миссис Харрис, и миссис Баттерфилд каждую неделю вкладывали по три пенса в эту увлекательную общенациональную игру. Замечательно дешёвую — по такой цене надежда, волнение и ожидание стоили всего по пенни каждое. И понятно: стоило заполнить купон билета и опустить его в почтовый ящик — и до самого прихода разрушающей иллюзии тиражной таблицы корешок билета означал неслыханное богатство. Впрочем, настоящего разочарования не было, ибо подруги никогда всерьез не рассчитывали на выигрыш. Правда, миссис Харрис выиграла как-то тридцать шиллингов, а миссис Баттерфилд несколько раз получала свои деньги обратно — или, вернее, возможность бесплатно сыграть на следующей неделе. Но это было и все. Фантастические главные призы оставались завораживающими и воодушевляющими сказками, время от времени попадавшими на газетные страницы.

Поскольку миссис Харрис не интересовалась спортом и вдобавок не располагала свободным временем, позволяющим следить за успехами футбольных команд, а также принимая во внимание то очевидное соображение, что число возможных сочетаний и перестановок, было весьма велико, она заполняла лотерейные билеты, руководствуясь единственно догадкой, случаем, и вдохновением свыше. Надо было предсказать результаты — «выиграли-проиграли-ничья» — более чем трёх десятков игр; и метод миссис Харрис сводился к тому, что её карандаш замирал над очередной клеточкой напечатанной в билете таблицы, и она ожидала, пока что-либо не подскажет ей результат. Какой-нибудь внутренний импульс, подсказку. Удача, как чувствовала миссис Харрис, была чем-то вполне материальным. Она, удача, витала в воздухе, изредка падая в руки того или иного человека чем-то вроде крупных хлопьев. Удачу можно было ощутить, пощупать, схватить, откусить от неё кусочек для себя; удача в какой-то миг была здесь — а в следующий она улетучивалась без следа. И вот, пытаясь поймать удачу, флиртуя с ней, миссис Харрис как бы настраивалась на волну неведомого. И если, вглядываясь в очередную пустую клеточку, она не чувствовала ничего особенного — того, что она называла «озарением» — она помечала «ничью».

Так вот, в тот вечер подруги сидели в круге от лампы, и перед каждой лежал незаполненный билет и дымилась чашка чаю. Сегодня миссис Харрис казалось, что удача сгустилась вокруг неё плотнее, чем туман за окном. Прицелившись карандашом в первый квадратик — «Астон Вилла» — «Болтон Уондерз», — миссис Харрис подняла взгляд на миссис Баттерфилд и заявила:

— Это — на моё платье от Диора.

— Твое — что, милочка? — переспросила миссис Баттерфилд, которая не вслушивалась как следует, потому что сама была привержена методу заполнения таблиц в состоянии транса и уже приближалась к этому состоянию — в нем она ощущала, как что-то щёлкает в её голове, и она начинала быстро, без пауз, заполнять клеточки.

— Моё платье от Диора, — повторила миссис Харрис и добавила так истово, словно самая страстность её слов могла помочь ей выполнить свое намерение: — Я собираюсь купить платье Диора.

— Вот как, милочка?.. — пробормотала миссис Баттерфилд; ей не хотелось выходить из своего полукаталептического состояния, в которое она и входить-то только-только начала. — Это что — что-то новенькое в «Маркс Энд Спаркс»(*)?

— «Маркс Энд Спаркс»? Как бы не так! — ответила миссис Харрис. — Да ты что, никогда не слышала о фирме Диора?

— Как будто нет, милочка, не припомню, — ответила миссис Баттерфилд, все ещё в полутрансе.

— Это самый дорогой в мире магазин, — сообщила миссис Харрис. — В Париже. И платья там по четыре с половиной сотни фунтов.

Миссис Баттерфилд с грохотом вывалилась из своего сатори. Её рот сам собой открылся, причем подбородки сложились один в другой на манер секций складного стаканчика.

— Четыре с половиной сотни чего?! — еле выговорила она. — Милочка, да ты спятила!..

Это последнеё выражение несколько шокировало миссис Харрис — но сама энергичная его грубость, соединяясь с собственным могучим желанием миссис Харрис, быстро восстановила её уверенность. Она сказала:

— У леди Дант такое висит в шкафу. Она его надевает сегодня на благотворительный бал — специально купила. И я ничего подобного в жизни не видела, разве только во сне да ещё, может, в книжках и журналах.

Она немного понизила голос:

— У самой королевы и то, наверно, такого платья нет.

И добавила громко и твердо:

— А у меня — будет!

Вызванная потрясением ударная волна в душе миссис Баттерфилд понемногу начала успокаиваться, уступая место обычному её практическому пессимизму.

— Да откуда тебе взять такую кучу денег? — осторожно спросила она.

— Вот отсюда, — решительно ответила миссис Харрис и постучала по лотерейному билету карандашом, словно для того, чтобы удача точно знала, чего от неё хотят и не ошиблась в выборе точки приложения сил.

Миссис Баттерфилд приняла это сообщение как должное: у неё самой давно был составлен список первоочередных приобретений на случай, если её билет выиграл бы. Но она имела в виду другое.

— Я хочу сказать, милочка, что такие платья — не для нас с тобой, понимаешь? Не для таких, как мы, — мрачно сказала она.

Миссис Харрис страстно возразила:

— Да какое мне дело — для нас, не для нас?! Это просто самая красивая вещь, какую я вообще видела, и я намерена добыть ее!

Миссис Баттерфилд не сдавалась:

— Но что ты будешь делать с ним, когда купишь?..

Это заставило миссис Харрис на миг замереть: дело в том, что до сих пор она не задавалась мыслью о том, что она будет делать с таким шедевром после того, как сумеет заполучить его. Всё, что она знала — это что она хочет это платье, хочет его с невероятной силой — и поэтому все, что она могла ответить, было:

— Это будет мое плате! Оно просто у меня будет, и все!

Её карандаш вернулся к первой клетке на отрывном купоне билета. Она сосредоточилась на этой клетке и повторила:

— А теперь — к делу…

И без всякого колебания — словно её рука повиновалась не ей, а чьей-то чужой воле, — она принялась быстро заполнять строчку за строчкой: выиграли, проиграли, ничья, выиграли, выиграли, ничья, ничья, ничья, проиграли, выиграли… — пока вся таблица не была заполнена. Никогда ещё она не заполняла билет так.

— Вот так, — сказала она.

— Удачи тебе, милочка, — отозвалась миссис Баттерфилд. Её так зачаровали действия подруги, что к собственному билету она проявила лишь весьма поверхностное внимание, и тоже заполняла его довольно быстро.

Все ещё чувствуя вдохновение, миссис Харрис воскликнула:

— Бросим их в ящик сейчас же, покуда я чую свою удачу!

И они надели пальто, и повязали головы косынками, и вышли в капающий дождём туман, к красному ящику, мокро поблескивающему под уличным фонарём. Миссис Харрис на секунду прижала конверт к губам, прошептала:

— На мое платье от Диора… — и решительно протолкнула конверт в щель, прислушиваясь к его падению в недра Британской почтовой службы. Миссис Баттерфилд опустила свой конверт с куда меньшей уверенностью.

Не жди ничего и не придется разочаровываться — вот мой девиз, — сообщила она. И подруги вернулись к своему чаю.

3

Поразительную новость, которая воистину потрясла мир, первой узнала в то воскресенье не миссис Харрис, а миссис Баттерфилд. Дрожа от волнения каждым фунтом своего обильного тела, ворвалась она в кухню подруги; при этом она едва могла говорить и находилась в одном шаге от апоплексического удара.

— Ми-ми-милочка… — запинаясь, выговорила она наконец, — милочка, ЭТО СЛУЧИЛОСЬ!..

Миссис Харрис в это время как раз гладила свежевыстиранные сорочки майора Уоллеса (Между прочим, это был один из методов, которыми она развращала его). Не отрываясь от тонкой работы по выглаживанию воротничка, она пробормотала:

— Спокойнее, дорогая, спокойнее, не то тебя хватит удар… И что же случилось?

Задыхаясь и фыркая, точно гиппопотам, миссис Баттерфилд помахала газетой:

— Ты… ВЫИГРАЛА!

Значение этих слов миссис Харрис поняла не сразу, потому что, вверив свою судьбу удаче, она затем выкинула лотерею из головы, но мало-помалу до неё дошел смысл выкриков, аханья и пыхтения миссис Баттерфилд, и утюг с грохотом грянулся оземь.

— Мое платье от Диора!!! — воскликнула миссис Харрис, и вот она уже обхватила талию подруги (непростая задача), и они точно дети закружились по кухне.

Затем, дабы не ошибиться, подруги сели к столу и, графа за графой и цифра за цифрой, сверили результаты субботних игр по своим билетам. Да, всё сходилось. Не считая двух только ошибок, миссис Харрис всё угадала верно. Значит, ей полагается приз. Большой приз, может быть, даже «джекпот» — в зависимости от того, угадал ли кто-нибудь столько же, сколько миссис Харрис, и не было ли ещё более точных ответов. Но в одном они были уверены: платье от Диора — или, вернее, деньги на него — были у них в руках, ибо нельзя было представить, что приз за двенадцать верных ответов из четырнадцати может быть меньше нужной суммы, пусть даже большой.

Но подругам предстояло ещё одно испытание: дождаться телеграммы, официально подтверждающей выигрыш миссис Харрис. Телеграмма должна была придти в среду.

— Что останется после покупки платья, разделим пополам, — пообещала маленькая уборщица своей толстухе подруге в приступе щедрости (и так бы она и поступила, конечно). Она уже видела себя шествующей по залам этого самого магазина Диора в окружении кланяющихся и суетящихся продавцов, с лопающейся от денег сумочкой в руках. Она будет идти от прилавка к прилавку, от вешалки к вешалке, мимо бессчетных дивных одежд, жестких от украшений из шёлка, сатина, кружев, бархата и парчи; и вот, наконец, она находит самое красивое платье и приказывает: «Заверните вот это!..»

И всё же, всё же миссис Харрис, хоть и была оптимисткой от природы, не могла не подозревать, что без проблем, по крайней мере, не обойдется. Это чувство было естественным следствием не слишком лёгкой жизни и ежедневного нелёгкого труда. И захотеть нечто великолепно-изысканное, но совершенно бесполезное, предмет роскоши из мира богачей, понадеяться на удачу в лотерее и немедленно выиграть — это была история из дешёвой книжки. Опыт подсказывал, что так не бывает.

Но с другой стороны, такое всё-таки иногда случалось. Ей самой приходилось читать в газетах о подобных случаях… впрочем, что гадать? Оставалось только дождаться среды! И не имело смысла отрицать совпадение цифр. Она выиграла, это не видение, она многократно сверялась с таблицами… Платье от Диора будет принадлежать ей, а может, и ещё много-много чудесных вещей — даже учитывая, что она поделит остаток выигрыша с миссис Баттерфилд. Ведь призовой фонд составлял, ни много ни мало, сто пятьдесят тысяч фунтов!

И так, в крайнем смятении, прошло три дня, и наконец пришла судьбоносная телеграмма из управления лотереи. Единственно лишь привязанность к подруге не дала миссис Харрис тут же вскрыть и прочесть телеграмму; она быстро оделась и побежала к миссис Баттерфилд. Та плюхнулась в кресло и покрепче схватилась за ручки в ожидании потрясения, но тут же принялась обмахиваться фартуком.

— Бога ради, читай его скорее, не то я просто помру от волнения! — воскликнула она.

И вот миссис Харрис дрожащими руками распечатала конверт и развернула телеграмму. Там сообщалось, что её билет выиграл, и выигрыш составил сто два фунта, семь шиллингов и девять с половиной пенсов. Скверные предчувствия подтвердились: эта сумма была настолько меньше необходимой для превращения миссис Харрис в обладательницу заветного платья от Диора, что осуществление мечты фактически оставалось столь же далеким и невозможным, что и прежде. Даже попытки миссис Баттерфилд утешить её (звучащие в стиле библейского Иова) — «Ну-ну, милочка, в конце концов — это лучше, чем ничего; подумай, да всякий, наверно, был бы рад выиграть такие деньги» — не могли помочь разочарованной и убитой миссис Харрис, хотя она понимала прекрасно, что просто так уж устроена жизнь, что разочарование — это нормальное состояние человека.

Так что же случилось? Список выигравших, присланный через несколько дней по почте, все разъяснил. То была трудная неделя для футбольной лиги, со многими неудачами. И хотя ни один человек не угадал результаты всех четырнадцати игр, или хотя бы тринадцати, довольно большое число участников лотереи шло вровень с миссис Харрис — соответственно каждый из них уменьшил её долю.

Нет, сто два фунта, семь шиллингов и девять с половиной пенсов на дороге не валяются. И всё же несколько дней V миссис Харрис лежал под сердцем холодный камень, и не раз просыпалась она ночью с чувством горечи и непролившихся слез — и вспоминала затем, что их вызвало…

Но первое разочарование прошло, и миссис Харрис пришла к мысли, что сто с лишним фунтов, выигранных в футбольной лотереё — сто фунтов, которые она могла потратить на что захочет — должны были бы положить конец безумной мечте о платье от Диора. Но не тут-то было. Все вышло наоборот. Её стремление обладать этим платьем не угасло. Оно даже усилилось! Просыпаясь утром, она чувствовала печаль и опустошение, словно с ней случилось что-то плохое, или словно у неё что-то пропало; а сон лишь на время заглушал это чувство. Затем она вспоминала, что всё дело в платье от Диора, о котором она мечтает… и которого у неё никогда не будет.

А вечером, допив чай и распрощавшись с миссис Баттерфилд, она ложилась в постель, которую делила со своими старыми друзьями, грелками; натягивала одеяло до подбородка и изо всех сил пыталась думать о чем-нибудь другом — например, о новой девушке майора Уоллеса, которая была представлена на сей раз в качестве племянницы из Южной Африки (все его девушки были племянницами, подопечными сиротами, секретаршами или же друзьями семьи); о последнем чудачестве графини Вышинской, которая вдруг пристрастилась курить трубку… Она пыталась сосредоточиться на самой любимой из «её» квартир, на выражениях, которые употребила Памела Пенроуз, когда она разбила пепельницу. Она пробовала представить цветущий сад. Все напрасно! Чем больше старалась она думать о чем-нибудь другом, тем ярче вставало перед её мысленным взором платье от Диора — и она лежала в темноте, дрожа и тоскуя по нему.

Даже погасив свет, когда только слабый отблеск уличного фонаря просачивался в окошко полуподвала, миссис Харрис глядела прямо через закрытую дверцу шкафа — и представляла висящее в шкафу платье. Цвет и материал менялись: иногда ей виделось платье из золотой парчи, иногда — из розового и алого шёлка, а иногда — белое с кружевами цвета слоновой кости. Но всегда это было самое красивое и самое дорогое платье в мире.

___________

(*) «Маркс энд Спаркс» — Имеются в виду недорогие универмаги «Маркс энд Спенсер» (разг.)

Между тем платья, возжегшие её диковинную мечту, перекочевали куда-то из шкафа леди Дант и более не могли поэтому причинять миссис Харрис танталовы муки. (Позже в журнале «Тэтлер» появилось фото леди Дант в платье «Обаяние»). Но миссис Харрис и не надо было более видеть эти платья. Желание обладать этим сокровищем уже прочно пустило в ней корни. Порой это желание было так сильно, что миссис Харрис засыпала в слезах, да и после этого оно продолжало терзать её во сне.

Но вот как-то такой же бессонной ночью, неделю или две спустя, мысли миссис Харрис приняли новое направление. Она вспоминала, как заполняла пресловутый лотерейный билет, и с какой уверенностью почувствовала, что этот билет выиграет ей желанное платье. Да, результат вполне совпадал с её жизненным опытом, учившим, что жизнь полна разочарований. А с другой стороны, такое ли уж это разочарование? Сотня фунтов… нет, больше: сто два фунта, семь шиллингов, девять с половиной пенсов!

Но что может означать эта странно-некруглая сумма, какой знак судьбы несет она? (Надо сказать, что мир миссис Харрис был полон знаков судьбы, примет и указаний свыше.) Итак: платье от Диора стоит четыреста пятьдесят фунтов, и триста пятьдесят фунтов — сумма по-прежнему недосягаемая. Однако погодите-ка! Тут-то её и озарило. Она включила свет и села в кровати, взволнованная разгадкой послания судьбы. Не трехсот пятидесяти фунтов не хватает ей до заветной суммы! Это в банке сотня; но ведь есть ещё два фунта, семь шиллингов и девять с половиной пенсов, открывающие счет второй сотне. А когда у неё будет две сотни, третью набрать будет куда легче!

— Вот оно, — громко сказала миссис Харрис. — Я добуду его, даже если это займёт весь остаток моей жизни!

Она вылезла из-под одеяла, взяла карандаш и бумагу и принялась считать.

Миссис Харрис никогда не покупала платья дороже, чем за пять фунтов. Эту сумму она и написала, поставив её напротив абсолютно фантастического числа, выраженного как 450£. Назови леди Дант цену фунтов так в пятьдесят-шестьдесят, вполне возможно, что миссис Харрис выбросила бы из головы мысль об этих прекрасных творениях, как из-за цены, которую она не была готова заплатить, так и из-за того, что это было бы платье другого класса.

Но самая невероятность суммы совершенно изменила дело. Скажите, какая сила заставляет женщину мечтать о шиншилловом манто, русских соболях, «Роллс-Ройсе», драгоценностях от Картье или Ван Клеффа и Арпелса, или о самых дорогих духах, ресторанах, о доме в самом дорогом районе и так далее? Сама недоступность и невероятность суммы делает эти вещи желанными для неё — свидетельством и гарантией драгоценности её женственности и её личности. Так и миссис Харрис чувствовала, что если бы у неё было платье настолько прекрасное, что оно будет стоить четыре с половиной сотни фунтов, ей было бы не о чем больше мечтать на этом свете.

Карандаш миссис Харрис забегал по бумаге.

Итак: она зарабатывает три шиллинга в час. Работает десять часов в день, шесть дней в неделю; в году — пятьдесят две недели. Миссис Харрис подперла щеку языком, и старательно перемножая цифры, вскоре высчитала, что её годовой заработок составляет четыреста шестьдесят фунтов, то есть в точности равен стоимости желанного платья, плюс дороги в Париж и обратно.

Затем, с той же энергией и решимостью миссис Харрис принялась за второй столбик цифр. Сюда вошли: квартплата, налоги, еда, лекарства, обувь и все прочие необходимые расходы, какие она только могла вспомнить. Третья часть работы — вычитание — была по-настоящему мучительной. Ей предстояли годы строгой экономии. Как минимум два года, а то и три, если только её не посетит ещё раз удача в лотерее или не обрушится дождь чаевых. Однако полученные цифры не пошатнули ни её уверенность, ни решительность.

— Оно будет моим, — заявила миссис Харрис.

Она уснула сразу, мирно, как девочка — а проснувшись поутру, ощутила не грусть, а волнение и решительность, словно путешественник перед долгим и удивительным приключением.

О своих намерениях миссис Харрис объявила на следующий день, вернее, вечер. Они с миссис Баттерфилд должны были пойти в кино (обычное еженедельное мероприятие); миссис Баттерфилд появилась в девятом часу, одетая по холодной погоде в пальто, и была поражена, обнаружив миссис Харрис на кухне, совершенно не готовую к походу и углубленную в изучение брошюрки под названием «ЗАРАБАТЫВАЙТЕ НА ДОМУ В СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ».

— Мы опоздаем, милочка! — увещевающе воззвала она. Миссис Харрис виновато взглянула на подругу.

— Я не иду, — ответила она.

— Не идешь в кино?! — эхом отозвалась миссис Баттерфилд. — Но это ж Мэрилин Монро!

— Ничего не поделаешь. Я не могу идти. Я экономлю.

— Господи помилуй! — воскликнула миссис Баттерфилд, на которую время от времени тоже накатывалось желание экономить. — И на что ты копишь?

Миссис Харрис пришлось сглотнуть прежде, чем она сумела ответить:

— На… мое платье от Диора.

— Боже мой, ты все-таки спятила, милочка! По-моему, ты говорила, что платье это, чтоб ему пусто было, стоит четыреста пятьдесят монет!

— А у меня уже есть сто два фунта, семь шиллингов и девять с половиной пенсов, — напомнила миссис Харрис. — И я скоплю остальное.

Миссис Баттерфилд покачала головой, и её подбородки колыхнулись.

— Что у тебя точно есть, так это характер, — заметила она. Вот я бы так не смогла! Вот что, милочка, — пошли в кино; сегодня я плачу.

Но миссис Харрис была непреклонна.

— Не могу, — возразила она. — Ведь я не смогу потом заплатит за. тебя! Миссис Баттерфилд тяжело вздохнула и принялась расстегивать пальто.

— Ну что ж, делать нечего, — проговорила она. — В конце концов, Мерилин Монро ещё не все в жизни. Чашечка чаю и хороший разговор ничуть не хуже. Ты слыхала, лорда Клеппера опять арестовали? Все та же история. Я ведь убираюсь у его племянника на Халкер-Стрит. Славный мальчик; вот с ним все в порядке — не то, что дядюшка!

Миссис Харрис приняла жертву подруги… но как могла незаметно посмотрела на чайницу, и взгляд её был виноватым. Сейчас чайница была почти полна, но скоро станет негостеприимно пустой. Потому что чай был в списке расходов, подлежащих сокращению. Она включила плиту и поставила чайник.

Так начался долгий и трудный период экономии и скудной жизни, которая, впрочем ничуть не отразилась на обычном расположении духа миссис Харрис — не считая лишь того, что она не могла уже позволить себе купить время от времени горшочек цветов и тем более тщательно лелеяла свои герани: ведь заменить их она уже не могла.

Она обходилась теперь без курения, хотя сигаретка-другая частенько скрашивала её дни. И без джина. Ходила пешком, а не ездила на автобусе или подземке; а когда в туфлях появились дыры, она подложила в них сложенную газету. Отказалась от своих любимых вечерних газет и добывала новости и сплетни из мусорных корзин клиентов днем позже. Экономила на еде и одежде. Экономия на пище могла бы даже повредить её здоровью, если бы не американка миссис Шрайбер. Миссис Харрис убиралась у неё обычно в обеденное время, и миссис Шрайбер угощала уборщицу, предлагая ей, например, яичницу или какую-нибудь холодную закуску из холодильника.

Теперь она не отказывалась от этого угощения.

Но в кино её больше не видели, как не видели и в «Короне» — пабе на углу. Она не пила чай, чтобы, когда придет черед миссис Баттерфилд быть её гостьей, в чайнице что-нибудь было. Она почти совсем испортила глаза, выполняя плохо оплачиваемую надомную работу: по ночам она вшивала молнии на спинки дешевых блузок. Единственная роскошь, которую она теперь себе позволяла — были три пенса в неделю на футбольную лотерею… но разумеется, молния отнюдь не спешила повторно ударить в одно и то же место. Однако миссис Харрис не могла отказаться от лотереи. Листая выброшенные, шестимесячной давности модные журналы, она следила за новинками Кристиана Диора (эта история происходила до того, как мэтр Диор неожиданно покинул наш мир). И её постоянно поддерживала вера в то, что однажды — и не в таком уж отдаленном будущем, — одно из этих удивительных, уникальных творений будет принадлежать ей.

И хотя миссис Баттерфилд по-прежнему полагала, что стремление обладать вещами, не приличествующими своей касте, до добра не доведёт и миссис Харрис ещё пожалеет о нем, — она преклонялась перед решимостью и мужеством подруги, поддерживала её в чем могла и, разумеется, хранила её тайну. Ибо миссис Харрис никого другого в свои планы и устремления не посвятила.

4

И вот как-то летним вечером миссис Харрис позвонила в дверь миссис Баттерфилд, будучи в состоянии возбуждения. Щечки-яблочки были куда румянее обычного, а маленькие глазки горели просто каким-то электрическим светом. По всему было видно, что её охватило «предчувствие», и это предчувствие влекло её сегодня на собачьи бега в Уайт-Сити — и она хотела, чтобы миссис Баттерфилд отправилась с ней.

— Проветриться хочешь, милочка? — обрадовалась миссис Баттерфилд. — Признаться, я и сама не прочь немножко прогуляться. Как твои сбережения?

От волнения голос миссис Харрис слегка охрип.

— Я накопила уже двести пятьдесят фунтов. Если их удвоить — я куплю свое платье уже на следующей неделе.

— Удвоить — или потерять, милочка? — озабоченно переспросила миссис Баттерфилд, верная своему пессимизму и всегда предпочитавшая смотреть на жизнь с теневой стороны.

— У меня предчувствие, — прошептала миссис Харрис. — Пошли — я плачу! Миссис Харрис ощущала не просто предчувствие, а, скорее, послание свыше.

Утром она встала с чувством, что наступил её счастливый день, что сегодня Бог взирает на неё с небес дружелюбно и с обещанием содействия.

Надо сказать, что миссис Харрис познакомилась с Богом ещё девочкой в воскресной школе, и с тех пор она сохраняла представление о Всевышнем как о чём-то среднем между нянюшкой, полисменом, магистратом и Санта Клаусом: всемогущеё существо с довольно изменчивым характером, но всегда интересующееся делами миссис Харрис. Она же всегда могла сказать, какое настроение сегодня преобладает у Всевышнего по тому, что происходит с ней лично. Она безропотно принимала кару, если чувствовала, что вела себя не вполне хорошо — принимала её, как приговор суда. Если же миссис Харрис вела себя примерно, она ожидала заслуженной награды; в несчастьях она просила о помощи — и ожидала её; а если ей везло, она была готова разделить успех с Господом. Иегова был её личным другом и защитником, хотя ей приходилось быть с Ним настороже, как если бы Он был старым джентльменом, подверженным время от времени необъяснимым приступам непростительных шалостей.

Так вот, в то утро миссис Харрис проснулась с чувством, что с ней должно случиться нечто очень хорошее; она была уверена, что это нечто непременно связано с её желанием обладать вожделенным платьем — что сегодня Он поможет ей приблизиться к своей мечте.

Весь день, пока миссис Харрис чистила, мыла, протирала и мела, она старалась настроить себя на прием новых сообщений свыше, дабы узнать, в какой форме ей будет явлена обещанная награда. Когда же она добралась до квартиры мисс Памелы Пенроуз (которая как всегда пребывала в состоянии хаоса — квартира, разумеется… впрочем и хозяйка тоже), среди прочего барахла на полу обнаружился вчерашний выпуск «Ивнинг Стандарт» — миссис Харрис просмотрела его и обнаружила сообщение о том, что сегодня в Уайт-Сити состоятся собачьи бега. Вот оно! Сообщение было принято и расшифровано. Оставалось лишь угадать собаку и сумму ставки, затем забрать выигрыш — и сразу в Париж!

Ни миссис Харрис, ни миссис Баттерфилд не были новичками в раю Уайт-Сити, но в этот вечер мизансцена, которая в обычных условиях взволновала бы их — овал трека, залитый электрическим светом, жужжание бегущего по треку механического зайца, летящие за ним собаки, толпы на трибунах и у касс — была лишь средством, ведущим к заветной цели. Надо сказать, что к этому моменту и миссис Баттерфилд заразилась лихорадочным возбуждением подруги, и семенила теперь в кильватере миссис Харрис — от трека к кассам, от касс к треку и обратно, без единого слова протеста. Они даже не заглянули в буфет ради обычной чашки чая и сосиски с булочкой — вот как обе дамы были захвачены предстоящим событием и желанием настроиться на подсказки свыше.

Они искали подсказку в списках участников, они разглядывали их самих — длинные, узкие, жилистые животные; подруги держали ушки на макушке, чтобы не пропустить ни капли информации, — это была последняя предосторожность, которая бывает так важна для достижения результата…

Стиснутая в толпе возле загончика, где выводили участников четвёртого забега, миссис Харрис прислушивалась к разговору двух джентльменов спортивного вида. Первый из них сосредоточенно ковырял в ухе мизинцем и в то же время рассматривал программку.

— Значит, От Кутюр.

Второй джентльмен, углубленный в аналогичные исследования недр своего носа, глянул на собак и отозвался:

— Номер шесть. А что эта чертовня значит — «От Кутюр»?

Первый джентльмен оказался начитанным.

— Это французская сука, — объяснил он, вновь, заглянув в программку. — Владелец Марсель Дюваль. Вообще не уверен, но, по-моему, «от кутюр» — это что-то насчет платьев и мод, или как-то так.

Миссис Харрис и миссис Баттерфилд ощутили, как ледяные мурашки пробежали по их спинам. Они посмотрели друг на друга. Сомнений нет — вот оно. Они посмотрели на свои программки: да, вот имя собаки — «От Кутюр», владелец француз, ещё кое-что из родословной… А табло сообщило, что ставки на От Кутюр — пять к одному

— Скорее! — воскликнула миссис Харрис, рванувшись к окошку кассы. Она рассекала волны людского моря, словно эсминец, ведущий могучий линкор — миссис Баттерфилд.

Задыхаясь, подруги ошвартовались у кассы.

— Что ты поставишь, милочка — пятёрку? — пропыхтела миссис Баттерфилд.

— Пятерку?! — фыркнула миссис Харрис. — Это с таким-то указанием?! Ну нет! Полсотни!

Услышав эту цифру, миссис Баттерфилд едва не лишилась чувств. Бледность захватила один за другим все три её подбородка, её затрясло от волнения.

— Пя-пя-пятьдесят… — шепотом, на случай, если кто-то услышит о таком безрассудстве, еле выговорила она. — Пятьдесят фунтов!!!

— При ставке пять к одному это будет двести пятьдесят фунтов, — спокойно объяснила миссис Харрис.

Наконец, миссис Баттерфилд пришла в себя и к ней вернулся её нормальный пессимизм.

— Но если она проиграет?..

— Она не проиграет, — невозмутимо отрезала миссис Харрис. — Как она может проиграть?

Тут они добрались до окошечка кассы, и глаза миссис Баттерфилд едва не вылезли из орбит, когда миссис Харрис открыла свою потёртую коричневую сумочку, извлекла кошелек и объявила:

— Пятьдесят фунтов на Атку Тьюр, шестой номер, на выигрыш. Кассир механически повторил:

— От Кутюр, номер шесть, пятьдесят на выигрыш, — и затем, поражённый суммой, наклонился, чтобы посмотреть сквозь проволочную сетку на игрока, который делает столь крупную ставку. Его глаза встретились с блестящими голубыми бусинками глаз миссис Харрис, и явление маленькой уборщицы исторгло у него восклицание «Господи боже!» — которое он поспешно дополнил пожеланием: «Удачи вам, мадам», — и протянул в окошечко билет. Недрогнувшей рукой миссис Харрис приняла его — а вот миссис Баттерфилд вздрогнула, будто это была готовая ужалить змея. И подруги направились к треку, намереваясь лицезреть обещанное чудо.

Но лицезреть им пришлось короткую и ужасную трагедию. От Кутюр вела в первом круге, и бежала она легко и ровно, выказывая все данные настоящей породистой леди… но на последнем повороте её одолел неожиданный и непреодолимый зуд. И французская сука, выбежав на середину трека, уселась и чесалась, пока не достигла полного облегчения и удовлетворения. Когда же с зудом было покончено — точно так же было все кончено и с забегом, и с миссис Харрис.

И самым страшным была даже не потеря тяжело заработанных и с трудом сбережённых драгоценных пятидесяти фунтов; не столько сама эта потеря так удручила миссис Харрис и омрачила её энтузиазм, — сколько мысль о том, что этот проигрыш свидетельствовал, что верх взяла полицейская ипостась Бога, и что Он ею недоволен. Видимо, она неверно поняла Его намерения — или вся затея с игрой на бегах всецело принадлежала ей, и Создателю она не понравилась, и Он ниспослал быстрое и неотвратимое наказание в облике блохи. Значит ли это, что Он не желал, чтобы миссис Харрис получила своё платье? Было ли её желание настолько глупым и несоответствующим её положению, что Он решил продемонстрировать своё неодобрение?..

И миссис Харрис вернулась к своей работе, но мысль о Господнем недовольстве не оставляла её… и тем сильнее было её желание обладать платьем. Миссис Харрис была из тех, кто при необходимости готов спорить и со своим Создателем, хотя и без малейшей надежды на победу в борьбе с Ним. Он был всемогущ, а Его решения — окончательны, но это отнюдь не значило, что миссис Харрис обязана эти решения одобрять или безропотно принимать их.

На следующей неделе, возвращаясь однажды вечером после работы, миссис Харрис брела, опустив голову под бременем своего несчастья — и вдруг заметила, как что-то блеснуло в сточной канаве под светом уличного фонаря, точно осколок стекла. Но когда она нагнулась, то обнаружила, что это была не стекляшка, а бриллиантовая брошь — причем, насколько она могла судить по платиновой оправе и по размеру камней, весьма ценная.

На сей раз миссис Харрис и думать не думала ни о каких «предчувствиях», «посланиях» и «указаниях». Она и задумываться не стала о том, что цена броши должна раз в десять превосходить цену вожделенного платья. Поскольку миссис Харрис была миссис Харрис, она отреагировала почти автоматически; иначе говоря, пошла в ближайший полицейский участок и сдала находку, присовокупив свое имя, адрес, а также место и обстоятельства, при которых обнаружила брошь.

Через неделю её пригласили в тот же участок и вручили награду благодарной владелицы броши — в сумме двадцати пяти фунтов стерлингов.

Так с души миссис Харрис спали тяготившие её сомнения — суровый Судия на небесах снял свой судейский парик и прицепил его к щекам, превратив в бороду Санта-Клауса; теперь миссис Харрис легко могла понять все случившееся с ней, равно как и указания Свыше. Он вернул половину проигранной суммы, дабы указать, что Он более не гневается на неё — и что если она будет верить и упорно добиваться своего, она может получить свое платье; однако она не должна более пытаться играть на деньги, об этом говорили недостающие двадцать пять фунтов. Деньги надо зарабатывать честным трудом, потом и самоотречением. Что же! Преисполненная радости миссис Харрис была готова заплатить эту цену.

5

Вскорости, без особых усилий с её стороны (ибо она верила, что кто чрезмерно любопытствует, тот может узнать слишком много) миссис Харрис узнала кое-что важное. А именно: таможенные правила запрещали вывоз из Великобритании более десяти фунтов стерлингов — и потому ни один французский магазин не примет оплату в фунтах. Значит, ей необходима другая валюта. Значит, если ей и удалось бы незаконно вывезти из страны четыреста пятьдесят фунтов, воспользоваться ими она не сможет. Да она и не стала бы нарушать закон, вывозя деньги.

Дело в том, что этический кодекс миссис Харрис был одновременно и строг, и практичен. Так, она готова была слегка сочинить — но не солгать; невинная ложь допускалась, но не ложь ради выгоды. Она не стала бы нарушать закон, но не возражала против того, чтобы толковать оный достаточно вольно. Она была безупречно честна — но никто не назвал бы её ни святошей, ни раззявой.

Итак, фунты стерлингов были (а) запрещены к вывозу и (б) бесполезны за рубежом в больших количествах; следовательно, нужно иное платежное средство. Миссис Харрис остановила выбор на американских долларах. Кстати же был у неё и человек, к которому можно было обратиться с подобным делом — хорошо относящаяся к миссис Харрис, легкомысленная и, между нами, не слишком умная американка — миссис Шрайбер.

Миссис Харрис изобрела себе американского племянника — постоянно безденежную личность без царя в голове, даже, можно сказать, полного недоумка. Этот племянник был не в состоянии обеспечить себя, и миссис Харрис вынуждена была (кровь родная — не водица!) поддерживать его. Она назвала недотепу-племянника Альбертом и поселила его в Чаттануге — это название встречалось ей в «Экспрессе». И миссис Харрис частенько и подолгу обсуждала обстоятельства дуралея-племянника с миссис Шрайбер. «Славный он мальчик, сын моей бедной покойной сестрицы. Славный, но, знаете, головой слабоват, бедняжка…»

Миссис Шрайбер, которая сама слабовато разбиралась в британском таможенном законодательстве, не видела причин не посодействовать такой милой женщине и хорошей помощнице, как миссис Харрис; и так как миссис Шрайбер была богата и не испытывала недостатка в долларах — во всяком случае, доллары у неё появлялись, как только в них возникала нужда, — фунты, медленно скапливавшиеся у миссис Харрис, постепенно превращались в американские доллары. Этот обмен стал обычным делом — более того, миссис Шрайбер платила миссис Харрис тоже сразу в долларах, и чаевые тоже давала долларами, и все были довольны.

Медленно, но верно — целых два года — сверток пяти, десяти и двадцатидолларовых купюр рос и увеличивался, пока одним прекрасным январским утром, пересчитывая свои финансы, миссис Харрис не обнаружила, что уже стоит на пороге осуществления своей мечты.

Она, конечно же, знала, что всякий житель Британских островов, выезжающий за рубеж, должен иметь правильно оформленный британский паспорт — и выяснила у майора Уоллеса в точности, куда и к кому обращаться (в письменной форме) для получения оного.

— Собираетесь за границу? — спросил он с некоторым удивлением, и с немалой тревогой, поскольку привык уже считать услуги миссис Харрис незаменимыми для своего комфорта и благополучия.

Миссис Харрис захихикала.

— Кто, я? Да куда б я поехала?..

И она быстренько произвела на свет новую родню.

— Это, знаете, для моей племянницы. Девочка едет в Германию, замуж выходить. Хороший мальчик — он там в армии служит.

На это примере, между прочим, легко видеть, чем ложь невинная отличалась от лжи греховной для миссис Харрис. Выдумка, подобная вышеприведенной, никому не причиняла вреда; а ложь дурная есть нечто, измышленное ради нечестного получения преимущества в какой-либо ситуации.

И вот настал незабываемый миг — Паспортное бюро прислало ей «инструкции», требовавшие заполнить и прислать устрашающих размеров анкету, вкупе с «четырьмя фотографическими портретами Заявителя размером 2 на 2 дюйма», и так далее.

— Представляешь, — делилась донельзя взволнованная миссис Харрис с миссис Баттерфилд, — я должна сфотографироваться! Им нужны мои фото для паспорта. Пойдем — я буду держать тебя за руку, чтобы так не волноваться. Дело в том, что это был второй раз в жизни миссис Харрис, когда ей приходилось предстать перед стеклянным глазом фотоаппарата. Первый был в день её свадьбы, — но тогда у миссис Харрис была крепкая опора в виде крепкой руки крепкого водопроводчика (ныне покойного мистера Харриса), каковая и помогла ей пройти испытание.

То фото в рамочке с нарисованными на ней цветочками ныне украшало собой стол в её тесной квартирке. Оно изображало миссис Харрис, какой она была тридцать лет назад — миниатюрная, изящная девушка, чьи простые черты были украшены свежестью юности. Её волосы были подстрижены в каре (а-ля соссон), согласно тогдашней моде; на ней было муслиновое подвенечное платье, несколько напоминавшеё китайскую пагоду. В позе юной миссис Харрис уже проглядывал намек на мужество и независимость, которые она в полной мере проявила позже, овдовев. В лице её читалась гордость за пойманного ею мужчину, который стоял теперь подле неё — симпатичный юноша, невысокий, в темном костюме, с тщательно прилизанными волосами. Юноша, казалось, испытывал ужас перед своим новым положением.

И с тех самых пор никто не озаботился запечатлением образа миссис Харрис — а она и сама об этом не думала.

— Это ведь небось стоит кучу денег! — такова была реакция миссис Баттерфилд, по обыкновению смотревшей на мир с теневой стороны.

— Десять шиллингов за полдюжины, — доложила миссис Харрис. Я читала объявление в газете. Если хочешь, я и тебе подарю одну карточку!

— Это будет так мило с твоей стороны, дорогая, — растроганно ответила подруга. Она действительно так считала.

— Боже мой!

Это восклицание вырвалось у миссис Харрис, поражённой новой мыслью.

— Боже мой! — повторила она. — Если я иду фотографироваться — мне же нужна новая шляпка!

Два нижних подбородка миссис Баттерфилд, потрясённой этим откровением, задрожали.

— Да, милочка — конечно, ты её купишь… и это, конечно, будет действительно стоить кучу денег!

Миссис Харрис отнеслась к этому факту не только стоически, но даже с некоторым удовольствием.

— Ничего не попишешь. Ну да у меня, по счастью, сейчас достаточно денег!

Подруги выбрали ближайший воскресный день, в каковой и почтили своим присутствием Кингз-Роуд, где и намеревались выполнить обе задачи — начиная, разумеется, со шляпки. Надо признаться, что миссис Харрис с первого взгляда влюбилась в выставленную на витрине шляпку. Но сначала она решительно от этой шляпки отказалась — та стоила целую гинею, а на полках были шляпки, выставленные для распродажи, по десять шиллингов и шесть пенсов, а некоторые так даже и по семь шиллингов шесть пенсов!

Но миссис Харрис не была бы лондонской уборщицей, не выбери она шляпку за гинею — ибо та была придумана, разработана и создана специально для миссис Харрис и её коллег. Это было нечто вроде матросской шапочки, но изготовленной из зелёной манильской соломки; главным же достоинством сего произведения шляпного искусства была розовая роза на гибком стебле, укреплённом спереди. Миссис Харрис, разумеется, клюнула, ибо была задета её любовь к цветам. Подруги зашли в лавочку, и миссис Харрис, как положено, перемеряла шляпки всех фасонов и материалов, которые предположительно стоили в пределах допустимых затрат; но её мысли и глаза все время возвращались к витрине с зелёной соломенной шляпкой. Наконец, не в силах более сдерживаться, миссис Харрис потребовала её.

Миссис Баттерфилд, увидев ценник, ужаснулась.

— Господи! — воскликнула она. — Гинея! Милочка, это значит выбрасывать на ветер деньги, которые ты так долго копила!

Миссис Харрис надела шляпку — и дело было решено.

— Неважно! — яростно ответила она. — Я преспокойно могу лететь в Париж неделей позже!

Если фотоаппарат должен был запечатлеть её черты на веки вечные, если сегодняшней фотографии суждено красоваться в паспорте, если на неё будут смотреть друзья, а миссис Баттерфилд получит её, вставленную в маленькую рамочку, в подарок, — то миссис Харрис согласна сниматься только в этой шляпке, и ни в какой другой.

— Покупаю — объявила она продавщице и отсчитала двадцать один шиллинг. Из магазина она вышла гордая и довольная — в великолепной новой шляпке зеленой соломки. В конце концов — что такое какая-то гинея для человека, готового приобрести платье за четыреста пятьдесят фунтов!

Фотограф, снимавший на паспорта, был свободен, и вскоре миссис Харрис уже сидела перед холодным оком камеры, а фотограф, сгорбившись, рассматривал её из-под своего черного покрывала. Затем он включил пышущую жаром батарею ламп, высветивших каждую морщинку, которую годы труда оставили на хитром и веселом её лице.

— А теперь, мадам, — обратился наконец фотограф к заказчице, — если вы будете любезны снять вашу шляпку…

— Какого… да ни за что! — отрезала миссис Харрис. — Для чего ж, по-вашему, я покупала эту шляпку, если не для фото?

Но фотограф настаивал.

— Извините, мадам, но таковы правила. Паспортное бюро не принимает фотографии с головными уборами. Если угодно, я потом сниму вас и в шляпке — две гинеи за дюжину отпечатков.

Миссис Харрис не слишком вежливо объяснила фотографу, что тот может сделать с этими отдельными снимками за две гинеи, но миссис Баттерфилд утешила ее.

— Ничего, милочка, — сказала она, — ты ведь сможешь носить её в Париже. Там все носят модные вещи.

…И вот четыре месяца спустя — или через два года, семь месяцев, три недели и один день после того, как миссис Харрис решила, что непременно станет владелицей платья от Диора, — миссис Харрис, решительную и полностью экипированную, включая зелёную шляпку с розовой розой, нервничающая миссис Баттерфилд провожала до автобуса к аэропорту. Кроме собранной великими трудами колоссальной суммы — цены платья — миссис Харрис имела при себе британский паспорт, билет в Париж и обратно, а также деньги, достаточные для самой поездки.

Составленный ею план включал: выбор и покупку платья, обед в Париже, осмотр местных достопримечательностей и, наконец, возвращение в Лондон вечерним рейсом.

Разумеется, все клиенты миссис Харрис были предупреждены о столь необычном событии, как её дополнительный выходной, во время которого её подменит миссис Баттерфилд. Все реагировали сообразно своей натуре и характеру. Так, майор Уоллес, естественно, несколько растерялся и даже был немного недоволен, ибо без помощи миссис Харрис не был способен найти даже свежее полотенце или носки. Но по-настоящему безобразный шум подняла актриса, мисс Памела Пенроуз.

— Но это же безобразие! — набрасывалась она на маленькую уборщицу. — Вы не можете! Я ничего не желаю слушать! Я же вам плачу! Назавтра я пригласила на коктейль очень важного продюсера. А вы, все уборщицы, все, все одинаковы! Вы думаете, только о себе! Я-то думала, что после всего, что я для вас сделала, я могла бы рассчитывать на некоторую отзывчивость с вашей стороны!

В какой-то момент миссис Харрис испытала сильнейшеё искушение рассказать, куда и, главное, зачем она едет. Но она сдержалась. Все же её любовь к платью от Диора была слишком личным делом. Поэтому она лишь успокаивающе сказала:

— Ну-ну, милочка, нечего вам так выходить из себя. Моя подруга миссис Баттерфилд просто заглянет к вам завтра по дороге и прибёрет всё как надо. Этот ваш продюсер и не заметит никакой разницы! Ладно, милочка — желаю, чтобы он вам нашел хорошую работу, — весело закончила миссис Харрис и оставила миссис Пенроуз сердито сверкать очами в одиночестве.

6

Но все мысли о вздорной актрисе — как и все вообще мысли о недавнем прошлом — покинули миссис Харрис, как только с рывком и скрипом тормозов такси замерло, очевидно, прибыв к цели.

Огромное серое здание — Дом Диора — занимает целый квартал на широкой Авеню Монтань, что начинается у Рон-Пуант на Елисейских Полях. У здания два подъезда: один выходит на саму Авеню Монтань и ведёт в «Бутик де Диор», где можно купить разные безделушки и аксессуары к платьям, по цене от пяти фунтов до сотни; а вот второй подъезд-то и есть главный, и он не для всех.

Таксист же счёл, что необычную пассажирку надо доставить именно к этому, второму подъезду, через который в Дом Диора попадали лишь по-настоящему богатые клиенты, поскольку был уверен, что везет как минимум английскую графиню. В крайнем случае, просто миледи — рыцарственную даму. По той же причине он запросил с неё ровно столько, сколько показывал счетчик — и даже на чай взял лишь пятьдесят франков, памятуя о предупреждении представителя БЕА. После чего он распрощался с ней единственным известным ему английским выражением, «Хау ду ю ду!» — и укатил, оставив миссис Харрис на тротуаре перед тем самым местом, куда были направлены все её мечты и устремления в последние три года.

В этот миг странное предчувствие ледяной сосулькой скользнуло под коричневый твид её пальто. Перед нею было здание, ничем не напоминавшее магазин — такой, например, как «Селфридж» на Оксфорд-Стрит, или «Маркс энд Спенсер», куда она обычно ходила за покупками. В магазине должны быть витрины с товарами и рекламой, манекены с жемчужными зубами и розовыми щеками, с руками, элегантно растопыренными так, чтобы выставленные наряды предстали в самом выгодном свете. Здесь же ничего этого не было — вообще ничего, кроме обыкновенных окон, занавешенных красивыми серыми шторами, да двери с железной решеткой за стеклом. Правда, на ключевом камне арки подъезда было высечено:

«Кристиан Диор»

— но это было и все.

Если бы и вы мечтали о чем-то так же долго и сильно, как миссис Харрис мечтала о платье от Диора, то вы поняли бы, что когда мечта наконец приближается к своему осуществлению, каждый миг, ведущий к этому осуществлению, воспринимается необычно остро и уже никогда не забывается.

И вот, стоя одна посреди чужого города, окруженная непривычным гулом чужих улиц и толпами иностранцев, возле огромного серого здания, похожего вовсе не на магазин, а на частный дом, миссис Харрис вдруг почувствовала себя одинокой, испуганной и заброшенной — и даже, несмотря на толстый рулон серебристо-зеленых американских долларов в её сумочке, ей подумалось, что лучше бы ей было не приезжать… или что надо было, по крайней мере, попросить того любезного человека из аэропорта сопровождать ее; или пусть хотя бы таксист не уезжал и не бросал её здесь одну…

Но тут, по счастью, проехала мимо машина из британского посольства — и вид маленького британского флага над её крылом заставил миссис Харрис выпрямиться и вернул ей прежнюю решительность. Она вспомнила, кто она и откуда, глубоко вдохнула волнующие ароматы Парижа, слегка сдобренные бензиновой гарью, решительно толкнула дверь — и вошла.

Царивший за порогом аромат элегантной роскоши едва не заставил её тут же выбежать из здания. Тут пахло так же, как в гардеробе леди Дант; так же, как пахли шубы и платья графини Вышинской (у которой миссис Харрис убирала от четырех до шести часов вечера); этот запах миссис Харрис иногда чувствовала, когда шла по тротуару, а кто-то открывал дверцу припаркованного рядом роскошного авто. Это был запах духов, мехов и шелка, кожи и бархата, драгоценностей и тонкой пудры. Этот запах и поднимался от толстых серых ковров, исходил от тяжёлых серых драпировок, витал над широкой парадной лестницей, открывшейся перед миссис Харрис.

Да, то был запах богатства, и он заставил её затрепетать и вновь подумать о том, что делает она, Ада Харрис, в этом дворце — вместо того, чтобы мыть посуду у миссис Ффорд Фулкс, или содействовать артистической карьере восходящей звезды сцены, мисс Памелы Пенроуз, путем наведения лоска на её комнатку перед визитом очередного продюсера.

Она стояла в нерешительности, и её ноги, казалось, врастают в ковер (в котором они утопали по щиколотку). Но затем она нащупала в сумочке гладкий, толстый рулон денег и сказала себе — «Вот почему ты здесь, Ада Харрис. Это — деньги, которые говорят, что ты не хуже всех этих богачей. Так вперёд, девочка!»

И миссис Харрис ступила на импозантную пустынную лестницу. Это было в половине двенадцатого утра.

На первой полуплощадке лестницы во вделанной в стену стеклянной витрине миссис Харрис увидела единственную серебристую туфельку; на втором повороте перед нею предстала такая же витрина с огромным флаконом духов «Диор». Но больше никаких признаков товаров; по-прежнему ничего не напоминало о привычных ей магазинах. Ни ломящихся витрин, ни суетливых толп покупателей, спешащих вверх и вниз по лестницам, как в «Маркс энд Спенсер» или в «Селфридж».

Наоборот, элегантная обстановка и царившая на пустынной лестнице атмосфера создавали впечатление частного дома — и притом дома самого богатого и аристократического. Да полно — туда ли она попала? Мужество собралось было вновь оставить её, но она сказала себе, что раньше или позже она встретит здесь живую душу, которая поможет ей найти путь к платьям, или, по крайней мере, объяснит, что она ошиблась дверью. Поэтому миссис Харрис решительно продолжала восхождение — и действительно, на площадке второго этажа она увидела красивую темноволосую женщину, на вид несколько старше тридцати; женщина сидела за столом и что-то писала. На ней было строгое чёрное платье, украшенное ожерельем в три нитки жемчуга; причёсана женщина была гладко и аккуратно, её черты говорили об утончённости, кожа безукоризненна — но внимательный взгляд видел, что женщина выглядит усталой и утомлённой заботами, а под её глазами пролегли глубокие тени.

Позади женщины, увидела миссис Харрис, открывался вход в большую комнату, за которой была ещё одна; обе комнаты были выстелены такими же серыми коврами, что и лестница, на окнах висели изящные шёлковые шторы, а из мебели присутствовали лишь серые с золотом кресла, поставленные в два ряда вдоль стен. Убранство комнаты довершали высокие, от пола до потолка, зеркала в простенках — но здесь нечего было покупать и даже не на что смотреть.

У мадам Кольбер, управляющей Дома Диор, день начался скверно. Всегда добрая и вежливая, она вдруг дошла до ссоры — настоящей перебранки! — с мсье Фовелем, молодым (и красивым) руководителем финансового отдела, и хотя обычно мадам Кольбер благоволила к нему, когда сегодня она отослала мсье Фовеля наверх, в его владения, уши бедняги полыхали от обиды.

А всего-то и причин было, что вопрос мсье Фовеля об одном из клиентов, чьи счета чересчур долго не оплачивались. В любой другой день мадам Кольбер поделилась бы с главным бухгалтером полным и не лишенным юмора анализом привычек клиента, его идиосинкразий и его надежности — ибо раньше или позже, но все клиенты открывали перед ней душу.

Однако сегодня она просто-таки накричала на беднягу, — что-де её дело — продавать платья, а его — собирать за них плату; и что ей некогда проверять денежные дела клиентов и их счета. Это — дело финансового отдела!

Всё утро она не только ограничивалась лишь самыми короткими репликами, но и шпыняла девушек отдела продаж; она даже позволила себе сделать выговор Наташе — лучшей манекенщице Дома Диор, модели-звезде, за опоздание на примерку; хотя мадам Кольбер прекрасно знала, что метрополитен и автобусы сейчас работают в условиях «медленной забастовки» — то есть ходят, но так медленно, как только возможно. Хуже всего было то, что прекрасная Наташа реагировала на выговор совсем не как примадонна — то есть не спорила и не отругивалась. Лишь две большие слезинки скатились из её глаз.

Но и это не всё: мадам Кольбер не была уверена, что не перепутала приглашения на вечернюю демонстрацию коллекции Дома и места приглашённых. Как глава отдела продаж, мадам Кольбер была главной и почти всемогущей хозяйкой второго этажа. Именно она рассылала приглашения на показы коллекций; именно она могла отказать в приглашении или дать его, именно она отсеивала шпионов конкурентов и любопытствующих попусту; именно она преграждала путь нежелательным особам. Она отвечала за рассадку гостей — задача столь же сложная, что и стоящая перед метрдотелем дорогого ресторана, ибо клиенты должны получить места, соответствующие их весу в обществе, титулу и толщине бумажника. Мадам Кольбер командовала парадом мод, во многом от неё зависел порядок, в котором творения Диора представали перед публикой; и это она была главнокомандующим целого батальона одетых в чёрные платья сотрудниц отдела продаж — размещала их на лестнице и в залах, следя за тем, чтобы весёлая и склонная к сплетням продавщица работала с весёлой сплетницей-клиенткой, чтобы молчаливая и респектабельная женщина помогала сделать выбор солидным клиентам, чтобы хорошо знающая английский и умеющая убеждать сотрудница оказалась возле гостей из Америки, а решительная и строгая продавщица с командными нотками в голосе подошла к немцам, и так далее.

Разумеется, когда особа, наделенная такой властью, пребывает в дурном расположении духа, это сказывается очень и очень на многом — и на многих. А кризис, который переживала мадам Кольбер, был связан с её супругом Жюлем, которого она любила и уважала — и эта любовь и уважение лишь увеличивались все те два десятилетия, которые они прожили вместе. Милый, добрый, честный, умный Жюль, в одном мизинце которого было больше ума, чем во всем Министерстве внешних сношений со всеми его орденскими розетками и связями в обществе. Но Жюлю не хватало одного качества, вернее — двух: умения пробивать себе дорогу и — этих самых связей.

Жюль происходил из небогатой семьи, начинал с низов и достиг своего положения исключительно благодаря уму и таланту. Но теперь всякий раз, когда открывались возможности занять лучший, более высокий пост, Жюлю отказывали — в пользу кандидата пусть с меньшим интелектом, но зато с большими связями. А тот, заняв этот более высокий пост, беззастенчиво использовал интеллект Жюля в интересах своей дальнейшей карьеры. Как его супруга, мадам Кольбер была в курсе некоторых моментов французской политики и не могла не знать, что немало сложнейших проблем было разрешено благодаря уму и интуиции Жюля Кольбера. Но снова и снова открывающиеся вакансии занимали другие, менее достойные кандидаты, нанося все новые и новые удары по его оптимизму и энтузиазму. В этом году мадам Кольбер впервые заметила в муже признаки растущей безнадёжности и мизантропии. Сейчас ему было пятьдесят — и впереди его не ждало ничего, кроме роли министерского мальчика на побегушках. Он был готов опустить руки — и её сердце разрывалось при виде перемен в человеке, которому она целиком посвятила себя.

Недавно в Кэ д’Орсэ неожиданно скончался от порока сердца глава одного из крупных департаментов. Ходили слухи о том, кто займет его пост; Жюль Кольбер был одним из кандидатов, но…

Мадам Кольбер чувствовала почти отчаяние при виде того, как былая бодрость духа её супруга всё ещё пытается пробиться сквозь тяжесть пессимизма, которую опыт взвалил на него. Он все ещё находил в себе силы надеяться — но она видела, что коррупция вновь разобьёт его надежды, и на этот раз все будет кончено — её Жюль превратится в сломленного жизнью старика.

Вот какова была ноша, обременявшая сердце мадам Кольбер. Она помогала мужу — она работала, и ему не приходилось думать хотя бы о деньгах. Именно это привело её на нынешний пост одного из руководителей Дома Диор. Но теперь она понимала — этого мало. Хуже того — в другой области она постоянно подводила мужа. Ведь жена дипломата или политика и сама должна быть дипломатом или политиком. Она должна держать салон, куда можно пригласить больших людей или тех, кто таковыми обещает стать в будущем; она должна постоянно уговаривать, льстить, интриговать, а при нужде — даже и отдаваться во имя карьеры супруга. Именно теперь такая помощь была бы поистине бесценна — плод созрел и готов был упасть в чьи-то руки, — но она никак не могла направить этот плод в руки Жюля. В этих кругах никого не интересовала ни она, ни её муж!

И понимание этого почти сводило мадам Кольбер с ума, ибо она любила своего мужа и не вынесла бы его полного крушения — но она не могла и сделать хоть что-нибудь для предотвращения этого крушения, потому что не в её силах было помешать кому-то, обладающему деньгами, влиятельной роднёй или политическими связями получить место, по праву принадлежащее Жюлю. Она видела всю безнадежность любых своих усилий помочь мужу — и тяжесть, давившая на нее, теперь нередко отзывалась и на тех, кто её окружал. Нельзя сказать, чтобы она не видела происходящих с ней перемен, но она жила словно в бесконечном кошмаре и была не в силах проснуться.

И вот, сидя за своим столом на площадке второго этажа, и пытаясь сконцентрироваться на размещении гостей на вечернем показе, мадам Кольбер подняла взгляд от бумаг… и увидела диковинное явление, восходящее по парадной лестнице Дома Диор. Мадам Кольбер вздрогнула и провела рукой по глазам и по лбу, точно пытаясь прогнать галлюцинацию — если это была галлюцинация. Но куда там! Все было на самом деле, никаких галлюцинаций.

Одним из важнейших достоинств мадам Кольбер как менеджера Дома Диор было умение безошибочно и с первого взгляда распознавать уровень будущих клиентов и отделять настоящих покупателей от тех, кто мог лишь отнять время сотрудников Дома — и под маской эксцентричных особ распознавать тугие бумажники. Но сейчас по лестнице шла женщина в поношенном, потёртом пальто, перчатках неподходящего цвета, туфлях, которые за милю выдавали статус хозяйки, с кошмарной сумочкой из искусственной кожи и в дикой шляпке с подпрыгивающей розой — дурной сон служителя «от Кутюр»; и это зрелище поставило мадам Кольбер в тупик.

Она в несколько секунд мысленно перелистала картотеку клиентов, каких она знала. Если странное создание, взбиравшееся по лестнице, действительно было тем, чем казалось — уборщицей (и тут вы можете по достоинству оценить инстинктивные суждения мадам Кольбер!), — то она должна была бы войти через служебный ход. Но в любом случае это было нелепо, потому что уборка завершилась ещё прошлой ночью, после вчерашнего вечернего показа. Ну, а клиентом Дома Диор эта особа не могла быть ни при каких обстоятельствах!

И все-таки мадам Кольбер подождала, пока явление не заговорит: она сознавала, что личные проблемы могли повлиять на её суждения. И ей не пришлось долго ждать.

— А, милочка, вот вы где, — произнесло существо. — Вы бы не подсказали, куда тут идти к платьям?

— Платья? — ледяным голосом переспросила мадам Кольбер на безукоризненном английском — Какие платья?

— Ну полно, милочка, — мягким укоряющим тоном сказала миссис Харрис, — вы что, сегодня с утра туговато соображаете? Где тут они вывешивают платья для продажи?

На минуту мадам Кольбер подумала, что эта невообразимая личность заблудилась в поисках магазина на первом этаже.

— Если вы ищете «Бутик»…

Миссис Харрис наклонила голову, пытаясь понять незнакомое слово.

— Боти… что?.. Да нет же, никакие ботики мне не нужны. Я платье хочу купить, из этих, дорогих. Ну же, милочка, соберитесь: я приехала из самого Лондона купить у вас платье, и мне совсем некогда.

Теперь все было ясно. Действительно, иногда по лестнице поднималась ошибка — хотя никогда до сих пор такая ошибка не была столь явной и очевидной. Но в любом случае с ошибками надо было держаться твердо и строго. А собственные неприятности и огорчения сделали управляющую ещё более холодной и твердой, чем обычно в подобных обстоятельствах.

— Боюсь, что вы обратились не по адресу. Мы не выставляем здесь платья. Наша коллекция демонстрируется приватным образом, по вечерам. Может быть, вам стоит посетить Галерею Лафайет…

Миссис Харрис совершенно растерялась.

— Какие такие галереи, — возопила она, — не нужны мне ваши галереи! Это Диор или нет?..

_________

Кэ д’Орсэ — Министерство внешних сношений Франции, по месту расположения (набережная Орсэ)

Прежде, чем строгая дама в чёрном успела ответить, миссис Харрис кое-что вспомнила. Она встречала слово «коллекция» в журналах мод, хотя и думала, что речь идет о благотворительности — что-то вроде воскресного сбора пожертвований(*).

Теперь природная сообразительность помогла ей разгадать загадку.

— Слушайте-ка, — сказала она, — а если я как раз и хочу посмотреть эту вашу коллекцию — что тогда?

Мадам Кольбер, желавшую лишь поскорее вернуться к своим делам и к мыслям о своих бедах, охватило нетерпение.

— Прошу прощения, — холодно сказала она, — но сегодня в салоне мест нет. Равно как и до конца недели.

И чтобы спровадить наконец это ходячее недоразумение, она воспользовалась обычной формулировкой:

— Если вы будете любезны сообщить название отеля, в котором остановились, то, возможно, на следующей неделе мы пришлём вам приглашение…

Праведный гнев воспламенил миссис Харрис. Она придвинулась на шаг к мадам Кольбер, и розовая розочка яростно закачалась в такт её словам:

— Ничего себе! Вы, значит, ещё когда-нибудь пришлёте мне приглашение потратить мои денежки — денежки, которые, между прочим, достались мне нелегко: я и метелкой поработала, и щеткой, и тряпкой, и портила руки горячей водой с этими тарелками; а вы говорите мне, что возможно, на будущей неделе пришлёте приглашение; а мне ведь сегодня в Лондон возвращаться! Нет, как вам это нравится?!

Роза угрожающе раскачивалась в футе от лица мадам Кольбер.

— Вот что, мисс гордячка, — смотрите; если вы думаете, что у меня нет денег, чтобы заплатить за то, что я хочу — ВОТ!

И с этим миссис Харрис открыла свою старенькую сумочку из искусственной кожи и перевернула ее. По случайному совпадению резиновое колечко, стягивавшеё рулон банкнот, лопнуло именно в этот миг, и из сумочки обрушился настоящий водопад из пяти, десяти и двадцатидолларовых купюр.

— Вот! — голос миссис Харрис возвысился до предела. — Чем не хороши денежки? Разве хуже, чем у кого другого?!

Пораженная мадам Кольбер смотрела на удивительное — и, надо признаться, завораживающее зрелище, — и, не удержавшись, пробормотала:

— Мон дье! Да уж получше, чем у некоторых!..

Она вспомнила вдруг о давешней ссоре с мсье Андре Фовелем, который сетовал на падение курса французского франка и на клиентов, которые не платят по счетам; какая ирония судьбы в том, как явился к ней настоящий покупатель с наличными! Никто не мог бы отрицать тот безусловный факт, что груда долларов на её столе была настоящими деньгами.

Но мадам Кольбер слишком сильно смущали манеры и внешность этой невообразимой покупательницы. Откуда у нее, по собственному признанию зарабатывающей на жизнь мытьем полов и посуды, такие деньги? И зачем могло ей понадобиться платье от Диора? Нет, в деле было слишком много несоответствий, а у мадам Кольбер хватало неприятностей и без диковинной англичанки, у которой было денег намного больше, чем ей полагалось бы иметь.

Поэтому она непреклонно, стараясь не обращать внимания на укрывший стол долларовый ковер, повторила:

— Прошу прощения, но сегодня в салоне мест нет.

Миссис Харрис задрожала и даже зажмурила глаза, видя новое несчастье. Здесь и сейчас, в этом пустом враждебном доме, перед этими холодными враждебными глазами, вот-вот должно было случиться непоправимое. Им не нужна была она, им не нужны были даже её деньги! Они собирались выгнать её обратно, в Лондон, без вожделенного платья!..

— Господи! — воскликнула она. — Да что же, сердца у вас, французов, нету, что ли?! Вы! — такая красивая и холодная! Неужели же вы никогда не хотели чего-то так сильно, что плакали бы всякий раз, когда думали об этом?! Неужели вам не приходилось не спать ночами — и мечтать о чем-то, и дрожать, и мучиться, потому что вы знали бы, что, наверно, ваше желание никогда не исполнится?!

Слова миссис Харрис, как нож, вонзились в сердце мадам Кольбер, потому что ночь за ночью она делала именно это — лежала без сна, и дрожала, и мечтала помочь своему мужу, и не могла. И воспоминание об этом страдании вырвало у неё крик боли:

— Как вы узнали? Как вы могли угадать?!

Её темные грустные глаза встретились с маленькими ярко-голубыми глазками миссис Харрис, в которых уже заблестели слезинки. Женщина смотрела в лицо женщине — и то, что увидела мадам Кольбер, наполнило её ужасом, а затем — состраданием и пониманием.

Объектом ужаса была она сама. Как она могла быть такой холодной, такой недоброй?! Мадам Кольбер показалось, что странная маленькая женщина показала ей зеркало, дала увидеть себя самоё, какой она стала из-за того, что прощала себе всё и замыкалась на собственных проблемах, не обращая внимания на других. Она со стыдом вспомнила, как вела себя с мсье Фовелем, и с ещё большим раскаянием подумала о том, как напрасно обидела своих продавщиц — и даже свою любимицу Наташу.

А хуже всего было осознание того, что она позволила себе так обрасти корой из-за своих бед — и стать слепой и глухой к людям и к боли чужих сердец. Кто бы ни была эта женщина, откуда бы она ни приехала — это была женщина, со всеми присущими женщине страстями; и когда пелена спала с глаз мадам Кольбер, она прошептала:

— Дорогая моя… вы мечтаете о платье от Диора!..

Миссис Харрис не была бы заслуженным ветераном своей профессии, если бы сумела воздержаться от саркастического ответа:

— Надо же — и как это вы узнали и могли угадать?

Но мадам Кольбер пропустила сарказм мимо ушей. Она разглядывала груду денег на столе и качала головой.

— Но откуда…

— Копила и экономила, — просто объяснила миссис Харрис. — Целых три года. Но ведь когда чего-то хочешь по-настоящему, всегда что-нибудь придумается. Ну, ясно, надо и немножко удачи. Вот я и выиграла сто фунтов в футбольной лотерее, и сказала себе: «Это знак, Ада Харрис» — и начала копить, и вот я здесь.

Интуиция подсказала мадам Кольбер, что значило «копить и экономить» для этой женщины, и её захлестнула волна восхищения перед мужеством и упорством маленькой уборщицы. Может быть, прояви она такое же мужество и силу воли, вместо того, чтобы вымещать свои беды на беспомощных продавщицах, она могла бы помочь своему мужу!.. Мадам Кольбер вновь провела рукой по лбу и пришла к решению.

— Как вас зовут, дорогая?

Миссис Харрис назвалась, и мадам Кольбер вписала её имя на тисненую карточку, извещавшую, что мсье Кристиан Диор, и не меньше, имеет честь пригласить миссис Аду Харрис на сегодняшний показ коллекции Дома Диор.

— Приходите в три часа, — сказала мадам Кольбер, вручая ей приглашение. — Мест у нас действительно нет, но я посажу вас тут, на лестнице, и вы все увидите.

Враждебность, обида и сарказм исчезли из голоса миссис Харрис, в почти религиозном экстазе взиравшей на этот пропуск в рай.

— Как это мило с вашей стороны, милая, — с чувством сказала она. — Похоже, счастье-то мне не изменило!

Удивительное чувство покоя снизошло на мадам Кольбер, и задумчивая улыбка появилась на её лице.

— Кто знает, — проговорила она, — может быть, вы и мне принесёте счастье?

7

В пять минут третьего на парадной лестнице Дома Кристиана Диора сошлись лицом к лицу три человека, чьим путям было суждено диковинным образом пересечься. Сейчас эта лестница не была пустой — по ней поднимались и спускались, на ней стояли гости, клиенты, продавщицы, представители прессы.

Первым из троих был мсье Андре Фовель, молодой главный бухгалтер, хорошо сложенный красавец-блондин, которого не портил даже шрам на щеке — честный шрам, вместе с которым мсье Фовель получил и медаль, за службу в Алжире.

Он часто ощущал потребность сойти с холодных высот пятого этажа, отданного гроссбухам и арифмометрам, в теплую атмосферу духов, шелков, атласа — и женщин, окутанных ими, на второй этаж. Мсье Фовель всегда был рад побывать на втором этаже и даже искал предлога спуститься туда, потому что тогда ему удавалось увидеть свою богиню, модель-звезду, в которую он был влюблен отчаянно и, конечно, безнадежно.

Ибо мадемуазель НаташA, как знали её пресса и общество в мире моды, была любимицей Парижа; эта темноволосая и темноглазая красавица была исключительно привлекательна и, несомненно, перед нею открывалась фантастическая кинокарьера или брак с богатым и знатным человеком. Каждый соответствующий этому описанию парижский холостяк, каждый вдовец, а также немало женатых мужчин пытались обратить на себя её внимание.

Мсье Фовель же происходил из добропорядочной и вполне обеспеченной семьи среднего класса; у него была завидная должность и хорошая зарплата — но его мир был так же далёк от блистающего мира великолепной Наташи, как планета Земля — от сверкающего Сириуса.

Сегодня ему повезло — он успел бросить на Наташу взгляд через двери её гардеробной. Наташа уже была одета в первое платье из тех, которые она должна была демонстрировать сегодня — то было длинное одеяние из тонкой шерсти огненного цвета, и такая же шляпка пламенела на её точеной головке. На воротнике платья сверкала бриллиантовая снежинка, а через руку было небрежно переброшено боа из соболей. Мсье Фовель подумал в этот миг, что его сердце сейчас остановится навсегда — так она была прекрасна… и так недоступна.

Мадемуазель Наташа обратила на мсье Фовеля взгляд своих удивительных задумчивых глаз — широко поставленных, миндалевидных, глубоких — и, конечно, не увидела его: она, показывая кончик розового язычка, с трудом подавила зевок. Дело в том, что она устала и ей было смертельно скучно. Почти никто в Доме Кристиана Диора не знал её настоящего имени и происхождения, и уж совсем ничего не знал, о чем думает и мечтает эта длинноногая, с высокой узкой талией и волосами цвета воронова крыла Ниоба, к которой знать, богачи и знаменитости слетались, как мошки на свет.

По-настоящему её звали Сюзан Птипьер. Она была из семьи простых буржуа из Лиона, и она отчаянно устала от жизни, которую профессия заставляла её вести: бесконечная череда коктейлей, приемов, обедов, театральных премьер, кабаре, в качестве спутницы киношников, автомобильных магнатов, стальных королей и титулованных особ, каждый из которых мечтал, чтобы его увидели, а главное — сфотографировали в обществе первой модели Парижа. Но мадемуазель Птипьер не было нужно ничего ни от кого из них. Её вовсе не привлекала карьера в кино или на сцене, как не хотелось ей и стать титулованной хозяйкой какого-нибудь доисторического замка. Больше всего на свете ей хотелось вернуться в свой средний класс, из которого она была вырвана. Выйти замуж по любви — за хорошего, простого человека, не слишком красивого и не слишком умного; поселиться в уютном, приличествующем добропорядочным буржуа доме, и родить мужу целый выводок чудесных маленьких буржуа. Такие люди были — она знала это; люди, не такие тщеславные, хвастливые или настолько суперинтеллектуальные, чтобы она не могла чувствовать себя с ними на равных. Но сейчас все такие люди были вне круга её общения. Вот и сейчас, под множеством восхищенных взглядов, Наташа чувствовала себя одинокой и несчастной. Между прочим, вот этот молодой человек, который так пристально смотрел на неё… где-то она его уже видела. Вот только где?

Наконец третьей была миссис Харрис (номер 5 по Виллис-Гарденс, Бэттерси, Лондон). Она взбежала по лестнице, уже запруженной гостями второго сорта, и попала прямо в объятия мадам Кольбер. И тут совершилось нечто поразительное.

Дело в том, что для постоянных клиентов и признанных знатоков и ценителей места на лестнице Дома Диор — это Сибирь; оказаться на лестнице не менее унизительно, чем когда метрдотель фешенебельного ресторана посадит вас за столик возле двери на кухню; лестница — место для невежд, праздно любопытствующих, всяких малозначащих людей и журналистов из мелких изданий.

Мадам Кольбер увидела миссис Харрис в её дешёвой одежде; но теперь одежда не помешала ей увидеть прежде всего храбрую женщину и свою сестру. Она подумала о простодушии и мужестве, которые помогли маленькой англичанке на пути к мечте — чисто женской мечте о, казалось бы, недостижимом предмете роскоши, о мечте женщины, ведущей тяжелую и бесцветную жизнь обладать совершенным произведением искусства. А кроме того, мадам Кольбер чувствовала, что миссис Харрис — едва ли не самая важная и достойная личность среди собравшейся на сегодняшний показ толпы щебечущих дам.

— Вот что, — решительно объявила она миссис Харрис, — никаких лестниц! Я этого не допущу. Идёмте. Я усажу вас в салоне.

Она повела миссис Харрис сквозь толпу, ведя её за руку — и ввела её в главный салон, где были заняты уже все серо-золотые кресла, кроме двух рядом, в первом ряду. Мадам Кольбер всегда оставляла одно-два места на случай, если какой-нибудь важной особе вдруг придет в голову неожиданно появиться на показе коллекции, или если один из лучших клиентов приведет кого-нибудь с собой.

Она подвела миссис Харрис к свободному месту и усадила.

— Вот, — сказала она. — Отсюда вам всё хорошо будет видно. Вы не забыли приглашение?.. Вот карандашик; когда манекенщицы будут входить в салон, девушка у входа будет по-английски объявлять номер платья и его название. Записывайте номера платьев, которые вам понравятся больше других — я подойду к вам после.

Миссис Харрис шумно уселась, с комфортом расположилась в роскошном сером с золотом кресле. Сумочку она положила на пустое кресло слева и приготовила карточку и карандаш. Затем, счастливо улыбаясь, миссис Харрис принялась разглядывать соседей.

Разумеется, она никого здесь не знала, но в главной зале салона собралась публика, являвшая собой срез сливок общества со всего света, включая нескольких представительниц английской аристократии, — леди и рыцарственных дам, французских маркиз и графинь, баронесс из Германии, принципесс из Италии, жён французских промышленных нуворишей, супруг южноамериканских миллионеров, покупательниц из Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и Далласа, звезд экрана и сцены, именитых драматургов, богатых плейбоев, дипломатов…

Кресло справа от миссис Харрис занимал свирепого вида пожилой джентльмен с белоснежной шевелюрой и усами, с такими же седыми клочковатыми бровями, которые торчали, точно перья; под его глазами лежали темные мешки, но сами глаза были пронзительно-синими и необычайно внимательными, и выглядели как-то очень молодо. Волосы были зачёсаны вперед и аккуратно подстрижены, ботинки отполированы до неправдоподобного блеска, почти светящейся белизны бельё под фраком накрахмалено так, как теперь этого делать уже не умеют; а на лацкане было приколото нечто, что миссис Харрис приняла за маленькую розочку — это ей чрезвычайно понравилось, хотя и удивило, поскольку раньше ей не приходилось видеть, чтобы джентльмен носил так цветы. Она загляделась — и пожилой джентльмен перехватил её неприлично долгий взгляд.

Худой, похожий на клюв нос нацелился на миссис Харрис, внимательные синие глаза строго уставились на неё — но голос был негромкий и усталый.

— Что-нибудь не так, мадам?

Вопрос был задан на безупречном английском языке.

_____________

(*) «collection» означает не только «коллекцию», но и «сбор» — например, сбор средств, пожертвований

Миссис Харрис трудно было смутить, но мысль о том, что она вела себя грубо здесь, все-таки заставила её почувствовать себя виноватей, и она обратила к джентльмену извиняющуюся улыбку.

— Вот ведь, уставилась на вас, как на фигуру восковую, — сказала она. — Так невежливо вышло! Уж извините. Просто увидела у вас розочку в петличке; замечательно придумано! — и она пояснила: — Понимаете, я цветы очень люблю.

— Правда? — сказал джентльмен. — Это приятно.

Как бы он ни рассердился за то, что миссис Харрис беззастенчиво его разглядывала, но объяснение её было так чистосердечно и простодушно, что его гнев мигом прошёл. Он с новым интересом посмотрел на свою соседку и, разумеется, тут же увидел, что имеет дело с самым удивительным созданием — причём таким, принадлежность которого он не мог определить сразу.

— Возможно, — добавил он, — было бы лучше, если бы это действительно была роза, а не… розетка.

Миссис Харрис не поняла его замечания, но мягкий тон незнакомца сказал ей, что её бестактность прощена, и она тут же вновь повеселела.

— Тут чудесно, ведь правда? — сказала она, поддерживая разговор.

— А, и вы чувствуете атмосферу, — пожилой джентльмен озадаченно напрягал мозг, пытаясь поймать что-то, вертящееся в голове — что-то, как будто связанное как-то с его юностью и с образованием, завершившимся двумя годами в Английском университете… Он припомнил темную, холодную и мрачную комнату с потемневшими деревянными панелями стен — свою спальню и кабинет одновременно; ещё более тёмный коридор, куда выходила дверь — и ещё, когда все это вновь встало перед ним, ему вдруг ни с того ни с сего представилось ведро, стоявшее на лестнице в холле.

Живые глазки миссис Харрис наконец осмелились встретиться с глазами пожилого джентльмена. Под его суровой и даже свирепой внешностью, под седым хохолком и сдвинутыми бровями, под невыразимо белой крахмальной манишкой она почувствовала доброе тепло. Она подумала — что делает здесь этот старик? По тому, как были сложены его руки на золотом набалдашнике трости, можно было догадаться, что он здесь один. Наверно, подбирает платье для внучки, решила миссис Харрис и, сообразно своей натуре, предпочла задать прямой вопрос. Правда, любезности ради она уменьшила возможный возраст соседа на одно поколение.

— Ищете платье для дочки, да? — полюбопытствовала она.

Старик покачал головой — его дети давно разъехались в разные стороны.

— Нет, — ответил он, — просто я иногда прихожу сюда, потому что здесь я вижу прекрасные платья и прекрасных женщин; здесь я чувствую себя моложе.

Миссис Харрис понимающе кивнула.

— Ещё бы, — подтвердила она. Затем, довольная, что нашла человека, с которым можно поделиться, она склонилась к соседу и прошептала:

— А я приехала, представляете, из Лондона, чтобы купить себе платье от Диора!

Тут пожилого джентльмена осенило отчасти озарение, отчасти знаменитая французская интуиция, отчасти дополненное наконец воспоминание. Выцветшая картинка с коридором, холлом и скрипучей лестницей — и ведром на её верхней площадке — вновь предстала перед ним; но на сей раз рядом с ведром возникла фигура крупной и неопрятно одетой женщины в драном и латаном комбинезоне, в слишком больших туфлях, с медно-рыжей шевелюрой и усыпанный веснушками кожей — нераздельную владычицу щёток, мётел, швабр, веников, тряпок и вёдер. Эта женщина вносила единственную весёлую живую нотку в мрачные университетские лабиринты.

Её бросил муж и у неё на руках остались пятеро детей; но её не оставляло хорошее настроение, бодрость и вместе с ними — несколько едкая, но зато непридуманная и живая философия, постоянно выдаваемая в обрамлении замечаний о погоде, правительстве, ценах и жизненных перипетиях. «Бери, что можешь, и не смотри дареному коню в глаза», — говорила, например, она. Её звали миссис Метли припомнил он — но он и ещё один его приятель-француз, учившийся с ним, называли её «миссис Мётлы». И как таковая, она была их другом, советчицей, источником сплетен и новостей, в первую очередь университетских.

Он вспомнил, как распознал под неряшливой, комической наружностью мужество женщины, постоянно боровшейся с трудностями и бедами, честно выполнявшей свой немудрёный долг, скрашивая тяжёлый труд лишь капелькой соли и капелькой ворчания, да язвительными замечаниями в адрес пройдох и жуликов, которые правили миром. Он словно вновь видел её — медные пряди, свисающие на глаза, сигаретка за ухом, голова кивает в такт движениям от сосредоточенной энергии. Он словно вновь слышал её голос… и тут понял, что он действительно его слышит.

Потому что рядом с ним в самом дорогом, самом аристократическом салоне мод Парижа сидело новое воплощение миссис Мётлы — какую он знал полвека назад.

Да, внешнего сходства не было — его соседка была маленькой и худой, возможно, тем более худой от тяжёлого труда… джентльмен опустил взгляд к её рукам, и они подтвердили эту догадку; но он узнал её по другим признакам: то, как она держалась, как говорила, как поблескивали хитрые глазки — а прежде всего, он узнал её мужество, независимость и бойкость.

— Платье от Диора, — повторил он. — Чудесная идея. Надеюсь, сегодня вы найдёте то, что вам понравится.

Ему не нужно было спрашивать её, откуда она могла взять средства для осуществления такой мечты. Он по опыту знал кое-что об этом особом типе англичанок, и предположил, что она получила наследство или, скажем, неожиданно выиграла большую сумму в одной из гигантских футбольных лотерей, о которых он читал в английских газетах и которые обещали несказанные богатства британским железнодорожным носильщикам, шахтёрам и приказчикам бакалейных лавок. Но узнай он, каким образом на самом деле миссис Харрис добыла эту сумму, он бы ничуть не удивился.

Теперь они понимали друг друга точно старые друзья, многое пережившие вместе.

— Никому другому я бы не сказала, — призналась миссис Харрис, обласканная этой нежданной дружбой, — но я до смерти боялась ехать сюда.

Пожилой джентльмен изумлённо посмотрел на нее.

— Вы?! Боялись?!

— Ну, — смущённо сказала миссис Харрис, — вы же знаете, эти французы…

Джентльмен вздохнул.

— Ах, да. Я их действительно знаю. Но теперь-то вам остается только выбрать платье, которое вам больше всего нравится. Говорят, весенняя коллекция этого года великолепна.

Тут по салону прошло движение. Вошла важная, богато одетая женщина в сопровождении двух продавщиц, и направилась к последнему свободному креслу подле миссис Харрис, где сейчас лежала старенькая сумочка из коричневого кожзаменителя, хранившая её богатство.

Миссис Харрис подхватила сумочку.

— Ох, дорогая, извините! — отряхнула сиденье рукой и, весело улыбаясь, пригласила:

— Ну вот, всё для вас готово.

Женщина — у неё были близко посаженные глаза и слишком маленький рот, — села, зазвенев золотыми браслетами, и тотчас миссис Харрис окружило облако аромата самых изысканных и нежных духов. Она наклонилась к новой соседке, чтобы лучше принюхаться и сказала с искренним восхищением:

— Ой, да до чего ж вы хорошо пахнете!..

Новоприбывшая дама неприязненно отодвинулась, и между её узкими глазками появилась морщинка. Она взглянула в сторону двери, словно ища кого-то.

Скоро должны были начинать. Миссис Харрис волновалась и радовалась, как девочка, и мысленно обратилась к себе:

— То-то, Ада Харрис! Кто бы поверил, что ты будешь сидеть однажды в салоне Диора, в Париже, и покупать себе платье вместе со всеми этими франтами! Но вот ты здесь, и теперь тебя ничто не остановит!..

Но соседка (она была вдовой известного спекулянта) уже нашла того, кого искала — мадам Кольбер, которая как раз появилась из гардеробных, — подозвала её жестом и громко и резко сказала по-французски:

— Как вы могли посадить рядом со мной это вульгарное создание?! Я требую немедленно удалить её. Я ожидаю друга, который здесь сядет.

Сердце мадам Кольбер упало. Она-то знала и саму эту даму, и всю её породу. Она покупала не потому, что любила красивые платья, а просто чтобы лишний раз показать себя и свое богатство… но она платила. Чтобы потянуть время, мадам Кольбер сказала:

— Простите, мадам, но я не припоминаю, чтобы я резервировала это место для вашего друга; но я сейчас проверю.

— Нечего тут смотреть! Я говорю вам, что здесь сядет мой друг. Да вы с ума сошли, раз сажаете возле меня такую особу!

Старый джентльмен, сидевший с другой стороны, начал багроветь — краснота постепенно поднималась от воротничка к ушам, на лоб… А его синие глаза заледенели и теперь были жёстче его крахмальной манишки.

Надо сказать, что на какое-то мгновение мадам Кольбер испытала искушение пойти по самому простому пути. Эта маленькая уборщица из Лондона, конечно, поймет, если ей объяснить, что произошла ошибка в распределении мест, и её кресло занято. Она увидит все почти так же хорошо и с лестницы… Мадам Кольбер посмотрела на миссис Харрис в её поношенном пальто и невообразимой шляпке. А та, не поняв ни слова в разговоре, смотрела на мадам Кольбер, улыбаясь ей ласково и радостно, сияя щечками-яблочками.

— Как все-таки мило с вашей стороны было посадить меня здесь с этими чудными людьми, — сердечно сказала она. — Я не была бы счастливее, даже будь я миллионершей!

В дверях появился озабоченный человек во фраке. Рассерженная дама воззвала к нему:

— Мсье Арман, прошу вас, подойдите! Видите, мадам Кольбер имела наглость посадить рядом со мной эту ужасную женщину. Я что же, должна терпеть?!

Смущённый яростью атаки, мсье Арман перевёл взгляд с миссис Харрис на мадам Кольбер и, подавая последней незаметный сигнал условным жестом «выгнать», сказал:

— Ну, что же вы? Вы ведь слышали. Выведите её тотчас.

Лицо пожилого джентльмена из красного сделалось совсем багровым, он было привстал и открыл рот — но мадам Кольбер опередила его.

Немало мыслей и страхов успело промелькнуть в её голове: её работа, престиж фирмы, возможная потеря богатой клиентки, последствия объяснения с начальством… Но она помнила, что хотя мсье Арман и занимает более высокий пост, но на этом этаже главная все же она. А кроме того, в этот миг, когда миссис Харрис, не зная того, подверглась грубому нападению, мадам Кольбер сильнее прежнего ощутила родство со странной гостьей с другой стороны Ла-Манша. Что бы ни случилось, она не могла и не желала выгнать миссис Харрис. Это было бы то же самое, что ударить ребенка. И мадам Кольбер, упрямо подняв подбородок, сказала:

— Мадам имеет полное право сидеть здесь. Она прибыла из Лондона специально, чтобы приобрести платье. Если вы хотите удалить её — вам придется сделать это самому, потому что я этого не сделаю!

Миссис Харрис догадалась, что предметом разговора является именно она, и узнала название родного города. Однако она не поняла, о чем говорят, и решила, что мадам Кольбер рассказала джентльмену во фраке историю её приезда за платьем. Поэтому она подарил ему свою самую очаровательную улыбку и вдобавок весело и многозначительно подмигнула.

Между тем пожилой сосед миссис Харрис сел и восстановил нормальный цвет лица. Он смотрел на мадам Кольбер, и в его глазах горела какая-то сердитая радость. Пожилой джентльмен даже забыл на миг о миссис Харрис, ибо открыл для себя нечто новое — француженку, обладавшую самоотверженным мужеством и чувством собственного достоинства, целостной натурой и дорожащую честью…

Мсье Арман же заколебался — и проиграл. Твердость мадам Кольбер и подмигивание миссис Харрис решили дело. Он знал, что некоторые из лучших клиентов Дома Диор порой выглядели и вели себя, мягко говоря, эксцентрично. И мадам Кольбер, видимо, знала, что делала. Вскинув руки в жесте поражения, он покинул поле боя.

— Вы ещё пожалеете, — прошипела жена спекулянта. — Я думаю, мадам Кольбер, что ваша выходка будет вам стоить места! — встала и удалилась.

— А вот я так не думаю!

Теперь в разговор вступил пожилой джентльмен с кустистыми бровями, выдающимся воинственным носом и розеткой Почётного Легиона в петлице. Он встал, выпрямился и несколько драматически объявил:

— Я горжусь, что стал свидетелем случая, убеждающего: дух истинной демократии не угас ещё во Франции, достоинство находят ещё защитников. Обещаю — в случае возникновения каких-либо проблем у вас я лично поговорю с патроном.

Мадам Кольбер взглянула на него.

— Мсье очень любезен, — сказала она. Она была озадачена, взволнована и даже напугана, потому что успела заглянуть в свое будущее: Жюль, опять обойдённый по службе, окончательно сломлен, а она уволена и, без сомнения, занесена в чёрный список стараниями этой злобной особы.

Девушка у дверей объявила:

— Номер один, «Ноктюрн», — и вошла манекенщица в бежевом костюме с широкими лацканами и расклёшенной юбкой.

У миссис Харрис вырвался негромкий восторженный вскрик:

— Ой, началось!..

Что бы ни переживала сейчас мадам Кольбер, она ощутила неожиданно прилив теплого чувства — почти любви — к маленькой уборщице; нагнувшись, она слегка пожала руку миссис Харрис.

— Теперь смотрите внимательнее, — сказала она, — чтобы узнать ваше платье.

В следующие полчаса перед взором миссис Харрис поочередно представали десять манекенщиц, демонстрировавшие сто двадцать образцов высочайшего искусства модельеров, какие только можно найти в самом упадочном из цивилизованных городов мира. Шёлк и атлас, кружева и шерсть, джерси и хлопок, парча и бархат, твил и саржа, сукно и поплин, газ и твид, вуалевый тюль, органза и муслин окутывали их; здесь были платья длинные и короткие, костюмы, пелерины, плащи, платья коктейль, вечерние, для театра и для приема, для вечеринок и деловых встреч; они были украшены мехами и бисером, крупными бусами и блестками; цвета были необычайно яркими и сочетались в смелых комбинациях; рукава — длинные, короткие, средние, вовсе никакие; вырезы, вытачки, разрезы, сборки… Линия воротника варьировалась от тугого «ошейника» до глубокого декольте; длина подола подчинялась лишь безудержной фантазии модельера; талия могла быть высокой или низкой, а грудь то подчеркивалась, а то маскировалась, словно её тут не было вовсе. Но всё же основной темой коллекции была высокая талия и спрятанные бедра. Просматривался намек на выход в будущем на арену широких и свободных платьев трапециевидного кроя. Боа, палантины и накидки были отделаны мехом или целиком из него состояли: тут было все, от персидского каракуля, норки и нутрии до русских куниц и соболей…

Однако скоро миссис Харрис начала привыкать к этому поразительному зрелищу демонстрации богатства и мастерства и даже начала узнавать манекенщиц, выходивших и поворачивавшихся перед публикой.

Была, например, девушка, которая не шла, а изящно кралась, точно кошечка, выпятив при этом животик на добрых шесть дюймов, и малышка с зовущими глазами и томным ротиком; была манекенщица, которая, казалось, имеет самый обыкновенный вид — пока вы не замечали её уверенное спокойствие, придававшее ей необыкновенную элегантность; и была девушка, пухленькая ровно настолько, чтобы полные клиентки поняли идею предназначенных для них моделей. Была девица со вздёрнутым носиком и великолепным пренебрежением в уголках губ, и её противоположность — рыжая кокетка с намеком на распущенность; казалось, она заигрывает со всеми собравшимися в салоне.

И, конечно, была первая и единственная, Наташа, звезда салона. Здесь было принято аплодировать особенно удачным моделям платьев, и шершавые от щёток и мётел руки миссис Харрис первыми начинали приветствовать каждое появление Наташи — ибо раз от раза она выглядела все прекраснее. А один раз, когда Наташа в очередной раз вышла в салон, миссис Харрис приметила высокого, бледного молодого блондина с приметным шрамом на лице. Он стоял за дверями, жадно глядя на Наташу — и миссис Харрис сказала себе — «Э, да он же её любит, а!..»

Миссис Харрис и сама влюбилась — в Наташу, в мадам Кольбер, но всего больше — в свою жизнь, какой она вдруг стала. Её карточка уже покрылась неразборчиво нацарапанными карандашом номерами моделей и беспорядочными пометками — которые она и сама никогда не сумела бы расшифровать. Да как же выбрать?..

И тут Наташа выплыла в салон в вечернем платье № 89 — «Искушение». Миссис Харрис лишь мельком успела заметить восхищенное лицо молодого человека у дверей, прежде чем он повернулся и вышел, словно приходил именно за этим — и тут же забыла обо всем. Она была оглушена, поражена, потрясена, зачарована непередаваемой красотой этого чуда. Это было ОНО! Да, после «Искушения» появлялись и другие удивительные творения Дома Диор — все вечерние платья; наконец, показали свадебное платье, традиционно завершающеё демонстрацию коллекции… но миссис Харрис их не видела. Она выбрала. Её сердце колотилось от лихорадочного возбуждения. Желание огнем горело в её крови.

«Искушение» было длинным, до пола, платьем черного бархата, от пояса до верха расшитое изумительно красивым узором из черных гагатовых бус, придававшим платью одновременно и вес и полёт. Верх платья был облаком пены из кремового, нежно-розового шифона, тюля и кружева; и из пены этой поднимались, точно ещё одно украшение слоновой кости, точёные плечи и шея, и головка с мечтательными черными глазами в обрамлении темных кудрей.

Нечасто получало платье столь подходящее имя. Та, на ком оно было надето, походила на Венеру, встающую из жемчужной пены морской — и в то же время вызывала в памяти соблазнительный образ женщины, понимающейся утром из волнующе сбитой постели. Да, никогда ещё женщина не была помещена в столь обольстительную оправу.

Салон взорвался рукоплесканиями. Миссис Харрис хлопала так громко, что казалось, она стучит по полу палкой от щетки.

Восклицания и бормотание — «Ля-ля!..» и «Вуайе, се формидабль!» прокатились среди мужской части аудитории; пожилой джентльмен восторженно стучал тростью по ковру и сиял от невыразимого удовольствия. Платье покрывало Наташу самым скромным образом, однако при этом оно было исключительно нескромным и обольстительным.

Миссис Харрис не понимала странности своего выбора: ведь она была женщиной, — когда-то она была молода и любима. У неё был муж, которому она хотела быть всем, и в этом смысле жизнь вовсе не прошла мимо неё. Он был застенчивым, неловким, косноязычным — но и ей приходилось слышать запинающиеся признания в любви и ласковые слова… Почему-то в этот миг она вспомнила фото на своем столике у кровати, где она была снята в казавшемся ей когда-то таким великолепным платье из муслина. Только теперь она видела себя на этом фото в «Искушении».

Свадебное платье было показано довольно бегло; жужжащая толпа вылилась из салонов на парадную лестницу, где уже выстроились, чем-то напоминая сидящих в ряд воронов, одетые в черное продавщицы с маленькими книжками под мышкой, готовые налететь на покупателей.

Миссис Харрис, чьи глазки теперь блестели, точно два аквамарина, отыскала мадам Кольбер.

— Номер восемьдесят девять — «Искушение», вот! — закричала она и добавила — Господи… только б оно стоило не больше того, что у меня есть!

Мадам Кольбер слабо, грустно улыбнулась. Она могла бы и сама догадаться. «Искушение» было поэмой в ткани, воспевавшей свежесть и красоту девушки, пробуждающейся к осознанию таинственной власти своего пола. Именно поэтому «Искушение» неизменно требовали увядающие женщины «средних лет», уже услышавшие вдали шаги старости.

— Пойдемте, — пригласила она, — пройдем в примерочную, и вам принесут это платье.

Она провела миссис Харрис сквозь серые двери в другую часть дома, по бескрайним лугам из серых ковров — и привела словно в другой мир, полный возбужденного оживления.

Они стояли в кабинке, отделённой занавеской от коридора, казавшегося частью гигантского лабиринта таких же коридоров с кабинками вдоль них. В каждой кашне находилось по женщине — точно пчелиные матки в своих сотах-ячейках, а по коридорам носились рабочие пчелы с мёдом и пыльцой — с кружевами, пенными платьями цветов сливы и малины, тамаринда и персика, горечавки и первоцвета, дамасской розы и орхидеи, чтобы доставить их заказчику для более детального осмотра и примерки. Да, это был тайный женский мир, где обменивались свежими скандалами и сплетнями; поле битвы с возрастом, где оружием было искусство модельера и портного, и где в один вечер тратились целые состояния.

Здесь, в окружении продавщиц, портних, шовников, закройщиков, подгонщиц и модельеров, суетившихся со своими ножницами и метрами, примёточными иглами и катушками ниток, с полными ртами булавок, — здесь богатые француженки и богатые американки, богатые немки и сверхбогатые латиноамериканки, знатные англичанки и махарани из Индии — и даже, как говорили, парочка жен каких-то русских комиссаров, — проводили вечера… и тратили денежки своих мужей.

И здесь, среди всей этой сумятицы, в самой середине этого гудящего, волнующего и приводящего в экстаз любую женщину улья, — стояла простая лондонская уборщица, одетая в «Искушение». Как ни удивительно, но платье было ей как раз впору. А впрочем, и не удивительно совсем — ведь миссис Харрис благодаря тому, что много работала и не очень много ела, была очень худенькой.

Её окружало облако кружевной пены — розовой, как морская раковина, и чуть желтоватой, и жемчужно-белой, — ее, Аду Харрис из Бэттерси… Увы, платье не сделало чуда (кроме того чуда, которое пело сейчас в душе миссис Харрис): над декольте роскошного платья поднималась тощая жилистая шея и седеющая голова; увядшая кожа, яркие голубые глазки-пуговки и щёчки-яблочки резко контрастировали с классическим, загадочным мерцанием расшитых гагатовыми бусами бархатных вставок. Зрелище было довольно гротескное… но не совсем все-таки. Красота платья и счастливое сияние той, на кого оно было надето, придавали этому диковинному зрелищу своеобразное достоинство. Ибо миссис Харрис обрела свой рай. Она достигла желанного блаженства. Все тяготы, все жертвы и самоограничения, недоедание и экономия, которые ей пришлось перенести, ничего теперь не значили. Да, покупка платья в Париже — это величайшее и чудеснейшее событие, какое только может случиться в жизни женщины!

Мадам Кольбер просматривала список.

— А, oui, — пробормотала она, — вот: оно стоит пятьсот тысяч франков.

Щёчки-яблочки миссис Харрис побелели. Да таких денег во всём свете нет!

— Или, — продолжала мадам Кольбер, — пятьсот фунтов стерлингов, или одна тысяча четыреста американских долларов; а с нашей скидкой…

Восторженный крик миссис Харрис перебил ее.

— Слава богу! Как раз столько у меня есть! Значит, я куплю его! Так я заплачу?.. — и, неуклюже забравшись под юбку, под бархат и гагаты, под каркас платья и всё прочее, она выудила свою сумочку.

— Разумеется — если желаете. Но я не хотела бы иметь дело с таким количеством наличных денег. Я попрошу мсье Фовеля спуститься сюда, — ответила мадам Кольбер, снимая телефонную трубку.

Через несколько минут в кабинке появился молодой, светловолосый мсье Андре Фовель; наблюдательные глазки миссис Харрис, конечно, сразу узнали того самого красивого молодого человека, который с таким обожанием глядел на Наташу

Что же до мсье Фовеля — он смотрел на украшенную «Искушением» миссис Харрис с почти нескрываемым ужасом — ибо это более чем земное создание оскверняло платье, в котором была его богиня! Все равно как если бы девица с Пляс Пигаль или Рю Бланш завернулась бы во флаг Франции!

А невозможное существо улыбнулось ему, демонстрируя не слишком хорошие зубы (к тому же не все были на месте); щёки существа сморщились, напоминая мороженые яблоки, и оно произнесло:

— Вот они, голубчик — четырнадцать сотен, и представьте, это как раз всё, что у меня есть, до монеточки! Ей-Богу! — и вручило мсье Фовелю пухлую кипу долларов. Мадам Кольбер поймала выражение на лице молодого бухгалтера. Она могла бы сказать ему, что, собственно, им сотню раз на неделе приходилось проходить через подобное испытание — когда безвкусно одетые старухи уносили прекрасные платья, сотворенные для прекрасных женщин. Она мягко коснулась руки мсье Фовеля и в нескольких фразах по-французски обрисовала ситуацию. Увы, эта история не сумела смягчить мсье Фовеля, на глазах которого покровы, только что касавшиеся тела божественной Наташи, подвергались столь беззастенчивому осмеянию и издевательству.

— И перешивать ничего не надо! — радовалась миссис Харрис. — Я его беру как есть. Заверните!

Мадам Кольбер улыбнулась.

— Но, дорогая, вы же понимаете — мы не можем продать вам это платье. Ведь это модель, и летние показы продлятся ещё месяц. Мы, разумеется, изготовим для вас другое — точную копию…

Тревога ледяной рукой сжала сердце миссис Харрис, когда до неё дошли слова мадам Кольбер.

— Господи… Изготовите для меня… — повторила она и, вдруг словно постарев на глазах, глухо спросила: — Сколько… сколько это займет?

Теперь встревожилась мадам Кольбер.

— Обычно это занимает от десяти дней до двух недель, но для вас, в виде исключения, мы сделаем это за неделю…

Последовавшая затем долгая пауза завершилась вырвавшимся из глубин души миссис Харрис стоном:

— Вы понимаете, что вы сказали?! Я же не могу остаться в Париже! Моих денег хватит только на обратную дорогу! Значит, у меня не будет платья!..

Она увидела себя дома, в Бэттерси, в мрачной и пустой квартире, без платья. Только с бесполезной кучей денег. Зачем ей они, эти деньги? Ей нужно было «Искушение», она хотела его, она рвалась к нему душой и телом — хотя и понимала, что никогда и никуда в этом платье не выйдет.

«Ужасная, отвратительная женщина, — думал между тем мсье Андре Фовель. — Так тебе и надо — и я с удовольствием верну твои вульгарные деньги».

И тут, ко всеобщему потрясению, две слезинки появились в уголках глаз миссис Харрис, а вслед за ними по покрытым красной сеточкой щекам скатились и другие. Миссис Харрис в дивном бальном платье стояла между сотрудников Дома Диор, одинокая, никому не нужная, несчастная.

А мсье Фовель — бухгалтер, которому по должности положено иметь бумажную душу и каменное сердце, вдруг почувствовал, что тронут — так, как никогда в жизни; и в порыве интуиции, которой так славятся французы, осознал, что это любовь к Наташе, чье дивное, божественное тело освятило платье, помогла ему почувствовать глубину трагедии незнакомки. Почти достичь осуществления мечты — и потерпеть крушение!

И потому следующие свои слова он посвятил той, которая никогда не узнает, как сильно он любил её — да что там, она не узнает даже, что он вообще любил ее… Так вот, мсье Фовель коротко поклонился, представился миссис Харрис и сказал:

— Если мадам позволит… разрешите пригласить вас в мой дом и быть моей гостьей, пока платье не будет готово. У меня не очень просторно, но моя сестра как раз уехала в Лилль, и места хватит…

Он был немедленно вознагражден выражением, появившимся на лице маленькой англичанки и её восклицанием:

— Господи вас благослови! Взаправду?!

А мадам Кольбер сделала странный жест — точно смахнула что-то с уголка глаза — и сказала:

— О Андре! Вы ангел!

Но тут же миссис Харрис воскликнула:

— Боже мой — а моя работа?!

— Неужели у вас нету подруги, — подсказала мадам Кольбер, — которая могла бы подменить вас, пока вы не вернетесь?

— Конечно, есть, — ответила тут же миссис Харрис, — но ведь целая неделя…

— Если она настоящая подруга — она поможет, — возразила мадам Кольбер. — Мы пошлем ей телеграмму от вас.

Миссис Баттерфилд поможет — особенно, когда обо всем узнает. В этом миссис Харрис была уверена. Правда, совесть тут же напомнила ей о мисс Памеле Пенроуз и её важном продюсере. Но «Искушение»!..

— Я согласна! — воскликнула она. — Я получу Его!..

И — к величайшему её удовольствию, радости и возбуждению — рой закройщиц, подгонщиц, гладильщиц окружил её с гибкими метрами, выкройками, булавками, примерочными нитками, ножницами и прочими волнующими принадлежностями, необходимыми в изготовлении самого дорогого в мире платья.

Вечером, когда, наконец, миссис Харрис была обмерена и куски муслиновой выкройки смётаны по фигуре, во всех уголках гигантского заведения знали историю лондонской уборщицы, скопившей деньги из своих заработков и приехавшей в Париж купить себе платье от Диора. Миссис Харрис становилась знаменитостью. Служащие Дома Диор, от самых младших до самых старших, находили предлог пройти или пробежать мимо примерочной кабинки, где находилась удивительная англичанка.

А позже, когда миссис Харрис в последний раз одела платье-модель, сама Наташа в прелестном платье-коктейль — она готовилась к вечернему выходу в свет — зашла туда и не увидела ничего ни необычного, ни гротескного в фигуре уборщицы в удивительном платье, потому что она уже знала историю миссис Харрис и, конечно, была ею тронута. Она поняла миссис Харрис.

— Я рада, что вы выбрали именно это платье, — просто сказала она.

— А мне ведь ещё к этому мистеру Фовелю ехать, — вспомнила миссис Харрис. — Он мне адрес-то дал, а вот как ехать, я не знаю.

И первый, кто вызвался ей помочь, была — вы не поверите! — Наташа.

— У меня машина. Маленькая, правда. Я вас подвезу — давайте адрес.

Миссис Харрис отдала ей карточку: «№ 18, Рю Денекин». Наташа сморщила прелестный лобик:

— Мсье Андре Фовель, — повторила она. — Кажется, я уже где-то слышала это имя…

Мадам Кольбер терпеливо улыбнулась.

— Это всего лишь наш главный бухгалтер, шери(*), — объяснила она. — Он ещё выдает вам зарплату…

— Тьен!(*) — засмеялась Наташа. — Да, за это человека и полюбить можно!.. Итак, мадам Харрис, когда вы освободитесь, я вас к нему отвезу.

________

(*) Вуайе, се формидабль! — Взгляните, это же поразительно! (фр.)

ШерИ — Дорогая (фр.)

Тьен — Скажите-ка, послушайте, вот как (фр.)

9

Вот так в седьмом часу вечера миссис Харрис оказалась в маленькой спортивной «симке» Наташи, сражавшейся с потоками машин на площади Этуаль, и затем по широкой ленте Авеню де Ваграм катившей к дому мсье Фовеля. Телеграмма в Лондон с просьбой присмотреть за клиентами миссис Харрис на время её работы уже была отправлена. Она была рассчитана на то, чтобы потрясти миссис Баттерфилд до глубины души. Телеграмма из Парижа!.. Впрочем, на самом деле миссис Харрис мало об этом думала: она исследовала Рай.

Номер восемнадцать по Рю Денекин оказался маленьким двухэтажным домиком с мансардой, построенным в прошлом веке. Когда Наташа и миссис Харрис позвонили, мсье Фовель крикнул из глубины дома — «Антре, антре! Входите!». Он-то думал, что англичанка приехала одна. А женщины вошли в незапертую дверь и оказались в доме, который пребывал в состоянии первозданного хаоса. Впрочем, такое состояние было вполне естественно: чего ждать, если сестра холостяка, уезжая, оставляет точные инструкции приходящей уборщице — а та, естественно, выбирает именно этот момент, чтобы заболеть.

Толстый слой пыли, нетронутый целую неделю; всюду разбросаны книги и одежда. Не требовалось особого воображения, чтобы представить гору немытой посуды в мойке, грязные кастрюли и сковородки на плите, неубранные постели и устрашающую ванну. Никогда ещё ни один мужчина не приходил в такое смятение при виде гостей. Его честный шрам контрастно белел на пунцовом от смущения лице (а надо сказать, что вообще-то шрам не только не портил его, но даже служил к его украшению).

Заикаясь и суетясь, мсье Фовель бормотал:

— О, нет… — нет… — мадемуазель Наташа… — чтобы именно вы… — именно вы… — но я не могу позволить вам войти… — и я, который отдал бы всё, чтобы вы оказали мне эту честь… — то есть я хочу сказать, я жил один целую неделю… — мне так стыдно…

Миссис Харрис, разумеется, не усмотрела ничего необычного в состоянии дома. Все как дома, в Англии, где решительно все квартиры, в которых она работала, выглядели именно так.

— Ну полно, полно, голубчик, — бодро сказала она. — О чем шум-то? Я сейчас всё приберу, оглянуться не успеете. Покажите только, где тут у вас щётки, дайте ведро, тряпку…

А Наташа — Наташа сквозь грязь и беспорядок видела дом крепких буржуа. Прочная и удобная мебель: плюшевая софа, шкаф со множеством безделушек, большие, в рамках, фотопортреты деда и матери мсье Фовеля в жестких костюмах начала века, клавесин в одном углу, кадка с фикусом в другом; кружева на подушечках, мягкие шторы из шенили и мягкие, даже слишком мягкие стулья. Это был комфорт без роскоши и изящества — и сердце Наташи рванулось к нему. Это был дом, в каком ей не приходилось бывать с тех пор, как она покинула свой собственный дом в Лионе.

— О, пожалуйста, — закричала она, — прошу вас, могу я остаться и помочь вам? Вы позволите мне, мсье?

Мсье Фовель зашёлся в извинениях.

— Но мадемуазель… — чтобы именно вы… и в этом свинарнике… я умру от стыда… — чтобы вы портили свои ручки… я не могу этого позволить…

— Фу ты! Да полно вам, голубчик! — перебила миссис Харрис. — Вот уж точно, не только у нас мужчины ничего не понимают. Вы что, не видите, что девочка ХОЧЕТ помочь? Так что не путайтесь под ногами и дайте нам прибраться.

«Надо же, — размышляла миссис Харрис, пока они с Наташей надевали косынки и фартуки и разбирали тряпки и щётки, — французы такие же, как и обычные люди, простые и добрые. Разве что немножко грязнее. И кто бы мог подумать после всего, что приходится о них слышать?»

На этот вечер у Наташи была назначена встреча с графом (коктейль), встреча с герцогом (ужин), и встреча с влиятельным политиком (чашечка кофе поздно вечером). И надо сказать, что с самого приезда в Париж она не испытывала такого удовольствия, как когда она махнула на графа рукой и принялась, с помощью опытной профессионалки, гонять пыль по дому номер восемнадцать на Рю Денекин так, как ей (пыли) не приходилось здесь ещё летать ни разу.

Казалось, порядок был наведён почти мгновенно. Каминные полки и мебель сияли, фикус полит, постели застелены хрустящим свежим бельём, тёмная полоса на стенках ванны исчезла, а сковородки, кастрюли, стаканы, ножи и вилки перемыты и перетерты.

«Как же хорошо снова оказаться в доме, и быть женщиной, а не глупой куклой», — сказала себе Наташа, воюя с пылью и фестонами паутины в углах и выгребая из-под ковров всю ту жуть, какую мсье Фовель вполне по-мужски заметал под них.

Наташа задумалась о том, что мужские особи вида Homo Sapiens, видимо, всё-таки безнадежны — и вдруг почувствовала, что жалеет мсье Фовеля. «Наверно, у него хорошая сестра, — подумала она. — Бедняжка, он был так смущён…». Неожиданно для себя она представила, как прижимает к своей груди белокурую голову смущённого до пунцовости мсье Фовеля и приговаривает: «Ну, ну, маленький — не надо так расстраиваться. Теперь я здесь, и все будет в порядке». А он такой красный, и этот белый шрам (конечно, заработанный самым честным и благородным образом)…

И это — о незнакомом, в сущности, человеке, которого она раньше лишь видела мельком, который был для неё лишь малозначительным предметом обстановки Дома Диор! Она, поражаясь самой себе, некоторое время стояла неподвижно, опираясь на щётку — воплощение идеальной домохозяйки. Такой и застал её вернувшийся мсье Фовель, и был очарован ещё более, если только это возможно.

Обе женщины были так заняты, что не заметили, как ушел хозяин дома. Теперь же он появился, скрытый за горой свёртков и пакетов.

— Я подумал, — объяснил он, — что после такой работы вы проголодаетесь…

Затем, едва смея глядеть на растрепанную, перепачканную в пыли, но абсолютно счастливую Натащу, он, запинаясь, спросил:

— Вы хотите… могли бы вы… смею ли я надеяться, что вы поужинаете с нами?..

Граф и его коктейль уже канули в тартарары. Бум, бам! — грянул дуплет: за графом последовали и герцог, и политикан. Просто и естественно, забыв о своей «звездной» роли, Наташа… то есть мадемуазель Птипьер из Лиона — обняла шею мсье Фовеля и чмокнула его в щёку.

— Но вы ангел, Андре, что подумали об этом! Я бы съела быка! Но сначала я позволю себе воспользоваться вашей чудесной старинной глубокой ванной — а потом мы будем есть, есть и есть!

Мсье Фовель мог думать лишь о том, что никогда в жизни он не был так счастлив. Какой невероятный поворот приняла его жизнь с тех пор… ну да, с тех самых пор, как эта удивительная маленькая англичанка приехала в Дом Диор за платьем!

…Миссис Харрис как-то не доводилось прежде пробовать ни чёрную икру, ни патэ де фуа-гра, только что прямо из Страсбурга; однако она сразу к ним приспособилась, не оставив, впрочем, вниманием ни свежайшего омара из Па-де-Кале, ни заливных угрей из Лотарингии. А ещё они ели нормандские колбаски, холодного жареного цыпленка по-брестски, и нантскую жареную утку с хрустящей корочкой. К омару и закускам было «Шассань Монтраше», к икре — шампанское, к дичи — «Возни Романе», а к шоколадному торту — «Икем».

Миссис Харрис ела за всю прошлую неделю, за эту, а заодно и за следующую. Ей никогда не приходилось так ужинать — а может быть, и не придётся больше. Её глаза блестели от удовольствия, когда она сообщила:

— Господь меня прости, но если я чего и люблю, так это как следует поесть.

— А знаете, ночи в Париже удивительно хороши, — заметил как бы между прочим мсье Фовель, глядя на лицо Наташи (которое сейчас напоминало мордочку сытой кошечки), — может быть, после ужина мы покажем наш город…

— Уфф, — отвечала миссис Харрис, набитая деликатесами по самые жиденькие брови, — Езжайте уж вдвоем. А у меня и так был такой день, что теперь и помереть не жалко. Так что я останусь дома — вымою посуду, заберусь в постель и постараюсь не проснуться у себя на Бэттерси…

Но тут молодые люди вдруг ощутили смущение и неловкость, а миссис Харрис в своем состоянии блаженной сытости не заметила этого. Согласись она на прогулку, думал мсье Фовель, все было бы иначе, и вечер бьющего через край наслаждения (и, главное, Наташа!) не покинули бы дом. Но, конечно, без этой удивительной женщины самая мысль — показать достопримечательности ночного Парижа звезде Дома Диор — казалась более чем нелепой. А для Наташи ночной Париж был прокуренными кафе, дорогими ночными клубами вроде «Диназар» или «Шахерезады»; и то, и другое надоело ей до чёртиков. Она много отдала бы за возможность просто постоять под звёздным небом но Большой Террасе Сакр-Кёр, Собора Сердце Иисусова, и смотреть, как отражаются звезды в созвездиях парижских улиц… особенно, если рядом с ней стоял бы мсье Фовель…

Но коль скоро миссис Харрис намеревалась лечь спать, у неё больше не было предлога оставаться в этом доме. И так она посмела слишком глубоко вторгнуться в личную жизнь мсье Фовеля. Она беззастенчиво ворвалась сюда, обошла весь дом со щёткой и шваброй, видела помойку в кухонной раковине, позволила себе почти немыслимую вольность, вымыв ванну мсье Фовеля, и ещё худшую — выкупавшись в ней сама.

Подумав об этом, Наташа совершенно смутилась, покраснела и пробормотала:

— О, нет, нет, нет. Я не могу — это невозможно. Боюсь, у меня назначена встреча. Я должна идти…

Мсье Фовель стоически принял удар, потому что был готов к нему. «Да, да, — думал он, — лети, прелестный мотылек, возвращайся в свою жизнь. Тебя, конечно, ждёт какой-нибудь граф, маркиз, герцог или даже принц… Но мне нельзя жаловаться — у меня был по крайней мере один вечер счастья…» Вслух же он сказал:

— Да-да, разумеется. Мадемуазель и так была слишком добра.

Он поклонился, они обменялись рукопожатием (вернее, коснулись пальцев друг друга); их взгляды встретились и на миг задержались… Миссис Харрис поймала этот миг, и сказала себе — «Ого! Вот оно как! Мне надо было согласиться пойти с ними…»

Но было поздно. К тому же миссис Харрис и впрямь наелась так, что едва могла встать.

— Ну, спокойной ночи, мои дорогие, — громко (и не без намёка) объявила она и затопала наверх по лестнице в надежде, что с глазу на глаз молодые люди сумеют договориться и все-таки пойдут гулять. Но уже через минуту она услышала, как открылась и закрылась дверь, а затем чихнула и завелась Наташина «симка».

Так закончился первый день Ады Харрис в чужой стране, среди иностранцев.

На следующеё утро, когда мсье Фовель предложил вечером показать ей Париж, она, разумеется, не теряя ни минуты заявила, что ей было бы приятно, если бы мсье Фовель позвал и Наташу. Мсье Фовель, покраснев, возразил, что осмотр городских достопримечательностей вряд ли будет интересен такой важной особе, как Наташа.

— Вот ещё, — фыркнула миссис Харрис. — С чего это вы взяли, что она чем-то отличается от любой нормальной девушки, когда речь идет о красивом мужчине? Она бы и вчера с вами пошла, если б вам хватило соображения её попросить. Ладно, скажете, что это я её прошу поехать с нами.

Он встретил Наташу на парадной лестнице Дома Диор, с которой стекал серый водопад ковра; они некоторое время неловко молчали, затем мсье Фовель сумел выдавить:

— Сегодня вечером я показываю миссис Харрис Париж… Она очень просила вас поехать с нами.

— О, — потупясь, ответила Наташа, — мадам Харрис просила? Она хочет меня видеть? Только она?

Мсье Фовель сумел только кивнуть. Как мог он здесь, среди строгих, холодных ковров Дома Кристиана Диора закричать — «Нет, о нет — это я хочу этого, я мечтаю об этом, я жажду этого всей душой, потому что я готов целовать даже ковер, по которому вы ступали!» Наконец, Наташа сказала:

— Если она так хочет, я приеду. Она просто замечательный человек.

— Значит, в восемь.

— Я приеду.

И они пошли каждый своей дорогой — он вверх, она вниз.

Ночь была волшебной и прошла замечательно. Она началась для троих наших друзей с прогулки по Сене на маленьком пароходике — до прибрежного ресторанчика в пригороде. С замечательным тактом мсье Фовель отказался от мысли посещать места, где миссис Харрис могла бы почувствовать себя неловко — дорогих, шикарных заведений; но он и не знал, как была счастлива в этом, более скромном заведении Наташа.

Это был маленький семейный ресторанчик. Железные столы были покрыты клетчатыми скатертями, а хлеб был чудесно свежий, с хрустящей корочкой. Миссис Харрис очень понравились простые люди за соседними столиками, дрожащеё стекло Сены, по которому катались компании на лодках и катерах, звуки аккордеона, доносившиеся с реки, и она жадно, с наслаждением вбирала все это.

— Надо же, — заметила она, — тут совсем как дома. Знаете, иногда, когда жарко, мы с моей подругой, миссис Баттерфилд, тоже едем кататься по реке и останавливаемся в каком-нибудь заведении при пивоварне пропустить кружечку.

А вот от улиток миссис Харрис отказалась наотрез. Она не без любопытства рассмотрела их, исходящих ароматным паром в своих раковинах; ей хотелось попробовать, но желудок заявил решительное «нет».

— Нет, не могу, — призналась она наконец. — Не после того, как я видела, как они ползают…

С этого вечера такие прогулки втроём стали, по негласному соглашению, ежедневными. Днем они были на работе, и миссис Харрис исследовала город в одиночку (не считая примерок в Доме Диор); но каждый вечер начинался с прибытия Наташи в её «симке» — и они ехали гулять.

Так вот миссис Харрис и увидела Париж в сумерках со второй площадки Эйфелевой башни, при лунном свете — с Сакр-Кёр, и на рассвете, когда оживает Центральный рынок; а посетив то или иное место чудесного города, они завтракали на рынке яичницей и чесночными колбасками в окружении рабочих, грузчиков и водителей грузовиков.

Однажды, подстрекаемые чертёнком, проснувшимся вдруг в Наташе, они завели миссис Харрис на «Ревю де Ню» — в кабаре на Рю-Бланш; однако та не была ни шокирована, ни поражена. В кабаре царила странно домашняя атмосфера; здесь сидели вместе бабушки, отцы, матери и молодежь, приехавшие из-за города отпраздновать что-нибудь. Они привозили с собой корзинки для пикника, спрашивали вина и развлекались.

Миссис Харрис чувствовала себя как дома. Выступление голых девиц она нисколько не сочла аморальным: для неё «аморальным» было только сделать кому-нибудь пакость. Поэтому она только посмотрела на довольно мясистеньких наяд и заметила:

— Ишь ты — а ведь кому-то из них не мешало бы маленько похудеть, а?

А немного позже, когда появилась артистка, облачённая лишь в «каш-секс», состоящий из серебряного фигового листика, исполнившая весьма энергичный танец, миссис Харрис пробормотала:

— Гос-споди… не понимаю, как она это делает?

— Делает что? — несколько рассеянно спросил мсье Фовель, чьё внимание целиком было отдано Наташе.

— А вот ухитряется не уронить эту штуку, когда так прыгает.

Мсье Фовель покраснел до ушей, а Наташа звонко расхохоталась — но от объяснений, однако, воздержалась.

_________

(*) патэ де фуа гра — паштет из гусиной печени с трюфелями

Шато д’Икем — дорогое классифицированное (категория АОС) бордосское вино, в зависимости от года урожая может стоить до нескольких сот долларов. Особенность вин Бордо, однако (в отличие от, к примеру, бургундских), в том, что даже в менее удачные годы там получают вино высокого качества благодаря смешиванию винограда (сорта Мерло, Мальбек и Каберне Совиньон) в зависимости от удачности урожая каждого сорта.

Возни Романэ — дорогое классифицированное бургундское вино категории АОС, в приготовлении участвует виноград сортов Пино Нуар с небольшой добавкой Гамэ Нуар. В «хорошие» годы становится коллекционным — тогда цена его резко возрастает.

Шассань Монтраше — одно из лучших бургундских белых вин, имеет слегка зеленоватый золотистый цвет, нежный фруктовый вкус с легкими оттенками амбры, белых цветов, папоротника и ореха, и относительно высокую (до 12 % об.) крепость.

Шабли — одно из лучших белых вин Франции, изготовляется из винограда Шардоннэ, содержит сравнительно много сахара, в случае производства лучших сортов (как, например, Шабли Гран-Крю) выдерживается 10 лет и приобретает особый бархатистый, с долгим и богатым послевкусием, букет. Шабли Гран-Крю входит в первую десятку лучших вин мира. Впрочем, и гораздо более дешёвые сорта шабли (Шабли де Пик, Шабли де Паскаль Бушар) считаются весьма благородными.

Вот так миссис Харрис рассталась со страхом перед огромной чужой столицей, потому что они показали ей, что здесь живут такие же люди, как она — простые, иногда грубоватые, практичные и работящие, и что эти люди точно так же борются за существование, как и она. Предоставленная днём самой себе (если не считать примерок) миссис Харрис гуляла по Парижу, не зная, куда занесут её ноги. Притом и интересовали её в основном не сверкающие магазины Елисейских Полей, не Сен-Оноре и не Пляс Вендом — в Лондоне были не менее шикарные и дорогие торговые центры, и она никогда не ходила туда. Но ей очень нравились простые парижане и чудесные дома, прекрасные парки, река и жизнь менее богатых кварталов.

Она прошла весь Левый Берег, и весь Правый, и вот как-то волею случая наткнулась на маленький земной рай — Цветочный Рынок, что у Кэ-де-ля-Корс на острове Ситэ.

Дома, в Англии, миссис Харрис по дороге на работу и с работы часто и подолгу мечтательно смотрела в витрины цветочных магазинов, где полыхали разные оранжерейные диковинки, орхидеи, розы, гардении и прочие цветы; но ещё никогда не доводилось бывать в таком месте. Со всех сторон её окружало море цветов всех видов, цветов и форм, заполнявших прилавки, киоски, стенды и тротуары всего Цветочного Рынка, а над этим морем вздымалась двойная башня Нотр-Дам.

Рынок пересекали улицы, чьи стены составляли невероятные массы азалий в горшках — облака розового, белого, красного, пурпурного цвета чередовались с кремовыми, алыми и желтыми клубами. На целые акры, казалось, простираются ящики с анютиными глазками, улыбающимися солнцу, с голубыми ирисами, красными розами и огромными свечками гладиолусов — в теплицах их заставляли цвести и сейчас.

Тут было множество и таких цветов, которых миссис Харрис не знала: маленькие розовые цветочки, словно сделанные из резины; цветы с жёлтой серёдкой и бархатно-синими лепестками; тут же красовались все мыслимые виды ромашек и маргариток, лохматые пионы и, разумеется, нескончаемые ряды любимых миссис Харрис гераней в горшочках.

Не только зрение её наслаждалось буйством красок и форм — дувший с Сены ветерок подхватывал пьянящие запахи и уносил истинного любителя цветов в его личный рай; а миссис Харрис как раз была таким любителем. Ведь вся красота мира до того, как она увидела платье от Диора, для неё была представлена цветами. Она вдыхала запах лилий и тубероз, ароматы струились со всех сторон, и миссис Харрис шла по рынку, как по чудесному сновидению, среди красок и запахов. Но тут она заметила в этом сне знакомую фигуру — и то был никто иной как пожилой джентльмен, что сидел возле миссис Харрис на демонстрации коллекции Диора. А звали его обычно просто — маркиз де Шассань, и был он представителем очень старинной аристократической фамилии. На нем был легкий светло-коричневый плащ, коричневая шляпа из фетра и замшевые нежно-коричневые перчатки. Сейчас в его лице совершенно не было свирепости, и даже кустистые брови мирно пушились; он шёл сквозь море свежих цветов, усыпанных водяным бисером, и с наслаждением вдыхал их запах. Его путь пересекся с путем нашей уборщицы, и он, широко улыбнувшись, приподнял шляпу — точно таким жестом, каким приветствовал бы саму королеву.

— А, — промолвил он, — моя соседка, которая приехала из Лондона и любит цветы. И вы нашли дорогу сюда.

— Здесь прямо как в раю, — ответила миссис Харрис. — Я бы не поверила, если бы не видела это своими глазами.

Она взглянула на огромный сосуд с упругими белыми лилиями и другой, с ещё не распустившимися гладиолусами — только лёгкие мазки розовато-лилового, алого, лимонно-жёлтого или розового на зеленых бутонах намекали на будущеё великолепие цветов. На стеблях, листьях и бутонах сверкали капли воды.

— Ох, господи боже, — вздохнула миссис Харрис, — надеюсь, миссис Баттерфилд не забывает поливать мою герань…

— О, мадам, так вы разводите герань? — вежливо поинтересовался маркиз.

— Два ящика на окне и ещё с дюжину горшочков, где только найдется для них место. Можно сказать, мое хобби.

— Эпатан!..(*) — пробормотал маркиз себе под нос и спросил:

— Да, а платье — платье, за которым вы приехали; вы подобрали себе что-нибудь?

Миссис Харрис ухмыльнулась, как хитрый бесёнок.

— Ещё бы! Я выбрала «Искушение» — помните? Черный бархат, по нему большие чёрные бусы, а наверху такое мягкое, розовое, вроде пены из кружев.

Маркиз на мгновение задумался и затем кивнул.

— Ах да, помню. В нем ещё вышла та великолепная девушка…

— Наташа, — завершила миссис Харрис. — Мы с ней теперь друзья. А платье мне сейчас шьют, оно будет готово через три дня.

— И, разумеется, вы, обладая действительно хорошим вкусом, знакомитесь с истинными достопримечательностями нашего города.

— А вы… — начала миссис Харрис — и замолчала, потому что интуитивно угадала ответ на вопрос, который хотела было задать

Маркиз, однако, не выказал никакого раздражения и лишь заметил печально:

— Да, вы угадали. Мне недолго осталось любоваться красотой этого мира. Пойдемте, присядем вот на эту скамью, что на солнышке, и поговорим.

Они сели рядом на зеленой деревянной скамейке посреди моря цвета и запаха — аристократ и уборщица, и начали беседу. Они были на разных полюсах во всем, кроме простоты души — а значит, их на самом деле ничто не разделяло. Невзирая на свой титул и важный пост, маркиз был одиноким вдовцом, чьи дети разъехались кто куда; миссис Харрис была такой же одинокой вдовой, хотя ей достало мужества пуститься в удивительное приключение в стремлении к красоте. Да, у них двоих было много общего.

Миссис Харрис поведала, что кроме герани она время от времени украшала свою квартирку срезанными цветами, полученными от клиентов, которые проводили уикенд за городом или получали цветы в подарок — и отдавали их, уже полуувядшие, миссис Харрис.

— Я тогда несу их домой так быстро, как могу, — объяснила она, — подрезаю стебли и ставлю в свежую воду, а в вазу бросаю пенсовик.

Это сообщение удивило маркиза.

— А вы разве не знали? — удивилась миссис Харрис. — Если положить медь в воду с подвядшими цветами, они опять оживут.

Маркиз был чрезвычайно заинтересован.

— Вот уж точно сказано — век живи, век учись. — Он затем перешёл к другому предмету, интересовавшему его. — Так вы говорите, мадемуазель Наташа стала вашим другом?

— Она прелесть, — сообщила миссис Харрис, — совсем не такая неприступная, как можно бы ожидать со всем этим шумом вокруг неё. Она такая неиспорченная, какой могла бы быть ваша дочка. Они все мои друзья теперь — и этот молодой мсье Фовель, это их кассир, — я, кстати, живу сейчас в его доме; и бедная мадам Кольбер…

— Э-э… — перебил маркиз, — простите, а кто такая эта мадам Кольбер? Теперь удивилась миссис Харрис.

— Да вы же её знаете! Мадам Кольбер — это менеджер, она ещё говорит, можно ли вам придти. Она такая славная, добрая. Это она посадила старушку Аду Харрис со всеми этими господами…

— А, да, — вспомнил маркиз, и его интерес усилился, — помню. Дама редкого мужества и достоинства. Но почему она бедная?

— Миссис Харрис поёрзала, устраиваясь поудобнее, чтобы всласть посплетничать. Право, этот французский джентльмен был такой же, как соотечественники в том, что касается проблем и несчастий ближних. Она легонько похлопала маркиза по руке и, понизив голос, доверительно (какое удовольствие!) сказала:

— Да, вы же не знаете о её бедном муже…

— О, — ответил маркиз, — значит, она замужем. И что же с её мужем? Он болен?

— Не то чтобы болен, — ответила миссис Харрис. — Мадам Кольбер, разумеется, сама об этом никому не расскажет, но мне-то она, конечно, сказала. Если женщина похоронила мужа, как я, она многое понимает. Вот представьте, он двадцать пять лет работал на одном месте, а…

— Кто, ваш муж?

— Да нет же, муж мадам Кольбер. Он — мозг своей конторы. Но как только он должен идти на повышение, они отдают новое место не ему, а какому-нибудь графу или сыночку богача — и теперь его сердце совсем разбито, и сердце мадам Кольбер тоже.

Маркиз ощутил как бы легкую щекотку в затылке — он, кажется, припоминал что-то. А миссис Харрис продолжала, причем в её голосе прозвучали нотки, напомнившие интонации мадам Кольбер:

— Как раз сейчас там опять вакансия, но никто не хочет ему помочь. Мадам Кольбер выплакала все глаза…

Почти мальчишеская улыбка раздвинула сжатые губы маркиза.

— Скажите, а мужа мадам Кольбер зовут случайно не Жюль?

Миссис Харрис в изумлении уставилась на него, словно бы перед ней сидел волшебник.

— Надо же! — воскликнула она. — Откуда вы узнали? Точно, его звать Жюль — вы что, его знаете? Мадам Кольбер говорит, что в одном его мизинце больше мозгов, чем у всех прочих в его конторе — в этих их штанах с лампасами.

Маркиз, подавив смешок, ответил:

— Что ж, возможно, мадам Кольбер и права. Во всяком случае, трудно сомневаться в разуме человека, женившегося на такой женщине.

Он немного подумал, а затем достал из внутреннего кармана визитницу, из неё извлек превосходно исполненную гравированную карточку и написал что-то на обороте старомодной перьевой авторучкой. Помахав карточкой, чтобы высохли чернила, он вручил её миссис Харрис.

— Прошу вас, при встрече передайте вот это мадам Кольбер.

Миссис Харрис рассмотрела карточку со вполне беззастенчивым интересом. Изящно напечатанный текст выглядел так:

Le Marquis

Hipolite de Chassagne,

Conseiller Extraordenaire

au Ministere des Affaires Etrangeres,

Quai d’Orsay (*)

Это для неё ничего не значило, кроме того, что её новый знакомый — аристократ с пышным титулом. Она перевернула карточку, но записка тоже была написана по-французски, а для миссис Харрис это было всё равно что по-гречески или по-китайски.

— Договорились, — сказала она. — У меня, правда, память что решето, но я передам.

Тут куранты на соборе пробили одиннадцать.

— Господи! — воскликнула она, — я не следила за временем — я опоздаю на примерку!

Она подскочила и, крикнув на прощанье:

— Прощайте, голубчик — и не забудьте класть пенсовик в вазу с цветами! — была такова. Маркиз же остался сидеть на лавочке. Он глядел вслед миссис Харрис. На его лице читалось глубокое восхищение.

Мадам Кольбер забежала в примерочную кабинку — посмотреть, как и что, дала швеям и гладильщицам пару советов. Вдруг миссис Харрис охнула.

— Господи! Чуть не забыла. Он же велел передать это вам… — Она порылась в своей ветхой сумочке, выудила наконец карточку и вручила её мадам Кольбер.

Та покраснела, затем побелела, как мел, читая карточку и записку на обороте. Её пальцы слегка задрожали.

— Откуда это у вас?.. — прошептала она. — Кто вам это дал?..

Миссис Харрис приняла озабоченный вид.

— Да пожилой джентльмен. Вот тот, что сидел возле меня на этой вашей коллекции. У него ещё была такая красненькая штучка в петлице. Я его встретила на Цветочном рынке и немного с ним поболтала. А что? Надеюсь, там ничего плохого?

— О, нет, нет, нет… — прошептала мадам Кольбер. Её голос дрожал, она едва сдерживалась, чтобы не расплакаться. Внезапно она бросилась к миссис Харрис, заключила её в объятия и крепко прижала к себе на минуту.

— Ах, чудесная, чудесная женщина! — воскликнула она и выбежала из кабинки. Забежав в соседнюю, пустую, она задернула штору, закрыла лицо руками и, не стесняясь, разрыдалась от неожиданной радости. Потому что записка на обороте карточки гласила:

«Пожалуйста, попросите своего супруга зайти ко мне завтра. Возможно, я сумею помочь ему.

Шассань.»

На последнюю ночь удивительного пребывания миссис Харрис в Париже мсье Фовель приготовил для неё и Наташи ужин в знаменитом ресторане «Пре Каталан», что в Булонском лесу. Здесь, в самом, вероятно, романтическом месте в мире, на открытом воздухе, под раскидистыми ветвями стошестидесятилетнего дерева, в свете гирлянд разноцветных фонариков, мерцающих в листве, под чудесную веселую музыку, они должны были пировать, наслаждаясь изысканнейшими блюдами и тонкими винами — всем лучшим, что смог выбрать мсье Фовель.

Но как ни странно, вечер, задуманный как радость и удовольствие для всех троих, начался довольно печально.

Мсье Фовель был великолепен и выглядел очень торжественно в вечернем костюме, с ленточкой военной медали на лацкане. Наташа тоже никогда ещё не была столь очаровательна, как теперь, в вечернем платье — розовом с серым и чёрным, открывавшем восхитительную шею и нежную спину. Ну, а миссис Харрис пришла в обычном своем платье — правда, ради такого случая надела новую кружевную блузку, купленную из оставшихся у неё от покупки «Искушения» долларов. Её грусть лишь слегка оттеняла наслаждение от места и окружения, а главное, от предвкушения завтрашнего события. Эта грусть была следствием лишь того, что все хорошее когда-нибудь кончается, и что ей придется уже завтра расстаться с этими людьми, которых за короткое время она успела полюбить.

А вот мсье Фовель и мадемуазель Птипьер чувствовали себя глубоко несчастными. Оба думали о том, что с отъездом миссис Харрис кончится и удивительная идиллия, которая на целую неделю свела их вместе.

____________

(*) Эпатан! — Поразительно! (фр.)

*На визитной карточке написано: «Маркиз Ипполит де Шассань, Чрезвычайный советник Министерства внешних сношений, Кэ д'Орсэ».

Наташа, конечно, не в первый раз была в «Пре Каталан». Богатые поклонники часто приводили её сюда; они обнимали её на танцплощадке, а за едой говорили о себе. Они все ничего для неё не значили. Она хотела бы танцевать с одним лишь человеком, лишь в его объятиях хотела бы быть — и этот человек сейчас сидит с самым несчастным видом напротив и ничего такого ей не предлагает.

Обычно молодые люди, в какой бы стране они не жили, без труда обмениваются знаками, сигналами, находят общий язык, а затем и друг друга; однако во Франции, будь они даже выходцами из одного сословия, между ними могут возникнуть классовые препятствия. Да, была ночь, огни, звезды, музыка — но мсье Фовель и мадемуазель Птипьер были сейчас в опасности потерять друг друга.

Потому что мсье Фовель смотрел на Наташу глазами, затуманенными любовью — но понимал, что её настоящеё место здесь, с богатыми и беспечными. Она — не для него. Он вел довольно скромную жизнь, в этом ресторане был впервые, и то потому, полагал он, что мадам Харрис и Наташа согласны терпеть его общество. Между блистательным созданием — суперзвездой Диора — и маленькой уборщицей возникла диковинная дружба.

Да он и сам, можно сказать, полюбил миссис Харрис. В этой англичанке было нечто, затронувшее глубины его души.

И Наташа тоже понимала, что её выталкивает из жизни Андре Фовеля та самая буржуазная респектабельность, та самая солидность среднего класса, о которой она так мечтала. Он никогда не сможет жениться на ней, ведь она, как должны думать люди среднего класса, испорчена, взбалмошна, избалована вниманием и даже не имеет приданого. Нет — никогда. Он, конечно, выберет славную, простую дочку одного из своих друзей из того же среднего класса, или познакомиться со славной, простой незнакомкой; или невесту выберет ему сестра, которая сейчас в отъезде. И он будет жить спокойной семейной жизнью, и у него будет много детишек… Ах, как хотела бы она стать этой его женой, и делить с ним эту спокойную жизнь, и сама родить ему этих детишек!..

Оркестр заиграл заводную «Ча-ча-ча». На столике между ними слегка дымилась открытая бутылка шампанского. Они ждали, когда принесут новое блюдо (а именно, если вам интересно — потрясающий «шатобриан»). Вокруг не смолкал гул голосов — а они сидели в молчании.

Миссис Харрис стряхнула с себя тень печали, ощутила восхитительную радость жизни и красоты, бурливших вокруг, и вдруг заметила состояние своих спутников. Надо было что-то делать.

— Вы что, танцевать не собираетесь? — поинтересовалась она.

Мсье Фовель покраснел и пробормотал, что он-де давно не танцевал. Разумеется, он только о том и мечтал — но не хотел принуждать Наташу терпеть объятия, которые, возможно, были ей неприятны.

— И мне что-то не хочется танцевать, — прошептала мадемуазель Птипьер. Она все бы отдала за то, чтобы оказаться с ним на танцплощадке — но не могла ставить его в неловкое положение, после того, как он так явно выразил нежелание общаться с ней ближе, чем требовали долг и вежливость.

Но чуткие ушки миссис Харрис, конечно, уловили и пустоту их голосов, и явную для неё несчастливую нотку — и её внимательные глазки оценивающе переходили с одного на другого.

— Послушайте-ка, — сказала она, — что это такое с вами?

— С нами?.. Ничего.

— Конечно, ничего.

Пытаясь доказать ей, что всё в порядке, мсье Фовель и мадемуазель Птипьер принялись весело болтать, в основном с миссис Харрис, старательно избегая глядеть друг другу в глаза. Им удалось продержаться целую минуту, а затем беседа увяла. Молчание повисло ещё тяжелее, чем прежде.

— Фу ты, — сказала миссис Харрис. — Ну и дура же я. Я-то считала, что вы уже обо всем поговорили давным-давно!

Она повернулась к мсье Фовелю и спросила:

— У вас что, языка нет? Чего ждете-то?

Мсье Фовель покраснел, как красный фонарик в листве над ним.

— Но… но… я… то есть я… — запинаясь, пробормотал он, — она же никогда…

Тогда миссис Харрис обернулась к Наташе.

— Ну а вы? Вам что, трудно немножко ему помочь? В мое время, если молодая леди, бывало, полюбит парня, так она даст ему знать достаточно скоро. Как, по-вашему, я своего благоверного заполучила, а?

Фонарик над черной головой Наташи был белый, и она побледнела, тоже приняв цвет фонарика.

— Но Андре ведь не хочет…

— Тьфу ты, — сказала в сердцах миссис Харрис. — Он как раз хочет. И вы тоже. Глаза-то у меня есть! Вы оба любите друг дружку. Так что вам мешает?

Мсье Фовель и Наташа начали отвечать ей одновременно.

— Он не станет…

— Она не сможет…

Миссис Харрис захихикала самым ехидным образом.

— Ну что, влюблены вы или нет? Так кто чего не сможет?

Молодые люди в первый раз взглянули друг другу в глаза, — и увидели всё. Они глядели, не в силах отвести взгляд, и впервые на их лицах открыто проступили надежда и любовь. В уголках прекрасных глаз Наташи блеснули слезы.

— А сейчас прошу прощения, — объявила миссис Харрис многозначительно, — я должна навестить свою тётушку.

Она встала и направилась к ресторанному павильону.

Вернулась она через добрых пятнадцать минут. Наташа была в объятиях мсье Фовеля, а он — на танцплощадке; она прижалась к его груди, и её лицо было мокро от слез. Но как только они увидели, что миссис Харрис вернулась к столику, они бросились к англичанке и обняли ее. Мсье Фовель поцеловал миссис Харрис в одну щёчку, похожую на чуточку увядшее румяное яблочко, Наташа в другую. Потом девушка обхватила шею миссис Харрис и заплакала, выговорив сквозь слезы:

— Дорогая, дорогая миссис Харрис! Я так счастлива! Вы знаете, мы с Андре собираемся…

— Надо же, — ответила миссис Харрис. — Скажите, какая неожиданность! Как насчет капельки шипучки — отпраздновать это дело?

И они подняли бокалы с искрящимся шампанским; и это была самая веселая, чудесная, счастливая ночь в жизни миссис Харрис.

12

И вот, наконец, настал день, когда «Искушение» было полностью готово, и пришло время для миссис Харрис вступить во владение её сокровищем, закутанным во множество слоёв тонкой гофрированной бумаги и уложенным в роскошную картонную коробку с вытисненной в золоте огромными буквами надписью «Диор».

По этому случаю около одиннадцати часов в салоне Дома Диор было устроено маленькое торжество (миссис Харрис улетала вечерним рейсом). Появилась бутылка шампанского, и миссис Харрис принимала поздравления от мадам Кольбер-Наташи, мсье Фовеля и всех закройщиц, подгонщиц, портних и гладильщиц, которые не покладая рук работали, чтобы в рекордный срок сшить ей платье.

Они выпили за её здоровье и благополучное возвращение домой; и ещё были подарки — дамская сумочка настоящей крокодиловой кожи от благодарной мадам Кольбер, наручные часики от не менее признательного мсье Фовеля, перчатки и духи от более чем благодарной Наташи.

Мадам Кольбер обняла миссис Харрис, поцеловала и прошептала на ухо:

— Вы и правда принесли мне счастье, моя дорогая. Скоро, я думаю, я смогу написать вам о большом событии у моего мужа.

Наташа тоже прижалась к миссис Харрис и сказала:

— Я никогда не забуду ни вас, ни того, что своим счастьем я обязана вам. Мы с Андре поженимся этой осенью. Вы будете крёстной нашего первого ребёнка!

Мсье Андре Фовель поцеловал миссис Харрис в щечку и захлопотал, давая советы быть осторожнее на обратном пути; в числе прочего он, как человек, привыкший работать с деньгами, особенно с наличностью, заметил:

— Вы уверены, что ваши деньги для оплаты сборов надежно спрятаны? Их лучше было бы не класть в сумочку — оттуда их могут вытащить.

Миссис Харрис улыбнулась своей поразительной улыбкой немного щербатого чертёнка. Впервые за всю жизнь она целую неделю хорошо питалась, хорошо отдыхала и была счастлива, — и потому выглядела на пару десятков лет моложе. Она открыла свою новую крокодиловую сумочку, продемонстрировав билет на самолёт, паспорт, а также билет в один фунт, билет в пятьсот франков и несколько завалявшихся французских монет — эти деньги должны были помочь ей добраться до аэропорта.

— И это все, — весело сообщила она. — Но на сборы хватит. Да и что мне собираться-то? Все тут! Так что и красть у меня нечего.

— О-ля-ля! Мэ нон! — воскликнул мсье Фовель, и голос его дрогнул, а собравшиеся замолчали, ощутив ледяную тень надвигающегося несчастья. — Я говорю о таможенных сборах, о пошлине на британской таможне! Мон дье! Неужели вы об этом не подумали?! При пошлине в шесть шиллингов на фунт, — он быстро подсчитал, — сбор составит сто пятьдесят фунтов. Разве вы не знали об этом?!

Миссис Харрис, потрясенная, уставилась на него — и постарела на глазах на двадцать лет.

— Госпо-ди… — простонала она, — сто пятьдесят! Но где мне их взять?! Почему никто меня не предупредил?! Откуда мне было знать?..

Мадам Кольбер взъярилась.

— Ля! — что за чушь, Андре? Кто же в наше время платит пошлину? Думаете, эти аристократки и американские богачки платят хоть франк? Все, все провозят свои покупки контрабандой — и вы, милая Ада, сделаете то же самое, и всё! Вы провезете ваше…

Голубые глазки миссис Харрис наполнились ужасом.

— Но ведь это была бы ложь, разве не так? — спросила она, беспомощно переводя взгляд с одного лица на другое. — Я могу иногда присочинить, конечно, но я никогда не лгу! Это нарушение закона — меня могут посадить в тюрьму!

И тут весь смысл сказанного мсье Фовелем дошел до нее, и она вдруг осела на серый ковер, закрыла лицо натруженными руками и испустила такой вопль отчаяния, что он дошел до ушей самого Патрона, и тот прибежал узнать, что случилось.

— Я не могу иметь его! Оно не для таких, как я! Я должна была знать свое место! Унесите его, уберите — делайте что хотите, я поеду домой и постараюсь забыть о нем!

Известие о возникшей проблеме быстро распространилось по Дому Диор, как лесной пожар. Со всех сторон сыпались советы — в том числе даже и составить петицию послу Великобритании. Но тут кто-то напомнил, что почтение британцев к закону велико, что ни посол, ни даже сама королева не смогут содействовать его нарушению, даже и в таком особом случае…

Вопрос решил сам Патрон, который знал историю миссис Харрис, одним ударом он разрубил гордиев узел — то есть думал, что разрубил.

— Сделайте этой славной женщине скидку, — приказал он бухгалтеру Фовелю, — а разницу выдайте ей наличными для оплаты пошлины.

— Но мэтр… — возразил в совершенном ужасе мсье Фовель, который только теперь увидел, в какую ловушку попала его благодетельница, — это никак невозможно!

На него посмотрели так, словно бы он был не главой финансового отдела, а ядовитой змеей.

— Но разве вы не понимаете? Мадам, не зная того, уже нарушила британские законы — она вывезла из страны одну тысячу четыреста долларов США, которые были, в нарушение закона, проданы ей её американской знакомой на территории Соединенного Королевства. И если она, небогатая женщина, заявит на таможне в британском аэропорту платье стоимостью в пятьсот фунтов, да ещё выложит сто пятьдесят фунтов наличными для оплаты пошлины, — тут же возникнут вопросы, откуда она, британская подданная, получила такие деньги. Будет скандал…

Все по-прежнему смотрели на него, как на королевскую кобру, хотя и понимали, что он прав.

— Отпустите меня, я уеду домой и умру, — причитала миссис Харрис.

Наташа обняла ее; голоса присутствующих слились в сочувственный гул. Но тут мадам Кольбер осенило.

— Стойте! — крикнула она, — я нашла!

Она тоже опустилась на колени возле миссис Харрис.

— Дорогая, послушайте меня! Я могу вам помочь. Я принесу вам удачу, как вы принесли её мне…

Миссис Харрис убрала руки, открыв личико старой испуганной обезьянки-капуцина.

— Но я не сделаю ничего непорядочного, и не буду лгать…

— Нет, нет. Доверьтесь мне. Вы не скажете ни слова, которое бы не было абсолютной правдой. Но вы должны сделать все в точности так, как я скажу, потому что, дорогая Ада, мы ВСЕ хотим, чтобы ваше прекрасное платье благополучно доехало бы с вами домой. Так вот, слушайте… — и мадам Кольбер, нагнувшись к самому уху миссис Харрис, зашептала, чтобы никто кроме нее, не услышал.

__________

(*) Шатобриан — Хотя существует несколько деликатесов с таким названием (например, сыр), здесь, вероятно, имеется в виду приготовленное особым образом говяжье филе, изобретённое метром Монмирелем, поваром виконта Франсуа Рене де Шатобриана, видного французского государственного деятеля, писателя и дипломата (1768–1848). Существует несколько подвидов филе Шатобриан, но первоначальный рецепт любимого блюда виконта подразумевает филе, жаренное на решётке до состояния «с кровью» и поданное со взбитым картофельным пюре, под одноименным соусом из белого вина, деми-гляса (соус на основе коричневого соуса, разбавленного мадерой или хересом) и масла «Метрдотель» (сливочное масло, взбитое с лимонным соком, перцеми зеленью петрушки). Вариации «на тему» включают оболочку из теста, начинку из сыра, грибов, ветчины и пр.

Мэ нон! — Но нет же! (фр.)

Мон Дье! — Боже мой!

И вот миссис Харрис стояла в зоне досмотра лондонского аэропорта. Ей казалось, что стук её сердца слышен всем вокруг, но тем не менее когда молодой и симпатичный таможенник подошел к ней, врожденные мужество и живость взяли свое, и хитрые глазки даже помаргивали в предвкушении удовольствия.

На барьере перед ней лежала уже не шикарная коробка Дома Диор, а изрядно потертый пластиковый чемодан, из самых дешевых. Таможенник вручил миссис Харрис карточку с перечислением облагаемых пошлиной товаров, ввозимых из-за рубежа.

— Вы уж, голубчик, прочтите мне это сами, — промолвила миссис Харрис, улыбаясь при этом самым бесстыжим образом. — Я, знаете, очки дома забыла.

Таможенник поднял на неё взгляд, чтобы увидеть, не издеваются ли над ним; но розовая роза на зеленой шляпке кивнула ему — он увидел, с кем имеет дело, и улыбнулся.

— Ну и ну! И что же вы делали в Париже?

— Просто съездила немного отдохнуть.

Таможенник ухмыльнулся. Английская уборщица за границей — это что-то новенькое. Должно быть, подумал он, метла и щётка приносят недурной доход; затем он спросил, уже для проформы:

— Везёте с собой что-нибудь?..

Миссис Харрис ухмыльнулась в ответ.

— А как же! Настоящее платье от Диора. Называется «Искушение», вот тут, в чемодане. Стоит пять сотен монет. То, что вам надо, а?

Таможенник рассмеялся. Ему было не впервой сталкиваться с образчиками юмора лондонских уборщиц.

— Вы будете в нём царицей бала, держу пари! — сказал он и, поставив мелќом крестик на чемодане, направился со своей карточкой к следующему пассажиру, приготовившему свой багаж.

Миссис Харрис взяла чемодан и пошла (не побежала, хотя ей стоило огромных усилий удержаться от бега) к эскалатору, который вел на свободу. Её переполняло чувство не только облегчения, но и своей правоты: она сказала чистую правду, и ничего, кроме правды. Мадам Кольбер была права: коль скоро таможенник не поверил ей — это уже не её вина.

13

Вот так в четыре часа пополудни, чудесным весенним лондонским утром, преодолев последнее препятствие, миссис Харрис, счастливая обладательница «Искушения», вышла из аэровокзала Ватерлоо. Она наконец была дома. Её душа была спокойна, если не считать одной мелочи: миссис Харрис заботила судьба актрисы Памелы Пенроуз и её квартиры.

Все прочие клиенты миссис Харрис были богаты, а мисс Пенроуз — бедна и боролась за существование. Что если миссис Баттерфилд не всё делала как надо?..

Было ещё рано, и ключи от квартиры мисс Пенроуз лежали в новой крокодиловой сумочке, которую миссис Харрис достала из чемодана, едва покинув аэропорт. Она сказала себе: «Бедняжка мисс Пенроуз. Ещё рано; а что если сегодня она принимает какую важную шишку? Зайду-ка я к ней и, сюрприза ради, приберусь как надо».

Она села на соответствующий автобус и вскоре уже открывала уличную дверь дома мисс Пенроуз.

И стоило ей открыть эту дверь, как она услышала громкие всхлипывания. Миссис Харрис бегом поднялась по лестнице в крохотную комнатку и обнаружила девушку лежащей на кровати лицом в подушку и безутешно рыдающей.

Миссис Харрис ласково положила руку на вздрагивающеё плечо и произнесла:

— Ну-ну, дорогая, в чем дело? Не может быть, чтобы дело было совсем уж плохо. Если у вас беда — может, я смогу помочь?

Мисс Пенроуз села.

— ВЫ?! — сердито повторила она, вытирая опухшие от слез глаза. Затем, уже более мягко, она сказала: — Ах, это вы, миссис Харрис… Нет, никто в мире мне не поможет. Я хочу умереть… А если уж вы так хотите знать — режиссер, мистер Корнголд, пригласил меня поужинать в «Каприс». Это — мой единственный шанс произвести на него впечатление и получить хорошее место. Почти ВСЕ девушки… то есть друзья… мистера Корнголда вышли в звезды…

— Не вижу, из-за чего тут плакать, — объявила миссис Харрис. — Вы обязательно будете звездой, я уверена.

Душераздирающеё горе мисс Пенроуз мигом обратилось в гнев.

— Ох, да нельзя же говорить такие глупости! — взвилась она. — Вы что, не видите? Я не могу пойти с ним. Мне нечего надеть! Одно мое хорошее платье в чистке, а на другом пятно. А мистер Корнголд как раз обращает много внимания на то, как одеты девушки, с которыми он куда-нибудь идёт!

А теперь представьте себя на месте миссис Харрис, у которой в пластиковом чемоданчике на лестнице лежит — сами знаете что. Могли бы вы удержаться от того, чтобы выполнить роль феи-крёстной? Особенно если вы ещё под впечатлением нежности и простоты Наташи, внутреннего тепла мадам Кольбер и доброты всех остальных, с кем вы познакомились? И если вы знаете, что значит — хотеть чего-то, хотеть изо всех сил, и знать, что это что-то — недостижимо?

Так что нет ничего удивительного, что прежде чем миссис Харрис успела понять, что говорит, она сказала:

— Вот что: может быть, я и правда могу вам помочь. Я могу одолжить вам свое платье, оно от Диора.

— Ваше… ЧТО?! Вы… вы, отвратительное существо! Да как вы смеете смеяться надо мной?! — маленький ротик мисс Пенроуз кривился от злости, а глаза метали молнии.

— А я вовсе не смеюсь. Это правда, Бог свидетель. Я сейчас прямо из Парижа — купила себе платье от Диора. Можете взять его до завтра, если оно вам поможет с мистером Корнголдом.

Каким-то образом мисс Пенроуз (она же Э.Снит) смогла взять себя в руки — инстинкт подсказал ей, что никогда нельзя знать, чего ожидать от этой маленькой уборщицы. Поэтому она сказала:

— Извините. Я не хотела… но откуда у вас… где Оно?!

— А вот, — миссис Харрис распахнула чемоданчик. Удивление, волнение, восторг и радость в глазах девушки стоили красивого жеста миссис Харрис!

— О-о-о! — воскликнула она. — Я не могу поверить!..

В один миг она освободила платье от слоев гофрированной бумаги, подняла его и, прижав к груди, жадно дрожащими пальцами принялась искать этикетку.

— О! Это действительно Диор!!! Можно, я примерю его прямо сейчас, миссис Харрис? У нас ведь почти одинаковый размер! Ой, сейчас умру!..

В один миг она разделась; миссис Харрис помогла ей влезть в платье — и через несколько минут «Искушение» вновь играло ту роль, для которой было предназначено: мисс Пенроуз, чьи восхитительные плечи и белокурая головка поднимались над облаком шифона и тюля, была одновременно Венерой, выходящей из пены морской, и миссис Снайт, поднимающейся с постели.

Мисси Харрис и девушка восхищенно смотрели в большое, в полный рост, зеркало в дверце шкафа. Наконец, актриса сказала:

— Какая вы добрая, что разрешили мне надеть его. Я буду очень аккуратна. Вы просто не знаете, что это для меня значит!..

Но миссис Харрис как раз знала. К тому же ей казалось, что сама судьба хотела, чтобы чудесное платье носили, чтобы его видели, чтобы оно не висело в тёмном шкафу… Поэтому она спросила:

— Вы не против, если я приду к ресторану, где вы ужинаете, и постою у входа — посмотрю на вас, когда вы приедете? Конечно, я к вам не буду подходить или говорить с вами…

Мисс Пенроуз любезно согласилась.

— Конечно, я не против. А если вы встанете справа от дверей, когда я буду выходить из «роллс-ройса» мистера Корнголда, я даже повернусь вот так, чтобы вам было лучше видно.

— О, — сказала миссис Харрис. — Это так любезно с вашей стороны.

И она в самом деле так думала.

Мисс Пенроуз сдержала обещание — или вернее, сдержала наполовину, потому что вечером поднялся ветер и принёс дождливую грозовую ночь, и когда в половине десятого «роллс-ройс» мистера Корнголда остановился у входа в «Каприс», гроза бушевала вовсю. Миссис Харрис стояла справа от дверей, под сомнительной защитой парусинового козырька.

Прибытию будущей звезды сопутствовал раскат грома и сильный порыв ветра; мисс Пенроуз помедлила секунду, повернувшись к миссис Харрис с изящно склонённой головкой и слегка разведя полы накидки. Затем, встряхнув золотистой гривой, она вбежала в дверь. Миссис Харрис лишь на миг увидела под накидкой блеск чёрных бус и розовато-бело-кремовую пену шифона и тюля.

Но тем не менее она была вполне счастлива и даже постояла немного у подъезда «Каприс», погрузившись в созерцание воображаемых картин. Вот сейчас метрдотель низко кланяется её платью и ведет Его к лучшему столику, который приберегают для самых почётных гостей. Конечно, каждая из сидящих в зале дам сразу узнает Платье От Диора; вслед Ему поворачивают головы; между столиками плывёт бархатный чёрный низ, на котором соблазнительно покачиваются тяжёлые гагатовые бусы, и белый верх — красивая юная грудь, плечи, руки, шея словно вырываются из великолепной оболочки. Мистер Корнголд, конечно, доволен и горд, и уж конечно, он поймет, что такой красивой и великолепно одетой девушке непременно надо дать важную роль в следующей постановке.

И никто, ни одна душа там не догадывается, что изысканное платье, сделавшее это возможным, платье, на которое все смотрят сейчас с завистью или восхищением, является исключительной собственностью миссис Ады Харрис, уборщицы — № 5, Виллис-Гарденс, Бэттерси.

И она улыбалась на всем пути домой — а путь был неблизкий и автобус шёл долго. Всё было в порядке, оставалась лишь нетерпеливо ждущая её миссис Баттерфилд. Она, конечно, захочет увидеть платье и услышать всю историю… Но почему-то миссис Харрис чувствовала, что не хочет рассказывать подруге, что одолжила платье актрисе. А почему, она и сама не знала.

Но, добравшись до дома, она уже нашла решение. Чуточка невинной выдумки плюс усталость помогут отложить вопрос.

— Господи, — охнула она из глубин сердечных объятий, в которые заключила её миссис Баттерфилд, — я так устала, что хоть пальцами веки поддерживай. Уже так поздно — я не могу остаться даже на чашечку чая.

— Бедняжка, — пожалела её миссис Баттерфилд. — Я тебя не задержу. Покажи мне только платье…

— Его пришлют завтра (это была полувыдумка, полуправда). — Тогда я тебе всё и расскажу.

Дома, в постели, миссис Харрис вновь отдалась восхитительному чувству завершённого дела, чувству победы — и быстро уснула без малейшей тени предчувствия того, что нёс завтрашний день.

14

Мисс Пенроуз и её квартирке миссис Харрис отводила время с пяти до шести вечера. Убирая квартиры прочих клиентов и восстанавливая мир — впрочем, все были так рады её возвращению, что не особо говорили о её затянувшемся отсутствии, — так вот, весь этот день она дрожала от нетерпения, предвкушая встречу с актрисой. Наконец, стрелки часов подползли к пяти, и миссис Харрис почти побежала в квартирку, некогда бывшую частью конюшни при большом доме на площади. Открыв дверь, она замерла у начала длинной лестницы.

Первым её чувством было разочарование, потому что в квартире было темно и тихо, а миссис Харрис, конечно, хотела бы услышать из уст самой девушки историю её триумфа, триумфа «Искушения», и узнать об эффекте, который платье произвело на придирчивого мистера Корнголда.

Но странный, незнакомый запах, стоявший на лестнице, заставил миссис Харрис похолодеть от тревоги. Главное — запах не был таким уж незнакомым. Почему он напомнил ей о войне, которую она пережила в Лондоне — сыплющиеся дождём бомбы, море огня?..

Поднявшись по лестнице, миссис Харрис включила свет в прихожей и в комнате и вошла. В следующее мгновение она, замерев от ужаса, увидела останки своего платья. Теперь она знала, что за запах донесся до неё на лестнице и заставил её вспомнить ночи, когда на Лондон рушился ливень зажигательных бомб.

Платье от Диора было небрежно брошено на развороченную кровать; и как ужасная рана, зияла на нем прожжённая бархатная панель, окружённая оплавленными бусинками.

Подле лежала бумажка в один фунт и поспешно нацарапанная записка. Пальцы миссис Харрис так дрожали, что она не сразу смогла прочесть эту записку. Вот что в ней было:

Дорогая миссис Харрис я ужасно сожалею что не могу всё объяснить лично но я должна уехать на некоторое время. Мне очень жаль что с платьем все так получилось но это не моя вина и если бы не мистер Корнголд я могла бы вобще сгореть насмерть. Он сказал что ещё немного и я-бы погибла. После ужина мы поехали в клуб «30» и я там задержалась у зеркала подправить прическу и прямо под ним был электрический камин и я вдруг загорелась — то-есть конечно платье но я бы могла тоже сгореть. Я уверена что это можно зачинить и ваша страховка конечно всё окупит и ущерб не так страшен как может показаться потому что выгорела всего одна вставка. Я уезжаю на неделю. Пожалуста следите за квартирой как всегда. Оставляю вам Фунт в уплату за эту неделю(*).

Поразительно, что, прочтя сие послание, миссис Харрис не только не заплакала, но и не возроптала, вообще не сказала ничего. Она только взяла изувеченное платье и, аккуратно сложив, вновь убрала его в пластиковый чемоданчик, полученный от мадам Кольбер — прошедшие сутки он провел в гардеробе. Записку и деньги она оставила на кровати. Затем миссис Харрис спустилась по лестнице, вышла, закрыла дверь, сняла со своего кольца ключ и протолкнула его в щель почтового ящика — он был ей больше ни к чему. Через пять минут она была на Слоэйн-Сквер, села в автобус и поехала домой.

А дома было сыро и холодно. Миссис Харрис поставила на плиту чайник и механически проделала все прочие привычные операции — даже поела, хотя и не чувствовала вкуса и не могла бы вспомнить потом, что именно она ела. Вымыла посуду и убрала её. Но тут завод механизма кончился — она открыла чемоданчик с платьем.

Она провела пальцами по обугленному бархату, по оплавленным бусам. Она прекрасно представляла себе ночные клубы, поскольку в свое время убиралась в них. Она даже словно сама видела всё случившееся — слегка выпившая девушка, опираясь на руку спутника, спускается по лестнице с улицы и, разумеется, не думает ни о чем и ни о ком, кроме себя. Останавливается перед первым же зеркалом — оглядеть себя, причесаться.

Затем — ручеёк дыма из-под ног, запах, крик испуга, наверно, рыжая полоска горящей ткани, мужчина бьёт по ней ладонями, огонь гаснет — и от самого красивого и дорогого в мире платья остаются лишь жалкие обугленные останки.

Вот оно перед ней, все ещё пахнущее горелой тканью — его не перешибет весь флакончик подаренных Наташей духов. Вещь, некогда бывшая шедевром мастерства, теперь была уничтожена.

Она пыталась объяснить самой себе, что девушка не виновата, что это был просто несчастный случай, и что ей следует винить лишь себя за попытку изобразить фею-крёстную перед дрянной девчонкой и дрянной же актрисой, у которой не нашлось даже слова благодарности за дурацкое благодеяние.

Миссис Харрис была разумной женщиной и реалисткой, жизнь её трудно было назвать полной неожиданностей… особенно приятных неожиданностей… и она никак не была склонна к самообольщению. И сейчас, глядя на печальные опаленные останки платья, она сознавала собственную неразумную гордыню, ибо она осмелилась не только завладеть подобной вещью, но и похвастаться ею.

Ведь она уже лелеяла мысль о том, как на неизбежные расспросы домовладелицы по поводу долгого отсутствия она небрежно ответит: «О, я просто слетала в Париж — посмотреть коллекцию и купить платье у Диора. Оно называется «Искушенье»…» И, разумеется, не меньше сотни раз представляла она реакцию миссис Баттерфилд, когда та впервые увидит чудесный трофей подруги.

А сейчас она не может даже зайти к ней… или к кому-нибудь ещё… — потому что миссис Баттерфилд, конечно, непременно начнет кудахтать что-нибудь вроде: «Я же говорила, что случиться что-нибудь подобное! Такие вещи — не для нас! И в любом случае — что бы ты с ним делала?..»

А и правда: что? Повесила бы в старом, затхлом шкафу — рядом с фартуками, комбинезонами и единственным, весьма убогим, воскресным платьем — чтобы тайно наслаждаться, разглядывая «Искушение» по ночам? Но это платье придумали и сшили вовсе не для подобной участи. Не прозябание в тёмном шкафу, а веселье, огни, музыка, восхищенные взоры — вот его назначение.

Миссис Харрис почувствовала, что не может больше смотреть на свое платье. У неё уже не было сил бороться с печалью. Она вновь сложила платье и, как в гроб, опустила его в пластиковый чемодан. Поспешно закрыла его мятой упаковочной бумагой, бросилась на кровать, уткнулась в подушку и разрыдалась. Она плакала молча, безутешно, безостановочно — как плачут женщины с разбитым сердцем.

Она плакала о собственном неразумии и о грехе гордыни, который признала уже за собой, и о быстром и тяжелом наказании за этот грех, — но больше всего и печальнее всего плакала она о погибшем платье, об утраченной ею драгоценности.

Она плакала бы так вечно — но ей помешал настойчивый звонок в дверь, сумевший её наконец пробиться сквозь печаль. Она оторвала было от подушки опухшее от слез лицо, но затем решила не вставать и не открывать. Это ведь могла быть только миссис Баттерфилд, пришедшая полюбоваться платьем, обсудить его достоинства, послушать о приключениях подруги среди туземцев. И что ей теперь показать? Какую награду получила Ада Харрис за долготерпение, тяжелый труд, жертвы, лишения и неразумное стремление к заветной цели? Горелую тряпку! Хуже всего будет даже не «я же предупреждала» подруги — а её сочувствие, охи и вздохи и дружеские, но неуклюжие попытки утешить ее, — миссис Харрис чувствовала, что этого уже не вынесет. Нет, она хотела остаться наедине со своим горем — и плакать в одиночестве, пока не умрет.

Она закрыла сырой подушкой уши, чтобы не слышать трезвон — но тут человек за дверью, видно, потерял терпение и, к вящей тревоге миссис Харрис, принялся изо всех сил колотить и барабанить в дверь, причем настолько энергично и настойчиво, что связать этот стук с миссис Баттерфилд миссис Харрис уже не могла. Может быть, что-то случилось, и нужна помощь?.. Она вскочила, поправила волосы и открыла дверь. За ней стоял посыльный со значком Британских Европейских Авиалиний и пялился на неё, как на привидение. Довольно желчно посыльный осведомился:

— Миссис Ада Харрис?

— А кого вы хотели видеть? Принцессу Маргарет? Вот стучит и барабанит — можно подумать, пожар…

— Ф-фу, — посыльный облегченно вытер лоб, — ещё немного, и я бы просто развернулся и уехал. Вы не отвечали на звонок, а тут эти цветы; я уж думал, может, вы померли, и их прислали на вашу могилу…

— А?.. — переспросила миссис Харрис. — Какие ещё цветы?..

Посыльный ухмыльнулся.

— А вот — авиапочтой из Франции, причём с экспресс-доставкой. Сейчас. Откройте только дверь и не закрывайте, пока я всё внесу.

Он распахнул задние дверцы своего фургончика и принялся одну за другой доставать продолговатые белые коробки с пометками: «АВИА — ЭКСПРЕСС — С НАРОЧНЫМ — ХРУПКО — СКОРОПОРТЯЩЕЕСЯ»; содержимое скрывали слои соломки, картона и бумаги. Заинтригованной миссис Харрис уже начало казаться, что посыльный будет без конца курсировать между своим фургоном и её комнатой, и что тут наверняка какая-то ошибка.

Но ошибки не было. Завершив свой труд, посыльный сунул ей под нос свою книжку:

— Распишитесь вот тут.

Да, адрес правильный, и фамилия её: мадам Ада Харрис, № 5, Виллис-Гарденс, Бэттерси, Лондон.

Он уехал, и она опять осталась одна. Постояв немного, она принялась распаковывать коробки — и в одно мгновение перенеслась вновь в Париж, ибо её темноватая тесная комнатка превратилась в настоящий сад, заваленная ворохом цветов — тёмно-красные бархатистые розы, нежно-белые лилии, охапки розовых и жёлтых гвоздик, снопы гладиолусов, готовых распуститься, взорвавшись всеми цветами от густо-пурпурного до бледно-лимонного. Тут были азалии цвета сёмги, белые и алые, герань, букеты душистых фрезий, а также пышный, больше фута в поперечнике, пук фиалок с четырьмя белыми гардениями в середине.

В какой-то миг квартирка превратилась в прилавок Цветочного Рынка Марш-о-Флёр; тугие, гладкие лепестки ещё блестели каплями влаги.

Что помогло этому чудесному, целительному дару прибыть в миг её глубочайшего отчаяния — совпадение или какое-то волшебное предвидение? Она заметила в цветах карточки, достала их и принялась читать. Здесь были приветствия, любовь и хорошие новости.

Добро пожаловать домой.

Мы с Андре не могли ждать — и сегодня обвенчались.

Благослови Вас Господь.

Наташа.

Благодаря Вам я стал счастливейшим человеком в мире.

Андре Фовель

Со счастливым возвращением Вас,

леди, которая любит герань!

P.S. Я не забыл о медном пенни.

Ваш,

Ипполит де Шассань

Наилучшие пожелания от Кристиана Диора

(это — с фиалками)

Поздравляем с возвращением.

Администрация Дома Кристиана Диора

Желаем счастья!

Закройщицы, портнихи, гладильщицы Дома Кристиана Диора

И наконец:

Жюль назначен сегодня Первым секретарём Департамента Англо-Саксонских стран в Кэ д’Орсэ. Что я могу Вам сказать, дорогая миссис Харрис, кроме «спасибо!»

Клодин Кольбер

У миссис Харрис задрожали колени, она села прямо на пол, и тугие, гладкие, прохладные лепестки тяжёлых ароматных роз мадам Кольбер коснулись её щеки. Её глаза вновь наполнились слезами, но теперь её переполняли чудесные воспоминания, вызванные письмами друзей и затопившими комнату ароматами цветов.

Она вновь видела перед собой чуткую, женственную мадам Кольбер с аккуратно причесанными темными блестящими волосами и гладкой кожей, прелестную смеющуюся Наташу, и серьезного, даже немного мрачного блондина со шрамом — мсье Фовеля, за один вечер превратившегося из арифмометра во влюбленного мальчишку.

Воспоминания мелькали, как кинокадры: сосредоточенные лица портних, стоящих подле неё на коленях с булавками во рту; мягкий серый ковёр под ногами; тонкий, волнующий аромат, царящий в Доме Кристиана Диора… Вновь послышалось жужжание разодетой публики в салоне, и миссис Харрис снова была там, и модели — одна красивее другой — выходили в прекрасных платьях, костюмах, ансамблях, и вились, и тяжело покачивались меха, и девушки скользили по ковру — три шага и поворот, три шага и поворот, потом сбрасывали шубку, накидку или манто из норки или куницы, элегантно волоча их за собой по серому ковру; сбрасывали жакет, — и, тряхнув головой и в последний раз повернувшись, исчезали, уступая место следующей красавице.

А потом она оказалась в лабиринте примерочных кабинок, в удивительном женском мире, полном шороха шёлка и бархата, ароматов дорогих духов клиентов, мягких голосов экспертов отдела продаж и портних — точь-в-точь гудение улья; и шёпота из соседних кабинок, и приглушённого смеха.

А ещё потом она вновь сидела под невероятно синим небом среди буйства красок Цветочного Рынка, окружённая созданиями ещё более искусного модельера — Природы, издающими аромат собственных духов; а рядом с ней сидел приятный пожилой джентльмен, который понял её и обращался с ней как с равной.

И она вспомнила выражение лиц Фовеля и Наташи, когда те обняли её в ресторане «Пре Каталан»; и лицо мадам Кольбер, которая обняла её тогда на прощанье и шепнула — «Вы принесли мне счастье, дорогая моя…»

Думая о мадам Кольбер, миссис Харрис вспомнила, сколько эта француженка сделала, чтобы помочь ей осуществить свою тщеславную и бессмысленную мечту о платье от Диора. Если бы не она, не её остроумный план — платье так и не попало бы в Англию. Кстати, подумала миссис Харрис, платье ещё можно починить. Стоит написать мадам Кольбер, и та пришлет ей бархатную вставку с бусами, такую же, как та, которую уничтожил огонь. Хорошая портниха, конечно, сумеет вставить её так, что платье вновь станет как новое. Но будет ли оно тем же?..

Этот мимолетный вопрос произвел на миссис Харрис странное действие. Он прекратил поток слёз из её глаз, она встала и вновь оглядела заваленную цветами комнату. И к ней пришел ответ.

Нет, не будет. Оно уже никогда не будет тем же. Но ведь и она уже никогда не будет той же.

Ибо она приобрела гораздо больше, чем платье. Она приобрела Приключение и Опыт, которые останутся с нею навсегда. Больше никогда она не будет чувствовать себя одинокой или ненужной. Она нашла смелость поехать в чужую страну, к чужим людям, к которым её учили относиться с недоверием и презрением. А они оказались живыми, хорошими людьми — мужчинами и женщинами, для которых любовь и сочувствие были основой жизни. И полюбили её такой, какая она есть, за то, что это — она.

Миссис Харрис открыла чемоданчик, достала «Искушение». Опять потрогала прожжённую вставку — да, её действительно легко заменить. Но она ничего с ней не сделает. Она сохранит платье таким — нетронутым ничьими руками, кроме тех, которые клали каждый стежок с любовью и пониманием сердца другой женщины.

Миссис Харрис прижала платье к груди, обняла его, как живого человека, и погрузила лицо в мягкие складки. Вновь из маленьких голубых глаз полились и заструились по яблочкам щёк слёзы — но то были уже не слёзы печали.

Она стояла, покачиваясь взад и вперед, сжимая в объятиях свое платье, и вместе с ним миссис Харрис обнимала их всех — мадам Кольбер, Наташу, Андре Фовеля, — всех до последней, так и оставшейся для неё безымянной портнихи, закройщицы, гладильщицы; а с ними — и город, подаривший ей эти чудесные воспоминания, настоящее бесценное сокровище понимания, дружбы и человечности.

(пер. П. Вязникова, 1993)

__________

(*) Записка Энид Снайт (Памелы Пенроуз) действительно написана с изрядным количеством ошибок

Content

Гэллико Пол Цветы для миссис Харрис

Пол Гэллико Цветы для миссис Харрис