Линда Кейр

Темное озеро

© Юркан М.Ю., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

И вновь Брендону и Марии…

Пролог

«Никто в наши дни не умеет хранить секреты», — думал Тэйт, спускаясь к озеру, в серебристой глади которого отражались вечерние облака Иллинойса. Он собирался посвятить в свою тайну лишь парочку первогодков, но кто-то из них проболтался: один поделился с другом, другой — с подружкой, и вскоре компания приобщенных к тайне насчитывала уже двенадцать парней и пять девушек, причем все они — по его наущению — горели желанием нарушать правила.

А виноват отец. Ведь именно он, тоже учившийся в школе Гленлейк, привил ему уважение к местным традициям. Многие из них — запертые на замочки личные дневники, в которых учащиеся описывали всё, что случалось с ними за четыре года обучения: трапезы с преподавателями, выпускные страницы и прочее, — успешно сохранялись; но некоторые лишились былого значения, забылись или вовсе были запрещены. Однако папа помнил и то, что кануло в прошлое.

Более сотни лет, в первое полнолуние осеннего триместра, старшеклассники вели новичков к озеру Лумис, где те, не снимая одежды, прыгали в воду со спасательной вышки. Так продолжалось до тех пор, пока экзамены по плаванию и юридические проблемы положили конец рискованному обряду.

Но Тэйт вырос на рассказах отца. Вот уже три года он поддерживал статус хранителя тайных традиций Гленлейка и теперь планировал закрепить свою репутацию, восстановив этот опасный, забытый ритуал.

Жаль только, что облака скрыли луну и что у половины новичков под одеждой купальные костюмы, а в руках полотенца. Жалкое подобие старинных безалаберных заныриваний. Единственное, что радовало: в воздухе носились упорные слухи, что две девочки собирались прыгать совсем раздетыми.

Разумеется, сигануть со спасательной вышки не получится: их могут услышать или увидеть, а никому не хочется начинать триместр с выговоров, и ему меньше всех. Они, конечно, мятежники, но вовсе не идиоты. Поэтому, достигнув берега озера, учащиеся, сгруппировавшись по двое или по трое, отправились в обход по дороге, подгоняемые нервным ожиданием. Примерно через полмили скорость продвижения замедлилась, и послышались нетерпеливые вопросы: «Ну, скоро мы уже придем?»

Но Тэйт не собирался так просто сдавать лидерство: он вел и подбадривал, поддерживал в них запал оставшиеся полмили к протянувшемуся на пару сотен ярдов спуску к грунтовой дороге, заросшей кустарником и молодыми деревцами. Он вел их на вершину отвесных береговых скал.

* * *

Осыпающаяся скалистая вершина поднималась немного выше, чем спасательная вышка: она маячила над берегом на высоте двадцати пяти футов. Когда они смотрели на нее, стоя у подножия, где холодный ветер ерошил волосы и играл с одеждой, она казалась еще выше. По ту сторону озерной глади влажно мерцали огни в окнах старинных величественных зданий Гленлейка.

— Эта озеро выглядит таким… чернющим, — поежившись, заметила одна из девочек.

— А как мы выберемся оттуда? — с фальшивой бравадой спросил коренастый мальчик.

— Здесь достаточно глубоко, но надо плыть направо, там есть участок пляжа, — пояснил Тэйт, — и оттуда по тропе можно опять забраться на вершину.

— Откуда ты знаешь?

— Мне отец рассказывал, — ответил он, не желая признаваться в том, что сам тайно ходил сюда каждый год, планируя этот момент. Не желая признаваться, что заранее облазал здесь все вдоль и поперек. И не желая признаваться также, что сам еще не сделал ритуальный прыжок.

Ведь на самом деле он его и не сделал.

— Ты будешь прыгать первым, — произнес чей-то голос.

Тэйт хотел сказать, что старшеклассники сами не прыгают — они заставляют прыгать других. Но вдруг осознал, что если хочет возобновить традицию и вписать свое имя в историю, то должен прыгнуть первым. Однако, черт побери, прыгать в одежде и возвращаться в мокрых джинсах ему решительно не хотелось.

Он снял ботинки и носки, потом рубашку и наконец, после минутного колебания, стащил джинсы, надеясь, что очертания его причиндалов скрыты боксерами.

— Погоди минутку! — воскликнула одна из девочек. — Сейчас я включу камеру!

Тэйт видел ее раньше в кампусе. Она вечно делала фотографии: иногда «айфоном», а иногда маленькой, но стильной и антикварной на вид цифровой камерой. И участвовала в выпусках школьной газеты или ежегодника, а может, и того, и другого.

Он не успел ничего сказать, как огоньки мобильных дисплеев моментально заплясали повсюду, точно светлячки, чтобы запечатлеть его прыжок.

Тэйта обуревали противоречивые чувства. Он представил себе одобрительные отзывы и комментарии на их посты в социальных сетях, однако закричал:

— Это же тайный обряд! Вы что, хотите, чтобы меня исключили?

Медленно, с явной неохотой, огоньки погасли.

Тэйт сожалел, что пришлось ждать так долго. По телу уже побежали мурашки.

— Прыгай давай! — крикнул кто-то из новичков, не желавших пропустить момент возрождения традиции.

Благодаря своим разведывательным походам Тэйт знал, что нужно будет прыгнуть подальше, за те камни, что торчали у подножия скалы. Сейчас их скрывал сумрак. Но он скорее умер бы, чем отказался от прыжка.

Тэйт сделал три быстрых шага к краю скалы, почувствовал, как почва ушла из-под правой ноги, и, оттолкнувшись другой ногой, рванулся вниз с криком:

— Виват Гленлейк!

Погружаясь в глубину, он видел над головой затухающий нимб серого света.

Когда достиг дна, его нога врезалась во что-то твердое и острое. Видимо, напоролся на камень.

Он выбрался на берег, слыша, как со скалы эхом разносятся ликующие возгласы:

— Гленлейк!

Девочка с камерой сунула ему под нос какое-то туманное видео.

— Я не устояла, — призналась она, — но ты можешь удалить его, если хочешь.

Ее благоухающие духами волосы скользнули по его мокрому плечу, и Тэйт вздрогнул. Просмотрев видео, в любом случае слишком расплывчатое и темное, чтобы узнать того, кто нырял, озабоченно потрогал ранку на ноге, как опытный легкоатлет, получивший травму. Порез оказался глубоким, но не опасным. Чтобы не испачкать рану, Тэйт попросил принести сверху его носки и ботинки.

— О боже, ты же истекаешь кровью! — шепотом воскликнула она.

— Там внизу какая-то острая штуковина. Вроде бы что-то железное.

— Может, старая магазинная тележка или другая ржавая рухлядь? Держу пари, что горожане бегают сюда, чтобы выбросить свой мусор.

— Нет, там что-то совсем непохожее на тележку. Жаль, что не удалось рассмотреть получше…

— Хочешь сделать фотку?

Девочка вытащила водонепроницаемый чехол из кармана завязанных узелками бикини, выглядывавших из-под пояса ее джинсов. Сунув мобильник в чехол, она плотно запечатала его, закрыв пластиковую застежку, и включила камеру и фонарик.

— Я захватила чехол на всякий случай. Но не думаю, что рискну нырнуть.

До вершины утеса быстро долетела весть о том, что, занырнув в эту черную воду, старшеклассник порезал ногу о какую-то железяку.

Побуждаемый как любопытством, так и видом веснушчатой груди и бикини девочки с камерой, Тэйт вернулся в озеро и поплыл, выставив вперед светящийся, как биолюминесцентная рыба, телефон. Достигнув примерного места погружения, он подпрыгнул и занырнул в глубину, видя перед собой лишь узкий луч слабого света. Вода вокруг стала казаться еще темнее. Уходя все дальше на глубину, Тэйт постепенно выпускал набранный в легкие воздух, и наконец луч фонарика выхватил из мрака блеск какого-то стекла или металла.

Сначала он увидел изображение на мониторе камеры: автомобиль, большой и темный, лежал на правом боку. Уши уже заложило, когда парень выдохнул последний воздух, погрузившись глубже. И нечаянно открыл дверцу, ухватившись за дверную ручку, чтобы приблизиться к затонувшей машине.

Она выглядела как старый двухдверный спортивный автомобиль, похожий на те, что он видел по телику, когда показывали аукционы антикварного транспорта, или в городе. За рулем таких винтажных тачек сидели престарелые фанаты, медленно катившие по улицам и собирая восхищенные взгляды и возгласы прохожих.

От недостатка кислорода и острого волнения от сделанного открытия у Тэйта закружилась голова. Он осознавал, что пора всплывать, однако жаждал триумфа: ему не терпелось заглянуть внутрь. Сделать снимок своей находки прямо на дне озера.

Он повернул экран «айфона». На мониторе отобразилась покрытая илом машина с треснувшими, но не выбитыми окнами, а за открытой дверцей — рулевое колесо.

Застегнутый ремень безопасности удерживал чьи-то останки.

Кости. Грудную клетку. Треснувший череп.

Глава 1

И в который раз перемены нового учебного года не принесли существенных изменений.

Или, точнее, подумал Йен, не изменилось ничего, за исключением учащихся и того, что они с Энди стали на двадцать с лишним лет старше, а школа Гленлейк начала строительство нового писательского центра — небольшого, но уютного здания, где студенты смогут читать, писать и общаться с преподавателями в достаточно непринужденной творческой обстановке, способной конкурировать с раскрученными школами Кремниевой долины… Ну, может, и не Кремниевой долины, а Кремниевого болота, как деловые спонсоры называли порой Чикаго, расположенный в сорока минутах южнее.

Забросив дорожные сумки в гостиницу «Олд роуд», чьи номера и коридоры выглядели достаточно тесными и обшарпанными, чтобы иметь историческое значение, супруги оставили машину на парковке и прошлись полмили до кампуса, наслаждаясь прекрасной осенней пятницей. Тротуар усыпала рыжевато-желтая листва. Она шуршала и ломалась под их ногами, распространяя терпкий запах увядания.

Йен взял Энди за руку. Ему вдруг вспомнилось, как они вместе шли по этой самой дороге, но в противоположную сторону, собираясь выпить кофе в единственной городской закусочной: он тогда ослабил узел школьного галстука, а еще они курили сигареты, чувствуя себя совсем взрослыми.

Теперь же оба выглядели как богатые родители, отдавшие своих чад в престижную школу-интернат. Однако Йен снова чувствовал себя мальчишкой — только на сей раз одетым по-взрослому.

Заметив взгляд Энди, ставшей сейчас даже красивее, чем в юности, он на мгновение мысленно перенесся в будущее: сегодняшний вечер, когда они, подвыпившие, будут, покачиваясь, пробираться в свой гостиничный номер и — как он надеялся — славно закончат его в кровати. Отельные номера обычно действовали на его жену возбуждающе. Жаль, что им редко удавалось путешествовать вместе.

— Мы собираемся пропустить приветственную трепотню, верно? — заметила она.

На последних трех родительских выходных они входили в актовый зал, когда директор школы, главы учебных кафедр и главный спонсор занудствовали уже больше часа. Энди была права — им и в этот раз незачем было спешить к началу. Они уже давно заслужили звания ветеранов.

— Может, нам стоило бы вместо этого неожиданно навестить Кэссиди?

Их пальцы по-прежнему были сплетены, и Энди слегка ущипнула его за руку.

— Типичный отцовский подход. Она, конечно, всю жизнь мечтала, чтобы мы неожиданно свалились ей на голову, помешав общению с друзьями. Нет уж, когда увидим ее, тогда и увидим.

Они шли по извилистой и длинной подъездной дороге, и Йен, как обычно, испытал приятное волнение от возвращения в альма-матер. Миновав повороты к преподавательским коттеджам, через пару сотен ярдов они увидели поблескивающие свежей краской готические письмена: «Школа Гленлейк».

Пересекли овальную площадь перед Школьным центром Коупленда, построенного в дар школе его прапрадедом Огастесом Коуплендом, первостатейным бароном-разбойником[1].

— Не пора ли тебе смахнуть пыль с бюста? — привычно пошутила Энди, когда они поравнялись с бронзовым изваянием старого Огастеса, стоявшего при входе на шестифутовом мраморном постаменте.

Йен покачал головой. Он не мог винить предка за свою детскую неприязнь к кирпичному зданию, однако такое «наследство» все равно было обузой.

Пройдя между корпусом гуманитарных наук, в аудиториях которого Йен появлялся крайне редко, и корпусом естественных наук, где он чувствовал себя более комфортно, они миновали студенческий клуб, прорезанный травянистым хоккейным полем, и прогулялись по местам, где кипела реальная школьная жизнь. За общежитиями первогодков обогнули старые особняки, служившие общежитиями для старшеклассников, и пересекли газон перед замшелой колоннадой. В школьные времена они тайно покуривали «травку» в ее тени, а однажды старательно вырезали свои инициалы на одной из колонн.

Осознав, что время поджимает, вернулись к особняку Маккормика, бывшего жилого дома этого обширного поместья, в котором теперь размещались административные службы. Но сначала заглянули в библиотеку, чьи внутренние стены были покрыты вставленными в рамки рукописными выпускными страницами личных дневников. Забравшись по лестницам на третий этаж, они то и дело останавливались возле стен, пробегая глазами по вставленным в рамки текстам, и наконец дошли до места, где на противоположных стенах читального зала висели выпускные страницы их собственного, 1997 года выпуска.

Монотонно зачитав вслух страницу Йена, Энди, как обычно поддразнивая его, спросила:

— Ты точно не заплатил «литературному негру» за написание столь пафосного текста?

Несмотря на литературный и писательский уклон Гленлейка, Йен никогда не чувствовал себя полностью довольным своими способностями к изложению мыслей на бумаге. И устно тоже, если уж на то пошло.

Его по-прежнему смущало, что этот растянутый, написанный по обязанности пассаж — о трудностях учебы, умственного развития и ценностях школьных кадров — будет торчать здесь, на виду у всех, пока жива сама школа. Он жалел, что ему не хватило мужества написать правду. В отличие от Энди, которая написала свою страницу достаточно смело. В то время как большинство учащихся, включая его, затрагивали лишь невинные вопросы, не желая никого обидеть, она размышляла о частной природе дневников и о том, как тщательно на самом деле каждый редактировал свою выпускную страницу. А в завершение разродилась стихотворением:

Эти лучшие годы,

Перекинув мост от детства

К зрелости,

Подготовили, а точнее, готовили нас к стезе

Нашего предназначения.

Но готовы ли мы пробудиться от грез?

Или продолжим витать в облаках?

Всякий раз перечитывая ее выпускную страницу, Йен вспоминал одну из своих дневниковых записей первого года учебы — в тот день, 20 сентября 1993 года, он познакомился с ней.

Сегодня появилась новая девочка. Ее зовут Энди Блум. Пропустив первые две недели, она просто заявилась на алгебру.

Пока Нейдельман представлял ее классу, она забавно закатывала глаза, ведя себя так, словно училась с нами с самого начала. Мне не хотелось бы опоздать и оказаться новичком, но она, видимо, относилась к этому равнодушно. Говорят, что ее отец — какая-то большая шишка в Голливуде. Поэтому, естественно, все думают, что если подружатся с ней, то им светят встречи с кинозвездами и разрешение околачиваться на съемочных площадках. Я еще не разговаривал с ней, но собираюсь…

Она выглядит и ведет себя совсем не так, как большинство здешних девочонок. В хорошем смысле. Ей как-то удается выглядеть круто даже в нашей форменной одежде, и держится она так, будто Гленлейк ничем не лучше бесплатной городской школы. Вероятно, для нее так оно и есть, поскольку она у себя в Калифорнии привыкла к роскоши. Хотя не думаю, что она — воображала.

Почему-то я все время думаю о ней.

И замочки на этих дурацких дневниках могли бы быть понадежнее.

* * *

Некоторые родители первогодков присоединились к своим детям с бокалом вина, пива и безалкогольных детских напитков, хотя множество бывших выпускников собрались в обшитом ореховыми панелями приемном зале, прямо перед кабинетом директора школы, где бармен в черном костюме стоял в ожидании за заставленной бутылками стойкой.

Руководители Гленлейка обожали собирать выпускников при каждом удобном случае: последние были ключом к пожертвованиям и успешному набору новых учащихся. Особенно те, чьи имена уже вырезали в камне над входом в здания кампуса.

Йен и Энди только что глотнули вина — она выбрала сносный белый совиньон, а он — бокал каберне, о чем тут же пожалел, — когда в зале прозвучали их имена.

— Йен и Энди, — произнес чей-то голос. С оттенком изумления, но четко и раздельно. Это здорово отличалось от того, как звали их парочку все годы обучения: «ЙениЭнди».

Повернувшись, Йен изобразил радость при виде лица, которое и не узнал вовсе, хотя краем глаза заметил, как искренне обрадовалась супруга.

Подошедший мужчина постарел гораздо больше, чем они: волосы поседели, лицо расплылось, под глазами набрякли мешки, а над ремнем нависало заметное брюхо.

— Томми Харкинс! — воскликнула Энди, обнявшись с этим типом и тактично игнорируя его откровенно оценивающий взгляд на свою по-прежнему стройную и привлекающую внимание фигуру.

— Рад видеть тебя, — Йен обменялся с Томми рукопожатием, все еще пытаясь связать в памяти это имя с более молодым парнем.

— Мне сначала показалось, что ты не узнал меня, — сказал тот, подмигнув заплывшим глазом, — и, знаешь, ничего удивительного. Большинство людей говорит мне, что я сейчас выгляжу моложе, чем в юности, даже несмотря на то, что теперь все зовут меня Томом.

— Конечно… Том, — помедлив, согласилась Энди.

И вдруг прошлое ожило: в выпускном классе Том встречался с Джорджиной, лучшей подругой Энди. Если память не подводит, то у них что-то не сложилось. Йен приобнял жену за талию, и она в благодарность одарила его нежным взглядом.

— Давненько не виделись, — заметила Энди. — Похоже, с самого выпуска?

— Верно, — Том покачал головой. — В этом году сюда поступила моя дочь. Так странно вновь оказаться в этих стенах…

— А у меня такое чувство, будто мы никуда и не уезжали. Наша дочь Кэссиди перешла в выпускной класс, а двойняшки Уитни и Оуэн приедут сюда в будущем году. Если, конечно, поступят.

— Ха, можно подумать, что Гленлейк посмеет отказать кому-то из Коуплендов после всей «зелени», вложенной вашим родом в это заведение, — шутливо бросил Том.

— Коупленды — истинные приверженцы образования, — Энди скромно улыбнулась, разыграв роль «Мы так богаты, что и думать забыли о деньгах».

Учитывая, что она происходила из еврейской семьи, жившей в Беверли-Хиллз, это прозвучало не слишком естественно. Хотя она быстро схватывала — практически мгновенно после поступления в Гленлейк восприняв язвительную сдержанность обитателей Среднего Запада, Энди мастерски пользовалась ею задолго до того, как они обосновались в консервативном Сент-Луисе.

— Так вы двое всю дорогу вместе? — глотнув пива, спросил Том. — Или волшебным образом соединились, разбежавшись с первыми половинками?

— Наша жизнь не столь затейлива, — с усмешкой произнесла Энди, прежде чем приступить к набившему оскомину описанию их краткой семейной биографии. Напомнила, как они вновь сблизились в конце выпускного года. Рассказала, как продолжали встречаться, пока она училась в колледже Смит, а Йен — в колледже Амхерста Массачусетского университета.

Их нью-йоркский эксперимент закончился рождением Кэссиди, и тогда-то они и переехали в Сент-Луис, чтобы Йен мог подхватить семейный бизнес по импорту вин, а Энди — начать заниматься издательством, в основном подарочных альбомов по искусству.

Йена всегда поражало, что жизненные истории привязывались не к чувствам, а к годам и местам. Никто, описывая свою жизнь, не говорил: «Наша любовь вспыхнула с первого взгляда, но сейчас мы любим друг друга еще сильнее, чем раньше».

Джеральд Матисон, который во времена их учебы служил заместителем директора, лавировал по залу, как буксир в переполненной гавани. Его лысая голова разрумянилась, а нос, тогда лишь начинавший краснеть, выдавая склонность к пьянству, окончательно приобрел темно-багровый оттенок.

— Я помню вас обоих! — ликующе произнес он. — Вы же наша знаменитая парочка. Вашу ссору в старшем классе обсуждали даже преподаватели.

— Рад видеть, что вы по-прежнему в школе, — Том протянул руку.

— На самом деле несколько лет назад мне дали отставку… путешествия, возлияния… однако недавно избрали в совет попечителей.

После кончины прежнего директора Линкольна Дэрроу, работа стала тяготить и нервировать Матисона. Отставка определенно устраивала его… или, может, сказался расцветший махровым цветом алкоголизм. В любом случае сейчас он выглядел веселым и спокойным.

Йен мельком заметил, как в кафедральную часть зала направляются новый директор, Джошуа Скэнлон, и его заместительница, Шэрон Лизандер. Они собирались призвать самые влиятельные семьи Гленлейка пополнить школьные фонды. Внезапно Йен пожалел, что заявился сюда. В этом году он мог сделать лишь символический вклад.

— Какими сплетнями нынче питаются в совете? — тем временем лукаво спросила Энди.

— О, даже не знаю. Я заступил на должность только в этом триместре. Хотя могу доложить, что все мы крайне заинтригованы нашим заезжим писателем.

— Ну, факультативный писательский курс всегда считался лучшим в Гленлейке. И кого же пригласили в этом году?

— Его зовут Уэйн Келли. Бывший редактор «Филадельфии инквайрер»[2]. Вообще-то он давно занимается журналистскими расследованиями и согласился вести журналистский семинар, надеясь в свободное время поработать над собственной книгой. Но мы рады, что у нас появился признанный журналист, способный дать всем отдохнуть от традиционных романистов, мемуаристов и редких поэтических дарований.

Никто, видимо, ничего не заметил, но Йен увидел, как напряглась Энди при упоминании «поэтических дарований». Ее улыбка осталась идеально вежливой, но взгляд слегка затуманился. Он вдруг осознал, что и его собственная улыбка не менее фальшива. Предваряющий выступление директора звон вилки по бокалу призвал собравшихся к тишине, и Йен, улучив момент, склонился к жене.

— Что случилось? — постаравшись изобразить самый невинный вид, прошептал он ей на ухо. — Ты выглядишь озабоченной.

— Ничуть, пустяки, — солгала Энди, чмокнув его в щеку.

* * *

Ознакомившись с сокращенной программой занятий Кэссиди, Йен и Энди посетили по очереди все учебные кабинеты и обменялись с дочерью одиннадцатью текстовыми сообщениями, договорившись о встрече в шесть сорок пять вечера.

Покинув акцию по сбору денег, они дожидались ее в разросшемся Коупленд-холле, где Кэссиди слушала лекцию о правилах подачи заявлений в колледжи, а им предстояло познакомиться с новыми преподавателями.

Вбежав в здание, она быстро пересекла вестибюль, обняла их — крепко, но формально — и плюхнулась рядом на скамью.

Йену показалось, что всего за один месяц дочь повзрослела на целый год. Его мысли устремились к будущим вехам: ее переезду в студенческое общежитие, окончанию колледжа, проводам к алтарю и надеждам на появление внуков…

— Любимое папино местечко в кампусе, — с усмешкой заявила вдруг Кэссиди, возвращая его в реальность. Она выразительно глянула на изваяние Огастеса на постаменте.

Их дочь всегда выражала недовольство статусом, предоставленным ей благодаря щедрости предков. Йен прекрасно помнил, в какое смятение привело шестилетнюю девочку осознание того, что у большинства школьников не имелось зданий, названных в честь их семейств. «Но это же нечестно!» — выпалила она тогда, надув губы.

— Я привез полироль и чистые тряпки, — подхватил Йен, — и ты сможешь отполировать пращура, как только мы уедем.

Кэссиди заправила за ухо прядь волнистых каштановых волос, унаследованных, по всей вероятности, от него, а не от Энди.

— Большинство наших ребят делают вид, что понятия не имеют о том, что моя фамилия хоть как-то связана с названием этого здания, но ты удивился бы, узнав, как много тех, кто всячески стремится подружиться с отпрысками из таких «именитых семей».

— Просто продолжай вести себя с той же царственной сдержанностью, — усмехнувшись, посоветовал Йен. — Ты уверена, кстати, что не хочешь присоединиться к нам за ужином?

Энди бросила на него говорящий взгляд, призывая не слишком доставать дочь родительской любовью, а Кэссиди озвучила эту мысль, добавив:

— Не смогу. Сначала мне надо узнать, как все-таки поступить в колледж моей мечты. Потом я либо засяду за домашку, либо сбегу в город с другими девочками, чтобы поразвлечься с местными парнями.

— Мы отнюдь не собираемся стоять на пути твоих успехов, — с улыбкой заключила Энди. — Увидимся завтра за поздним завтраком.

— Ровно в десять тридцать.

Кэссиди уже поднималась со скамейки. Всё в ее образе — прическа, рюкзак, школьная форма — намеренно выражало легкомысленную небрежность. Йен вдруг задумался: не производит ли она на парней такое же сногсшибательное впечатление, какое в свое время произвела на него Энди?

Быстро обнявшись с ними, дочь бросилась догонять поднимавшуюся по лестнице подругу.

Энди и Йен еще посидели немного, наблюдая, как родители, просачиваясь в двери, продолжали изучать карты кампуса и расписание занятий с такой глубокой сосредоточенностью, словно их написали по-гречески.

— Итак, не хочешь ли поиграть, — игриво предложила жена, с явным намеком на возвращение в гостиницу, — в школьную любовь?

* * *

Неловко ерзая за школьной партой, Йен удивлялся тому, как подростковые гормоны могли бушевать в столь стерильной обстановке. Журналист, приглашенный в школу на этот год, стоял перед полным классом замерших в ожидании родителей.

— Я догадываюсь, какой первый вопрос вы хотите задать мне, — заявил он, — как простой мальчонка с Филиппин смог стать тем самым Уэйном Келли?

В классе царило нервное молчание, словно собравшиеся боялись, что с их губ может сорваться случайный ответ, исполненный общественного безразличия.

Уэйн Келли, красивый мужчина лет сорока, с угольно-черными волосами и короткой темной с проседью бородкой, поправил на носу стильные очки от компании «Уорби Паркер»[3] и наконец избавил слушателей от мучительного ожидания.

— Если б вы были моими учениками, я дал бы вам задание придумать рабочие гипотезы, а затем предложил проверить их. Но поскольку в моем распоряжении всего семь минут, то я сам дам однозначный ответ. Усыновление.

Раздалось несколько тихих смешков, и обстановка стала чуть менее напряженной. Йен никогда не посещал знаменитый литературный факультатив Гленлейка, зато Энди проводила в этом кабинете массу времени.

Одернув свой, видимо, новенький твидовый пиджак, Келли примостился на краю учительского стола.

— Если вы успели проверить мое прошлое, то уже знаете, что семнадцать лет я проработал журналистом и редактором. Сюда я приехал в надежде написать свою первую книгу, попутно давая уроки по курсу журналистских расследований. Мои ученики узна́ют, как составлять репортажи, писать статьи, а также как пережить удары судьбы и критику возмущенных редакторов.

Глянув на Энди, Йен заметил, как внимательно та разглядывала преподавателя. Впервые за весь день она, казалось, забыла о присутствии Йена. Ему вдруг подумалось: не жалеет ли она, что выбрала искусствоведение, променяв поэзию на издание альбомов по искусству?

— Журналистика — не абстрактное понятие. Для журналистской работы важно уметь найти материал. Я составил учебный план на год, однако пару недель назад изменил его. Поскольку, к счастью, потрясающая история произошла прямо здесь, в нашем кампусе.

Некоторые родители переглянулись друг с другом, встревожившись от мысли, что дорогостоящее обучение их отпрысков станет частью некоей «истории». Остальные терпеливо ждали, жаждая услышать дальнейшее объяснение. Энди была в их числе. Она даже покусывала левый уголок нижней губы, как делала всегда, будучи глубоко заинтересованной в чем-нибудь.

Келли двинулся по проходу между рядами парт к задней стене кабинета.

— Кто-то из вас, возможно, уже в курсе новостей, но так или иначе, в начале этой недели группа учащихся сделала открытие в озере Лумис. Они ныряли там ночью, нарушив правила поведения, и данный вопрос администрация Гленлейка рассмотрела со всей строгостью. Полагаю, некоторым из них в качестве наказания придется в обязательном порядке посещать мой семинар.

Выслушав несколько шутливых замечаний, он спросил:

— Может, кто-то из вас будет любезен приглушить освещение?

Один из родителей любезно пощелкал выключателями у двери, погрузив комнату в полумрак. Келли включил проектор, и на белой доске кабинета высветился четырехугольный экран.

Все замерли в напряженном молчании. Как и остальные, Йен размышлял о том, откуда могла взяться история, достойная столь пристального внимания от знаменитого журналиста.

— На дне этого озера дети обнаружили автомобиль. Один из них, которого я позвал в свой класс, проявил отличную репортерскую интуицию. Ночью, на глубине двадцати футов, он умудрился сделать фотографию этой машины.

На белой доске появился расплывчатый и темный снимок автомобиля, так поросшего илом, что напоминал скорее не средство передвижения, а огромный торт, облитый темной глазурью.

Йен услышал, как резко ахнула Энди. И у него самого вдруг противно засосало под ложечкой.

— Эту машину не утопили в озере во избежание штрафа за аварию, — продолжил Келли. — Да, именно этот весьма оригинальный автомобиль принадлежал человеку, пропавшему двадцать два года тому назад.

Он перешел к следующему кадру: машина, висящая на тросах крана строительной баржи, бросившей якорь около вполне узнаваемых скал северного берега Лумиса.

При подъеме из воды часть грязи и ила отпала, и местами проступила оригинальная перламутровая голубизна.

Йену хотелось, чтобы Энди поддержала его, хотя бы взяв за руку, но обе ее руки спокойно лежали на поверхности парты.

— В салоне полиция обнаружила останки человека. После стольких лет под водой сохранился только скелет, однако номерной знак позволил установить личность владельца. Пока предварительно, до подтверждения по данным дентологической карты.

По кабинету пробежал тревожный шепот, и в уме Йена эхом прозвучало одно давно не слышанное имя.

— Так вы хотите сказать, что наши дети будут расследовать какое-то… убийство? — спросил один из потрясенных отцов.

— Кто сказал, что это убийство? Мы планируем собрать всю информацию, которую сможем найти, следуя за полицейским расследованием, и в итоге рассказать о том, что именно произошло.

— И ваши планы… одобрены? Директором?

Не обратив внимания на этот вопрос, журналист перешел к следующему слайду: изображению черепа, лишившегося за десятилетия всей своей плоти.

Внезапно Йен вновь почувствовал себя старшеклассником, хромавшим по лесной тропе с затуманенным яростью взором.

Исполненным ненависти к обнаруженной им тайне.

Энди застыла рядом с ним. Видимо, только полная неподвижность помогала ей совладать со своими чувствами.

— Судебная экспертиза еще не дала подтверждения, однако владелец машины был фактически моим предшественником — писателем, преподававшим здесь, в Гленлейке. Он пропал незадолго до окончания учебного года. Его звали Дэвид Уокер. Хотя здесь его знали под именем Даллас… Даллас Уокер.

Глава 2

Личный дневник Энди Блум, школа Гленлейк

2 сентября 1996 года, понедельник

После трех школьных лет практически ежедневного ведения дневника можно подумать, что вечером, в канун первого дня выпускного учебного года меня осенит нечто талантливое или вдохновляющее. Хотя, честно говоря, в голове крутится только одно:

Я ненавижу поэзию.

Ее чтение приводит меня в ужас.

Я не люблю анализировать стихи.

И презираю попытки сочинения стихов.

Разумеется, такие признания выставляют меня безнадежно поверхностной, несведущей и даже обманщицей. Хотя я никогда не признаюсь во всеуслышание, что не люблю поэзию.

Просто не смогу. Ведь я — Энди Блум, девчонка, покинувшая Беверли-Хиллз ради поступления в школу Гленлейк, расположившуюся посреди иллинойской глухомани, хотя и известную своим писательским уклоном. Не говоря уже о моем воображаемом даре к прикольному сочинительству.

По крайней мере, все здесь считают меня такой.

Не важно, что на самом деле я попала сюда из-за бремени воспитания подростка, выпавшего на долю моего отца, выдающегося и влиятельного Саймона Блума. Именно благодаря его бремени и всемирно известному таланту убеждать людей в том, что он исполняет их сокровенные, тайные желания; он предоставляет им то, чего хочет сам.

Для начала меня убедили, что ни одна из обычных школ Лос-Анджелеса не способна дать хорошее образование его суперталантливой дочери. Потом отец похвастался парой моих сочинений, получивших премии; а заодно и выпущенными им фильмами, присовокупил к делу солидные баксы, и вуаля(!) — Гленлейк смягчил свои строгие правила и принял меня через три недели после начала осеннего триместра, окрестив Чудесной Юной Сочинительницей из Калифорнии.

К счастью, мне здесь понравилось. Дома я давно не чувствовала себя в такой комфортной обстановке и даже обрадовалась, вернувшись этой осенью в удушающе-влажную жару Среднего Запада. Более того: с легкостью выдала поэтическое творение о радости встречи с первой золотой окантовкой зеленого листа и чарующим шелестом под ногами грядущей осени.

Пожалуй, я поберегу все эти чарующие образы, потому что скоро мне понадобится каждая капля поэзии, которую получится из себя выдавить. В конце концов, логично, что Чудесные Юные Сочинительницы обожают поэзию. Она же просто вытекает из их мозгов прямо на страницу.

Фиг-ня.

Все три года, заранее подавая заявление на посещение литературных семинаров, я активно посещала их, хотя обычно туда приглашались на год только выпускные классы. За это время у нас преподавали автор коротких рассказов, романист и мемуарист.

Теперь я наконец перешла в старший класс и, вероятно, уже не смогу увильнуть от законного места в новом семинаре. Чего здесь явно ждут, раз решили пригласить на этот год поэта…

Ах, какая офигительная ирония!

Причем не просто поэта, а самого Далласа Уокера, известного своей любвеобильностью, элегиями о любви и ее утратах и, согласно статье в журнале «Интервью», оценившего труды своего курса в одном неназванном заведении Лиги плюща общей оценкой «удовлетворительно», в связи с необходимостью «жертвовать любовью».

Я купила экземпляр его книги «Сын Америки» и обнаружила, что все стихи там посвящены пивным загулам, винтажным машинам, работникам мельниц и сексу между поклонниками простецкого нижнего белья. К тому же он дважды использовал слово «влагалище». Некоторые из этих образов весьма выразительны, надо признать, однако я не понимаю смысла его творческих исканий. Абсолютно.

Фигня. Фигня. Фигня.

3 сентября 1996 года, вторник

Даже замечаниям Йена («Даллас Уокер звучит как вымышленное имя. И вообще, все поэты слабаки и выпендрежники, так какая разница?») не удалось сегодня унять мандраж, овладевший мной перед входом в здание Коупленд-холла.

Я ожидала, что попаду в свои собственные адские хитросплетения «Общества мертвых поэтов»[4] — ряды парт, заполненные лет сто назад книжные полки, аспидная классная доска, в углу шипит радиатор, и Даллас Уокер топчется спиной к нам, не видя, как мы, его доверчивые ученики, входим в кабинет. И вот он выписывает на доске любую знаменитую строчку из никому, включая его самого, не известного стихотворения и, как водится, дает задание к завтрашнему занятию: проанализировать ее, написав эссе на трех-пяти страницах.

Либо мы входим, просто садимся за парты и ждем звонка. Потом начинаем переглядываться друг с другом, думая: какого черта мы здесь торчим? Но прежде, чем кто-то из нас крикнет, помнит ли вообще знаменитый поэт, что у него сейчас урок, из коридора послышатся зловещие шаги. И вот Даллас Уокер, пожилой коротышка с зачесанными на лысину остатками волос, в заляпанном пятнами кардигане, едва сходящемся на его объемистом животе, неторопливо вплывет в класс. Естественно, он начнет цитировать вышеупомянутое загадочное стихотворение своим раскатистым басом.

Замечание для себя на будущее: если в этом году дневниковые записи будут больше напоминать своеобразные драматические сцены или упражнения в написании диалогов, в отличие от моих ранних записей, то именно потому, что я так решила, ведь мне надо упражняться, если я собираюсь когда-нибудь стать писателем. Так или иначе, вернемся к сегодняшней теме.

В любом случае нам дадут, наверное, такого рода бессердечное задание, и, выполнив его, я буду безутешна, впервые получив за это эссе худшую оценку.

Впервые.

Мне стало совсем тошно. До такой степени, что пришлось дождаться, пока все войдут в класс, и лишь потом я смогла, глубоко вздохнув, тоже заставить себя зайти.

Как раз вместе со звонком.

Даллас Уокер не только уже пришел, но и торчал перед классом, небрежно склонившись над своим письменным столом, — и выглядел, разумеется, совершенно не так, как я его представляла.

Не так уж стар, но и не молод, среднего роста, волосы с проседью, но не седые, и какой угодно, только не пузатый. На самом деле он оказался стройным и мускулистым, как боксер или бегун на длинную дистанцию. Если б он не носил мерзкие замшевые кроссовки, я могла бы даже назвать его красавцем — крепкий, прокуренный, видавший виды тип, но еще не «папочка».

Наши взгляды на мгновение встретились, но я сразу отвернулась и направилась к свободной парте, предпочтя сесть подальше от моего обычного места в первых рядах.

Когда я села и опять глянула в его сторону, он улыбнулся.

Я так нервничала, что чувствовала себя совершенно не в своей тарелке.

— Поэзия — это обнажение общих секретов наших душ, — начал Уокер. — В связи с этим я хочу, чтобы вы достали по листу бумаги и записали то, что действительно пугает вас.

— Это будет оцениваться? — спросил Филип Мартин.

— Нет, если только вы по глупости не подпишете свое имя.

— Мистер Уокер?.. — вопросительно произнесла Кейт Хилл.

— Мистер Уокер — мой отец. Зовите меня Даллас.

— Д-даллас, — запинаясь спросила Кейт, — что, если человека дико пугает много разного?

— Давайте начнем с одного личного страха. Слабо́?

Услышав вопрос, Джорджина, которая прямо сейчас сидит на кровати напротив меня и тоже пишет дневник, пожевывая прядь волос, и несколько других девушек захихикали.

У Далласа Уокера определенно имелось преимущество перед остальными учителями, но я не собиралась заискивать перед ним или его якобы поэтическим «обаянием». Воспользовавшись гарантией анонимности, написала именно то, что он предложил нам.

Все мы довольно быстро записали по одному из наших сокровенных страхов, передали по рядам листы с заданием на учительский стол и молча сидели, наблюдая, как он просматривает наши пятнадцать ответов и складывает их в стопку на край стола — правда, один из них оставил перед собой.

Опять улыбнулся. На сей раз более широко.

— Поэзия должна пугать вас, — прохрипел он и взглянул, могу поклясться, прямо на меня. — Она чертовски пугает и меня самого.

4 сентября 1996 года, среда

Мне хотелось, чтобы Даллас (почему, интересно, так трудно даже мысленно называть учителя просто по имени?) задал нам трех-пятистраничную работу на тему аналитического сравнения поэзии Уильяма Карлоса Уильямса[5] и Уильяма Батлера Йейтса[6] или что-нибудь не менее занудное. Но вместо этого он отпустил нас из класса на целый урок раньше с «простым» заданием:

— Я хочу, чтобы вы написали стихотворение об упомянутом вами страхе, не называя его, однако, и опять же, не подписывая свои сочинения.

— А как же вы сможете оценить их, если мы не укажем наши имена? — спросил Филип. Кто бы сомневался.

— Если вы сдадите хоть что-то, то получите, безусловно, удовлетворительные оценки.

Учитывая то, что я читала о нем, мне не хватило смелости спросить, что именно он подразумевает под удовлетворительными оценками.

— А можно использовать синонимы? — спросила Джорджина.

— Не знаю, — ответил Даллас, — а вы как считаете?

Она хихикнула, на сей раз кокетливо.

Джорджина не понимает, какая она симпатичная, несмотря на то что я постоянно говорила ей об этом. И, по-моему, все из-за ненавистной ей рыжей шевелюры. К счастью, она не только умело флиртовала, но и знала все обо всех.

Однажды, в разгар одного неудачного дня, после трех лет нашего соседства по комнате, за которые мы стали лучшими подругами, нас пытались расселить по разным комнатам. Но она так мастерски строила глазки мрачному мистеру Лэндри, что в итоге он согласился переселить Лолу Макджордж из моей комнаты в ту комнату, куда предполагалось поселить Джорджину: с Джулис Нортон. Я не видела в этом ничего плохого, поскольку они обе были неврастеничками. Однако я отвлеклась…

— А насколько длинное надо написать стихотворение? — спросила Мэг Арчер.

— Уж это на ваше усмотрение, — ответил Даллас. — Только избегайте употребления таких слов, как «страх», «ужас», «пугающий» и любых их сочетаний.

Пустяковое задание, верно?

Нет нужды говорить, что к тому времени я уже закончила курсы латыни, физики и общей истории. Теперь мне предстояло лишь придумать нечто не слишком пугающее для стихотворения, не упоминая, естественно, слово «поэзия».

Занятие прошло как в тумане, поскольку Даллас пространно рассуждал об «укоренившихся тенденциях буквального общения» и о том, что поэзия требует иного подхода.

— …вы должны научиться подавлять стремление к буквальной определенности и позволить стихотворным образам и строкам свободно крутиться в вашей голове. Иначе вы погубите себя, лишив важной возможности понимания поэтического восприятия смысла человеческого бытия…

Джулис Нортон, вечно записывавшая каждое слово учителей, как раз закончила строчить: «Поэзия равносильна высшей правде, выраженной без буквальной прямолинейности», — когда Даллас попросил сдать домашние задания. Он перемешал наши работы, потом наугад раздал их обратно и предложил по очереди зачитать то, что попало на наши парты.

Начали с Томми Харкинса. Он прочитал:

Из праха в прах, как говорится,

Но никогда такого не случится

Со мной.

— О, но таков предрешенный конец, — заметил Даллас в ответ автору. — Ведь всем нам когда-то суждено умереть, поэтому, возможно, стоит подумать о том, чтобы заменить клише глухим стоном. Во имя ваших наследников.

Далее читала Джорджина:

Затрепетала бабочка в душе,

Пустеет радость в жизни чаше.

В той пустоте начало наше…

— Кто понял, о чем здесь говорится? — спросил Даллас.

— Об американских горках, — одновременно откликнулись три голоса.

— На самом деле я прочитала то, что сама написала, — пробурчала Джорджина.

— Рифмованные стихи мы впитали едва ли не с молоком матери, — заметил Даллас.

Джорджина выглядела удрученной.

— Хотя в данном случае, учитывая заданную тему, такая форма отчасти уместна. Подчеркиваю: отчасти.

Следующим встал Коннор Коттон. Он прочистил свое вечно простуженное горло и начал произносить слова, которые я пыталась сочинять почти целую ночь.

Мои мысли рождаются?

Исполненные плоти,

Свободные от боли

Великого безмолвия.

Класс молчал.

— А что вы, ребята, думаете об этом стихотворении?

Слава богу, прозвенел звонок.

5 сентября 1996 года, четверг

По мнению Джорджины, поэтический семинар будет круче любого другого курса английской литературы из тех, что она посещала, а Даллас Уокер похож на «красавчика, типа повзрослевшего Курта Кобейна, местами смешанного с Эдди Веддером[7]».

Кейт Хилл уже бросила семинар. Ей не понравилось, что «уроки Далласа не похожи на нормальное преподавание поэзии», но, я уверена, на самом деле она побоялась, что не получит высший балл, необходимый для поступления в престижный вуз Лиги плюща.

Йен, разумеется, не посещал этот курс, но Даллас, по-видимому, решил поддержать традицию, в соответствии с которой приглашенный писатель становился формальным капитаном одной из спортивных команд. Его не привлек ни один из видов обычных спортивных игр Гленлейка, поэтому он начал «тренировать» первый бильярдный клуб в нашей школе.

По-моему, это довольно круто в своеобразном, антиспортивном смысле.

Учитывая, что дома у Йена на цокольном этаже устроена бильярдная, где он начал играть с отцом, как только смог удержать кий, он явно не собирался пропустить сегодня вечером первое занятие.

— Этот парень определенно напыщенный мажор, как я и предсказывал, — сказал он впоследствии, — но шары гоняет мастерски.

6 сентября 1996 года,

пятница

Сегодня мы потратили целый урок на сравнение наших трактовок популярных песен с фактическим значением, вложенным в них авторами текстов.

Забавные факты, представленные нам Далласом Уокером, нашим учителем поэзии:

1. Песня Боба Марли[8] «Я застрелил шерифа» родилась вовсе не песней протеста, поскольку на написание этого текста его вдохновили ссоры со своей девушкой из-за противозачаточных средств. Тот шериф был врачом, прописавшим ей таблетки.

2. В «Лето 69-го» Брайану Адамсу[9] было десять лет. Его ностальгия была вызвана не годом, а его пристрастием к определенной сексуальной позиции!

3. Едва Даллас начал произносить «Люси в небе с…», как полкласса закричали: «ЛСД!»[10] Но на самом деле вдохновение для сочинения этой песни Джон Леннон[11] почерпнул из рисунка своего четырехлетнего сына Джулиана, изобразившего свою одноклассницу…

Перед самым звонком мы получили задание: выбрать песню по своему усмотрению, дать свое понимание текста, а потом исследовать историю ее создания и выяснить истинное значение.

— Это может быть сногсшибательно, — заметил Даллас, пока мы запихивали наши тетради в рюкзаки, — даже для нашего сопротивляющегося местного поэта, госпожи Блум.

— Энди, — вырвалось у меня, — госпожа Блум моя…

Я не смогла закончить этого предложения. Тема мамы оставалась для меня под полнейшим запретом. Я дождалась, когда последние ребята выскочили из класса.

— Почему вы думаете, что именно я писала о поэзии? — спросила я, когда мы остались вдвоем.

— Я не думаю. Я знаю.

— Откуда?

— Оттуда же, откуда знаю, что Кристал Томас написала о…

— О страхе выделиться из толпы? Это лишь отчасти связано с психикой. Я имею в виду, что она — одна из немногочисленных афроамериканцев в нашей школе.

— Вполне логично, — согласился Даллас, — но стихи о змеях наверняка написала Кейт Хилл.

— Потому что…

— Это слишком отстойно, и мы с ней оба поняли, что ей не удастся добиться успеха на семинаре.

— Да, она бросила, потому что ей нужны все пятерки в аттестате для колледжа. Но ходят слухи, что у вас получить высший балл почти невозможно.

— Ей, во всяком случае.

— А кто написал классные стихи о призраках?

— Изначально? По большому счету Сильвия Плат[12].

— То есть это было подражание, плагиат?

— Такие ловкачи встречаются в каждом классе, — заметил Даллас, — хотя я пока не вычислил, кто она.

— Тогда откуда вы знаете, что это она?

— Плагиаторы выбирают созвучные их натуре первоисточники. Если им хватает ума.

Я привыкла ожидать особой оригинальности от писателей на наших факультативах, но Даллас оставил их далеко позади.

— Вы всё еще не сказали, почему решили, что именно я боюсь поэзии.

— По логике, вы единственная из класса не могли бы написать этого.

— Почему же?

— Потому что вы — любимица на кафедре английского языка.

Я почувствовала, как у меня загорелись уши.

— Именно поэтому я намеревался выявить все ваши способности.

— Но передумали?

— Я ничего не имею против здорового бунтарства, — возразил Даллас, — особенно когда оно подкрепляется талантливой работой.

Талантливая работа…

Я невольно заметила, какие у него изумрудные глаза… идеальное клише для зеленого цвета.

— Стихи пугают меня.

— Все мы чего-то боимся.

— А чего боитесь вы? — вдруг решилась спросить я.

— Будущего, — улыбнувшись, ответил он.

Глава 3

«У папы похмелье, а мама злится, но старается не показывать этого, — подумала Кэссиди, сидя напротив родителей за столом в обеденном зале. — А может, и у мамы тоже похмелье».

Они, все втроем, словно стремясь оттянуть трапезу, медленно прошествовали по ряду шведских столов и застряли возле стойки с омлетами, пытаясь высмотреть относительно тихий уголок в этом большом шумном зале. Первая волна едоков — жадные до всего первогодки и их родители — уже закончила поздний завтрак, поэтому толкаться локтями не пришлось.

Как она и рассчитывала.

— Так как же твои… — начала мама.

— Только не надо про учебу, — лишь отчасти шутливо прервала ее Кэссиди.

— Я хотела спросить про ваши пробежки, — закончила мама, определенно и явно страдая похмельем.

Странное для нее состояние. Она редко напивалась до такой степени. Обычно ее похмелье становилось заметным только на следующий день после новогодних или свадебных вечеринок да особо разгульных приемов в книжном клубе. Среднестатистическая женщина, изредка выпивающая в компании; хотя Кэссиди слышала, как и они с папой вспоминали крутые вечеринки в колледже. И если ее собственные четыре года в Гленлейке хоть что-то показывали в этом плане, то можно смело утверждать: в их школьные годы тоже имели место пара-тройка пьянок.

— Уж порадуй нас, милая, — пробурчал папа. — Мы ведь будем питаться здесь еще четыре раза, начиная каждый следующий год с двойняшками.

Кэссиди, вздохнув, начала подыгрывать им, хотя очень проголодалась и отчаянно хотела слопать свой омлет с грибами и сыром.

— Полегче, папуля. Я же просто шучу. Но ты и сам говорил, что общие вопросы порождают, в общем-то, скучные ответы.

— Но наши вопросы, на мой взгляд, достаточно конкретны.

— Чдно. Бриана Сандерсон станет капитаном команды, но тренер сказал, что я вроде как буду в запасе.

— У тебя и так хватает забот с поступлением в колледж и прочими проблемами.

— А вы знакомы с мистером Келли?

— Лично не знакомы, но слышали его выступление, — уклончиво ответила мама, словно оно не особенно впечатлило ее.

Вооружившись вилкой, Кэссиди принялась закидывать в рот кусочки омлета. Папа практически смеялся над ней. По любому поводу. Из-за постоянных тренировочных пробежек пять дней в неделю она нуждалась в белковой пище. В белках, углеводах, сладостях и… иногда даже свежей зелени.

— Меня лично его выступление сильно взволновало.

— Мне не очень понятно, зачем ты вообще таскаешься на этот семинар, — признался папа, пока мама, игнорируя свой омлет со шпинатом, нареза́ла дыню на тонкие ломтики.

Кэссиди не обладала, как мама, склонностью к литературному сочинительству, а если имелся выбор, то обычно предпочитала художественной литературе творческие документальные или научные работы… и как раз журналистика, на ее взгляд, наилучшим образом представляла такого рода литературу. Она пока не знала, что именно ей хочется изучать в колледже и кем она хочет стать в будущем. Лишь хотела найти то, что действительно увлечет ее. Возможно, поиск наконец-то завершен?

— Мне же не предоставили право выбора факультативного писателя, — заметила Кэссиди, — и насколько я понимаю, вам хочется, чтобы я воспользовалась преимуществами этого знаменитого семинара для выпускного класса.

— Разумеется, хочется, — не слишком убедительно подтвердила мама.

— К тому же мне интересно, как можно использовать журналистские приемы для написания креативной документальной или научно-популярной литературы, — добавила девушка, считая, что нечто вроде этого они предпочли бы услышать.

Папа взял свою кружку с кофе и промокнул салфеткой оставленный ею мокрый кружок.

— Полагаю, он не станет преподавать вам «креативную» часть.

Он прав. Мистера Келли интересовали факты и ничего кроме фактов. «Но это не значит, что нельзя описывать фактические материалы, пользуясь приемами литературного творчества», — подумала Кэссиди.

Для начала им предстоит собрать как можно больше фактических сведений. Мистер Келли уже предложил начать копать: «Среди вас есть те, чьи родители тоже учились в Гленлейке. Учитывая известный нам временной период, возможно, что кто-то из них знал покойного». Вот она и копнула…

— Кстати, вы знали Далласа Уокера?

Сначала родители переглянулись. Быстро переглянулись, но все равно… странно. Потом оба кивнули, но мама ответила первой:

— Да. Я посещала его поэтический курс, когда он пропал.

— А мне удалось избежать его писательских занятий, зато я посещал бильярдный клуб. Мы играли в пул, — добавил папа.

— Пул? Как в…

— Такой лузный бильярд. Восемь шаров, девять шаров и ротация. Уокера не интересовали традиционные виды спорта, поэтому он основал так называемый бильярдный клуб «Меткий кий».

— Твой папа не особенно любил его, — заметила мама, отведя взгляд в сторону.

— Я считал его выпендрежником, — возразил папа, — хотя, по-моему, так воспринимает своих учителей большинство подростков.

Он выглядел почти рассерженным, что было не менее странно, чем мамино похмелье. Они никогда не ссорились… по крайней мере, при посторонних. Иногда показывали свои разногласия перед ней или двойняшками, говоря: «У нас с вашей мамой разные мнения» или «У нас с вашим отцом разошлись мнения», — однако это касалось каких-то пустяков, типа карманных денег или времени ложиться спать.

С социологической точки зрения эта тема была завораживающе увлекательной, однако Кэссиди вдруг осознала, что нужно разрядить обстановку.

— Ну, лично я не отношусь к этому большинству, — шутливо заметила она. — По-моему, все они заслуживают моего глубочайшего восхищения и уважения.

Оба посмеялись над ее замечанием.

— А вы знали, что он умер? — копнула она глубже.

На сей раз родители не стали переглядываться. Никто из них не покачал головой. Мама уставилась в стол, окончательно потеряв интерес к еде.

— Я ничего не слышала о нем до вчерашнего вечера.

Первогодка, болтавшая с кем-то по мобильнику — ей еще предстояло узнать, что это грубое нарушение школьных правил, — прошла мимо, рассказывая о своем путешествии, по обеденному залу и, поймав на мгновение их столик в объектив камеры, добавила:

— А вот счастливая семья за завтраком!

Мама и папа вежливо помахали руками мелкому личику на дисплее мобильника нарушительницы, а Кэссиди хмуро взирала на нее, пока та не удалилась.

— У вас есть какие-нибудь большие проекты по другим предметам? — спросил папа. Теперь он предпочел сменить тему.

— Конечно. Математик предложил попытаться доказать, что Эйнштейн ошибался. Папа! Это серьезно. Если вы впервые услышали об этом, то, наверное, сейчас испытываете страшное замешательство.

— Безусловно, мы потрясены, — согласилась мама, полностью подтвердив свои слова выражением лица и, вероятно, объясняя, почему они оба так странно ведут себя. — Я не вспоминала Далласа… он просил нас называть его по имени… долгие годы. Когда он пропал, у меня, помню, возникло ощущение предательства, поскольку я всегда ненавидела поэзию, но к тому времени как раз начала понимать ее, а он вдруг просто… исчез.

— Должно быть, это было ужасно.

— Ну, разве что отчасти, — добавил папа. — Я имею в виду, если ваш факультативный учитель вдруг исчезает в середине учебного года совершенно без…

— В самом конце, — возразила мама.

— …предупреждения, — продолжил он, — у него ведь сложилась репутация необузданного ловеласа. Скандал, конечно, но не настолько ужасный, какой случился бы, если б, допустим, скромный учитель по основам гражданского права вдруг сбежал, бросив многолетнюю службу. Его пригласили к нам только на год… И он разъезжал по округе в своей мощной тачке, даже зимой не закрывая окошек, а однажды исчез вместе со своей машиной. Я всегда думал, что ему просто взбрело в голову укатить в Мексику, чтобы сочинять там свои вирши или развлекаться по полной.

Да, папа явно не любил этого парня. Кэссиди догадалась об этом потому, что он редко бывал столь многословен, описывая кого бы то ни было.

— Верно, он отличался от остальных учителей, — признала мама.

Не особо полезное замечание.

— Ему нравилось изображать крутого мужика, — добавил папа. — Тренируя нас в бильярдной, он обычно ругался как извозчик. Помню, мне всегда хотелось сказать ему: «Да ладно пыжиться, ты же поэт, а не работяга».

Кэссиди попыталась вспомнить принципы журналистских расследований, упомянутые мистером Келли. Задавать трудные и неудобные вопросы. Повторять эти вопросы с легкими изменениями. Искать противоречия и расхождения. Представьте, что вы — коп, расследующий преступление и допрашивающий подозреваемого… даже невинные люди могут скрывать полезные детали.

Противоречия: маме нравился Даллас Уокер, а папе не нравился. Но говорит в основном папа.

— Мам, как ты думаешь, что могло с ним случиться? И что думали об этом ваши ребята с поэтического семинара?

Та пристально взглянула на дочь. Кэссиди знала, что мать слегка разочаровало то, что она не унаследовала особой склонности к литературе. Кэссиди нравился литературный факультатив, но она вполне могла жить и без него. В каком-то смысле она стала гармоничной смесью своих родителей: ей нравилось заниматься спортом — последнее время в основном бегом — не меньше, чем осваивать учебные курсы.

— Тебе ведь нужен честный ответ? На самом деле я не знаю, что думали другие, но самой мне казалось, что мы просто надоели ему, поэтому он сбежал. А сейчас, надеюсь, ты позволишь задать пару вопросов тебе. Познакомилась ли ты в этом году с какими-то симпатичными парнями?

— Мам… — невольно вырвалось у нее с тем самым возмущением, что родители называли «подростковым гонором».

— Пожалуй, я сочту это утвердительным ответом, — улыбнувшись, заметила мама, явно собираясь начать собственный допрос.

— Пойду возьму еще кофе, — встав, сообщила Кэссиди.

Правда заключалась в том, что после четырех лет, прожитых почти без романов, поскольку родители воспринимали каждого парня как ее потенциального партнера по жизни, она реально влюбилась в Тэйта Холланда.

Мистер Келли предложил ему присоединиться к семинару, несмотря на то что Тэйта в наказание за то, что именно он обнаружил эту машину, на неделю отстранили от занятий и назначили испытательный срок на целый триместр. Не похоже, конечно, что ему суждено заниматься по жизни какими-то крутыми журналистскими расследованиями, но он был прикольным, склонным к самоиронии и достаточно крутым — ведь его едва не вышибли из школы за то, что он попытался восстановить традицию подлунных заныриваний для первогодков.

К тому же Тэйт стал чертовски привлекательным и пылким. Убедившись, что отношения с девицей, делавшей фотки для ежегодника, всего лишь сплетни, Кэссиди начала подсаживаться к нему на занятиях, чтобы иметь возможность слегка пофлиртовать. Тэйт не сразу догадался о ее происках, но, заметив, как он однажды выпихнул Ноа со своей парты, когда она вошла в класс, Кэссиди поняла, что выбрала верную тактику.

Иными словами, теперь у них завязались романтические отношения. Но она не собиралась подставлять этот факт под фокус родительского внимания.

Вернувшись с новой чашкой кофе, Кэссиди поняла, что отвлекающая тактика сработала: родители тихонько беседовали друг с другом, и мама решила не выпытывать подробностей.

— Мы поняли, что ты увлеклась этим журналистским проектом, — резко оборвав фразу, заявил папа. — Только не забывай, что у тебя есть пять других курсов, и вдобавок ты также должна уделять должное внимание подготовке к поступлению в колледж.

— Разумеется, пап, — ответила Кэссиди, подумав, что Тэйт посещал только один из них. Но в конечном счете именно благодаря ему, а также их учителю и классному проекту журналистский курс мог стать самым интересным.

Сложив столовые приборы на тарелку с нетронутым омлетом, мама отставила его в сторону.

— Тем не менее нам будет интересно узнать, что выяснит класс мистера Келли. Нам это интересно не меньше, чем тебе.

— Ну отлично, я буду держать вас в курсе. А вы, если вспомните что-нибудь полезное для нашего расследования, дайте мне знать. Договорились?

Глава 4

После этого завтрака Энди чувствовала такое сильное замешательство, какого не испытывала последние двадцать два года.

Кэссиди отправилась на тренировочную пробежку, Йен решил вернуться в гостиницу, надеясь, немного вздремнув, избавиться от похмелья перед традиционным осенним матчем по стикболу[13] на приз Гленлейка, а сама она бесцельно побрела к лесистой границе кампуса.

С того момента, как преподаватель журналистики открыл первую фотографию на белом экране, повешенном на ту самую классную доску, где Даллас когда-то писал новые строфы своих стихов, в ее голове роились сумбурные воспоминания; и она никак не могла отвязаться от них.

Что сказал бы Даллас, узнав, что последний приют ему уготован на дне озера Лумис в его любимом «Додже Чарджере»? Скорее всего, это было бы что-то из серии «Не думаешь ли ты, что это грубоватое клише? Какая-то дикая смесь рокерского драйва Брюса Спрингстина[14] с модернистской эстетикой Вирджинии Вульф[15]…»

Ей вспомнилась любимая строка из его стихотворения:

Вы предпочли бы утонуть с другими

иль плавать в одиночестве?

Из-за разоблачения его местонахождения Энди почувствовала себя так, словно ее не привлекающая внимания родинка вдруг разрослась и почернела.

Впереди поблескивали темные воды злосчастного озера.

Они с Йеном оба высказались по поводу того, как потрясающе, что Далласа случайно нашли после стольких лет. Коротко обсудили, что надо бы послать сообщение Джорджине, но Энди решила подождать, поскольку Джорджина все равно приедет в воскресенье забирать ее из аэропорта.

Во время вечерней встречи в баре с Томом Харкинсом и несколькими другими родителями Том вспоминал, какое подрывное действие оказало исчезновение Далласа, несмотря на то, что все, казалось, привыкли к заменам внештатных преподавателей и просто продолжали учиться, заканчивая учебный год.

«Казалось» — вот ключевое слово.

Для нее исчезновение Далласа стало таким же событием, как и само его появление в кампусе.

Событием, чреватым особыми перспективами.

Когда к разговору присоединились новые родители, высказав опасение, не могло ли это быть убийством, Йен успокоил их, изложив самую популярную версию — Даллас напился и совершил самоубийство.

А потом и сам Йен изрядно напился.

Выпив слишком много коктейлей, ее муж обычно начинал храпеть, едва коснувшись головой подушки, но прошлым вечером смешение алкогольных напитков, тревожное напоминание о смертности жизни и предвкушение секса в отеле оживили его, пробудив не только страсть и возбуждение, но и необычайное упорство, не проявляемое в постели уже много лет.

Энди нравилось, что его переполняла нежность, когда они возвращались в гостиницу из «Огней рампы» — единственного бара в городке. То, как он тыкался в ее шею, спускаясь к вырезу декольте, напомнило первый год в этой школе, когда они тайно бегали целоваться в лесок за общежитием или за трибуны стадиона «Халкотт-филд». Да и, в сущности, в любое местечко, где можно было побыть наедине хотя бы самую малость.

Неистовая страсть их вчерашних любовных игр напоминала те времена, когда они, будучи учениками десятого класса, только начали заниматься сексом. Если ей и не хватало возбуждения, то его страсть с лихвой восполняла эту нехватку.

Энди вдруг осознала, что ее больше волнует то, о каких своих мыслях Йен мог умолчать. Она всегда понимала язык его жестов, особенно когда они бывали в компаниях, где ему меньше всего хотелось выразить свои истинные мысли. Движение плеч во время разговора или слегка приподнятая бровь выдавали то, что он считает собеседника полным дерьмом, а когда ему бывало скучно, он начинал неосознанно звенеть мелочью в брючном кармане. Не считая того, что когда Йен слегка покручивал часы на запястье (а если крутил их долго, то его явно что-то беспокоило), то предпочитал вообще ни о чем не думать. Прошло больше двух десятилетий, но он действительно знал Далласа только в контексте бильярдного клуба псевдокрутых мачо, ставшего на редкость популярным среди парней двенадцатого класса.

Верно ведь?

Он не знал ее тайну. Не мог узнать. Даже самые крепкие браки скрывают крохотные трещинки, однако их расширение может привести к разрушению крепчайших основ.

Утром Энди проснулась, собираясь сказать, как ей понравилась прошлая ночь, то есть опять начать процесс заклеивания трещины. Но передумала, заметив, что с похмелья муж проснулся не в духе и застрял в ванной, где принимал душ и брился до самого выхода на завтрак. На поздний завтрак с их дочерью, вставшей на путь начинающего репортера, чтобы расследовать, как и почему встретил свой конец Даллас Уокер.

Энди становилось тошно, и у нее начинала болеть голова при одной только мысли о том, что Кэссиди сумеет раскопать даже малейшие обрывки сведений о пребывании Далласа в Гленлейке. Докопаться до причины его внезапного исчезновения.

Берег был безлюден. На легких озерных волнах лениво покачивался понтон. Эти волны добегали до спасательной вышки, основание которой покоилось на самом дне. Поблизости находилась одна из множества велопарковок, разбросанных по всему кампусу, с несколькими ярко-красными школьными велосипедами. Энди не сразу смогла поймать равновесие, но вскоре она уже катила по дороге вдоль берега.

По иронии судьбы, день выдался необычайно поэтичный. Бездонное лазурное небо украшали невероятно пухлые облака. В теплом воздухе сквозила прохлада, предупреждая о скором наступлении зимы. Под шинами велосипеда с хрустом ломались опавшие листья, а их собратья, еще цеплявшиеся за ветви деревьев, в своем цветовом бунте пронзительно возвещали о неминуемой кончине.

«Очеловеченная природа, — однажды заметил Даллас, — привносит в человеческое понимание то, что скрывается за пределами нашего понимания».

Вот и он скрывался все эти годы прямо здесь, под зримой гладью озерного пейзажа…

В первое время ходило много вполне правдоподобных слухов, хотя нынешняя версия насильственной смерти от рук преступника казалась откровенной натяжкой. Остальные версии сосредотачивались вокруг того, что Даллас сбежал и живет себе под псевдонимом, затаившись в какой-то глуши: Мексике, Центральной Америке, а может, даже в джунглях Австралии. Разумеется, считали, что во всем виновата женщина… и не просто женщина, заметьте, а соблазнительная сирена, чьи волшебные песни пленили его и сбили с пути истинного.

Все эти годы Энди время от времени пыталась найти его следы в «Гугле». Но ни разу не обнаружила ничего нового, кроме сборника коротких рассказов, благодаря которым он и стал известным в литературном мире, книжки стихов, отмеченной премией «Лос-Анджелес таймс» и укрепившей его славу, да нескольких стихотворений, опубликованных в литературных журналах до появления в Гленлейке.

Энди заметила группу белых дубов. Теперь они подросли, но стояли все в том же семейном порядке, что и раньше: как папа, мама и малыш. Она свернула с дороги, нашла большой плоский камень, служивший дорожным ориентиром, и, спрыгнув с велосипеда, спрятала его в кустах, чтобы случайный прохожий не надумал укатить на нем обратно в кампус. Сорвав с одной из нижних ветвей белого дуба сладкий зеленый желудь и покусывая его, Энди пробиралась дальше по заброшенной дороге, поросшей сокровенными воспоминаниями.

28 сентября 1996 года, суббота

Сегодня, решив не ездить на субботнюю экскурсию в Чикагский музей естественной истории, а также отказавшись от общения с Йеном и просмотра классного фильма, я отправилась в лес на прогулку. Офигенную Прогулку На Природе. В общем-то, особого выбора у меня не было: по заданию Далласа нам предстояло отправиться на природу и, вдохновившись ее красотами, сочинить отпадное стихотворение.

И сдать его в понедельник.

Джорджина приглашала меня погулять с ней завтра, но родители Йена приехали на собрание попечителей. Они уезжают завтра, но меня пригласили на прощальный семейный обед. Иными словами, для прогулки оставалась только суббота.

Я уже ходила на факультатив достаточно долго, чтобы понять, какой смысл Даллас вкладывает в определение «отпадности». Заданное стихотворение — в его понимании — должно каким-то образом охватывать творчество Роберта Фроста, изучаемое нами последнюю неделю: природные реалии, ясность, простота, метафизический подтекст и т. д. и т. п. Если это вообще возможно. То есть если мы специально изучали этого Роберта Фроста.

Я начала прогулку по кампусу, приглядываясь к деревьям, птицам и газонам, и всему прочему окружению. Но вместо вдохновения у меня мелькнуло желание отправиться в школьную библиотеку, найти по возможности самый старый, запыленный поэтический сборник и вытащить из забытья одно-другое готовое стихотворение. Жаль, конечно, но нет ни малейшего риска того, что благодаря энциклопедическим знаниям Даллас помнит все когда-либо написанные стихотворные опусы. Не думаю, к примеру, что кому-то взбредет в голову выдавать за свое творчество стихи некоего Джона Смита или ему подобного виршеплета, и, уж конечно, не тому, кто сам написал полсотни искренних и честных стихов. И вообще, любой плагиат грозит позором и исключением из школы. Согласно этическому кодексу Гленлейка.

Естественно, вместо библиотеки я направилась к озеру Лумис, прихлебывая воду со вкусом пластика из походной бутылки и умоляя природу подарить мне вдохновенную мелодию.

Однако услышала лишь странный приглушенный шум.

Оглядевшись, я увидела приземистый, вызывающе мощный автомобиль перламутрово-голубого цвета, с решетчатой облицовкой радиатора, похожей на разинутую пасть.

Когда машина замедлила ход и остановилась около меня, я заметила за рулем самого дьявольского красавчика.

— По общему мнению, мистер Фрост в данном случае говорил: «Середина дороги — там, где проходит белая полоса, — худшее место для езды», — процитировала я.

— Интересно, как далеко он продвинулся по этой полосе, — рассмеявшись, заметил Даллас. — Вполне вероятно, что он наблюдал за движением из-за придорожных деревьев.

— Может, потому, что он, так же как и я, не испытывал еще в полной мере лирического вдохновения от прогулки на природе.

— Вероятно, потому, что настала пора для творческого урока на свежем воздухе. — Даллас перегнулся через пассажирское кресло и открыл дверцу. — Залезайте.

Следующее, что я помню, как мы, пролетев полдороги вокруг озера, припарковались возле стайки белых дубов.

Когда вылезли из машины, Даллас сорвал желудь с одной из нижних веток.

— Попробуйте, — предложил он.

— Я же не белка.

— А вы представьте, что белка. И на самом деле такие дубы плодоносят лишь раз в четыре года.

— Разве желуди у них не ядовитые?

Даллас покачал головой, откусил кусочек желудя и оглянулся на светлые стволы деревьев.

Я тоже попробовала. Как ни странно, желудевая плоть оказалась сладкой.

— А теперь следуйте за мной.

— Далеко ли?

— В такое место, что я искал всю жизнь, а нашел совсем недавно.

Мы вышли на грунтовую дорогу, изрезанную глубокими колеями, где, как сказал Даллас, он не рискнул проехать на своем «почти новом «Чарджере 69».

Вероятно, мне следовало бы испытывать некоторую неловкость, гуляя по лесу с преподавателем, но я ее почему-то не испытывала. Ведь, пока мы гуляли, он в основном читал мне лекцию о местных иллинойских деревьях и растениях, и о символизме природы в поэзии.

— Видите? — спросил Даллас, показывая на большой серый гриб, похожий на слоновье ухо и, должно быть, ядовитый. — Он навеял мне основную идею «Двух бродяг в распутицу».

— Светлые и темные стороны природы, — добавила я, вспомнив вчерашнюю лекцию.

— Браво до гениальности, мисс Блум!

Показалось ли мне, что Даллас особенно подчеркнул слово «гениальность»? Неужели он действительно считал меня такой?

— Шагая по песчаному пляжу и глядя, как волны разбиваются о берег, я определенно чувствую и опасность, и красоту. Но здешняя природа для меня слишком… банальна.

— Вы не можете изжить в себе девушку из Калифорнии… — Он с легкой усмешкой покачал головой. — Как же вы оказались в этой лучшей частной школе, равно удаленной как от Западного, так и от Восточного побережий?

— Это, в общем, долгая история.

— Но мы же пока не торопимся. И вы, кстати, можете опустить историю приезда сюда, сославшись на ценную школьную программу, способствующую литературному творчеству. Мне известно, что вы появились здесь как своего рода литературный вундеркинд и до сих пор умудряетесь удивлять всех своими талантами и обаятельной индивидуальностью.

Я почувствовала себя польщенной до глубины души и в то же время на редкость уязвимой.

— В какой-то мере, — удалось выдавить мне.

— Вздор, — возразил он, — вы уже покорили здесь всех и каждого…

— Кроме вас, естественно?

— А вы не думаете, что мы с вами, — вдруг спросил Даллас, так резко остановившись и повернувшись ко мне, что я едва увернулась от столкновения, — отличаемся от всех?

— Наверное, отличаемся, — согласилась я, отметив, что вблизи исходящий от него запах сигарет дополняется каким-то благоуханием. Приятный мужской запах… или по крайней мере так могло пахнуть от человека, который не ленится почаще менять свои синие рубашки, избегая стирки.

Мы продолжили путь в молчании, насыщенном звуками природы. Ветер шелестел листьями, воздух оживляло стрекотание цикад, щебетали птицы, готовясь к предстоящему путешествию на юг, а высоко в небе даже пролетал самолет.

— Мой отец создал для меня миф, и три последних года я провела в попытках соответствовать ему, — наконец призналась я.

Впервые. До сих пор я не признавалась в этом никому. Даже Йену.

— Судя по всему, вы преуспели.

— Мне понравился и сам Гленлейк, и его писательская программа, — сказала я, надеясь, что он не увидит, как покраснели, должно быть, мои щеки, — но приезд сюда не был результатом моего выбора.

— Вас сбагрили в школу-интернат в расцвете вашей юной жизни в Беверли-Хиллз?

— Скорее уж в расцвете папиной карьеры и его новой роли по жизни — любящего мужа и любящего отца для моей мачехи и мелких сводных сестричек, с постоянными посягательствами на мою свободу.

— Ну и дела! — воскликнул Даллас.

— Честно говоря, все это лето я провела, слушая включенную на полную громкость «Улицу Сезам» и скучая по Гленлейку.

— А что же ваша родная мать?

— Умерла, — сообщила я тоном, не допускающим дальнейших обсуждений, явно осознав, что надо пресечь дальнейший разговор на эту тему.

— Извините, очень жаль, — откликнулся Даллас, поняв намек.

Я старалась не думать о маме. Слишком болезненными оставались воспоминания. Но иногда я избегала мыслей о ней потому, что почти не сомневалась: теперь она стала всевидящей и вездесущей.

Глупо, я понимаю.

Дальше мы шли в молчании. Наконец деревья расступились, и закончилась сама эта изрытая колеями дорога. Мы оказались на травянистой поляне с видом на озеро.

Даллас взял меня за руку и подвел к скалистому выступу. Я пыталась убедить себя, что моя нервная дрожь вызвана тем, что я смотрела с отвесного обрыва на блестевшую далеко внизу воду. Но это не объясняло, почему мои пальцы вдруг стали на редкость чувствительными. Из головы улетучились все мысли, кроме той, что учитель коснулся меня и моя рука соприкоснулась с его рукой. Странное, почти интимное прикосновение. Я лишь надеялась, что моя ладонь не вспотела.

Быстро отступив назад, я сказала:

— Я боюсь высоты.

— Вы в безопасности, — прошептал Даллас, мягко подводя меня обратно к краю, — уверяю вас.

Я постаралась успокоиться, но ноги предательски дрожали.

— Под этим прекрасным спокойствием таятся смятенные и бурные течения, — продолжил он, отпустив мою руку и мягко, но крепко обняв меня за плечи. — А теперь закройте глаза.

Я закрыла.

— Когда вы откроете их, я хочу, чтобы вы описали мне все, что увидите перед мысленным взором. И почувствуете.

Я долго стояла, зажмурившись, но наконец, опять глянув вниз, сказала:

— Отвесная земная твердь скалы отступает перед…

— Перед?

— Хладным, волнуемым ветром серебром волн…

— Неплохо. Но вы можете лучше.

— Уверенных в том, что осень и зима принесут… ледяные объятия. Ведь под этой водной гладью сокрыто неведомое…

— Превосходно, — оценил Даллас, отводя меня от края, и, заглянув мне в глаза, добавил: — Искренне.

* * *

Стоя на краю скалы, Энди смотрела вниз с трепетом, резко отличавшимся от того волнующего чувства, что она испытала здесь так много лет назад.

Вместо нетронутой природы, как в том далеком прошлом, где «отвесная земная твердь скалы отступала перед холодным, волнуемым ветром серебром вод», внизу топорщился взрытый машинами участок берега, оцепленный потрепанной желтой лентой.

Да, берег выглядел именно так, как она представляла.

Женщина попыталась представить, как капот проржавевшего за долгие годы «Чарджера» поднимается из озерной глади, как изливаются из его разбитых окон потоки воды. Как автомобиль опускается на палубу баржи, и кто-то, первым открыв дверцу, видит покрытые илом, когда-то сине-белые, сделанные на заказ кожаные сиденья, рулевое колесо, когда-то блестевшее, как оникс, и… скелет.

После стольких лет неизвестности Даллас все-таки нашелся. Вырвался из-под этих испещренных солнечными бликами вод.

Она зажмурилась и вновь открыла глаза, точно так же, как сделала больше двух десятилетий назад на лесной прогулке.

Но сейчас в мыслях промелькнуло лишь два слова: мутные воды.

Энди впервые подумала об одной странности — сейчас ей уже исполнилось столько лет, сколько было Далласу в тот день, когда он, видимо, умер.

А Кэссиди исполнилось столько же лет, сколько было в то время ей самой.

Глава 5

Йен проснулся в смятении, услышав странный трезвон своего мобильника. В его голове еще крутились яркие картины сна, в котором они с Энди, как дежурные по общежитию Кэссиди, живя в том же здании, устраивали для находящихся на их попечении школьников праздничные выходные. В конце сна был момент паники в так называемой «сумеречной зоне»[16], когда его посетило леденящее душу откровение: «Как странно, похоже, мы с Кэссиди одного возраста!»

И в этот момент зазвенел будильник смартфона.

Возвращаясь к реальности, Йен медленно встал, сразу почувствовав боль в спине, поскольку спал на скомканных покрывалах. Вернувшись с позднего завтрака, они обнаружили, что горничная еще не успела убрать номер, поэтому простыни пахли сексом, по́том, и к тому же его продолжало мучить похмелье… Стащив с себя брюки, Йен побрел в ванную, намереваясь второй раз за день принять оживляющий душ.

«Не надо было пить третий, четвертый и пятый, — думал он, стоя под бодрящими струями горячей воды, — или даже шестой коктейль…»

Вечер свернул с проторенной дорожки после провокационного откровения Уэйна Келли. После трех лет посещений Гленлейка в качестве отца Кэссиди и двух десятков лет периодических визитов на акции по сбору денег, Йен наконец перестал нервничать, решив, что тема Далласа Уокера похоронена навсегда.

А теперь, подобно призраку из собственного стиха, чертов поэт вернулся в Гленлейк, чтобы своим жутким видом разрушить спокойствие этого мира, самодовольно указывая пальцем на здешних тупых горожан, преподавая им урок, дабы вечно они жили в страхе.

Однако Даллас Уокер не сочинял такого стихотворения.

О чем, черт побери, думал Келли, привлекая к этому расследованию смешанную группу школьников из разных классов? Подростки, вероятно, воспринимают это как игру, но сама ситуация чревата опасными последствиями. Его родная дочь сегодня за завтраком задавала чертовски серьезные вопросы. Вооружив своих семинаристов граблями и лопатами, долбаный журналист отправил их на минное поле.

Или, говоря конкретнее, скалу.

Ту самую скалу.

По крайней мере это выглядело как самоубийство. Даллас не мог свалиться оттуда случайно. Если повезет, полиция с этим согласится и дети не смогут найти ничего, что могло бы опровергнуть это предположение. Или узнать, кто из учеников видел Далласа вне класса в его последние дни…

Может, лучше не оставлять все на волю случая? Йен не мог снова потерять Энди. Ведь он привык думать, что Даллас уехал по собственному желанию, из-за того, что случилось. Могла ли быть связана с этим его смерть? Понимала ли Энди, что однажды его могут найти?

В голове немного прояснилось. Йен машинально оделся — брюки, рубашка поло, кроссовки, ветровка — и, забравшись в машину, собрался ехать обратно в кампус. Перед уходом он не забыл повесить на дверную ручку табличку с просьбой убрать номер.

Некоторые родители и учителя предпочли бы облачиться в свитера и спортивные костюмы, в свете предстоящего традиционного для родительских выходных турнира по стикболу, но Йена это не волновало. Долгие годы это объяснялось его презрением к симптомам дряхлости мужчин среднего возраста в спортивных костюмах, наряду с нежеланием выглядеть излишне озабоченным стилем своей одежды. Веселее выглядеть парнем, приодевшимся как для барбекю, а потом потрясти всех мастерским ударом.

Но в этом году ему было наплевать даже на игру.

Когда он приблизился к полям, его телефон завибрировал, приняв сообщение от Энди.

Ты еще не проснулся?

Остановившись в кампусе, он ответил, слегка раздраженный, но неспособный оправдать свою потребность в полуденном сне: Где ты?

Студенческий клуб. Кофе с миссис Генри.

Передавай ей привет, — написал он. — Увидимся на игре.

Скоро подойду, — ответила Энди.

Убрав смартфон в карман и мельком окинув взглядом первых прибывших на игровые поля участников, Йен вдруг увидел призрак.

Нет, не призрак, но лицо, заставившее его похолодеть. Он никак не ожидал увидеть этого человека после выпуска из Гленлейка, не говоря уж о том, чтобы увидеть его в служебной униформе.

Ссутулившийся и поседевший мужчина толкал тачку по линии третьей базы к «дому». Годы его не пощадили: когда-то он был высоким, мощным и пугающе крутым для семнадцатилетнего Йена.

Как же его звали? Как-то на Р… может, Рей? Нет, Рой.

Рой.

11 октября 1996 года, пятница

Сегодня бильярдный клуб отправился на выездную игру. Даллас сообщил, что поскольку ни одна из школ, где мы соревнуемся в «футболе[17], лакроссе и хоккее на траве» (как будто парни играют в хоккей на траве), не имеет «бильярдных команд», нам придется «устроить состязание в подходящей случаю обстановке». Она оказалась в баре.

— Надеюсь, все захватили с собой четвертаки? — спросил Даллас, когда мы остановились перед захудалым притоном под названием «Салун Кайла».

Наши парни чуть не обделались, увидев перед входом настоящие «Харли-Дэвидсоны», хотя там и стояло всего два таких мотоцикла. Дело было днем, поэтому стильные байки не пробуждали воспоминания о жутких сценах из «Дома у дороги»[18] или еще какого-то триллера.

Внутри было практически пусто, что, видимо, потрясло Далласа. Правда, там торчал жуткий на вид парень по имени Рой; очевидно, он поджидал нас. Он был КРУТЫМ АМБАЛОМ с самодельными татуировками на руках и шее. Даллас по-братски обнял его и сообщил нам, что частенько заглядывает сюда выпить пива и сыграть с Роем в бильярд. Возможно, это было правдой, но Рой не выглядел дружелюбным.

Мы разбились на три пары для короткого турнира. Рой, Даллас и я, как сильнейшие игроки, разошлись по разным командам. Майку выпало играть с Роем, Джейкобу — с Далласом, а Патрику — со мной. Пары Роя и Далласа играли первыми, и Рой практически ни разу не промахнулся, несмотря на то, что использовал какие-то дикие приемы. По-моему, Майки со страху наложил в штаны, но ему достался всего один удар, да и то не решающий. Рой бил по шару, держа кий одной, левой рукой, да еще и посмеивался. Естественно, они выиграли.

Следующими начали Даллас и Джейкоб. Патрик играл лучше Джейкоба, а я почти так же хорошо, как Даллас, поэтому игра шла на равных и… мы победили! Я заметил, что Даллас разозлился, особенно когда Рой буркнул, что проигравший ставит пиво.

Когда Даллас вернулся с парой кружек пива, Рой спросил:

— А как же твои ребята? — очевидно, имея в виду нас.

— Но они ж еще маленькие, — заявил Даллас, а Рой тут же передразнил его:

— Ах, они з есё майинькие.

А когда Даллас вроде как решил принести нам пива, он остановил его, спросив:

— Ты что, хочешь, чтобы нас с тобой посадили?

Мне стало почти жаль Далласа, но выглядело это смешно.

После окончания турнира, когда мы все набились обратно в «Чарджер», причем мне досталось место на переднем сиденье, Даллас мрачно изрек:

— Врожденная власть над жизнью пасует перед коварством трех шаров слоновой кости, — сообщив нам, что процитировал строчку из одного стихотворного цикла Эдвина Арлингтона Робинсона[19].

Джейкоб спросил его, о чем это стихотворение, и Даллас ответил:

— Сами поищите. Слышали когда-нибудь о таком заведении, как библиотека? — В общем, сказанул что-то в таком роде.

Подозреваю, он все еще злился из-за того, что продул.

Даллас, может, и круче большинства наших преподов, но он тоже бывает козлом.

* * *

Теперь Рой не производил ужасающего впечатления: его мощный костяк словно съежился, татуировка на шее над потрепанным воротником форменной куртки выцвела и сморщилась. Йен следил, как он снимает базы с тачки и раскладывает их по игровому полю, расставляет возле бортов корзины с мячами и выкладывает наборы палок на скамейки по краям поля.

Потом с сосредоточенностью, порожденной, казалось, глубокой усталостью, Рой обвел мелом контур первой базы, пока ученики, учителя и родители толпились вокруг, разделяясь на команды и вообще не замечая его.

Сейчас приятелю Далласа, должно быть, перевалило за шестьдесят, и выглядел он так, словно каждый прожитый год давался ему с неизменным тяжким трудом. Интересно, давно ли он начал работать в Гленлейке? В свои школьные годы Йен даже не задумывался о том, на какие деньги жил этот верзила — вероятно, можно было заподозрить, что Рой, разъезжая по округе на своем байке, приторговывал наркотой да гонял шары на бильярде. Может, даже немного подворовывал на стороне.

К счастью, даже у Далласа тогда хватило ума объявить, что они играют не на деньги.

Члены клуба «Меткий кий» еще несколько дней подпитывались адреналином той поездки. Два парня, отсутствующие на бильярдном турнире, сгорали от зависти, думая, что пропустили какой-то суперский обряд посвящения, а Йен, Майк, Джейкоб и Патрик всячески укрепляли в них эту мысль. Лишь позднее Йен понял, что показной акт бунтарства Далласа против правил власть имущих мог бы уже тогда стать для него своего рода предупреждающим знаком.

Послышался громкий свист, и руководитель школьного спортивного общества начал продираться через толпу с большим холщовым мешком и набором разноцветных фартуков. Ежегодный турнир по стикболу вошел в традицию родительских выходных еще в начале двадцатого века: эту обычную уличную игру выбрали, исходя из предположения, что с ней не знаком никто из привилегированного контингента Гленлейка, а значит, все будут в равном невыигрышном положении. Для укрепления братского духа команды набирались случайным образом из учеников, родителей и преподавателей; при этом намеренно старались разделить семейные или дружеские компании, выдавая им форменные атрибуты разных командных цветов.

После своего формирования команды обычно играли короткие матчи на соседних полях для софтбола, а судили игру и подсчитывали очки пожилые выпускники, которым уже было не под силу бегать по базам. Игроки-победители оставляли свои подписи и дату матча на одной из игровых палок, которую торжественно устанавливали пусть и не на самое почетное место, но в один из стендов школьных спортивных трофеев.

Когда руководитель соревнований вручил ему красный фартук, Йен перехватил взгляд Тома Харкинса, потрясавшего своим: синим. Они оба с усмешкой пожали плечами, когда усиленный рупором голос тренера велел командам синих и красных разойтись по разным площадкам.

Заметив неподалеку неохваченного еще Уэйна Келли, Йен достал из мешка красный фартук. Протолкавшись через толпу, он вручил этот фартук журналисту.

— Он сказал, что вы в моей команде, — Йен кивнул вслед руководителю.

Келли удивленно приподнял брови, но надел фартук.

— Вы когда-нибудь играли в стикбол?

Мужчины направились к назначенной им площадке, чтобы сыграть с командой зеленых.

— До двенадцати лет я жил в Северной Филадельфии, — с усмешкой ответил Келли.

— Так вы профи?

— Я подумал, что именно поэтому вы пригласили меня в свою команду.

— Ты проиграешь, старик! — выкрикнула Кэссиди с площадки, где синим предстояло играть против желтых.

Йен, улыбнувшись, помахал ей.

— Судя по вашему обмену любезностями, вы, должно быть, отец Кэссиди, — заметил учитель.

— Виновен, — откликнулся Йен, благодарный дочери за то, что она невольно предоставила ему повод для начала нужного разговора. — Надеюсь, Кэсс не слишком шалит на занятиях. Порой она бывает весьма назойливой и упрямой.

— Вы что, шутите? — поинтересовался Уэйн. — Это же как раз то, что нужно журналисту! Любознательность. И настойчивость в получении ответов, без страха показаться назойливой.

Подойдя к стоявшему на краю скамейки кулеру, Йен налил воды в пластиковый стаканчик. Вода оказалась теплой, но он все равно ополовинил стакан.

— Ну, я не уверен, что она собирается заниматься журналистикой, хотя определенно увлечена вашими занятиями. Дочь сегодня так дотошно допрашивала нас с женой, что я уж собрался спросить ее, не прячет ли она на себе шпионский жучок.

— Именно об этом я и говорил! — рассмеявшись, воскликнул Келли. — Они с Тэйтом чертовски увлеклись этим проектом.

— Кто такой Тэйт?

— Тэйт Холланд. Именно этот парнишка обнаружил автомобиль. Они постоянно тусуются вместе.

— Надо же, как интересно, — проворчал Йен, пытаясь представить, как может выглядеть парень по имени Тэйт Холланд.

Каковы шансы, что у него нет прилизанных гелем светлых волос, веснушчатого носа и шкафа, полного модных шмоток? Йена немного удивило, что его свободолюбивая и независимая дочь запала на какого-то здешнего парня… хотя разве не то же самое произошло когда-то с ее матерью?

— Она достигла возраста, когда личные отношения охраняются так же тщательно, как и государственные тайны.

— Ха! Однако она решилась поспрашивать вас? То есть, видимо, вы учились здесь, когда в школе преподавал Даллас Уокер…

— Да, мы с женой тогда учились в выпускных классах, — ответил Йен, не желая упоминать имени Энди, хотя и понимал, что Кэссиди все равно расскажет.

— Круто, — сказал Уэйн, и вновь Йен толком не понял, к чему относится его замечание. «Раз вы учились здесь во время его исчезновения, то помните, должно быть, какое грандиозное смятение оно породило… Какие слухи ходили по кампусу и городку… Наверное, и у вас имелась какая-то своя версия…»

«Он не просто учитель, а профессиональный журналист», — напомнил себе Йэн, обдумывая, как лучше ответить. Он как раз надеялся разжиться информацией, но чертов Уэйн с легкостью завладел его ролью.

— Даллас Уокер представлял себя бунтующим грешником, — наконец ответил Йен. — По-моему, он компенсировал свои пороки, скажем так, в поэтическом творчестве. Ему хотелось быть обычным парнем, душой общества, и он гордился тем, что нарушает всяческие правила, гордился собственной непредсказуемостью. Одни думали, что он сбежал в Мексику. Другие считали, что его мог пристукнуть случайный попутчик.

Вдали за полями он заметил сутулую фигуру Роя, толкавшего свою тележку, и добавил:

— Наверное, я всегда подозревал одного из городских пьянчужек, с которыми якшался Даллас Уокер. Ходили слухи, что он тусовался с крутыми парнями… байкерами и даже с фактически преступниками.

— Для этого имелись какие-то доказательства?

— Не знаю, но я был членом его бильярдного клуба, который он окрестил «Меткий кий». Возил нас играть в довольно сомнительные забегаловки, где имелись бильярдные залы. Один из них находился в байкерском баре.

Уэйн присвистнул.

— Должен признаться, меня немного удивило, что школьные власти поддержали ваш проект.

— О нет, вряд ли, — небрежно возразил Келли, — однако в этом году они пригласили не поэта, а журналиста, специализирующегося на расследованиях.

Йен задумался, много ли Уэйн Келли сумеет выжать из его замечаний. Репортеров наверняка учили стряпать блюда из крошечного набора ингредиентов. Но если он сумеет подбросить правильные крошки, все может получиться не так уж плохо…

— На вашем месте, — заметил Йен, — я начал бы с подонков, с которыми общался Даллас Уокер. Уверен, что большего и не потребуется.

Глава 6

— А твой предок определенно поладил с мистером Келли, — заметил Тэйт, найдя Кэссиди в толпе, когда турнир закончился и игроки вместе со зрителями потянулись к столу, где ожидалось награждение победителей.

Естественно, выиграла папина команда. Хотя церемония награждения была скорее шуточной — по традиции победителей награждали «ведром воды», куда на самом деле насыпались конфетти. Прикол, способный одурачить только первогодков и их родителей. Кэссиди вдруг осознала, что специально держится поодаль, не желая быть в первых рядах, когда капитан команды красных Йен Коупленд поднимет этот дешевый трофей.

— Вероятно, папа просто обрадовался, узнав, что мистер Келли такой же хороший спортсмен, как он сам.

Она не могла толком понять, почему ее обеспокоило их столь дружеское общение. Может, потому, что обычно родители предпочитали не вмешиваться в ее школьную жизнь…

— Мои предки уже наговорили Келли, какой я замечательный мальчик. Короче, все свое время в этот заезд они посвятили тому, чтобы попытаться переиграть наши традиции, — признался Тэйт.

Ее предки таких попыток не предпринимали. Стиль общения Коуплендов подразумевал небрежные комментарии, брошенные людям с заведомо предсказуемой реакцией, не затрагивая при этом реальных проблем. Это давало отличные преимущества по жизни, но также и сводило с ума, поскольку они редко говорили честно о том, о чем действительно думали.

И тем не менее почему же мама с папой ни разу не упоминали о странном исчезновении преподавателя? А ведь они рассказывали о своих школьных годах довольно много…

— А твои родители говорили что-нибудь про Далласа Уокера? — спросила она Тэйта.

— По мнению мамы, мне просто повезло, что меня не вышибли отсюда за «подлунный закидон». Она говорит, что в случае исключения закончилась бы привычная мне жизнь.

Кэссиди почувствовала неожиданное чувство потери при одной только мысли о том, что это расследование и весь учебный год могли бы проходить без Тэйта.

— А что сказал твой папа?

— Он учился здесь задолго до Уокера и вообще не особо заинтересовался этим проектом. Хотя он чертовски горд тем, что мне хватило смелости попытаться вернуть традицию подлунных заныриваний в озеро Лумис.

— Мой герой! — воскликнула девушка, просто чтобы посмотреть, как он покраснеет.

Тэйт коснулся ее руки тыльной стороной ладони, отчего по коже пробежали мурашки.

— Извини, — поспешно произнес он.

Порой этот парень вел себя как полный придурок.

Кэссиди глянула вокруг, убедившись, что никто за ними не подглядывал. Единственным недостатком своего избранника она считала то, что он наверняка понравился бы родителям: числился лучшим учеником и — не считая ныряния при луне — совершенно благонадежным.

Но с чего бы ей винить его в этом? Она же не любила его, хотя он ей очень нравился. И не собиралась рассказывать о нем в ближайшее время. Фактически раз родители не посвящали ее в свои тайны, то и она определенно могла не делиться своими.

Невольно усмехнувшись, Кэссиди вскинула голову и поцеловала Тэйта в губы.

Глава 7

Личный дневник Энди Блум, школа Гленлейк

29 сентября 1996 года, воскресенье

— Я никогда не перестану желать тебя, — признался как-то вечером в прошлом году Йен. Его слова очень тронули меня, пока он не продолжил: — Мой отец говорит, что придется, но я не перестану. Никогда.

Я убеждала себя, что он преувеличивает, поскольку мы тогда немного выпили и были под кайфом, однако невольно вспоминала его признание всякий раз, когда Коупленды приезжали в школу, что бывало регулярно, поскольку мистер Коупленд возглавлял совет попечителей.

Я им не нравлюсь, но они неизменно предельно вежливы.

Мистер Коупленд, попросту Коуп, приветствуя меня сегодня за ланчем, как обычно, излишне крепко пожал мою руку. Миссис Коупленд, или Биз, послала мне воздушный поцелуй. Она всегда достаточно дружелюбна, но за три года приглашала меня в Сент-Луис только раз — в прошлом ноябре, когда узнала, что у меня уже назначена встреча с папой и его выводком в Нью-Йорке на День благодарения, который я могла бы с тем же успехом пропустить. Йен говорит, что меня пригласят этим летом в их мичиганскую хижину, но я не горю желанием.

— Они странно относятся к твоему пребыванию в хижине, опасаясь последствий нашей излишней близости, — говорил он когда-то после нашего первого интимного общения.

Не важно, что у половины здешних ребят есть домики на этом же самом озере, а дом Йена стал эпицентром тусовок не только для здешних знакомых.

— Они предельно традиционны, когда дело доходит до наших взаимоотношений.

Мы оба знаем, что тайна их традиционности объясняется моим еврейским происхождением.

Мы оба знаем, что они боятся, как бы он не женился на мне, одном из славных символов широты взглядов Гленлейка. Хорошо еще, что Йен не втюрился в Кристал Томас, ведь у нее (подумать только!) афроамериканские корни. То есть вряд ли меня признают в загородном клубе, куда я формально не имею права вступить, из-за темных кудряшек, заметной красноречивой кривизны носа и других очевидных признаков, неприемлемых в епископальной традиции!

Когда его родители упоминали этот клуб (а они умудряются поминать его постоянно: «Ах, этот салат с макаронами по вкусу точно такой же, какой недавно появился в меню нашего клуба»), меня так и подмывало подбавить буржуазности в застолье, заявив, что отец мог бы купить этот клуб со всеми прилегающими полями для гольфа. Но вместо этого я мило улыбалась, кивая с фальшивым интересом, и следила за правильным использованием ножа и вилки. В общем, вела себя так, словно меня пригласили на изысканный котильон на первом же балу в Беверли-Хиллз. Не важно, что я даже не слышала о котильоне, пока не приехала на Средний Запад.

— Как дела с поступлением в колледж? — поинтересовался мистер Коупленд.

— Спасибо, хорошо.

— Полагаю, вы подаете заявление в одно из заведений Калифорнии? — с излишней надеждой спросила миссис Коупленд.

— В том числе, — подтвердила я.

— Отлично, — хором откликнулась чета Коуплендов.

— Но я рассматриваю и другие варианты.

— Вы уже выбрали, что вас привлекает больше всего? — поинтересовался мистер Коупленд.

— Нет, пока жду ответов на поданные заявления.

— Разумно, — опять в унисон одобрили они.

— Надеюсь, она поступит в колледж Смит, — вставил Йен.

— Совсем недалеко от Амхерста, — заметила Биз и изящно отправила в рот листик салата, который почему-то потребовал необычайно большого числа жевательных движений, и наконец, проглотив прожеванное, добавила: — Было бы славно.

— Не могу дождаться, сынок, когда ты облачишься в фиолетово-белую мантию, — сказал мистер Коупленд, похлопав своего отпрыска по спине.

— Я уверена, что у Энди будет большой выбор колледжей, — заключила миссис Коупленд.

30 сентября 1996 года, понедельник

Сегодня нам заменили занятие по курсу поэзии. Даллас то ли заболел, то ли уехал на деловую встречу, то ли корпел над незаконченной поэмой.

Я соврала бы, сказав, что ничуть не расстроилась. Я очень старалась написать заданное стихотворение о природе, и мне не терпелось услышать его мнение.

Джорджина, видимо, расстроилась еще больше меня, ибо явно запала на Далласа. Естественно, она отрицает это, но постоянно говорит только о нем. Хотя, по ее утверждению, это объясняется всего лишь тем, что обе мы в одном классе, а он исключительно требовательный учитель. Может, и так, но обычно Джорджина твердит не о требовательности, а о том, как он «клево выглядит для такого старикана», нахваливает его клетчатую рубашку, рассуждает о том, обзавелся ли он уже миссис Даллас Уокер, или о том, каким «очаровашкой» он, вероятно, был в юности, или взахлеб рассказывает о том, как она видела его в крутой винтажной тачке.

Я не посмела признаться, что каталась в этой самой тачке, или о том, что та самая клетчатая рубашка была на нем, когда мы вместе гуляли в лесу. И, уж конечно, я не рассказала, что он обнимал меня за плечи.

Когда подменявшая Далласа миссис Кейтс спросила, что вдохновило меня на такие восхитительные ассоциации со «Съедобными желудями», я ответила, не вдаваясь в подробности: «Прогулка вокруг озера».

8 октября 1996 года, октябрь

Самое замечательное в нашем с Йеном общении то, что мы никогда не раздражаем друг друга.

Почти никогда.

За исключением сегодняшнего вечера.

Во-первых, он постоянно чавкал своей жвачкой, пока мы составляли и проверяли наши заявления в колледж. Во-вторых, упорно пытался поцеловать или облапать меня, когда ему казалось, что никто в аудитории на нас не смотрит.

Да, иногда он просто нахально распускает ручонки.

Я, может, и не возражала бы, но его постоянная потребность в моих советах практически по каждому написанному предложению сводит с ума. Я понимаю, что из нас двоих мне отведена признанная роль «писательницы», однако же пока это были только черновики, которые мы будем завтра корректировать в подготовительном классе и переписывать еще множество раз, прежде чем они будут готовы к отправке.

И в любом случае я никак не могла выбрать, над чем же мне хочется работать: «Напишите хокку, лимерик или короткое стихотворение, которое будет лучше всего представлять ваши способности».

Да, Йен и Энди

Будут вместе навеки,

Но не сейчас, да?

10 октября 1996 года, четверг

— Должно быть, комитет по принятию заявлений вдоволь посмеется, — заметил Даллас, прочитав рекомендации по составлению заявлений. — Я имею в виду, черт побери, вступительный лимерик. Что в нем можно сочинить?..

Жил парнишка по имени Даллас

И мечтал о дворце на скалах.

В жажде денег и знаний,

Сдал он в колледж экзамен,

Но узнал там, как смел его фаллос.

— Однако! — усмехнулась я, чувствуя, как мои щеки наливаются пунцовым цветом.

— Я рад, что повеселил вас, — продолжил Даллас, заложив руки за голову и откинувшись на спинку стула. — Давайте теперь послушаем, что получится у вас.

Еще месяц назад мне и в голову не приходило, что заявление в колледж придется писать в стихах и уж тем более экспромтом сочинять лимерик.

Одна ученица из школы Озерной…

Эта строчка вертелась у меня на языке еще до того, как я попыталась подыскать рифму к Озерной.

Притворной? Просторной? Узорной?

…К Парнасу[20] рвалась душою задорной.

Я не знала толком, как лучше продолжить, но все же закончила лимерик:

Решила спросить совета

Стильного учителя-поэта,

Но узнала о рифме смелой и вздорной.

— Браво, несомненно, — Даллас улыбнулся и покачал головой, — но, как стильный поэт-учитель, я считаю своим долгом предупредить, что подача к рассмотрению любого лимерика будет, скажем так, рискованным гамбитом. Чем он будет лучше, тем больше членов приемной комиссии, вероятно, сочтут себя оскорбленными.

— А что вы думаете по поводу хокку?

— Оставьте хокку для японских мастеров семнадцатого века и эстетствующих позеров века двадцатого.

— Именно поэтому я пыталась написать нечто своеобразное.

И вручила ему стихотворение, с трудом начатое во время библиотечного занятия с Йеном, а позже доработанное в соответствии с рекомендациями университетского консультанта.

— А кстати, в какие университеты вы вообще собираетесь посылать заявления? — спросил Даллас.

— Подходящие мне колледжи есть в Стэнфорде, Колумбии и Брауне.

— Ну конечно.

— Я также пошлю заявления в университеты Нью-Йорка, Беркли, Эванстона, в колледж Боудена в Брансуике и…

— И, дайте угадаю, в Университет Тафтса в Медфорде, в качестве запасного варианта?

— Я больше подумывала об Университете Айовы, там интересная программа литературного творчества.

— Я сберег бы его для магистратуры, — заметил он, — разумеется, если вы полагаете, что дорастете до этого в этой маленькой теплице из оплодотворенных стихов и прозы.

— Не слишком ли грубо? — спросила я.

— Мне понравилась первая строчка вашего стихотворения, — сообщил он, меняя тему. — В сущности, в какой университет вы хотите послать его?

— В колледж Смит в Нортхэмптоне[21].

— Великолепная школа для писателей.

— Так вы одобряете?

— Безусловно. Хотя я не стал бы настаивать на вашей учебе именно там.

— Йен собирается в колледж Амхёрста, если возьмут, — его имя, слегка застряв на языке, соскользнуло с моих губ, — поэтому мы подумали…

— Мы подумали? — уточнил Даллас. — Или он подумал?

Я не смогла ответить на этот вопрос и предпочла промолчать.

— Пообещайте, что не будете безоговорочно соглашаться с тем, что вам будут советовать, особенно если советы будут касаться неоправданно дорогого, переоцененного и бредового залета в Лигу плюща, — попросил Даллас, пристально глядя мне в глаза. — Если, конечно, вы сами не мечтаете к ней приобщиться.

Его слова обескуражили, но одновременно принесли странное облегчение. С момента поступления в Гленлейк я постоянно мучилась, осознавая необходимость выбора будущего колледжа. Хотя просьба не вызвала у меня особого удивления. В конце концов, разве Даллас не появился в нашей школе в ореоле легендарных средних баллов, которые он выставлял самым лучшим и способным, по общему мнению, ученикам?

— Так вы советуете мне не выбирать то, что советуют другие, а выбрать то, что считаете нужным вы?

— То, что будет лучше лично для вас, — усмехнувшись, уточнил Даллас. — Кстати говоря, ваше новое стихотворение определенно представляет ваши способности.

— Однако?..

— Однако в нем не представлены вы сами.

— То есть надо начинать сначала? — огорченно вздохнула я.

— Едва ли, — сказал Даллас и начал по памяти цитировать «Съедобные желуди».

Мое стихотворение.

Что такое орех, как не семя,

Зародыш, способный расти?

Образ дуба, сокрытый в гладкой коричневой капсуле,

Капсуле времени для земного путешествия.

Кто такая девушка, как не деревце,

Тянущееся к небесам?

В поисках воздуха, солнца и влаги,

Она созревает в лесном уединении.

Семя, корень, всход, деревце…

Под моими зубами ломается скорлупа;

Желудевая плоть

Исполнена неведомой сладости.

— Вот это, — заключил он, — ваше видение.

12 октября 1996 года, суббота

Сегодня вечером состоится мой четвертый и последний Осенний бал. Джорджина советует надеть ярко-розовое платье, в котором я танцевала на первом балу, и попросить диджея поставить «Хижину любви» группы «Би-Фифти-Ту-з»[22]. Именно под эту песню мы впервые танцевали с Йеном. Сильви, главная поклонница и подпевала Джорджины, естественно, поддержала идею.

Если я думала, что мы будем меньше видеть Сильви после ее переселения в другое общежитие, то ошибалась.

Я лично собиралась надеть серебристое платье от «Келвина Кляйна», купленное дома на каникулах. Видимо, от меня ожидают, что я выступлю в стиле «красотки из Калифорнии», особенно по случаю события такого рода. Но ведь нас еще ожидает Зимний бал. Мне кажется, тогда будет более уместно появиться в облегающем наряде с глубоким декольте. Кроме того, серебристое платье будет лучше сочетаться с нарядом Йена, а он вечно ходит на праздники в черном костюме с белой рубашкой. Хотя меня это устраивает. Он выглядит в нем клево и шикарно… впрочем, так он выглядит всегда. Держу пари, что и в ковбойских кожаных штанах Йен выглядел бы как в шмотках от «Брукс бразерс»[23].

Несмотря ни на что, я с нетерпением жду медленного танца с Йеном, а он наверняка выступит с парочкой фигур из котильона[24]. Пусть даже это невероятно устарело и в духе Среднего Запада.

3 октября 1996 года, воскресенье

Десять главных причин того, почему все прошло хуже некуда. Худший вечер. Полный отстой.

1. Йен застрял с парнями на «поднятии настроения перед балом», сообщив, что мы встретимся прямо в зале.

2. Они появились все вместе, на полчаса позже, называя друг друга «братанами».

3. Он выдал мне контрабандный стаканчик «Джелло»[25] из кармана пиджака с таким видом, словно сделал подарок на годовщину.

4. «Джелло» оказался похож на апельсиновый сироп от кашля.

5. В этом платье, слишком детском и блестящем, я выглядела и чувствовала себя какой-то девятиклашкой.

6. Йен в любом случае даже не запомнил, как я была одета.

7. Когда диджей поставил «Хижину любви», Йен пропадал в туалете.

8. Пока мы медленно танцевали под какую-то мажорную балладу, Патрик Моррис решил, что будет весело и, несомненно, супер по-взрослому, схватить Йена сзади за брюки и подтянуть их вверх так, чтобы они врезались между ягодиц.

9. Одним из следивших за порядком преподавателей был Даллас.

10. Когда он не посматривал тоскливо и обескураженно на Йена и идиотов, известных как членов клуба «Меткий кий», то напропалую флиртовал в углу с Мирандой Дэрроу, эффектной и молодой директорской женой с длинными волосами и пышным бюстом. Почему-то больше всего меня расстроило именно то, что Даллас флиртовал с миссис Дэрроу.

14 октября 1996 года, понедельник

Вдобавок ко всем прочим неприятностям Даа-ллесс (как протяжно, по-техасски, произносила сегодня Джорджина, словно всю жизнь прожила в Техасе, хотя всего лишь провела там выходные) был дежурным преподавателем на сегодняшнем ужине. Я могла бы порадоваться, что он предпочел сесть за один из длинных «общих» столов, отведенных для выпускников, если б она постоянно не флиртовала и заигрывала с ним, усиленно добиваясь внимания.

«Даа-ллеесс, — игриво поправив прическу, — пожалуйста, передайте масло…»

«Даа-ллеесс, — дурацкое хихиканье, — раз уж вы взяли соус, то не могли бы полить немного и на мой салат?»

«Даа-ллеесс, а у нас будут занятия, посвященные творчеству Пабло Неруды[26]?»

И как будто мало ей показалось явного флирта, так она еще осмелилась спросить, есть ли у него «жена или подруга, или кто-то еще, с кем у вас, скажем так, серьезные отношения?»

Даллас ответил, что свободен, а Джорджина восприняла это с воодушевлением и надеждой, хотя она в данном случае менее всего могла на что-то надеяться. Сильви и Патрик, откровенно целовавшиеся во время танцев, когда он не проделывал свои дурацкие шуточки с брюками, теперь игнорировали друг друга, переглядываясь лишь украдкой, чем вызывали у остальных ощущение неловкости. Несмотря на… или, наоборот, из-за очевидной сексуальной напряженности, Майкл и Джейкоб провели ужин, пытаясь ехидничать, называя друг друга «геями» и используя еще более отвратительный сленг.

— Не лучше вам двоим разобраться с этим наедине? — спросил Даллас в конце их гомосексуальной перепалки, отчего Майкл покраснел как рак, а Джейкоб фыркнул так, что у него из носа брызнуло выпитое молоко.

Последовало неловкое молчание, и Йен попытался восстановить приличное общение за ужином. Теперь за столом слышалось только: «Да, сэр, нет, сэр, или, пожалуйста, сэр, передайте картошку». Учитывая, что Даллас был учителем, а мы — учениками, мне следовало бы гордиться усилиями моего друга. Не говоря уже о его безупречных манерах. Обычно я и гордилась.

— Далласу нравится, когда его называют Далласом, — прошептала я на ухо Йену.

— Сударь Даллас.

Мне захотелось оглохнуть. Особенно когда Даллас вдруг произнес: «Виселица — вот настоящее слово, сударь. Если вы приготовились к этому, то вы вполне готовы»[27].

Все за столом, включая Йена, уставились на него так, словно он вещал на неведомом языке в состоянии религиозного экстаза.

— Шекспир, — изрекла я, почти не сомневаясь, что угадала верно.

Даллас улыбнулся, и все тут же с умным видом принялись кивать головами, словно тоже вспомнили эту цитату, а я считала минуты, когда будет удобно ускользнуть с этого идиотского ужина.

Как только нас отпустили, я пробормотала, что мне нужно еще сделать домашнее задание, хотя на самом деле уже все сделала, и постаралась затеряться в толпе, направляясь к двойным дверям.

Даллас, должно быть, вышел через преподавательский выход, пока я застряла в медленно движущейся группе десятиклассников, потому что, когда я прорвалась во двор, он уже стоял там, прислонившись к кирпичной колонне.

— Энди, — окликнул Даллас, и мое имя, казалось, далеко раскатилось эхом, несмотря на гомон окружавших нас голосов.

Я подошла, удивляясь, зачем он поджидал меня, и впервые заметив, как явно неловко он чувствует себя в этой не подходящей ему рубашке цвета хаки и слишком туго завязанном галстуке, как того требовал дресс-код воскресного ужина. Без своих обычных джинсов и выцветшей хэбэшной голубой или клетчатой рубашки Даллас выглядел непохожим сам на себя.

— Я вызывался дежурить за вашим столом в надежде насладиться блестящим разговором с вами за ужином, а вы едва слово сказали.

— Все из-за того, что… — Я пожала плечами, теряясь с ответом.

— Так из-за чего же?

Двор уже начал пустеть, но все же оставался неудобным для такого разговора. Я первой выскочила из-за стола, поэтому в любой момент могли появиться Йен, Джорджина и вся наша компания.

Оглянувшись через плечо, я убедилась, что они до сих пор не вышли.

— Меня слишком смущало поведение моих друзей.

— Но вы же не можете винить себя за их поведение, — заметил Даллас, заправив мне за ухо выбившуюся прядь волос.

А потом он прочитал стихотворение. Мне нравилось, как Даллас читает или цитирует стихи… он не декламирует их тем возвышенным «поэтическим голосом», каким обычно пользуются авторы, стараясь подчеркнуть величие своих творений. Он произносит слова просто, лишь слегка подчеркивая их сущность.

Город дремлет в своем одеяле.

Мэр спит в маске,

Шеф полиции — в берушах,

Дыхание их жен глубоко и бесстрастно.

Никто даже не бормочет во сне.

Бодрствуем лишь мы с тобой!

— И кто же автор?

— Я. Оно называется «Блум»[28].

15 октября 1996 года, вторник

«Блум»… интересно, имеется в виду какой-то расцвет, очарование или просто моя фамилия?

Должно быть, случайное совпадение.

Или, может, подсознательная закономерность…

Но он же известный поэт, черт побери. Все его поступки и желания преднамеренны. Подсознательное определяет его сознание.

Он заявил, что вызвался быть дежурным преподавателем за столом, чтобы за ужином насладиться разговором со мной.

И он заправил мне прядку за ухо…

Но это могло быть чисто отеческое побуждение. Или учительское. Ведь мы определенно связаны друг с другом как учитель и ученица.

И это совершенно логично, учитывая, что я — Энди Блум, Чудесная Юная Сочинительница Гленлейка.

Допустим, «Цветок», как замечено в названии стихотворения.

18 октября 1996 года, пятница

Йен продолжает спрашивать, всё ли в порядке.

Я продолжаю отговариваться тем, что просто нервничаю из-за подачи заявлений в колледжи и необходимости закончить школу как можно лучше, и всей прочей фигни.

И это правда.

Не могу же я сказать ему, что все чертовски не в порядке, но только потому, вероятно, что я слишком много думаю. И мысли мои о том, что я не осмеливаюсь доверить даже дневнику.

Сегодня вечером на его привычный вопрос я ответила:

— У меня просто очень сильно болит живот.

Причем ответила совершенно честно, пусть даже он болел не настолько сильно, чтобы пропустить просмотр «Выходного дня Ферриса Бьюллера»[29]… но я этот фильм уже видела.

— По-моему, мне надо отлежаться.

— Если хочешь, я тоже останусь с тобой.

— Сходи лучше посмотри фильм, — возразила я, почувствовав себя еще более виноватой. — Все будет хорошо, не волнуйся.

— Ты уверена? — спросил он, поглядывая, как другие ребята проходят мимо нас и исчезают в просмотровом зале.

— Абсолютно.

В данном случае моя уверенность была полной, даже если она не распространялась на все наши с ним отношения.

21 октября 1996 года, понедельник

Даллас появился в классе с опозданием. Его всклокоченная шевелюра и более, чем обычно, безумный взгляд наводили на мысль о том, что он провел бессонную ночь. В соответствии с программой курса мы начали изучать творчество Лэнгстона Хьюза[30].

— «О теле электрическом я пою»[31], — начал Даллас.

По такому началу я предположила, что вместо Хьюза мы будем изучать поэму Уолта Уитмена.

Повернувшись к доске, он начал что-то писать. Мы сидели, молча читая появляющиеся на доске стихотворные строки.

Плесни бренди в бокал,

Не смоли сигаретой.

Возьми с тарелки смятую салфетку

И расстели ее на коленях.

Прибереги красивые слова

И смех твой для меня.

Подчисти тарелку ножом и вилкой

И оставь ее в прошлом.

Выезжай на большую дорогу

И следуй новым путем.

Пропусти привычный поворот

И сверни на мою подъездную аллею.

Оглянись и найди меня взглядом.

Я жду тебя на крыльце.

— О чем я пытаюсь сказать в этих строках? — взглянув если не прямо на меня, то в мою сторону, спросил он.

Все ответы я воспринимала в каком-то искаженном, замедленном звучании.

— О том, что у того бренди ужасный вкус? — предположил Томми Харкинс.

— Его просто нужно распробовать, — с усмешкой заметил Даллас. — Поговорим с вами об этом лет через двадцать.

— О том, что лучше забыть об ужине, — сказала Лола Макджордж.

— Метафорически, — добавила Кристал Томас. — По-моему, вы предлагаете кому-то круто изменить ход его жизни.

— Точно, — Даллас кивнул. — Есть еще какие-то варианты?

Пока я набиралась храбрости дать ответ, то выпала, казалось, из окружающей меня реальности класса со всеми его учениками.

— Вы предлагаете кому-то найти вас… — срывающимся голосом ответила я.

22 октября 1996 года, вторник

Я искренне думала, что Йен воплощает в себе все мои самые заветные желания.

Мне нравится, как пряди волос падают ему на лицо и как он резко откидывает их назад. Нравится смотреть, как он играет в футбол и баскетбол. Мы оба любим медовые батончики с миндалем, хотя большинство ребят считают наш вкус странным. Мне нравится, что он добрый, внимательный и надежный и что он любит меня. И я люблю его. Искренне люблю. Однако не помню, чтобы он пробуждал во мне ощущение того трепета, который я испытываю сейчас. Постоянно, двадцать четыре часа в сутки, уже целую неделю. Если б я вставила «трепет» в стихотворение, то оценивающая ручка Далласа, наверное, возмущенно проткнула бы это слово.

Я больше не уверена, что люблю Йена.

Может, я просто переросла его? Повзрослела…

Мне не хочется потерять его, но нечестно заставлять его мучиться, удивляясь тому, почему я так изменилась, почему перестала вести себя так, как раньше. Почему пребываю в странном замешательстве.

Я почти не сплю и с трудом заставляю себя хоть что-то съесть.

Нечестно избегать встреч с Йеном, пытаясь успокоить его тем, что всё в порядке, раз я боюсь признаться ему в том, о чем думаю на самом деле.

У меня нет другого выбора.

Именно так надо поступить. Правильно.

Но что, если я ошибаюсь?

Что, если у меня просто разыгралось воображение?

23 октября 1996 года, среда

В вечерних сумерках я могла бы не узнать Далласа, опиравшегося на скамейку возле здания Коупленда, если б не огонек сигареты и струйка табачного дыма с вишнево-апельсиновым ароматом.

— «Не смоли сигаретой»? — спросила я, остановившись перед ним.

Вместо ответа он вынул сигарету изо рта, вздохнул и вставил ее в мои губы.

Пропусти привычный поворот

И сверни на мою подъездную аллею.

25 октября 1996 года, пятница

Не знаю, смогу ли когда-нибудь забыть взгляд острейшей боли и затуманенные ею глаза Йена, когда я сообщила, что, по-моему, нам надо отдохнуть друг от друга.

Мне пришлось смириться с этим фактом. Как бы сильно я ни страдала, Йен страдал не меньше.

И все же у меня возникло реально жуткое ощущение, будто я реально сошла с ума.

— Почему? — только и сказал он. — Почему…

Я не могла сказать ему правду. В любом случае.

В ней я не признавалась даже себе.

Однако могла думать только об этом. Целыми днями.

— Ты тут ни при чем, — в итоге ответила я, — дело во мне. Мне нужно какое-то время побыть в одиночестве.

Существует ли более мерзкое клише?

Йен развернулся и ушел, не сказав больше ни слова.

Я заслуживаю всего, что бы он сейчас ни думал обо мне. Какие бы чувства ни испытывал.

И все-таки меня переполняет какое-то безумное ощущение.

И я могу думать только о Далласе.

Глава 8

В воскресенье, отправив своей несентиментальной дочери прощальную эсэмэску, Йен выписался из гостиницы «Олд роуд» и сел за руль, чтобы отвезти Энди в чикагский аэропорт О’Хара. Там она сядет в самолет для короткого перелета в Сент-Луис, где его родители присматривали за двойняшками, а сам он вернется домой во вторник, разобравшись с делами в Чикаго.

После отъезда из кампуса Йен испытывал странное облегчение: едва покинув территорию Гленлейка, они сразу попали в обычный мир, лишенный малейших признаков разоблачения, грозившего перевернуть их жизнь с ног на голову.

— Так следует ли нам ожидать дальнейших допросов от нашей искательницы сенсаций? — спросил Йен, нарушив молчание, чтобы высказать единственную терзавшую душу проблему, когда они уже проехали мимо Дес-Плейнса по автомагистрали I-294.

Энди разглядывала большую стаю скворцов, кружившую над рекламными щитами.

— Когда я напомнила ей, что она обещала держать нас в курсе, Кэссиди поведала, что в былые времена в Чикаго «в курсе» держали только избранных, лишь им доверяя важную для бизнеса информацию.

— К концу этого семестра она уже, видимо, нахлобучит шляпку с полями, заткнув за ленточку журналистское удостоверение.

— По твоим шуточкам можно подумать, будто она снимается в эксцентричной «комедии чудаков»[32] тридцатых годов прошлого века.

Собственные шутки казались вымученными и не вызывали желания смеяться. Йену хотелось узнать, что на самом деле думала Энди. У него лично перед глазами стояла цифровая фотография, показанная Уэйном Келли в классе: он представлял, как скрипели цепи подъемного крана, опуская затонувший «Чарджер» на палубу баржи, как выливалась вода из салона и прогнивших дверных прокладок.

— А как именно, кстати, она собирается информировать нас? — небрежно поинтересовался он, выехав на трассу I-190, последний этап дороги к аэропорту. — Мы же знаем, как она не любит звонить. И в «Скайп» редко выходит, не желая показывать, где находится и чем занимается.

— Я сказала ей, что даже текстовых сообщений будет вполне достаточно. Мы ведь интересуемся журналистским семинаром… наряду со всеми остальными занятиями этого семестра.

Наряду со всеми остальными занятиями.

Трудновато будет не забывать спрашивать об успехах в спортивных кроссах или учебных предметах и о деятельности школьной организации «Международная амнистия».

Подъехав к зданию терминалов отправления, Йен остановился на парковке и выскочил из машины, чтобы достать из багажника сумку Энди. Опустив сумку рядом с ней на тротуар, он выпрямился и встретил странный взгляд жены. Ему вдруг вспомнился раздел одной лекции в Амхерсте, которую читал ворчливый старый профессор по английскому языку. «В наше время «ревность» — одно из самых неправильно употребляемых слов английского языка, ошибочно используемое вместо слова «зависть». Быть ревнивым значит ревностно охранять ваши сокровища… будь то вещественные драгоценности или любимый человек».

Тот чудак с густой седой шевелюрой и кустистыми бровями выглядел как карикатура на классического сочинителя. У него была вычурная манера выражаться, побуждавшая студентов состязаться в красноречии на пивных вечеринках. Но, как ни странно, Йену крепко запомнилось множество его оригинальных высказываний.

И сейчас лицо Энди отражало нетерпение. То самое нетерпение, разнообразные степени которого он начал узнавать с первых свиданий. Она обычно действовала импульсивно и быстро, а он, будучи более медлительным, предпочитал обдуманные действия. Она запросто, точно призрак, исчезала с вечеринок, а он вечно стремился еще найти и поблагодарить хозяина, попутно обменявшись рукопожатиями с теми, кого надеялся вновь увидеть в ближайшее время.

Вот и опять всплыло это слово: призрак.

— Тот малый хочет, чтобы ты подвинул свою машину, — заметила Энди, увидев, как на парковку заехал инспектор на квадроцикле.

Вырвавшись из задумчивости, Йен быстро обнял ее и поцеловал.

— Передавай привет детям. Увидимся во вторник.

— До скорого, — сказала она, подхватив свою сумку, и исчезла за дверями терминала.

* * *

Поздним воскресным утром движение на дорогах было по-прежнему незначительным. В рекордное время доехав до центра города, Йен с легкостью отыскал свой отель на Ривер-норт. Его номер, однако, еще не подготовили. Не желая браться за дела, не сменив джинсы и толстовку с эмблемой Гленлейка, он оставил свои вещи в камере хранения за стойкой администратора и отправился прогуляться по набережной.

День выдался прохладный. С озера Мичиган дул сильный ветер. Пальцы Йена подмерзли, даже несмотря на то, что сжимали горячий стаканчик с кофе. Тем не менее он продолжал двигаться на запад под мостами, не слишком обращая внимание на громыхание проносившихся по ним машин. Йен надеялся, что прогулка прочистит голову и поможет вернуть интерес к предстоящей деловой встрече.

Торговая выставка «Мировые вина и спиртные напитки» ежегодно проводилась в Нью-Йорке, Чикаго и Сан-Франциско для североамериканских импортеров, оптовых и розничных торговцев. И хотя всю реальную работу делал его директор по закупкам, Йен находил выставку полезной: она позволяла отслеживать тенденции, налаживать торговые связи и вынюхивать новинки для трех его магазинов, продававших пиво, вино и крепкий алкоголь.

Решив, что Нью-Йорк с его финансовыми воротилами ему не по зубам, Йен осознал необходимость выбора нового направления бизнеса. Поначалу, праздно размышляя над оригинальным товарным ассортиментом, способным поддержать фамильную империю Коуплендов, он вспомнил про старый пыльный винный магазин в Сент-Луисе. Магазин назывался «Импортные вина» и не особо изменился за последние полвека. Кроме того, его расположение в историческом районе Клейтон[33] было весьма удачным.

Заметив по наездам в Чикаго тенденцию к популярности винодельческих предприятий с продукцией высокого качества, Йен понял, что Сент-Луис созрел для его собственной торговой версии. Выбрав подходящий момент, он уговорил отца отдать ему «Импортные вина», где провел полную реконструкцию и обновил ассортимент.

Теперь его деловая империя включала три магазина, обслуживаемых семью десятками сотрудников. Он значительно продвинулся на пути к успеху. Даже позволил себе посмотреть списки продаваемой недвижимости в Канзас-Сити.

Оставалась лишь одна проблема: пришлось выстроить два новых магазина. Стоимость строительства превысила сметы, а дохода пока что не было. Будет наверняка — но год выдался трудный…

В этот поздний сезон по реке одиноко скользил прогулочный катер. Усиленный микрофоном голос гида предложил дюжине скопившихся на палубе пассажиров повернуть головы и взглянуть на один из возвышавшихся на набережной небоскребов. Йен тоже повертел головой, не зная, на какую именно высотку смотреть. Он ездил на такую экскурсию с Кэссиди, в ее первый год учебы в Гленлейке, и ему очень понравилось, хотя он забыл почти все, что узнал тогда. У него стал подмерзать кончик носа, но он все-таки решил пройтись до следующего моста, а уж оттуда повернуть назад.

Положение дел не было безысходным. Коупленды всегда находили выход. Однако Йен беспокоился. Ему не хотелось просить денег у отца: запасы старика давно не пополнялись, не говоря уже о том, что он и так уже вложил изрядную сумму в третий магазин. Вот почему, проглотив гордость, Йен стрельнул краткосрочный кредит в триста пятьдесят тысяч долларов у отца Энди, Саймона. Ничего не сказав жене, поскольку она изначально не одобряла эту идею.

Сама Энди недавно сделала собственные инвестиции в «Блуминг букс», свою издательскую компанию, переехав в новый офис с розничным магазином, расположившийся там же, в Клейтоне, поблизости от его винного магазина. Часть этих денег составляла ссуда, выдаваемая малому бизнесу, однако львиную долю выдал Саймон, и гордость не позволяла ей просить еще.

— Йен, поищи заем где-нибудь в другом месте. Мы и так уже много одалживались у него. Мне не хочется, чтобы он так активно вошел в нашу жизнь. У всего должен быть предел.

Отношения Энди с отцом всегда оставались для Йена чем-то вроде загадки. История осложнилась после смерти ее матери от рака: Энди тогда заканчивала начальную школу, а потом отец принял решение отправить ее в Гленлейк. Они могли неделями не общаться друг с другом, и Энди отзывалась о Саймоне с пренебрежением, что казалось бессердечным и немыслимым даже в семье Йена, где отношения, по общему признанию, не отличались теплотой и сердечностью.

Но при личных встречах девушка общалась с отцом прекрасно. Даже с любовью — по крайней мере, когда отсутствовала ее мачеха, Лорейн. Их собственные дети давно привыкли к тому, что сводные тетушки, Сэйдж и Саванна, больше похожи на старших сестер, и все научились вежливо игнорировать вялую банальность высказываний Лорейн. Все, за исключением Энди, — ей каждый вздох мачехи, должно быть, казался предательством.

Йен обычно списывал отсутствие взаимопонимания на недостаток опыта общения в большой семье. Его родители не проявляли особой привязанности друг к другу, однако всегда жили и держались вместе.

Все прочие отличия — начиная с того, как Саймон хвастался своими крупными сделками, и кончая семейными разборками в присутствии всей родни — Йен приписывал калифорнийскому стилю жизни.

Он повернул назад, навстречу ветру. Выбросил в урну стакан с недопитым кофе и засунул руки в карманы.

Нравился ли ему Саймон? Он находил его интересным, возможно, даже обворожительным и достойным восхищения. В некоторых отношениях тесть соответствовал всем стереотипам голливудского режиссера и дельца, даже если исполняемая роль не особо позволяла ему пройтись по красной дорожке.

Поработав в молодости водителем, плотником и помощником администратора по натурным съемкам на малых киностудиях, он вернулся к учебе и, получив диплом бухгалтера, начал заниматься бухгалтерией кинопроцесса, а в итоге стал исполнительным продюсером, подвизавшись на съемках малобюджетных боевиков с актерами, чья слава осталась в прошлом. Правда, среди десятков его творений оказался только один номинированный на «Оскар» фильм, и единственный нашумевший фильм, благодаря которому он получил кредит производителя и долю в прибылях. Но именно всё это обеспечило мистеру Блуму стабильную и высокоприбыльную карьеру.

Поездки в Лос-Анджелес Йен воспринимал как визиты на съемочную площадку голливудской жизни: поздние завтраки, белковые омлеты, восемнадцатидолларовые смузи с маслом семян чиа и ягодами асаи (подобные изыски, разумеется, никогда не украшали меню Коуплендов); и бесконечное множество упоминаний вскользь имен знаменитостей. Несмотря на общественную репутацию безжалостного дельца, Саймон, казалось, искренне любил детей. Он обожал Кэссиди, Уитни и Оуэна, усложняя для Йена понимание проблем Энди с отцом.

С другой стороны, старые и малые всегда легче находят взаимопонимание.

Йен отчаянно нуждался в очередном кредите, поэтому Саймон оставался единственным выходом. Он решил встретиться с ним лично, сообщив Энди, что летит в Лос-Анджелес на встречу с поставщиком, хотя в принципе мог бы решить дела по почте.

С приближением вылета Йен все больше нервничал. Его родной отец сделал бы из такой просьбы целую трагедию, с назиданиями в кабинете, молчаливым и тщательным выписыванием бумажного чека и последующим распиванием виски под строгие наставления о необходимости бережливости и экономии…

Если бы у отца еще оставались большие деньги. Но состояние Коуплендов в чертовски неудачное время изъяли из железных дорог и вложили в недвижимость. Разумеется, благодаря запасу акций, дающих высокие дивиденды, семья еще могла обеспечивать себе комфортную жизнь и оплачивать взносы в различные элитные клубы, однако времена шести- и семизначных пожертвований и инвестиций закончились.

Саймон вел себя более непринужденно. Когда Йен — с екнувшим сердцем — назвал желаемую сумму, тот, усмехнувшись, изрек:

— Всего-то? — намекая тем самым, что между «своими людьми» достаточно и обмена электронными письмами и переводами.

Перед отъездом обратно в аэропорт Саймон угостил зятя ланчем, заказав поистине громадные сэндвичи с копченой говядиной («только раз в неделю, иначе доктор удвоит мое время на беговой дорожке»), и в целом сделка могла бы оказаться вполне дружеской, если б не одно замечание.

Промокнув губы салфеткой, Саймон небрежно задал тот самый больной вопрос:

— Полагаю, Энди с этим согласна?

Йен ответил тщательно отрепетированными словами:

— Я был бы признателен, если б это осталось между нами.

Тесть кивнул с задумчивым видом и, бросив салфетку на тарелку, добавил еще одно условие к соглашению: «просто для доказательства того, что оба мы серьезные дельцы». Если Йен не вернет долг в течение года, то Саймон получит двадцать процентов акций корпорации «Виноград и ячмень», закрепив свою роль в будущем супругов Коупленд. Время решало всё, а Саймон был прозорливым переговорщиком: кто же станет отказываться от сделки, дав согласие?

Йен старался не вспоминать, как Энди называла отца «гангстером» и шутила по поводу трупов, похороненных на заднем дворе его виллы в районе Бель-Эйр.

Вернувшись в вестибюль отеля, он зарегистрировался на стойке регистрации, где клерк заверил, что номер почти готов. Найдя уединенное кресло, Йен проверил сообщения на смартфоне.

Ожидая своего самолета, Энди поделилась на «Фейсбуке» несколькими фотографиями с родительских выходных. Разумеется, в подписях ничего не говорилось о мертвых поэтах в затопленных крутых автомобилях.

Встреча с миссис Генри, любимой школьной учительницей!

Отец против дочери в стикболе. Чья команда выиграла? Никогда не скажу.

Очередной замечательный родительский уик-энд в Гленлейке!

Ощущение когнитивного диссонанса только усугубилось: Йен не понимал, успокоила ли его беззаботность ее сообщений или встревожило то, что она не упомянула о большой тайне кампуса.

На телефон наконец-то пришло сообщение, что номер готов. Он забрал вещи из камеры хранения, поднялся на лифте на двенадцатый этаж и вошел в номер, из окон которого виднелась набережная. Переоделся, захватил небольшую пачку визиток и вновь спустился в вестибюль. Повесив на шею бейдж, сделал умное лицо и вошел в выставочный зал.

Будучи скромным региональным шоу, эта выставка не имела общемирового размаха, однако участники до сих пор торговали и обсуждали всё: дорогие марочные вина, напитки массового спроса и крепкий алкоголь; а также бокалы, салфетки для коктейлей, открывалки для бутылок, насадки для дозирования вина, аэраторы[34], зубочистки для оливок и вишенки, фирменные футболки, фартуки и так далее. Йен, однако, проигнорировал их всех, сделав ставку на своего нового поставщика.

Он нашел Престона Брандта в маленькой палатке со скромной вывеской на стойках и драпировке, представлявшей его компанию: «Группа Брандта: винтажные и коллекционные дистилляты».

Пытаясь извлечь выгоду из последних новинок, Йен азартно поиграл на бирже и приобрел довольно много уникального ассортимента, несмотря на высокую начальную стоимость. Единственная проблема заключалась в том, что клиенты почему-то не спешили приобщаться к винтажным напиткам.

Занятый размещением достойной музея подборки биттеров, бальзамов, вермутов, рома, водки, джина и виски, Престон, однако, заметил его приближение.

— Как дела в Сент-Луисе?

— Оставляют желать лучшего, потому-то отчасти я и заявился сюда, — признался Йен. — В моих магазинах ваш ассортимент смотрится потрясающе, мои продавцы говорят, что эти бутылки дают повод к началу разговоров, однако, к сожалению, дальше этого не идет.

— Как странно, — Престон удивленно поднял брови. — Дела у нас здесь, в Чикаго, идут хорошо, не говоря уже о Нью-Йорке, Сан-Франциско и Сиэтле. У нас покупают товар некоторые фирменные бары, специализирующиеся на коктейлях, платят большие деньги… совсем не похоже на хилые оптовые продажи бурбона лет шестьдесят назад.

— Наши коктейль-бары пока еще только набирают популярность, но я делаю ставку на увеличение числа богатых клиентов, предпочитающих эксклюзивную выпивку.

— А вы выставили нашу продукцию на видное место?

— В первых рядах закрытых витрин с первоклассным скотчем и сигарами.

— Закройте-ка глаза.

Озадаченный, Йен выполнил просьбу. Он услышал, как горлышко бутылки звякнуло по бокалу и в него с бульканьем что-то полилось.

— Открывайте, — разрешил Престон, вручив ему хрустальный бокал с плескавшейся на дне янтарной жидкостью. — Попробуйте. Держу пари, вы еще не пробовали ничего подобного.

Йен поднес бокал к губам и сделал глоток. Это был вкус бурбона, но не тот бархатный и мягкий, из уникальных замшелых бочек, что пользовался нынче бешеной популярностью. И послевкусие знакомое, однако он затруднялся назвать марку. И, если уж быть до конца честным, вкус напитка казался даже банальным.

— Ну и что это?

— «Олд Форестер» пятьдесят третьего года.

— Да, похоже, в этом бокале драгоценная заначка из бара моего дедушки, — подавив усмешку, оценил Йен.

С важным видом Престон извлек спрятанную бутылку и поставил ее на стойку, чтобы Йен смог полюбоваться на винтажную этикетку и оригинальный ценник.

— Они у вас будут продаваться одна за другой. Все дело в тонкостях продажи. Сегодня делают бурбоны и получше, но вы же не продаете им лучший бурбон. Вы продаете впечатление: питейное путешествие в машине времени. Покупатель оценит, каким был вкус в давние годы.

Сделав второй глоток, Йен признал, что вид старой бутылки разжигал воображение, невольно облагородив и вкус первого глотка.

— Народ готов платить сотни долларов за один винтажный коктейль в дегустационных залах. Такой продукт, по определению, ограничен изданием. Имеется больше, чем вы можете подумать, однако цены отнюдь не понизятся.

— То есть, по сути, вы имеете в виду, что это вопрос воспитания.

— В следующий приезд в Сент-Луис я могу запланировать встречу с вашей командой, — заявил Престон, схватив второй бокал и плеснув себе порцию «Олд Форестера». — Приеду и с удовольствием проведу тренинг с вашим персоналом. Продавать так продавать. В какой-то момент надо начинать серьезно вкалывать.

Йен признавал его правоту, но время кредита Саймона неумолимо тикало. Долго ли еще придется вкалывать? И долго еще удастся скрывать финансовые проблемы от Энди?

Так же долго, как она хранила свой секрет…

— Похоже, отличный план. Я покажу вам свои магазины и угощу вас ужином.

— Прекрасно, — сказал Престон, и они сдвинули бокалы. — За встречу в Сент-Луисе!

Глава 9

— Просто не верится, что все эти годы труп Далласа Уокера торчал в своей крутой тачке на дне Лумиса! — воскликнула Джорджина, с недоверием взирая на Энди и пропустив выезд с Ламберт-филд на трассу I-70.

Еще несколько дней назад Джорджина предложила встретить подругу в Сент-Луисе, сказав, что ей все равно нужно тащиться в Сентрал-Вест-Энд на встречу с клиентом. Хотя на самом деле ей не терпелось узнать свежие сплетни из Гленлейка. Энди не смогла отделаться отчетом по телефону и так же без толку пыталась объяснить, почему предпочла бы воспользоваться такси.

— Поразительно, правда?

— До умопомрачения.

Почему-то все выходные Энди не испытывала такой острой тревоги, как сейчас. Ей хотелось думать, что нервы разыгрались из-за резкого разворота Джорджины или из-за того, как лихо та лавировала на своем белоснежном «Рендж Ровере» между машинами, но пересказ событий сделал факт возвращения Далласа из небытия гораздо более реальным.

— Ну, не странно ли, что за столько лет никто не обнаружил его затонувшую машину? — спросила Джорджина, проверяя укладку в зеркало заднего вида. Браслеты, снятые прямо с витрины ее бутика на Ладю-роуд, бодро звякнули, когда она нагло подрезала чей-то «Форд Фокус». — Народ же любит там плавать.

— Его обнаружили совсем не там, где обычно купаются, а около противоположного берега.

— То есть он грохнулся в воду на своей шикарной тачке прямо со скалы?

— Такова рабочая версия, — подтвердила Энди, испуганная тем, что подруга так хорошо знакома с тем берегом.

— Он всегда отличался взбалмошностью и рассеянностью. Ты так не думаешь?

— Пожалуй, — ее начинало охватывать раздражение, — но в этом году литературный курс займется проверкой разных версий.

— О чем ты говоришь? — недоуменно спросила Джорджина, копаясь в центральной торпеде и в результате пропустив съезд на скоростную автомагистраль города. — Черт!

— Ну и хорошо. До Кингшигвэя быстрее по семидесятой трассе.

— Не люблю ездить этим путем. — Подоплека ворчания Джорджины заключалась в провинциальном миропонимании белых обитателей Сент-Луиса, и, говоря откровенно, она могла бы признаться: «Я боюсь ездить по северной части и вообще по большинству городских районов».

— Все будет в порядке, — ободрила ее Энди.

Она успела полюбить Сент-Луис, но все еще боролась с осознанием зачастую непостижимой, но, казалось бы, врожденной социально-экономической, расовой и религиозной стратификации, создававшей горожанам множество проблем, как психологических, так и физических и территориальных.

— О какой это проверке ты упомянула?

— Литературный факультатив в этом году ведет журналист, и они расследуют случившееся в ходе курсового проекта. Кэссиди, кстати, уже начала доставать нас допросами.

— Уж не повторится ли история? — усмехнувшись, спросила Джорджина.

— В каком смысле?

— Только в том, с каким увлечением ты сама когда-то училась на литературном факультативе.

— Наверное, какова мать, такова и дочь, — ответила Энди, постаравшись придать голосу всю беспечность, на какую только была способна.

Выехав на шоссе, Джорджина наконец выудила из кармашка торпеды помаду любимой фирмы и подкрасила губы.

— Полагаю, она в курсе того, что в выпускном классе ты училась у Далласа?

— Разумеется, — небрежно произнесла Энди.

— Включая и то, что он был неотразимым красавчиком? — кокетливо протянула Джорджина, тоном своей же семнадцатилетней версии.

— Не думаю, что ей необходима столь незначительная информация, — заметила Энди, нервно сменив позу. — А ты действительно думаешь, что он был таким неотразимым?

— А ты разве нет?

— Не я же флиртовала с ним напропалую, — с запинкой парировала Энди, чувствуя, как эти слова застревают у нее в горле.

— Ну, в школе я флиртовала со всеми… Слава богу, ты удачно сыграла для меня роль свахи. Если б не ты, кто знает, сколько еще дурацких фортелей я выкинула бы…

Энди действительно не раз направляла взоры подруги в нужном направлении. В выпускном классе она способствовала тому, что Джорджина начала встречаться с Томми Харкинсом, сообщив, что тот постоянно украдкой поглядывает на нее во время занятий поэзией. И способствовала ее новому роману в университете, когда подруга приехала из колледжа Тринити на выходные: Уильям, клевый умник из студенческого братства Йена, питал слабость к дерзким рыжим красоткам. А Джорджина питала слабость к клевым умникам.

Как и ожидала Энди, их любовь вспыхнула с первого взгляда, и теперь Джорджина вела благонравную жизнь со своим муженьком, успешным адвокатом, и их рыжеволосыми отпрысками.

— А что сама Кэссиди думает о нашем когда-то любимом Далласе?

— Любимом? Говори за себя. — Энди заставила себя игриво похлопать подругу по плечу. — Разве у вас с ним ничего…

— О чем ты, черт возьми? Он же был нашим учителем!

— Нашим неотразимым учителем, — прибавила Энди, подражая тону Джорджины.

— Значит, ты признаешь, что тоже потеряла из-за него голову?

— Я?..

— Не пытайся уверить меня, что с самого начала факультатива не смотрела на него как влюбленная телка, до тех пор, пока он не…

Исчез. Это недосказанное слово повисло между ними.

— Сомневаюсь, как ты могла хоть что-то заметить, учитывая, какие на редкость бурные отношения закрутила с Томми. — Понимая, что необходимо как-то увести разговор подальше от опасной темы, Энди добавила: — Я видела его, кстати, на этом родительском уик-энде. Теперь его величают исключительно Томом.

— Серьезно? — Голос подруги взлетел на октаву. — И как он выглядит?

— Ну, скажем так: жизнь, безусловно, потрепала его.

— Жаль, конечно, но ничего не поделаешь, — весело прощебетала Джорджина. — Так что вернемся лучше к твоей школьной любви, к Далласу…

— Джорджина, прекрати! Он же погиб. Это трагедия.

— Я просто помню, как раздумывала, не рассталась ли ты с Йеном, надеясь, что Даллас снизойдет до тебя.

— Вот еще! Просто я тогда решила, что слишком взрослая для него, и меня дико раздражали все эти школьные мальчишеские глупости. — Энди рассмеялась, попутно отметив, что они уже свернули на Портленд-плейс. — Те безумные уроки поэзии породили во мне уверенность в том, что я уже все познала…

— Увы, тогда мы не понимали, как мало знаем, — произнесла Джорджина с не характерной для нее лиричностью.

Они остановились около дома. В юности Энди посмеялась бы, если б ей сказали, что несмотря на то, что она выросла в Беверли-Хиллз, ее взрослая личность будет благоговеть перед величием и красотой особняка, построенного из известняка в начале прошлого века во времена Всемирной выставки[35]. Оказавшись дома, далеко от Гленлейка, она испытала облегчение. Прямо противоположное тому, что испытывала здесь в юности.

— Жаль, что Сильви выпала из нашего круга общения.

— Вернее, ты еще не смогла выяснить номер ее телефона?

— Можно и так сказать, — Джорджина лукаво улыбнулась. — Такой интересной историей не терпится поделиться. Учитывая все те наши безумные версии его исчезновения, просто не верится, что он все эти годы оставался практически в Гленлейке!

Когда подруга наконец разблокировала дверцы машины, Энди пересказала, о чем беседовала во время матча по стикболу с миссис Генри, своей любимой учительницей, присматривавшей также за порядком в их общежитии. Ей единственной удалось в какой-то мере заполнить дыру, образовавшуюся в душе после ухода мамы. Теперь, достигнув почтенного возраста, миссис Генри стала заботливой, как бабушка, завкафедрой английского языка.

«Понимаю, что это прозвучит жестоко, — со вздохом призналась миссис Генри, — но нас, помню, совершенно не волновало, куда сбежал Даллас и где продолжил свою жизнь, поэтому, на мой взгляд, странно, что сейчас по этому поводу устроили такой ажиотаж. Заезжие писатели, разумеется, нужны школе, но они всегда приносили больше проблем, чем пользы».

* * *

— С возвращением! — воскликнула Биз, приветствуя Энди костлявым вялым объятием. Энди давно привыкла к нему и считала равноценным жарким объятиям своих пышногрудых еврейских родственниц.

Биз и Джорджина вежливо обменялись воздушными поцелуями и еще более эфемерными объятиями, а Расти, любимчик семьи — уже достигший средних собачьих лет ирландский сеттер, — слегка напугал Энди, принявшись облизывать ее пальцы, пока она, опомнившись, не подняла руку.

— Как я рада вас видеть, — прощебетали практически в унисон Биз и Джорджина, завершив фразу ожидаемыми замечаниями: — Вы отлично выглядите.

— Как любезно, что вы привезли Энди из аэропорта, — продолжила Биз, пригладив свои шелковистые седые волосы, словно подкрепляя этим жестом традиционную вежливую фразу. — Я заказала пиццу в очаровательной пекарне недалеко от проспекта Евклида, и ее как раз только что доставили. Джорджина, вы же останетесь на ланч?

Энди знала, что свекровь на самом деле сделала приглашение чисто формально. Ее заказов обычно с трудом хватало на домочадцев, не говоря уже о гостях, однако, будучи благовоспитанной дамой, она неизменно приглашала всех остаться.

— Звучит соблазнительно, но у меня полный багажник одежды. Мне надо срочно отвезти ее клиентке, — мило ответила Джорджина, также достаточно хорошо воспитанная, чтобы не помышлять навязываться в гости.

Возможно, привлеченные запахом пиццы, в холл сбежали двойняшки, и Энди показалось, что после расставания в пятницу они успели подрасти, как бы невероятно это ни было. За ними следовал их слегка выдохшийся, но еще красивый и статный дедушка, чьи черты унаследовал Оуэн. Уитни с ее прямыми светло-каштановыми волосами и грациозной осанкой получилась точной копией юной Биз.

— Вечно я забываю, как долго тащиться вниз с третьего этажа, — заявил Коуп, по рассеянности притащив с собой ракетку для пинг-понга и терпеливо дожидаясь, когда Уитни и Оуэн закончат обниматься с мамой, чтобы самому приветствовать сноху.

— А можете себе представить, как жарко и душно было танцевать там в былые годы? — спросила Джорджина.

Бальные залы первой половины прошлого века — большие открытые помещения на верхних этажах в большинстве старых особняков этого района — давно реконструировали, превратив их в студии, художественные галереи или комнаты отдыха, в основном из-за непрактичности проведения большой вечеринки в двух этажах от кухни. К тому же в этих больших, практически чердачных, продуваемых ветрами помещениях невозможно было создать комфортно теплую или прохладную атмосферу.

— В молодости мы все обожали встречаться там с друзьями, — вежливо, но пренебрежительно заметила Биз, дав Джорджине понять, что ее мнение в данном вопросе непререкаемо.

Энди волновало не столько мнение Джорджины о третьем этаже, сколько слишком взрослые, неодобрительные взгляды и усмешки, которыми украдкой обменялись Оуэн и Уитни. Оставался маленький шанс, что они не поступят в Гленлейк, но, учитывая склонность Оуэна к рискованным мальчишеским затеям и расцветающую красоту и популярность Уитни, Энди с содроганием подумала о том, что придется осуществлять родительский надзор на детских вечеринках третьего этажа.

— Кстати, Кэссиди передает всем привет, — сообщила она, решив, что не стоит опережать события.

— Как прошли выходные? — поинтересовалась Биз.

— И как там дела со строительством литературного центра? — вставил Коуп, не дав жене договорить.

Он наконец вышел из совета попечителей, как раз когда началась кампания по сбору средств для строительства нового школьного здания.

— Разумеется, мы прекрасно провели время с Кэссиди, а литературный центр близок к завершению, благодаря чему кампус станет куда более…

— Переходи к интересным событиям! — прервала ее Джорджина.

— Неужели есть и интересные события? — насмешливо спросил Оуэн.

— Что-то случилось с Кэссиди? — Уитни посмотрела на мать, удивленно подняв брови.

— Вовсе нет, — ответила Энди.

— Там обнаружили… — вырвалось у Джорджины, но, подумав, она не стала продолжать. — Извини. Это твои новости.

— Уж если говорить точнее, это общие новости. Вы помните Далласа Уокера?

— Знакомая фамилия, — задумчиво произнес Коуп, словно листал книгу памяти. — Не он ли когда-то был приглашенным писателем в Гленлейке?

— В начале прошлой недели его автомобиль обнаружили на дне озера Лумис. Вместе с человеческими останками.

— Он погиб? — резко спросила Биз, быстро глянув на Коупа.

— Так полагают, но в этом еще нужно убедиться, — пояснила Энди.

— Потрясно! — воскликнула Уитни.

— И еще более потрясающе то, — сообщила ей Джорджина, — что мы с твоей мамой знали этого утопленника. В старшем классе он вел у нас поэтический факультатив.

— Да, вроде бы он исчез в середине учебного года, — кивнув, сказал Коуп, покопавшись в памяти. — Из-за этого, помню, возникла масса проблем.

— Минутку, — вдруг воскликнула Биз, всплеснув руками, — не спеши. Его что, нашли… в том самом озере?

— Да; компания учеников, попытавшихся возобновить традицию Ночных подлунных заныриваний для первогодков.

— Да уж, такого в Гленлейке еще не бывало, — проворчала свекровь.

— И все эти годы мы думали, что он просто куда-то уехал, — вставила Джорджина. — Он мог бы сбежать от нас, это было бы вполне в его духе.

— Вот крутяк, прям мороз по коже, — хмыкнул Оуэн, видимо, увлеченный перспективой увидеть труп и таинственной историей. — Не могу дождаться, когда окажусь в Гленлейке.

— Говоря о «морозе», — подхватила Биз, — боюсь, мне придется разогревать пиццу.

— Ой, мне пора уезжать, — спохватилась Джорджина, доставая из кармана смартфон и ключи от машины.

Как только все попрощались, обменявшись дежурными благодарностями, и дверь за Джорджиной закрылась, Биз заявила, закатив глаза:

— Эта девица пошла в свою мать. К тому времени, когда она доберется до дома, успеет сообщить об этом по телефону всем, кто хоть раз появлялся в Гленлейке. Хвала господу, в ваши школьные времена еще не было сотовых телефонов…

Это была правда. К счастью, хотя Джорджине можно было доверить распространение любой информации, умственных и аналитических способностей в ней с годами не прибавилось.

И именно это Энди могла использовать в своих интересах.

Но надеялась, что все же не придется.

Глава 10

— Сиди тихо и не высовывайся, — предупредила Кэссиди шутливо-сердитым тоном, не желая показаться строгой училкой.

— Слушаюсь, мэм, — ответил Тэйт, подтверждая ее опасения тем протяжно-приторным южным говором, что звучал по-дурацки в девятом классе, но с каждым годом приобретал все более ярко выраженный сексуальный оттенок.

Кэссиди открыла ноутбук и вошла в «Скайп». Увидев, что мама в Сети, она инициировала видеозвонок.

Вытянув ногу, Тэйт пощекотал ее большим пальцем под коленкой, едва не вынудив закрыть ноутбук как раз в тот момент, когда на дисплее появилось лицо мамы.

Успокоившись, Кэссиди решилась прямо взглянуть на мать.

— Привет, мам!

Тэйт закатил глаза. Кэссиди уменьшила свое изображение. Мама находилась возле барной стойки на кухне. В кадр отчасти попал и ее большой вечерний бокал вина. Родители приезжали на выходные всего две недели назад, но мама выглядела какой-то постаревшей. И очень, очень усталой.

— Привет, милая. Как прошел день? — Не дождавшись ответа, она повернула голову и призывно сообщила: — Йен! Звонит Кэссиди!

Они успели вразнобой обменяться парой любезностей, когда на экране появился папа. Он остановился в паре шагов за маминой спиной, но его лицо оставалось в тени из-за приглушенного кухонного освещения.

— Привет, Кэссиди.

— Я звоню по поводу Тайны Утонувшего Поэта, — сообщила она, — теперь это официально входит в мое домашнее задание.

— Отлично. — В передаче «Скайпа» голос звучал немного отчужденно. — Вы называете это тайной? — спросила мама, глотнув вина.

— Скорее расследованием. Мистер Келли сказал, что над этим делом работают и в офисе шерифа округа Лейк. Он надеется, что один из детективов придет на наши занятия поговорить о ходе следствия.

На мгновение изображение на экране застыло, и Кэссиди уже подумала, что в связи возникла неполадка.

— Я хотела попросить вас рассказать мне побольше о том, каким человеком был Даллас Уокер. Ведь раз он не исчезал целых два триместра, то вы оба общались с ним и, должно быть, успели узнать его довольно хорошо, верно?

Тэйт выглянул из-за своего ноутбука и, выразительно, но беззвучно пошевелив губами, произнес:

— Повежливее.

Кэссиди отмахнулась. Да, она сделала резкий переход, но считала, что после первого допроса за тем поздним завтраком у предков было время все переварить и оживить воспоминания. Кроме того, мистер Келли говорил, что репортерам удается добывать лучшие ответы, если они перестают ходить вокруг да около, а спрашивают прямо по делу, чтобы респонденты не успели придумать отговорки. Поскольку реальных респондентов она пока не нашла и единственными источниками сведений являлись родители, то разве не уместно было попрактиковаться на них?

— Правда, мам, каким он был на самом деле? Ваш Даллас Уокер. Может, он пребывал в депрессии?

Мама опять глотнула вина, словно ее абсолютно не интересовал этот разговор, хотя сама же просила держать их в курсе. Тэйт медленно — явно специально — сменил позу.

Возможно, ей показалось, но мама вдруг слегка подалась вперед, словно ее подтолкнули сзади.

— Сомневаюсь, что ученики могли по-настоящему узнать что-то о натуре учителя, — наконец сказала она. — Но я помню, как на одном из занятий в начале года он сказал, что больше всего его пугает будущее. Хотя по его поведению я не сказала бы, что он его боялся.

— А вы знаете кого-нибудь, кто мог знать его лучше?

— Нет, — решительно ответила мама.

— Нет, — задумчиво помолчав, согласился папа, — хотя, мне казалось, он жил двойной жизнью… или, по крайней мере, ему хотелось… Когда он возил наш клуб «Меткий кий» в одну придорожную забегаловку — к слову, совершенно отстойное местечко, — мне показалось, что он выглядел огорченным из-за того, что не смог познакомить нас со своими приятелями из низшего общества.

Мама вновь припала к бокалу, пока Кэссиди представляла, как папа мог вести себя в захудалой закусочной во время учебы, пытаясь заодно придумать очередной вопрос. Но он избавил ее от этих попыток.

— Знаешь, я не осознавал этого до сих пор, но на самом деле в подсобном хозяйстве кампуса работает один чувак. Вот он тогда и тусовался с нами в той закусочной. И явно знал Далласа.

— А как его зовут?

— Не могу вспомнить, но у него заметная татуировка на шее… на змею похожа.

Мама развернулась и сказала что-то так тихо, что микрофону не удалось воспроизвести ни слова.

— И меня, честно говоря, удивило, что он вообще работает там, — добавил папа.

Кэссиди почувствовала странное шевеление правой ногой и оглянулась. Тэйт медленно и старательно стаскивал с нее носок. Ей хотелось покачать головой, сказать ему прекратить свои шуточки, но она могла лишь беспомощно сидеть с умным видом, пока ткань носка, щекоча ее кожу, соскальзывала с ноги.

— Ты там с кем-то? — спросила мама. Естественно.

— Нет, одна, — быстро соврала Кэссиди. — Пап, может, ты в чем-то подозреваешь того парня?

— Это дело ребят шерифа, а не мое, — бросил папа, уже исчезнувший с экрана. Хлопнула дверца холодильника, он вернулся с бутылкой пива и начал искать открывалку.

Носок окончательно снялся. «Прекрати», — телепатировала Кэссиди Тэйту, но сообщение до него явно не дошло, поскольку он принялся так же медленно стягивать носок и с ее левой ноги.

Терпение заканчивалось.

— Вообще-то большинство в классе думает, что это убийство, — выпалила она, внимательно наблюдая за своими родителями, пока Тэйт мелодраматично и беззвучно выговаривал слово «УБИЙСТВО».

Папа присосался к пиву, мама водила пальцем по ободку бокала с вином. Помедлив, сказала:

— А ты не думаешь, что вы поторопились с таким ужасно серьезным заключением?

— Господи, мам, наши мнения ведь не имеют какой-то юридической силы. Мистер Келли просто учит нас, как правильно представлять и критически оценивать собранные сведения.

— А что думает сам мистер Келли?

— Он не захотел поделиться с нами, но заметил, что раз уж полиция занялась этим делом, то и нам тоже стоит попытаться разобраться в нем.

— Что ж, по меньшей мере это профессиональный подход, — оценил папа.

— Он говорил, что нельзя бездоказательно выдвигать версию преступления. Но также говорил, что вполне нормально, если у нас появятся какие-то свои гипотезы. И если наша гипотеза допускает убийство, то следует искать доказательства, способные опровергнуть, а не подтвердить ее. Вот если мы не сможем найти опровержения, то именно тогда будет повод думать, что мы напали на верный след.

— Может, сменим тему? — предложила мама. — Как у тебя дела с рекомендательными письмами? Ты общалась с миссис Генри?

Короче, пора заканчивать разговор. Тэйт, как обычно медленно, начал поглаживать ее пятки. Его щекотка вдруг пробудила желание целоваться, и они еще могли успеть порадовать друг друга, пока не вернулись ее соседки, а миссис Стаут, дежурная их общежития, не велела ему убираться восвояси.

— Отлично и да, мам, — коротко ответила Кэссиди. — Послушайте, мне пора ложиться спать. Завтра утром у нас шестимильная пробежка.

Она закончила звонок, не дав даже Тэйту услышать на прощание традиционные изъявления родительской любви. Затем отложила в сторону ноутбук и набросилась на своего парня с неистовыми поцелуями, мельком подумав о том, долго ли еще им светит оставаться наедине.

Неистовое возбуждение не помешало, однако, мысленно напомнить себе, что позднее она должна напечатать заметку с комментариями о разговоре с родителями. А также не помешало предвкушать, как она заявит на занятии, что у них появился первый подозреваемый.

Глава 11

Личный дневник Энди Блум, школа Гленлейк

26 октября 1996 года, суббота

Свет на крыльце не горел, но я видела Далласа через окно гостиной. Он сидел на диване, бренча на гитаре. Подмерзая в темноте и набираясь храбрости постучать в дверь, я слышала, как его голос выводит «Сюзанну» Леонарда Коэна[36].

Я стояла в полном молчании, и Даллас, вероятно, не видел меня, однако вдруг поднял голову и посмотрел прямо в окно.

Неужели почувствовал, что я там стою?

Или надеялся, что я могу там быть?

Когда он отложил гитару и встал с дивана, я еще больше разволновалась. У меня даже екнуло сердце.

Услышав приближающиеся шаги, я поднесла руку к двери, но так и не успела постучать, когда он открыл ее.

— Ты пришла.

Я кивнула.

Он глянул в темноту, окутывавшую меня как плащ. Я убежала из общежития, сказав Джорджине, что иду в библиотеку заниматься физикой, дабы она не предложила составить мне компанию, и, пройдя по кампусу до Эванс-серкл, свернула в сторону шести преподавательских коттеджей.

Я знала, что писательский коттедж находился в стороне от остальных, поэтому пошла по аллее в сторону того одинокого освещенного дома. Заметив на подъездной дорожке знакомый «Додж Чарджер», испытала облегчение, быстро сменившееся еще большим и полнейшим смятением.

Бред какой-то, что я наделала?

— Меня никто не видел.

— Здорово, — сказал Даллас, отступив в сторону, и закрыл за мной дверь.

В коттедже пахло затхлостью, а мебель выглядела более старомодной, чем я представляла. И вообще, мне представлялось нечто спартанское, но заполненное беспорядочно разбросанными рукописями и потрепанными томиками стихов. Однако в гостиной не было никаких признаков его творческих трудов. На диване лежало клетчатое шерстяное покрывало, а вышивка в рамке гласила: «Дом там, где Очаг».

— Дом предоставляется с мебелью, — пояснил Даллас, прочитав мои мысли.

— Я рассталась с Йеном, — промямлила я.

— Мне жаль его. Однако, боюсь, это было неизбежно.

— Мне всего семнадцать.

— Но ты уже успела сформироваться как личность, в отличие от большинства моих знакомых.

— Может, и так. Но…

— Но я не могу выбросить тебя из головы, — признался он, — с того самого момента, когда ты впервые вошла в мой класс.

— Вообще-то нам не стоит…

— Но ты пришла.

— Да, — признала я.

А потом прильнула к нему и поцеловала.

* * *

Энди закрыла ноутбук, допила вино и, пройдясь по кухне, вновь наполнила бокал, все еще пребывая в состоянии шока.

— Полицейское расследование…

— Они же вытащили труп из озера, — заметил Йен, потянувшись за пивом. — Чего ты ожидала?

— Не знаю, но разве наша дочь должна принимать в этом участие?

— Семинар журналистики Уэйна Келли не имеет юридического статуса.

— Дело не в этом, — бросила Энди, увидев, что вина в бутылке, несколько дней запечатанной вакуумной пробкой, осталось на донышке. Достав из винного холодильника новую бутылку шардоне, она поставила ее на барную стойку. — Мне кажется, она играет роль детектива, а не журналиста. — И начала острием штопора снимать фольгу с горлышка.

— Возьми лучше специальный нож для фольги, — посоветовал Йен.

— И так справлюсь. Неохота его искать.

— Он в ближайшем к тебе ящике.

Проигнорировав его слова, Энди, прорезая фольгу, провела острием по горлышку к красной печати, покрывавшей пробку, потом изменила направление и, обхватив бутылку рукой, продолжила движение острия вниз.

— Энди… — предостерегающе воскликнул он.

Опоздал. Она увидела, как штопор проткнул кожу между большим и указательным пальцем за секунду до того, как почувствовала боль.

— Черт! — Зажав ранку губами, Энди прошла к раковине и начала поливать ее холодной водой. — Только не надо ничего говорить.

Йен промолчал. Стараясь удержать на лице нейтральное выражение, он встал со стула, вытер бумажным полотенцем штопор, достал из ящика нож для фольги и закончил процесс, с приглушенным хлопком открыв бутылку. Заботливо налив вина, подвинул к ней бокал, пока она подсушивала ранку, зажимая ее бумажным полотенцем.

— Зачем ты вообще заговорил о том парне с татуировкой?

— А что, есть причина не упоминать о нем?

Причина была, но она не могла в ней признаться.

— Только то, что Даллас Уокер мертв и никакие гипотезы его не вернут. — Изучив состояние ранки и отбросив полотенце, Энди взяла бокал. — Если мы начнем втягивать в это дело других людей, кто знает, чем оно может закончиться…

— А что ты чувствуешь, зная, что он мертв? — спросил Йен, пристально глядя на нее.

Очередной толковый вопрос, на который она не могла ответить. Энди, естественно, не почувствовала исцеляющего облегчения. Его она достигла давно, сразу после исчезновения Далласа. Тогда оставалось несколько вопросов, но никто не искал ответы. Теперь, когда его нашли, все, казалось, захотели досконально узнать, как же это произошло на самом деле. Все, очевидно, кроме нее.

— Не важно, считала ли я Далласа гением или думала, что с его исчезновением мир стал лучше. Мы не можем поощрять поиски Кэссиди.

— Энди, убийства не случаются…

— В таких славных местах, как Гленлейк?

— Ну а что же случается в таких местах, как Гленлейк?

Казалось, сами его глаза задавали вопрос. Но разве он мог о чем-то знать?

— Ничего нигде не случается, — ответила Энди, — пока не случится.

Глава 12

Личный дневник Йена Коупленда, школа Гленлейк

28 октября 1996 года, понедельник

«Мне нужно какое-то время побыть одной…» Ну разве не идиотская причина?

* * *

Поднеся трубку к уху, Йен услышал пыхтение попечителя. В его детстве так дышал их домашний терьер. Йен слишком хорошо понимал причину таких вздохов и пожалел, что надумал позвонить.

— Джеральд… — вздох, — Матисон.

— Говорит Йен Коупленд. Похоже, я не вовремя?

Смех прерывался все теми же вздохами.

— Нет, извините. Чертова беговая дорожка… По-видимому, пять миль в час с небольшим уклоном теперь уже предельная для меня нагрузка.

Йен сочувственно, как он надеялся, поохал, дожидаясь, когда Матисон восстановит дыхание. Наконец пыхтение затихло.

— Думаю, я слишком выдохся, чтобы выразить должное изумление… надо же, сам Йен Коупленд снизошел! Безмерно рад слышать вас.

Медленно вращаясь в своем кабинетном кресле, Йен поглядывал на приоткрытую дверь, раздумывая, не следовало ли ему закрыть ее, прежде чем позвонить. Впрочем, недавно он видел Энди на кухне; она ела салат, просматривая сообщения на своем смартфоне.

Как бы поделикатнее начать? Так ничего и не придумав, Йен бросился с места в карьер:

— Похоже, прошлое стало нынче сильно давить на настоящее Гленлейка.

Весьма туманное замечание. Молчаливая пауза на конце Матисона подтвердила это, однако бывший заместитель директора школы все же уловил суть.

— Ах, вы имеете в виду то злосчастное… обнаружение…

— Полагаю, между администрацией и советом попечителей велось много интересных разговоров.

До Йена донесся лающий смех.

— Вы со школьных дней отличались сообразительностью, — отсмеявшись, заметил Матисон.

— Вы же помните мою жену.

— Я прекрасно помню вас обоих.

Развернувшись к окну, Йен смотрел, как за стеной дома ветер треплет оголившиеся ветви старого вяза. Немного пожухшей листвы еще вяло держалось, хотя изредка уже совсем высохшие листья, кружась как снежные хлопья, слетали на землю.

— Наша дочь Кэссиди посещает семинар по журналистике.

Последовала очередная, еще более долгая пауза, а когда Матисон возобновил разговор, странная модуляция его голоса навела Йена на мысль, что, повозившись с управлением своей беговой дорожки, попечитель опять начал бег. Видимо, установив три мили в час, без отягчающего угла наклона.

— Великолепный профессионализм Уэйна Келли вполне соответствует его известности. Новая тематика факультатива застала врасплох всю школу. В представленном им учебном плане ни слова не говорилось о расследовании причин смерти.

— Справедливости ради он же не мог знать…

— Справедливости ради он не имел права по собственному почину вовлекать в это учеников. И что, кстати, ваша дочь думает по этому поводу?

— Увлечена. Строит из себя настоящего журналиста. Келли показался мне харизматичной личностью, поэтому, полагаю, все ее одноклассники увлечены им не меньше.

Матисон определенно опять начал бежать. Его слова теперь звучали напряженно и отрывисто.

— Ну, между нами говоря, Йен, директор… при полной поддержке совета… попросил Келли положить конец этому нелепому расследованию. Все попечители в совете полагают, что эта смерть была либо самоубийством, либо странным несчастным случаем, и назначенный на это дело детектив Гаврас склоняется к той же версии.

— А как к этому относится Келли?

— Не согласен. Решительно протестует!

— А он имеет право?

— Ну, школа, конечно, могла бы уволить его, однако…

— Есть опасность усиления дурной рекламы.

Не скрипнуло ли что-то в коридоре? Не отразилось ли в окне чье-то движение? Развернувшись в кресле, Йен увидел лишь пустой дверной проем.

— Келли заверил, что не пытается дразнить гусей, и сам лично считает, что дело не связано ни с каким преступлением. Он говорит, что использует данный инцидент для обучения правильным методам журналистских расследований, поскольку «он привлек большое внимание учеников».

— Уж это точно.

— А учитывая популярность смартфонов, интернета и всего прочего, внимание их, полагаю, нынче привлечь далеко не просто, — произнес Матисон, отдуваясь после каждого слова.

Медленно, чтобы не скрипнуть креслом, Йен встал и, пройдя по ковру к двери, выглянул в коридор. Но не увидел там ни Энди, ни кого-то другого. Вздохнув, он тихо закрыл дверь.

— Так вас это тоже встревожило? — спросил Матисон.

— Мне просто не хотелось бы, чтобы школу поливали грязью.

— Учитывая все благодеяния Коуплендов, причем не только финансовые, я полагаю, что репутация Гленлейка должна восприниматься синонимично вашей фамилии.

— Вы абсолютно правы, — пробурчал Йен, несмотря на то, что его мотивация имела мало общего с его фамилией. Он хотел лишь… всего лишь… защитить Энди.

— Что ж, не переживайте. Естественно, вы понимаете, что мои сведения конфиденциальны, однако, уверяю, мы пристально следим за ситуацией. Мне не хотелось бы, чтобы вы и ваша очаровательная жена волновались. Менее всего нам нужно, чтобы такой персонаж, как Даллас Уокер, вернулся, породив новые неприятности.

Глава 13

Личный дневник Энди Блум, школа Гленлейк

31 октября 1996 года, четверг

В общем, Хэллоуин я выдержала с трудом.

Йен решил не разговаривать со мной. И даже если б он решился поговорить, я не смогла бы ответить ему на единственный интересующий его вопрос. Этот немой вопрос постоянно задают его глаза: «Почему?»

Несмотря на то, как я упорно изображала, что у меня все нормально, вопреки тому, что весь мой мир перевернулся с ног на голову, в голове крутился только один вопрос: «Когда?» Когда же нам с Далласом вновь удастся встретиться наедине?

Уже почти неделю я задавалась этим вопросом. Неделю смотрела на него на занятиях, не слыша ни единого слова. Неделя живых воспоминаний о поцелуях и ласках. Меня чертовски достает непонимание того, что же между нами происходит.

Йен изображал Джонни Деппа и, по-моему, ожидал, что я наряжусь в костюм Вайноны Райдер, ведь мы давно запланировали представлять на маскараде эту парочку. Он заявился на ужин, щеголяя своими напомаженными волосами и фальшивыми татушками. И выглядел огорченным — по крайней мере, ту долю секунды, когда соизволил взглянуть на меня и увидел, что я одета как Сильвия Плат. Хотя вряд ли кто-то из нашей компании догадался, кого я изображаю, поскольку у меня не было ни времени, ни желания мастерить духовку из картонной коробки и водружать ее себе на голову[37]. Я выглядела как типичная студентка пятидесятых годов.

Когда, строя догадки, меня спрашивали: «Выпускница Гленлейка 1952 года?» — я улыбалась и кивала.

Помимо костюма, меня дико достало участие в «традиционной прогулке» по кампусу с выпрашиванием сладостей. Но никому не позволено пропустить этот ритуал Хэллоуина, если только ты не на смертном одре. Мы — а именно я, Кристал Томас, Джорджина и Томми Харкинс (они начали встречаться пару недель назад и теперь на редкость достоверно изображали Памелу Андерсон и Томми Ли[38]) — начали с особняка директора школы, где вульгарная миссис Дэрроу, одетая как сексуальная медсестра (большой сюрприз!), одарила нас «Поцелуйчиками Херши»[39]. Дальше мы прошлись по квартирам заведующих общежитий. С каждым звонком в дверь мое сердце начало биться быстрее. К тому моменту, когда мы добрались до Эванс-серкл и преподавательских коттеджей, я уже задыхалась от волнения.

К счастью, никто не заметил, как дрожали мои ноги, когда мы вышли на подъездную дорожку к третьему коттеджу. Я даже не успела перевести дух, когда Томми звякнул колокольчиком, и к тому же чувствовала себя полной идиоткой, по-детски выпрашивающей сладости…

— Счастливого Хэллоуина! — завопили в унисон Кристал, Джорджина и Томми.

Я не смогла выдавить ни слова.

Окинув нас взглядом, Даллас криво усмехнулся:

— Какие любопытные сочетания персонажей.

— Мы с Томми сегодня в образах Томми и Памелы, — кокетливо подмигнув, заявила Джорджина, как поступала практически перед каждым учительским коттеджем.

— В сопровождении Трусливого Льва и вашей лучшей подружки, литературной львицы Сильвии Плат, трагически прервавшей свое земное бытие…

— Вы узнали мою героиню, — констатировала я, едва совладав с волнением.

— Держу пари, она написала офигительное стихотворение в своем заявлении в колледж Софии Смит, — добавил Даллас, запустив руку в вазу, стоявшую на столике в прихожей. — Хотя погодите! Эти гадкие карамельки для обычных учеников…

Удалившись в дом, он вернулся с четырьмя большими европейскими шоколадками.

— Потрясающе! — воскликнул Томми, когда Даллас опустил молочную плитку «Тоффи» в пакет Кристал, а Томми и Джорджине выдал по шоколадке «Кэдбери».

— Только лучшее для лучших учеников Гленлейка!

— Спасибо, Даллас! — пропели Кристал и Джорджина.

— Всегда пожалуйста, — ответил он, опуская в мою наволочку длинную упаковку «Тоблерона».

— Благодарю вас, — умудрилась выдавить я.

— Приятного аппетита, — ответил Даллас, и мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы он подмигнул мне или коснулся моей руки, хотя я понимала, что, как разумный человек, он не может себе этого позволить.

— На занятиях в классе он выглядит менее интересным и гораздо старше, — оценила Кристал, как только дверь закрылась и мы направились обратно по подъездной дорожке. — Не пойму, чего ради он так расщедрился.

— Я тоже, — поддакнула я, радуясь, что Джорджина слишком поглощена Томми, чтобы вставить свое слово.

Потом я увидела, что навстречу нам идет Йен со своими приспешниками и несколькими девушками, включая заливающуюся смехом Сильви.

Когда они сворачивали к дому Далласа, он даже не взглянул на меня, сделав вид, что полностью увлечен разговором с ней.

— Ты в порядке? — спросила Кристал.

— Все нормально, — ответила я, впервые в жизни чувствуя себя одновременно и самой счастливой, и самой несчастной.

— А Сильви поимела исключительно многообещающий Хэллоуин, — сообщила Джорджина. — Ведь теперь, когда мы сошлись с Томми, она вроде как ходила неприкаянной. Даже начала обжираться и вообще…

— Джорджина! — укоризненно воскликнула я. — Не стоит…

— Разве она обжиралась? — удивилась Кристал.

— До булимии, — прошептала Джорджина, — только никому ни слова.

Я неодобрительно покачала головой, считая себя выше столь мелочных чувств, хотя, честно говоря, почти не расстроилась из-за того, что она говорила гадости о Сильви. Я даже не волновалась, точно зная, что Йен никогда не влюбится в нее, однако она так висла на нем, словно поставила себе целью заловить его в свои сети.

Когда мы вернулись к спортзалу, праздничная вечеринка там уже шла полным ходом: народ развлекался в комнатных играх, а вовсю гремевшая танцевальная музыка заглушила очередные выданные Джорджиной сплетни.

Кристал удалилась попудрить носик, а Джорджина и Томми решили остаться потанцевать.

Мне вовсе не хотелось околачиваться на вечеринке, тактично отделываясь от случайных вопросов о разрыве с Йеном, но пришлось проторчать там довольно долго, чтобы мой уход не вызвал удивления. Коротая время, я пошуровала в своей наволочке и вытащила упаковку «Тоблерона» — единственного шоколада, изредка соблазнявшего меня. Дома я выбросила бы всю упаковку, обнаружив, что верхушка треугольной картонной коробки слишком легко открылась. Однако, точно зная, откуда она взялась, я вытряхнула из нее кончик запакованного в фольгу шоколада.

И вместе с ним выскользнул сложенный листик бумаги.

Убедившись, что никто не смотрит, я развернула записку.

Суббота. 12.30. Наше место. При любой погоде.

Глава 14

— Ханна Чан? Что вам удалось выяснить?

Мистер Келли, как обычно, сидел перед классом на краешке письменного стола, словно готовясь в любой момент броситься к доске и записать там очередные заметки своим странным почерком с правосторонним наклоном. На доске объявлений, символизируя прошедший Хэллоуин, висела разорванная картонная тыква, но Кэссиди подозревала, что ее прикрепил туда кто-то с кафедры английского языка.

Ханна открыла свой узкий блокнот — все они теперь взяли моду писать в таких, как настоящие репортеры, — и пролистала сделанные записи.

— Я посетила миссис Франти в архиве, а она спросила, зачем ученикам нужны документы на всех сотрудников школы Гленлейк, работавших у нас в девяносто шестом — девяносто седьмом учебном году.

— Хороший журналист, проводя расследование, зачастую собирает в сто раз больше сведений, чем необходимо, — сказал мистер Келли, — поскольку не всегда знает, что именно ищет, пока не найдет нечто важное. Предоставила она вам эти документы?

— Не захотела.

— И что вы сказали?

— Что, если потребуется, я подам запрос на основании Закона о свободе информации, — ответила Ханна, так покачав головой, словно сама не верила в правоту собственных слов.

— Сработало?

Открыв папку, она достала скопированные и скрепленные в углу листы со списками имен.

— Молодец. Мы все-таки сделаем из вас репортера.

Кэссиди подняла руку, и учитель кивнул ей.

— Мистер Келли? Мне казалось, вы говорили, что Закон о свободе информации распространяется только на правительственные документы.

Учитель соскочил со стола и, оживленно пройдясь по классу, развел руками:

— Вы правы, Кэссиди. Ханна пригрозила безосновательно. Мы не могли бы заставить миссис Франти предоставить эти документы без процессуальной правоспособности в данном деле. Но нам же лучше, что незнание закона побудило ее добровольно поделиться информацией… И я назвал бы это чертовски ловким способом получить нужные сведения.

Ответ впечатлил Кэссиди, однако ей хотелось добиться полной ясности.

— Но этично ли это?

— Отличный вопрос. Следственным журналистам постоянно приходится, скажем так, ходить по лезвию бритвы. Если б Ханна представилась как судебный исполнитель или полицейский детектив, — по классу пронесся дружный смех, — или представила иные фальшивые удостоверения, то это было бы неэтично. А то, что она сделала, сравнимо с ситуацией, при которой одна гражданка заявила другой, что сейчас выпишет ей штрафной талон за парковку в неположенном месте: то есть чистый блеф.

Кэссиди пришлось признать: такой науки им еще не преподавали. Ей всегда нравились школьные уроки — большинство из них, во всяком случае, — но теперь, честно говоря, она не могла дождаться только семинаров по журналистике. Другие ребята в классе, очевидно, разделяли ее мнение. Темы занятий казались непредсказуемыми, и все с нетерпением ждали очередных откровений.

И в основном благодаря мистеру Келли… такого учителя она вообще видела впервые. И дело не в том, что он склонял учеников подвергать сомнению какие-то правила или авторитеты, а в том, что вел себя с ними как со взрослыми людьми.

Возможно, мистер Келли бывал грубоватым, но гораздо важнее то, что, заставляя семинаристов отчитываться, он как раз побуждал их стремиться порадовать его результатами поисков.

Мистер Келли вновь занял свое привычное местечко на краю письменного стола.

— Итак, Ханна, отсканируйте эти документы и загрузите в наше «облачное» хранилище, если еще не сделали этого. Тэйт, что у вас нового?

— В общем, как известно, четверым из нас вы поручили достать список учеников Далласа и разузнать также о всех учениках и преподавателях, которые могли иметь внеклассные отношения с покойным, связанные с клубами или спортом.

— С покойным, — одобрительно повторил мистер Келли, — уместное определение.

Кэссиди испытала гордость за своего друга.

— В списке его факультативного класса у нас в общей сложности шестнадцать человек, — продолжил Тэйт.

— Удалось что-нибудь выяснить у них?

— Мы пока никому не звонили.

Вздохнув, мистер Келли потер лицо ладонями, потом встал и принялся расхаживать по кабинету.

— Послушайте, я понимаю, что все вы — просто старшеклассники, поглощенные традиционным выпрашиванием хэллоуинских сладостей и поступлением в колледжи, однако у нашего семинара почтенная репутация. Вы, ребята, должны стать лучшими из лучших. Пора проявлять инициативу. Мы разбились на четыре группы, верно? Группа под руководством Ханны занимается школьным архивом, преподавателями и факультативами. Вторая группа опрашивает учеников из поэтического факультатива Уокера… это ваша, Тэйт. Третья группа занимается поиском зацепок, ответственный Роуэн. Я хочу, чтобы вы, ребята, копнули глубже то, о чем говорилось в то время. Четвертая группа под руководством Фелиции будет выступать в качестве своего рода библиотекарей, заставляя нас упорядочивать, осмысливать сведения и сводить их в детальный отчет о всех добытых нами сведениях. Всем понятно?

Лиз, назначенная во вторую группу, подняла руку.

— Кроме очевидных исходных данных, о чем еще нам лучше спрашивать в интервью?

— Выясните, кто имел повод для огорчений… и по каким причинам. Счастливые люди не совершают преступлений. Недовольство подразумевает мотивы. Кому из взрослых не нравился Уокер? Какие ученики могли иметь причины ненавидеть его? — Мистер Келли присел, но тут же опять вскочил со стола. — Все вы одержимы хорошими оценками — может, он кого-то завалил? Поставил, к примеру, кому-то тройку с минусом, и в итоге человек не прошел в Гарвард? Если мы не можем достать выписки из аттестатов с оценками, то всегда сможем расспросить о них.

— Мы узнали еще, что дети трех его бывших учеников сейчас учатся в Гленлейке. Одна из них у нас в классе: Кэссиди Коупленд.

Все дружно уставились на Кэссиди, и она по-королевски приветствовала их взмахом руки.

— Интересное совпадение, — кивнув, заметил мистер Келли, — однако потенциально — сигнал опасности в плане объективности.

Кэссиди подняла руку, осознав, что опросит собственных родителей более тщательно, чем любой другой ученик.

— Я взяла на себя инициативу и дважды опрашивала своих родителей. Сразу после того, как мы узнали о проекте, а потом еще раз на днях.

— И вы чувствовали, что способны удерживать профессиональную дистанцию? — спросил мистер Келли, хотя его улыбка подразумевала, что он пошутил. Вероятно.

— Я притворилась, что едва их знаю. Это оказалось не сложно.

По классу прокатилась волна смешков.

— Что же вы узнали?

— Моя мама училась у него, в этом самом классе, насколько я поняла, и ей, видимо, нравились его занятия. Она вспомнила нечто интересное… однажды на уроке он сообщил, что больше всего боится будущего.

Слова вызвали одобрительные кивки. Парочка зубрил тут же принялась строчить что-то в своих блокнотах. А Кэссиди впервые представила, как мама в этом самом кабинете писала когда-то в своей тетради, внимая урокам Далласа Уокера. Теперь уже покойного…

— А что вспомнил ваш отец?

— Он говорил, что Даллас Уокер вроде как мог жить двойной жизнью.

— Он чем-то подкрепил свои слова?

— Ну, очевидно, он, тренируя «Меткий кий» — так вроде бы назывался бильярдный клуб, — возил их в настоящий бар играть в пул, где они встречались с какими-то жуткими типами. В частности, отец упомянул одного мужчину.

— Да, я что-то слышал об этом.

Мистер Келли направился к не использованной пока доске на боковой стене кабинета, а Кэссиди подумала, не слышал ли он об этом от ее отца, и если именно от него, то зачем папе понадобилось делиться с ним воспоминаниями. Но если мистер Келли знал больше, чем говорил, то она с благодарностью подумала о том, что он не стал сейчас афишировать это. Заинтересованность отца в расследовании казалась ей не просто загадочной, она приводила ее в замешательство.

— И чем же таким жутким отличался тот парень? — продолжил преподаватель. — Почему ваш отец упомянул его?

— В общем, как я поняла, он был здоровенным байкером с татуировками, а мистер Уокер как раз любил тусоваться с такими парнями. Но самое странное, что он и теперь работает в Гленлейке.

Класс потрясенно ахнул и затих, породив чувство удовольствия от того, что именно она сообщила новость, повергшую всех в молчание.

— Предполагаю, он преподает натурфилософию? — с невинным видом спросил мистер Келли.

— Он работает в подсобном хозяйстве, — ответила Кэссиди, слыша, как поднимается очередная волна смеха.

— Что ж, если ваша рабочая гипотеза допускает убийство Далласа Уокера, то на каком-то этапе нам нужно будет заиметь список подозреваемых, хотя бы с целью исключения тех или иных кандидатур. Добавить ли нам в него этого загадочного работника?

По классу пронеслись одобрительные возгласы, а Кэссиди вдруг пожалела, что не может взять свои слова обратно. Все это казалось забавной игрой, но сейчас, глядя, как мистер Келли печатными буквами пишет на доске «НЕИЗВЕСТНЫЙ РАБОТНИК», она осознала, как безосновательная гипотеза становится холодной и суровой реальностью.

Надев на маркер колпачок, мистер Келли бросил его обратно в лоток и, развернувшись, взглянул на учеников.

— Кэссиди, поскольку вы нашли первого потенциального подозреваемого, не хотите ли возглавить пятую группу «Фигуранты» — то есть заняться поиском лиц, вызывающих интерес следствия?

— Ладно, — согласилась она. — И с чего мне лучше начинать?

— Для начала — выяснить имя этого человека. Затем попытайтесь доказать его невиновность.

Глава 15

Личный дневник Энди Блум, школа Гленлейк

2 ноября 1996 года, суббота.

Даллас отложил свой желтый блокнот и похлопал ладонью по покрывалу рядом с собой. Он расстелил подстилку подальше от края скалы, чтобы я не боялась обрыва, но достаточно близко, чтобы видеть серебристую рябь озерной воды.

— Над чем ты трудишься? — спросила я, устроившись рядом.

— Над стихами.

— Как интересно… О чем они?

— О поисках смысла жизни, о равнодушии природы… в такие темы я обычно углубляюсь в солнечные дни. — Он нежно поцеловал меня.

— Как же мучительно не видеться целую неделю…

— Мы же виделись ежедневно.

— Невыносимо притворяться, делая вид, что между нами самые обычные отношения.

— Да, тягостно… Мне казалось, я живу лишь ради того, чтобы увидеть твое прекрасное лицо.

— Ужасна неизвестность; не понятно, когда… и возможно ли…

— Нам придется жить по особым правилам. — Он опять поцеловал меня.

— Я понимаю, — грустно протянула я.

— Ведь мы оба уже знаем все, что нам нужно знать о том… кем мы стали друг для друга.

Мы съели какой-то безумный по содержанию, но восхитительный обед, должно быть, купленный в ближайшем городском магазине, учитывая, что меню состояло из вяленой говядины, сырных палочек, йогуртов, чипсов и, видимо, каких-то его шоколадных остатков с Хэллоуина. Еще мы выпили полбутылки принесенного Далласом вина. После обеда он взял свой блокнот и опять начал

писать.

Я лежала рядом, закрыв глаза, впитывая тепло позднего осеннего солнца, и дожидалась, когда Даллас оторвется от своих сочинений.

И вновь поцелует меня.

9 ноября 1996 года, суббота

Обычно мне нравилось, когда Саймон приезжал в Чикаго по делам. Он всегда выделял время для приезда ко мне, чтобы мы могли побыть вдвоем. Без Лорейн и малышни.

На сей раз Саймон удивил, неожиданно заявившись в школу и решив забрать меня в город на выходные. План развлечений включал в себя ужин в шикарном итальянском ресторане, две ночи в номере отеля «Четыре сезона», прогулку по магазинам на Мичиган-авеню и приобщение к искусству субботним вечером. Гипотетически выходные моей мечты. В предыдущие наезды мы ходили на спектакли театральной компании «Степной волк»[40], в театр Гудмана[41] и на разные концерты в театр «Чикаго»[42]. Отец всегда старался придумать удивительную программу, поэтому я не сомневалась, что мне понравятся любые его планы.

— Как тебе живется, малышка? — спросил Саймон, когда мы выехали из кампуса на арендованном чисто для прикола «Вайпере»[43].

— Хорошо, — ответила я.

Он почти растрогал меня, решив, что из-за напряженного выпускного года, мороки с заявлениями в колледжи и моим разрывом с Йеном мне необходима изумительная передышка.

Почти — потому, что у меня были другие планы.

Мы с Далласом продумали все детали. В субботу вечером мне предстояло дойти до города, где он заберет меня, и мы отправимся в какое-нибудь славное местечко, в котором нас никто не знает.

Вот такая ирония судьбы: решив порадовать меня выходными мечты, отец погубил мои фантазии о первом настоящем свидании с тайным возлюбленным.

— Я надеялся устроить тебе шикарные выходные, чтобы ты полностью отвлеклась от забот и проблем, — уныло произнес отец, пока я вяло ковырялась в обожаемом мной букатини с моллюсками, — а ты выглядишь расстроенной…

И это еще очень мягко сказано.

Увидев Саймона в кампусе, я едва не зарыдала от досады. Воспользовавшись его сотовым телефоном, сообщила «всем» моим учителям, что пропущу утренние занятия в субботу, включая поэтический семинар, хотя по субботам у нас его не было. Все ответили, пожелав мне хороших выходных.

Все, кроме Далласа.

Ему мне пришлось оставить самое сложное и путаное сообщение в своей жизни. С трудом удалось выговорить слова «мистер» и «Уокер», подчеркнув Значительность Обстоятельств.

Мне пришлось также собрать все свои силы, чтобы голос мой не дрожал от того огорчения, что я реально испытывала, говоря: «Это Энди Блум с вашего поэтического семинара. Я не смогу завтра, в субботу, быть на занятиях, потому что неожиданно приехал мой отец и увез меня на выходные в Чикаго. Мне искренне жаль, что из-за своего отсутствия я пропущу новый материал. Но уверяю вас, что я готова наверстать все упущенное по возвращении в воскресенье. Днем. Еще раз извините. Если вам понадобится связаться со мной, то я буду жить в «Четырех сезонах», и со мной также можно связаться по сотовому телефону моего отца, Саймона Блума. По номеру…»

— Боже мой, Энди, это же всего одно занятие, а не целый семестр, — заметил Саймон, когда я наконец закончила сообщение.

— Предполагалось, что завтра мне надо будет писать контрольную работу, — запинаясь, ответила я.

— Я напишу объяснительную записку, — успокоил меня отец, — и тебе позволят сделать ее позже.

— О, не стоит; уверена, что вполне достаточно будет оставленного мной сообщения. — Одна мысль о его вмешательстве вызвала у меня едва ли не панику.

Взглянув на сидящего со мной за столиком отца, я впервые в жизни испытала странное чувство неловкости из-за его близости. Даллас был моложе, но… насколько моложе? Папе было сорок пять, а Далласу, должно быть, не меньше тридцати пяти. Мог ли кто-то из ужинавших в ресторане подумать, что мы вовсе не отец и дочь… а пришли сюда на свидание? Если когда-нибудь мы устроим свидание в подобном публичном месте, то не сочтут ли окружающие Далласа моим отцом?

Содрогнувшись от собственных мыслей, я уронила вилку, и она громко звякнула по тарелке. Пришлось успокаиваться, глотая воду.

— Ты ни слова не сказала о Йене, — заметил Саймон.

— А говорить особо нечего, — пробурчала я. — Мы больше не встречаемся.

— Вы разбежались окончательно?

— Не знаю.

— У тебя появился кто-то другой?

— Нет! — воскликнула я, пожалуй, слишком поспешно и пылко.

Отец удивленно приподнял бровь, но, к счастью, не стал заострять на этом внимание.

В субботу утром меня повезли по магазинам. Мы заглянули в пару модных универмагов и еще в пару бутиков по моему выбору. Зашли на ланч в симпатичный ресторанчик и отправились обратно в отель, чтобы отдохнуть перед вечерней культурной программой, которая, как обещал Саймон, подарит мне истинное удовольствие.

От Далласа по-прежнему не поступало никаких сообщений. Я слегка психовала, но потом подумала, что, возможно, так будет лучше. Что могло бы случиться, если б на его звонок ответил Саймон?

— Знаешь, милочка, — сказал отец, сидя рядом со мной на диване в гостиной нашего номера, — когда твоя мама умерла…

— Мне не хочется говорить о маме, — буркнула я.

— Я понимаю, но и ты должна понять, что когда переживаешь большую потерю, то порой кажется, что впереди тебя уже ничего хорошего не ждет.

— Я сама порвала с Йеном, — сообщила я, — а не наоборот.

Ответить мне он не успел — на дальнем от дивана краю стола завибрировал его сотовый телефон.

Взяв трубку, Саймон взглянул на номер и протянул ее мне.

— Местный код. Подозреваю, что звонят тебе. Пойду поваляюсь на кровати перед выходом.

Когда дверь в его комнату закрылась, я ответила на звонок.

— Можешь говорить? — сразу спросил Даллас. Никакого тебе «привет, Энди».

— Да, — деловито ответила я, пытаясь делать вид, что разговариваю с учителем, хотя, в сущности, именно так оно и было.

— Что, черт побери, происходит?

— За мной вдруг заявился Саймон, нежданно-негаданно, — пояснила я, проходя к окну и понизив голос до шепота. — Я звонила тебе прямо из машины.

— Саймон?

— Мой папа.

Молчание.

— Мне ужасно жаль, — продолжила я внезапно охрипшим голосом. — Так хотелось провести выходные с тобой…

— Круто, — наконец изрек он.

В его голосе не чувствовалось и намека на крутизну.

— А как насчет следующих выходных?

— В следующие выходные будет выездной семинар кафедры английского. И что дальше будет, никому не известно… — Даллас вздохнул.

— Я скучаю по тебе, — прошептала я.

— Я тоже, детка, — откликнулся он. — Найду тебя, когда вернешься.

Вечерний сюрприз обернулся билетами в Шекспировский театр. Слава богу, давали «Двенадцатую ночь», а не «Ромео и Джульетту».

После спектакля, за десертом с кофе в очередном кафе, Саймон опять разговорился.

— Кто он?

— О ком ты?

— О твоем новом приятеле.

Да, Саймон Блум обладал редкостной проницательностью.

— У меня вовсе нет нового приятеля, — заявила я, по возможности самым равнодушным тоном.

— В такой ситуации всегда есть кто-то третий.

— То, что ты работаешь в Голливуде, еще не значит, что…

— Энди, — отец схватил меня за руку, — неужели ты действительно думала, будто я поверю, что ты целый день маялась, ожидая звонка от учителя?

К счастью, проницательность Саймона Блума все же не безгранична.

12 ноября 1996 года, четверг

Я могла провести с Далласом всего лишь два часа, чтобы успеть вернуться в общежитие, не вызвав нездорового интереса Джорджины, когда она, закончив целоваться на заднем ряду кинотеатра с Томми, тоже заявится в нашу комнату. Даллас, однако, поглаживая мою ногу, одновременно строчил что-то в своем блокноте.

— Почему ты всегда работаешь в моем присутствии?

— Потому что твое присутствие меня вдохновляет.

— Лучше б ты вдохновлялся после моего ухода, — пробурчала я.

— Я думал, ты будешь впечатлена, наблюдая за творческим процессом поэта.

— Не тогда, когда хочу, чтобы этот поэт обратил внимание на меня.

— Разумно, — рассмеявшись, согласился Даллас, — но постарайся думать об этом так, будто позируешь

художнику.

— Типа как для картины?

— Я ведь создаю твой образ.

— У твоей литературной натурщицы есть вопросы, — заявила я.

— Спрашивай, — соизволил разрешить он, щекоча мою лодыжку.

— Почему ты предпочитаешь, чтобы тебя называли Далласом?

— Это мое второе имя. В Далласе я родился, а моим родителям не хватало фантазии. Моего отца тоже зовут Дэвидом, и мне не хотелось зваться Младшим…

— А сколько тебе лет?

— Будет сорок.

— Когда?

— В феврале.

— Какого февраля?

— Десятого.

— Значит, ты Водолей?

— Не говори мне, что ты серьезно веришь в эту астрологическую чушь.

— Не серьезно, но…

— Но ты прекрасна, — перебил Даллас и, расстегнув две верхние пуговицы моей рубашки, лизнул мою ключицу.

По-вороньи умна,

С кудрями воронова крыла

И изяществом птицы.

Она прячет крылья свои,

Раскрывая их только к ночи.

Не знаю, как другие воспринимают знаменитых поэтов, которые пишут и читают посвященные им стихи, но я вся затрепетала, несмотря на то что он добавил:

— Пока сыровато. И надо избавиться от случайных рифм.

Я не могла назвать Далласа красивым. Если б я собиралась написать стихи о мужской красоте, то взяла бы за образец Йена: выгоревшие под солнцем золотистые волосы, кобальтово-синие глаза, классические, словно высеченные резцом скульптора черты лица. А у Далласа поседели виски, между бровями залегла глубокая складка, и когда он улыбается, кожа вокруг глаз морщится. «Но сексуален», — мелькнуло у меня в голове, когда, скользнув мне под лифчик, его пальцы начали ласкать мой сосок.

Да, он чертовски сексуален.

— Ты говорил Джорджине, что миссис Даллас Уокер не существует.

— Так и есть. В данное время.

Вряд ли он подразумевал, что не зарекается на будущее. Это не в его натуре.

— Так ты был женат?

— До тех пор, пока меня это устраивало.

— И у тебя нет детей, верно?

— Никогда не ставил себе такую цель.

— Как звали твою жену?

— Сьюзан.

— Ты любил ее?

— Я люблю всех женщин, с которыми меня сводит судьба.

Интересно, я вхожу в число судьбоносных связей?

Даллас прижался ко мне всем телом, вновь породив во мне трепетную дрожь, и принялся целовать меня.

— Мне хочется слиться с тобой в любовном экстазе, — прошептал он.

Меня охватило такое жаркое возбуждение, какого я еще не испытывала ни разу в жизни.

— И мне тоже…

— Нет, нельзя. — Он приложил палец к моим губам.

— Почему же нельзя? — в мгновенном потрясении спросила я; ведь меня не отвергал еще никто из парней… Вот тут я вдруг задумалась. Не слишком ли рано я вырвалась из юношеского мира?

— Пока нельзя.

— А когда будет можно?

— Когда наступит своевременный, абсолютно правильный момент.

— Но когда же он наступит?

— Об этом нет нужды спрашивать. Мы оба сразу поймем, что он настал.

13 ноября 1996 года, среда

— Я собираюсь написать о том, что творчество Уильяма Блейка[44] в основе своей романтично, — заявила Джорджина, удобно расположившись на кровати с тетрадью на коленях и ручкой в руке.

— Ну, он уж, по-любому, стоял у истоков романтической поэзии в английской литературе, — заметила я, выглянув из-за настольного компа, — а все потому, на мой взгляд, что одним из первых начал использовать символы и образы, даже если писал на далекие от романтики темы.

— Цитируя его «Сад любви», Даллас наверняка намекал на сексуальные образы.

— Естественно, — согласилась я, хотя точно знала, что тем самым он тайно дал мне знать о своем желании встретиться у озера, где место наших свиданий сейчас погребено под снегом. — Но я не стала бы посвящать этому целое эссе.

— А о чем ты пишешь?

— О негативном восприятии Блейком разрушительных последствий промышленной революции в Англии.

— Не сомневаюсь, что ты, как обычно, получишь пятерку, — уныло пробурчала Джорджина, явно продолжая витать в облаках. — Но все равно у меня сейчас исключительно романтическое настроение.

— Неужели? — насмешливо спросила я, бросив в нее подушку. — Что-то незаметно.

— Поверить не могу, что я вообще думала, будто меня заводит Даллас и его увлечение поэзией, хотя на самом-то деле мне нравился Томми.

— Вот они, таинства любви, — с умным видом констатировала я, радуясь, что больше можно не беспокоиться о Джорджине и ее беспрестанном флирте с Далласом.

— Томми хочет заняться ЭТИМ, — заговорщически сообщила подруга. — Только не говори никому.

— Разумеется, не скажу.

— Он еще девственник, — добавила она, — но это тоже секрет.

Уже не секрет, однако, что сама Джорджина летом занималась ЭТИМ с одним парнем, работавшим на лодочной пристани в Мичигане, а весь первый год развлекалась с Коннором Коттоном.

— Мне хочется, чтобы наш первый раз получился офигительным, — она покраснела, — я имею в виду с Томми.

— Очень мило, — оценила я.

— Но как узнать, когда будет подходящий момент?

Я не могла, естественно, признаться ей, что подходящим моментом, по моим ощущениям, был наш первый поцелуй с Далласом, но именно он упорно тянул время, а я практически днем и ночью сгорала от вожделения, потрясенная собственным страстным желанием.

— В любовных делах, по-моему, у каждой парочки все бывает замечательно по-разному, — задумчиво изрекла я.

Так определенно происходило с Йеном, хотя с Далласом я впервые испытывала такие невероятно сильные

чувства.

— Именно поэтому парни ждут своего подходящего момента?

Я просто кивнула.

— Как интересно, — протянула Джорджина, — ведь Йен был так увлечен тобой…

Я с грустью подумала, что теперь не могу признаться, о ком думаю на самом деле.

— И он по-прежнему влюблен в тебя, — заявила она, неправильно истолковав отразившуюся на моем лице грусть. — Судя по слухам, девицы так и вьются вокруг него, пытаясь… в общем, я слышала, как Сильви говорила, что собирается вступить в их бильярдный клуб. Ну как можно дойти до такого?

— Он волен делать все, что захочет, — небрежно произнесла я.

— И тебе все равно?

— Нет. — В сущности, мне больше нечего было добавить.

Мне ненавистна мысль, что Йен может закрутить с кем-то роман, и я чувствовала себя полной кретинкой, даже думая об этом. Мне также не хотелось, чтобы он возненавидел меня, потому что я скучала по нашей дружбе.

— Но ведь сейчас мы разбежались, поэтому…

В любом случае я не могу представить, что он западет на Сильви.

— Ну, во-первых, я вообще не понимаю, какого черта вы разбежались… Да ладно, Энди, ведь он идеален во всех отношениях!

— Мы решили отдохнуть друг от друга.

— Надеюсь, вы скоро одумаетесь. Вы же созданы друг для друга.

— Не уверена.

— А здорово было бы устроить нам свидание вчетвером, — мечтательно произнесла Джорджина.

Живо представив, какое странное получилось бы общее свидание ее с Томми, если бы к ним добавились мы с Далласом, я расхохоталась.

— Что тебя так рассмешило?

— Ничего. Просто смешинка в рот попала.

Глава 16

Энди заметила белый «Рейндж Ровер» Джорджины, когда та припарковалась на другой стороне улицы от «Блуминг букс». Способность заранее видеть нежданных гостей являлась одним из множества преимуществ уличной витрины магазина.

Издательская компания Энди выпускала первоклассные иллюстрированные издания и научно-популярные книги, посвященные искусству, архитектуре и культуре Сент-Луиса и окрестностей.

При некотором везении, если очередной год завершится прибылью, и отчасти благодаря ее офисному магазину в районе Сентрал-Вест-Энд, куда горожане обычно захаживали за покупками, она сможет расширить свой бизнес в другие штаты. Энди даже подумывала о новом ассортименте художественных изданий некоторых авторов со Среднего Запада.

Это было рискованно с финансовой точки зрения, но короткая карьера помощницы редактора в нью-йоркском издательстве, пока Йен без особого толку стажировался на Уолл-стрит, научила ее видеть ловушки и потенциальные выгоды. Вынашивая Кэссиди, Энди прервала так успешно начавшуюся карьеру, однако создание собственного издательского предприятия принесло ей гораздо большее удовлетворение. Она больше не мечтала написать Великий американский роман, но не исключала того, что сможет издать его.

— Никак не могла дождаться, — заявила Джорджина, влетев в офис со звоном дверного колокольчика. — Уже доставили?

Энди не могла сказать, что визит подруги стал полной неожиданностью, — она сама сообщила Джорджине, что официальный экземпляр «Очарование Ладю» поступит сегодня. Учитывая, что обложку украшала роскошная фотография шикарного особняка Джорджины, Энди понимала, что та захочет первой лицезреть его. Просто она думала, что Джорджина дождется от нее сообщения о том, что его доставили.

— Посылки обычно доставляют не раньше часа.

— Ну и ладно, — небрежно произнесла Джорджина, запуская руку в коричневый бумажный пакет. — Я притащила сэндвичи с солониной.

— Не стоило, — заметила Энди, глядя, как подруга развернула ее любимый сэндвич и передала ей вместе с вишневой содовой. — Это же чистый вред.

— Кстати сказать, всех жутко взбудоражило известие о смерти нашего старого друга, поэта.

Учитывая, что Джорджина, бесспорно, вооружившись списком бывших одноклассников, позвонила или написала всем, кто учился с ними в Гленлейке, этот разговор был неизбежен. В сущности, Энди удивило, что Джорджина с порога не сообщила эту сплетню, ставшую истинной причиной ее раннего приезда.

— И что же они говорят? — неохотно спросила она, осознавая, что ей все-таки необходимо это узнать.

— У каждого, похоже, своя версия того, кто же убил его.

Несмотря на идеально приправленную и невероятно сочную солонину, во рту вдруг так пересохло, что пришлось глотнуть содовой.

— Даже если все признаки указывают на то, что он покончил с собой?

— Но ведь если его убили, то мы наверняка знаем убийцу, — с особой пылкостью заявила Джорджина. — Возможно, ему решил тайно отомстить кто-то из преподавателей, или же он достал своими претензиями кого-то из учеников…

— О господи, ты говоришь как Кэссиди и ее одноклассники с журналистского семинара.

— Вероятно, как некая Лиз Райт. Именно она позвонила мне из Гленлейка, спросив, не могу ли я уделить ей несколько минут, чтобы поговорить об учителе, которого я когда-то знала как Дэвида Далласа Уокера.

— И что же ты ответила? — с трудом выдавила Энди, чувствуя, как страх сковывает горло.

— Что предпочла бы поговорить с моей крестницей Кэссиди Коупленд.

— Да неужели?

— Я получила обстоятельные объяснения того, как их преподаватель понимает важность объективности журналистского расследования. Поэтому им поручили связываться только с теми бывшими учениками, которых они не знали лично.

— Очевидно, Кэссиди еще не усвоила этот подход, когда с пристрастием допрашивала нас с Йеном, — проворчала Энди.

— Должно быть, ей дали какое-то специальное разрешение, — усмехнувшись, предположила Джорджина. — Они там в Гленлейке опрашивают всех, кто хоть немного знал Далласа. Этот их препод, похоже, крутой ас.

— Кэссиди уж точно в восторге от него, — призналась Энди, вдруг осознав особую многозначность собственных слов.

Ей вспомнилась собственная одержимость Далласом. Представилось, как Кэссиди задерживается с этим журналистом допоздна после уроков…

— Зная, что тебя это интересует, я сказала мисс Райт, что просто пошутила, и терпеливо перенесла ее допрос.

— И о чем она спрашивала?

— Ну, она задавала множество замысловатых и отчасти повторяющихся вопросов. Каким учителем был Даллас Уокер? Как бы вы описали методы его преподавания? Можно ли сказать, что он особо тесно общался с какими-то другими учителями? Или с учениками?

— Да, это не то что лобовые вопросы типа: «Разве не профессора Плама[45] видели с обрезком трубы в библиотеке?» — сухо заметила Энди, желая убедиться, что подруга сообщила абсолютно все о заданных вопросах и данных ответах.

— Нет, но цель допроса была совершенно очевидной: выяснить, не знаю ли я кого-то, кто имел причины ненавидеть или убить его.

— И что же ты сказала?

— Что большинство парней считали его отморозком.

— Так и сказала?

— Но я услышала, как она принялась неистово строчить в своем блокноте, когда я добавила, что все девушки считали его чертовски сексуальным.

— А из девушек прежде всего ты сама, Джорджина, — усмехнулась Энди. — Но, конечно, до того, как обрела истинную любовь в лице Томми Харкинса.

— С ним я, кстати, тоже вчера болтала.

— Ты позвонила ему?

— Ага, и мы стали друзьями на «Фейсбуке».

— Рискованный шаг, не боишься? Он ведь одинок и, вероятно, готов пуститься во все тяжкие.

— Ну, ты же сама видела его. Даже если б я не была счастлива в браке, я вовсе не собираюсь давать ему второй шанс.

— Как скажешь.

— Чисто деловое общение. И надо признать, он кажется довольно успешным для парня, которому в школе едва удалось осмелиться расстаться с девственностью. Он предложил создать на «Фейсбуке» группу, пригласив в нее тех, кто учился в классе Далласа Уокера. Там мы сможем делиться пикантными подробностями этого смешного детского расследования.

— Вряд ли уместно говорить о смехе, описывая детей, которые по уши влезли в расследование смертельного случая… — Энди задумчиво помедлила. — А Сильви мелькает на «Фейсбуке»?

— Много лет не появлялась. В последнем сообщении она выложила какие-то фотки из Таоса[46]. В то время Сильви снимала квартиру и часть дня работала в магазине камней или «Галерее минералов», на пороге этой безумной эры Водолея. Но, кто знает, где сейчас обретается эта скромная потерянная душа…

— Сомневаюсь, что нам уместно сплетничать об этом деле в соцсетях, — заявила Энди, пожалев, что произнесла это излишне чопорно.

— Но это же так увлекательно!

— Джорджина! Мы же знали Далласа, он был нашим учителем и много значил для нас. Как ты можешь быть такой легкомысленной?

Продолжая жевать, Джорджина рассмеялась, потом закашлялась, подавившись кусочком сэндвича.

— Даллас был первостатейным эгоистом, — прочистив горло, заметила она. — Вот уж он порадовался бы, узнав, что целый класс занимается расследованием его кончины…

— Тут ты, вероятно, права.

— Держу пари, ему также понравилось бы та напряженность, что возникла из-за него между школьным руководством и Уэйном Келли.

— Что ты имеешь в виду?

— Судя по тому, что я слышала, они жутко боятся, что школа привлечет еще больше нежелательного внимания прессы, чем сейчас.

— Хотела бы я знать для начала, кому пришла в голову блестящая идея пригласить в нашу школу в качестве факультативного писателя увенчанного лаврами журналиста… Естественно, он счел уместным провести расследование и в самой школе.

— Они же не могли этого предвидеть, — возразила Джорджина. — И кто знает, может, как раз дети придумают логичную версию того, что на самом деле случилось с Далласом.

— Будем надеяться, — вяло согласилась Энди, с радостью увидев, что у двери появился водитель службы доставки с посылкой, которую они обе ждали.

По мере того как Джорджина наслаждалась своим первым взглядом на то, что неизбежно принесет ей минут пятнадцать местной славы, Энди невольно задумалась о том, насколько она сама близка к совершенно нежелательной форме известности.

Глава 17

Личный дневник Йена Коупленда, школа Гленлейк

14 ноября 1996 года, четверг

Спортивный клуб «Меткий кий» представляли только я сам и Майк. Джейкоб и Патрик свалили готовиться к экзаменам. Игра в бильярд звучала привлекательнее, чем учеба, так что я уговорил Майка пойти со мной. Даллас почти удивился, увидев нас, когда мы вошли в школьный спортивный центр. Вальяжно раскинувшись в кресле, он читал книжку, закинув ноги на бильярдный стол.

— Вас только двое?

Майк подтвердил, а Даллас сказал:

— Тогда не раздевайтесь.

Мы последовали за ним к его машине, и он домчал нас до Чикаго минут за десять. Наверняка мы гнали на предельной скорости. Майк просто торчал, он обожает такие гонки.

Даллас припарковался на жутко грязной улочке и привел нас на второй этаж какого-то развлекательного клуба, в бильярдный зал под вывеской «Бильярд Криса». Я уж подумал, что нас ждет повторение «Салуна Кайла», но Даллас, похоже, никого здесь не знал, и пивом в зале тоже не пахло.

— Нет ни бара, ни игорных автоматов, ни боулинга, только бильярд в чистом виде… и не более того.

Он произнес эти слова так, будто цитировал кого-то, но они не звучали как стихотворение. Должно быть, я с подозрением глянул на него, поскольку Даллас добавил:

— Это из «Короля бильярда»[47]. Фильм с Полом Ньюманом. В нем он снялся задолго до «Цвета денег».

Ожесточенно играя на троих, мы в основном не церемонились, хотя в пул интереснее играть вдвоем или пара на пару. Мне повезло выиграть первую партию, но дальше начал выигрывать Даллас. Думаю, он раззадорился и круто нацелился на победу. А я, честно говоря, потерял интерес. Всякий раз начиная, я пытался сделать самый сложный удар, отрабатывал дуплеты, триплеты и всякие комбинации, но в итоге даже Майк начал выигрывать у меня.

Даллас не особо развлекал нас разговорами; по-моему, он расстроился, что ему не удалось поиграть с местными гопниками. Или, может, ему просто хотелось пропитаться здешней атмосферой и использовать ее потом в своих стихах. Я, правда, едва ли читал его опусы. А вот Энди, вероятно, вызубрила их наизусть.

Потом к нам подошел какой-то тип, понаблюдал немного за нашей игрой и спросил Далласа, не хочет ли он сыграть «в одну лузу»[48], но Даллас отказался, и парень отвалил.

Выиграв семь партий подряд, Даллас вдруг заявил: «Тренировка закончена», — и мы покинули зал. «Хорошенькая» тренировка. Всю игру он в основном только обыгрывал нас, не дав ни одного совета по улучшению наших приемов.

На обратном пути, в час пик, мы, естественно, попали в пробку, поэтому поездка заняла почти час, что, видимо, разозлило Далласа. Но высадив нас в школе, он сказал: «Погодите минутку — и вытащил из багажника упаковку пива, которое, как ни странно, оставалось очень холодным.

— Утешительный приз, — добавил Даллас, вручая мне упаковку. — Но я вам ничего не давал.

— Черт побери, Даллас, спасибо! — воскликнул Майк, практически готовый выхлебать пиво прямо сейчас.

Он направился к общаге, и я двинулся за ним, но Даллас вдруг остановил меня, положив руку мне на плечо.

— Как жизнь, в порядке?

Я пожал плечами.

Тогда он сказал:

— Я слышал, что вы с Энди разбежались.

Отпад. Даже преподы уже в курсе. Может, они знают и то, что мы с Сильви целовались на хэллоуинских танцах или что Сара Энн Джейнвей шуровала у меня в штанах, пока мы смотрели по видику «Под кайфом и в смятении» в общей гостиной у нее дома? Может, они даже знали, что всякий раз, когда, открыв глаза, я не вижу перед собой лица Энди, то мое астральное тело готово покинуть физическую оболочку?

— Все нормально, — ответил я.

— Выше нос, Йен. В этой школе полно остроумных красивых цыпочек. Хотелось бы мне, чтобы они взирали на меня с таким же обожанием, с каким пялятся на вас.

Вяло поблагодарив его, я удалился. Порой мне не верится, что такому субъекту вообще позволили преподавать в шикарной средней школе.

* * *

— Я не прикасаюсь ни к чему моложе двадцати лет, не желая чувствовать себя своего рода педофилом, — с усмешкой заявил Престон, глядя на избранных членов персонала, собравшихся за час до открытия в клейтонском магазине «Виноград и ячмень».

Некоторые рассмеялись — один из них, новый член команды с напомаженными и стоящими торчком короткими волосами, слишком заливисто, — но Йен поморщился. Престон, безусловно, был ловким дельцом и знал, как всучить дорогой товар, но его грубоватые приемы вряд ли уместны в общении с образованными клиентами. Энди назвала бы его чересчур елейным. Часть крупных клиентов Йена не оценили бы такого рода юмор. Возможно, почувствовав его недовольство, Престон сменил тон.

— Разумеется, вы должны понимать настрой ваших покупателей. Наиболее надежное вступление: «Надеюсь, вы не ищете каких-то новинок». Естественно, надо дать потребителю возможность постепенно привыкнуть к последним поступлениям и новым маркам. Тогда у них обязательно проявится интерес.

«С другой стороны, — подумал Йен, — может, и нужно немного масла для смазки колес торговли».

Престон уперся руками в стоявший перед ним выставочный столик с набором из полудюжины рекламных бутылок разных марок и сроков выдержки.

— Это вам не реклама пива «Бад». Это даже не пиво с кустарной пивоварни и не элитный дистиллят. Цены исключают девяносто девять процентов ваших клиентов, поэтому не тратьте зря времени на убеждение парня, который просто хочет бутылку ирландского виски. Определите тот самый один процент избранных и выстраивайте отношения так, чтобы им хотелось снова и снова приобретать ваш эксклюзив. Найдите своих китов, загарпуньте их и держите привязанными к лодке. Вам следует подумать, — добавил он, взглянув на Йена, — о проведении эксклюзивной презентации в магазине, чтобы реально раскрутить эту линию.

Йен кивнул, решив, что это, вероятно, хорошая идея.

— Попробовав ваши напитки, — продолжил Престон, — они войдут во вкус, и им захочется еще более редких марок. Люди падки на редкости, исторические раритеты. Их соблазняет идея обладания, а затем и употребления чего-то уникального и не имеющего аналога. Они покупают новые фантазии и ощущения, а вы будете повышать цены, поддерживая статус своих продаж.

Предъявив бутылку в коричневом бумажном пакете, Престон разлил дегустационные порции по рюмкам размером с наперсток и предложил всем попробовать.

— Ваш босс взял с меня обещание сохранить вас в трезвости, — пошутил он.

Йен пригубил темный напиток. На вкус, очевидно, ром. Резковатый вкус, но при известном воображении такое могли подавать в закрытом баре на одном из Карибских островов, пока Престон или один из его подручных не опустошил их запасы.

— Итак, что вы пробуете? — спросил Престон.

— Ром «Демерара», — мгновенно ответил директор по закупкам, подтверждая свою экспертную состоятельность.

— В точку! А когда, по-вашему, его запечатали в бутылку?

Все собравшиеся молча пожали плечами. Никому не хотелось ошибиться на десяток-другой лет.

— Год две тысячи семнадцатый, — рассмеявшись, изрек Престон. — Продается по тридцать три бакса. Однако, если б я сказал вам, что его выпустили в семьдесят пятом, то вы мне поверили бы, верно? И выложили бы за него три сотни!

— К чему вы клоните? — спросил закупщик.

— К тому клоню, — пояснил Престон, разливая следующую пробу, — что успех продаж продукции зависит исключительно от мастерства продавца и воспринимаемой ценности.

— Ну а как они узнают, что продукт подлинный? — спросил новичок с напомаженной короткой стрижкой.

— А как они узнают, что не подлинный? — подмигнув, парировал Престон. — За редким исключением, мы продаем запечатанные бутылки. Но с возрастом вкус спиртных напитков меняется. Некоторые портятся. Однако мы продаем всё, и, как говорится, caveat emptor[49], наш покупатель действует на свой страх и риск.

Йен заметил, что его команда заинтересовалась и одобрительно кивала. И не сомневался, что после этой встречи торговля пойдет более успешно. Однако смогут ли они продвинуть акции достаточно быстро, чтобы успеть вовремя выплатить долг Саймону Блуму, удержав его в стороне от их бизнеса? Если Саймон войдет в долю, то от Энди уже ничего не скроешь.

Йен задумался: так же ли он хорош в хранении секретов, как Энди, или она хранит их лучше, чем ему известно? Много лет он считал, что узнал ее самую сокровенную тайну, и предполагал, что недавняя нервозность вызвана нежелательным воспоминанием об истории далекого прошлого… Возможно ли, что она скрывала нечто большее?

Глава 18

Мистер Келли вошел в кабинет сразу после звонка, закрыл за собой дверь и, как обычно, примостился на краю учительского стола.

— Давайте узнаем последние новости, — заявил он, укоризненно покачав головой при виде опоздавшего Ноа Джейкобса, когда тот, прошмыгнув в дверь, попытался незаметно проскользнуть на свое место. — Первыми докладывает группа, работавшая с выпускниками.

Каждая группа сидела по отдельности, сдвинув вместе свои парты, что мистер Келли назвал «новостной кооперацией». Волнение Кэссиди по поводу задания усиливалось из-за того, что в ее группу пока входил только один «сотрудник», Ноа. Тэйт обещал помочь в поисках, но в классе ей приходилось иметь дело с надоедливым, наглым и ленивым Ноа, и сейчас он плюхнулся на свое место напротив нее с таким видом, словно заявлял: «Вот и я, теперь можно начинать вечеринку».

Лиз Райт, одна из девушек в группе Тэйта, обобщила данные интервью, уже сложенные в общую папку, сообщив, что выпускники, с которыми она говорила, в основном считали, что Даллас Уокер был довольно крутым парнем и отличался от всех других учителей Гленлейка, но не имели ни малейшего понятия, почему он мог исчезнуть. Всех их одинаково потрясло известие о том, что последние лет двадцать он провел в своей машине на дне озера Лумис.

— Их всех интересует, как это могло случиться, но у них нет никакой полезной информации, — заключила Лиз, — за исключением того, что его считали красавчиком.

Пока класс хихикал, мистер Келли подошел к доске и показал на фотографию Далласа Уокера, сделанную на принтере и приклеенную к их растущему коллажу. Он криво усмехнулся.

— Журналистика основана на искусстве отделения субъективного от фактического. Действительно ли привлекательным был покойный поэт?

Лиз смущенно вспыхнула и попыталась оправдаться, нерешительно хмыкнув:

— Ну, он же был уже старым!

Мистер Келли улыбнулся и, покачав головой, громко, перекрывая смех, сказал:

— Говоря с выпускниками, вы использовали методы опроса, которые я показывал в классе? Задавали ли замысловатые вопросы, позволяющие им разговориться, избегали ли выражать свое согласие с ними? Задавали ли по-разному одни и те же вопросы? И самое важное, пытались ли найти мотив?

— Я пыталась, — заявила Лиз, — но как-то неловко общаться с ними как с подозреваемыми, ведь все они тогда были подростками… не похоже, что кто-то из них мог убить его.

— А вот этого мы не знаем, — так резко произнес Келли, что класс мгновенно затих. — Если вы думаете, что подростки не способны на убийство, я предлагаю вам начать читать газеты ваших родителей. То есть если ваши родители все еще подписываются на газеты в наши дни.

Слово перехватил Тэйт. Он пытался спасти Лиз от дальнейшего унижения, и Кэссиди понравился его поступок.

— Мы по-прежнему ждем отклика от восьми бывших учеников, — громко и отчетливо произнес он, — но все же достигли хороших успехов в расследовании.

— Только постарайтесь, чтобы ваши опросы не превратились в славные прогулки по аллеям памяти, — предостерег Келли, вновь пристраиваясь на краешек стола. — Выясните, кто и почему мог злиться на Уокера.

Роуэн Краузе поправил очки на носу и поднял руку.

— Мы прочитали старые выпуски «Гленлейкера» за девяносто шестой — девяносто седьмой учебный год. Отсканированные статьи, конкретно относящиеся к Уокеру, уже выложены на общий диск. Но я также нашел анонимную редакционную статью о странном росте успеваемости учеников поэтического семинара в конце осеннего семестра. Автор — похоже, какой-то умник, разозлившийся из-за того, что не столь усердно учившиеся одноклассники получили тем не менее высшие баллы. Погодите минутку…

Быстро прокрутив вышеупомянутую статью на своем ноутбуке, Роуэн нашел отрывок, которым хотел поделиться.

Возможно, Даллас Уокер поступил правильно, оценив лишь удовлетворительной работу целого класса его поэтического курса, как он поступил несколько лет назад, преподавая в другой печально известной школе. Может, нам в Гленлейке нужно взбодриться, осознав, что наши успехи заслужены, а не дарованы?

— Отлично, Роуэн! — присвистнув, оценил мистер Келли.

— Мы не смогли найти имя автора, — смущенно добавил Роуэн, — исходные файлы были удалены.

— Возможно, автор даже не посещал семинар Уокера, — предположил мистер Келли, — однако это все-таки остается важной зацепкой. Ставил ли он всему своему классу в Гленлейке оценку «удовлетворительно»? Не завышал ли оценки? Кто-нибудь упоминал об этом?

Группа Тэйта отрицательно покачала головами.

— Ладно, уточните этот вопрос. Перезвоните им еще раз, если понадобится! — Мистер Келли помедлил, видимо, что-то вспоминая, и взглянул на Кэссиди. — Ваша мама училась в его классе. Она хоть что-то рассказывала об этом?

— Мама знаменита в семье тем, — помотав головой, ответила Кэссиди, — что училась и в Гленлейке, и в колледже Смит, имея идеальный средний балл.

— Хорошо бы проверить ее оценки в архиве, — с подозрением произнес мистер Келли, вызвав очередную волну смеха.

— Вряд ли это понадобится, — усмехнувшись, подыграла Кэссиди. — Вероятно, она до сих пор хранит свои табели успеваемости.

— Раз уж вы попались мне на крючок, есть ли у вашей группы новости о таинственном сотруднике?

Ноа сделал широкий жест в сторону Кэссиди, словно великодушно предоставлял ей право отчитаться за проделанную ими работу, хотя в реальности сам всего лишь просмотрел, кивая и ворча, сделанные ею заметки.

Девушка открыла свой лэптоп и быстро глянула записи.

— Пока мы узнали не слишком много. Мой отец упомянул о татуировке у него на шее, поэтому я просто спросила первого встреченного смотрителя, и он сказал, что этого парня зовут Роем. На сайте школы есть Куртис Ройял в списке сотрудников по эксплуатации зданий и территорий. Там не было фотографии, но такое имя звучало очень похоже, чтобы оказаться простым совпадением. Тогда я сходила в отдел кадров к миссис Франти, и она подтвердила, что он работает у нас.

— Ты пригрозила Законом о свободе информации? — спросила Ханна.

— Не пришлось. Она сказала, что, по ее сведениям, личные дела сотрудников закрыты. Она также просила передать тебе, что ты ошиблась в понимании этого закона или обманула ее. Но зато благодаря твоим сведениям мы теперь знаем, что во времена Далласа Рой здесь не работал.

— Облом, — хмыкнула Ханна, и ее смущение из-за обмана миссис Франти сменилось гордостью за то, что ей все-таки удалось раздобыть полезные документы.

— Я «погуглила» его, но не обнаружила ни в одной из соцсетей и пока почти ничего больше не нашла. Похоже, его задерживали несколько раз за продажу «травки» и неуплату штрафов за превышение скорости.

— Уголовник? — удивился Ноа, забыв, что ему уже положено знать об этом. — Значит, он тот, кто нам нужен.

— Ни в чем серьезном он не виноват, иначе ему не позволили бы работать в Гленлейке, — возразила Кэссиди, вдруг испытав странное желание защитить этого бедолагу.

— Может быть, у начальства другие стандарты для технического персонала, — с важным видом предположила Фелиция.

— Ладно, — мистер Келли хлопнул в ладоши, — давайте отложим другие отчеты до следующего урока. Прежде чем мы разделимся на группы, есть ли у кого-нибудь еще какие-то важные вопросы?

Развернувшись на стуле, Лиз загадочно взглянула на Кэссиди и спросила:

— Твои предки говорили что-нибудь о том, как они разбежались в выпускном классе?

Застигнутая врасплох, Кэссиди почувствовала себя так, словно ее выставили на посмешище перед всем классом. Родительские рассказы о жизни в Гленлейке звучали как сплошное блаженство… никто из них ни разу не вспоминал ни о каком разрыве.

— С ч-чего бы вдруг? — запинаясь, спросила Кэссиди.

— Подруга твоей мамы, Джорджина, обожает болтать. Мне просто вспомнилось, как она говорила, что у твоих родителей в старшем классе случился «впечатляющий разрыв».

— Тетя Джорджина склонна к преувеличениям, — снисходительно заметила Кэссиди, — и кроме того, я не понимаю, какое это может иметь отношение к нашему расследованию.

— Ну, ведь твоя мама училась в классе Далласа Уокера, — слабо возразила Лиз, — а согласно советам мистера Келли, мы должны узнавать все…

— Боюсь, в данном случае я солидарен с Кэссиди, — вмешался мистер Келли. — Я ценю вашу детективную интуицию, Лиз, однако боюсь, что эти сведения не имеют отношения к делу. Давайте избавим вашу одноклассницу от горестных мыслей о родителях как о романтических созданиях с противоречивыми сексуальными желаниями.

Его слова почему-то лишь усугубили ее смятение. Но тут, слава богу, прозвенел звонок с урока.

Собирая вещи в рюкзак, Кэссиди краем глаза заметила, как Тэйт спешно пробирается к ней, чтобы они могли выйти вместе. Как бы ее ни порадовало его намерение, сейчас она предпочла бы остаться наедине со своими мыслями.

Каким бы «впечатляющим» ни был разрыв ее родителей, они, очевидно, быстро помирились. Почему? Может, в их романе имелись тайные главы?

Она обязательно выяснит это.

Глава 19

— Не проще ли Кэссиди прилететь домой на День благодарения? — спросил Йен с полным ртом зубной пасты.

Прополоскав рот, он сплюнул воду в раковину на своей половине мраморного умывальника, который они решили отреставрировать, когда модернизировали особняк. Одно из тех бесконечных бытовых решений, в которых у них, казалось, всегда царило согласие.

— До меня дошли слухи, что издательство «Чи-Таун» переживает трудности, — пояснила Энди. — Мне обязательно надо добраться до них и во всем разобраться.

— Может, просто позвонишь и выяснишь, что происходит?

Разумеется, так было проще. Но с того момента, как Энди узнала, что журналистский класс роется в старых файлах и записях, она начала раздумывать о том, как бы обрезать оставленные концы, чтобы никто не смог потянуть за них. А для такого обрезания ей нужна была законная причина для приезда в Гленлейк.

— Если «Чи-Таун» ищет инвестора или, еще лучше, хочет продать дело, я должна убедиться, что сделаю первое и лучшее предложение, — возразила Энди. — Я же давно планировала расширение бизнеса, и это идеальная возможность.

— А как же подготовка к празднованию Дня благодарения? У нас куча дел в этом году, учитывая, что собираются обе наши семьи.

— Пусть мы устраиваем празднование в нашем доме, но Биз в любом случае не упустит процесса подготовки. Ты же понимаешь, что она поднимется на рассвете и примется все переделывать на кухне, не дав нам даже позавтракать.

— На сей раз, однако, я не смогу все устроить заранее. Мне необходимо присутствовать в магазине, чтобы встретить «китов». Они как раз начнут заплывать к нам перед началом зимнего праздничного сезона. На этой неделе я уже заработал почти семь штук, продав всего дюжину бутылок. Один клиент выложил восемьсот баксов за бутылку с винокурни Брауна полувековой выдержки.

— Ничего страшного. Меня ведь не будет только с утра понедельника до середины дня вторника.

— А если погода испортится? — возразил Йен; слабость его аргумента маскировала неожиданная напряженность его голоса. — Ведь такое более чем вероятно.

— Тогда Кэссиди может застрять и в аэропорту, — согласилась Энди, удивляясь его упрямству.

— Мне просто не хочется волноваться, как бы вы обе не слетели в какую-то канаву по дороге, — добавил он.

— Милый, я обещаю быть крайне осторожной.

В конце концов, разве не все ее побуждения основывались на предельной осторожности?

Йен поджал губы, что обычно свидетельствовало о его нежелании еще раз повторять свои разумные доводы.

Если б она успела почистить зубы, то могла бы утешить его поцелуем. Но за неимением лучшего игриво пошлепала его пониже спины, давая понять, что при первом удобном случае с лихвой восполнит его страдания натурой.

И что ему абсолютно не о чем беспокоиться.

Глава 20

Личный дневник Йена Коупленда, школа Гленлейк

18 ноября 1996 года, понедельник

Мы с Энди наконец-то поговорили. Если можно так выразиться. Подозреваю, мы что-то говорили и слышали друг друга, хотя слова, казалось, не имели смысла.

На самом деле она сама предложила поговорить. Я свернул за угол физического корпуса Леггетта[50] и едва не столкнулся с ней. Разворачиваться и уходить было слишком поздно. Она такая: «Привет», и я в ответ: «Привет», а потом она спросила, не хочу ли я выпить кофе, и я согласился. Я подумал, что Энди предлагала зайти в кафе школьного клуба, но она добавила: «В три часа в придорожном кафе».

Пришлось пропустить тренировку и улизнуть из кампуса, чтобы успеть добраться до города, но выбор ею «нашего» места привел меня к мысли о том, что она собирается сообщить нечто важное. Всю дорогу туда я раздумывал, соглашусь ли помириться (ответ: разумеется), и как мне лучше сообщить об этом Майку и Саре Энн, и не буду ли я при этом выглядеть затюканным слюнтяем. Но, подходя к закусочной, я уже более-менее настроился на то, что мы с Энди опять будем вместе и… уже, черт меня побери, практически бежал.

Но потом я зашел туда. Она сидела в кабинке зала для курящих, поигрывая зажигалкой, и в пепельнице перед ней дымилась сигарета. Идея курения всегда нравилась ей больше реального курения.

И она вовсе не выглядела как человек, готовый признать ошибку.

— В чем дело? — спросил я.

— Мне просто хотелось узнать, как у тебя дела. Мы же еще можем нормально поговорить, верно?

Вот какой я идиот: мне понадобилось больше пяти минут для осознания того, что мы не собираемся возвращаться к прежним отношениям. Энди наговорила кучу чепухи о том, что мы уже почти взрослые люди и поэтому можем по-взрослому относиться к жизненным поворотам, но, по-моему, ей хотелось узнать, не окончательно ли она разбила мне сердце, не безвозвратно ли расстроила наши отношения. Может, ей не хотелось чувствовать себя виноватой?

— Почему? — опять спросил я, прервав какую-то ее фразу о том, как она переживала обо мне.

— Почему меня еще волнует твоя жизнь? — уточнила она.

— Почему ты не хочешь быть со мной?

— Признай, что мы уже давно живем в режиме парочки «Йен и Энди». Уже три года… неужели тебе не хочется пожить только в свое удовольствие, как свободному, независимому человеку?

— Похоже, у меня нет выбора.

Впервые Энди выглядела так, будто ей действительно немного жаль.

— Ты встречаешься с кем-то? — спросил я.

Она чертовски долго думала над ответом, а когда наконец надумала что-то, то посмотрела куда-то в сторону и сказала:

— Таких чувств, как к тебе, я больше ни к кому не испытываю.

Однозначным «нет» такой ответ, конечно, не назовешь.

Я едва не рассказал о Сильви и Саре Энн и о том, что еще три девчонки готовы по первому моему намеку заняться со мной сексом. Но не стал — ведь тогда она могла подумать, что для меня важны связи с другими девушками.

— Кем бы он ни был, надеюсь, ты счастлива, — выдавил я, не глядя на Энди. Я не узнал собственного голоса. Возможно, даже всплакнул слегка.

Энди определенно всплакнула.

Нормально.

Глава 21

Через неделю, когда они поцеловались на прощанье, Йен по-прежнему выглядел встревоженным, если не сердитым.

Возможно, из-за того, что им так и не удалось заняться сексом.

А может, его насторожило ее нервное состояние, и он почувствовал, что обнаружение Далласа Уокера имело для нее неизвестное ему значение. Может быть, недавние события сделали его более подозрительным.

Или, возможно, тревога действительно связана с погодными условиями: сочетание снегопада и гололеда стало настоящим испытанием для хваленой шведской устойчивости ее «Вольво». Энди не посмела признаться, что чуть не соскользнула на обочину, когда выехала на шоссе после заправки. Более того, она едва не «поцеловалась» с шедшей впереди машиной, пока высматривала местечко для парковки около офиса издательства «Чи-Таун».

Встреча с супругами, совладельцами издательства, оказалась еще более поверхностной, чем она ожидала, включив в себя чашку кофе, осторожное обсуждение их финансовых проблем и расплывчатое согласие рассмотреть предложения о покупке или партнерстве в новом году.

В результате Энди добралась до Гленлейка намного раньше четырех часов дня — времени празднования Дня благодарения, — традиции для учеников и любых родителей, которые порой заезжали в кампус за своими отпрысками. Проехав по аллее мимо Коупленд-холла, она остановилась на гостевой парковке перед особняком Маккормика. Захватив на всякий случай с пассажирского сиденья шляпу, перчатки, шарф и куртку, быстро направилась к зданию, заметив, как хрустит под ногами посыпанный солью тротуар.

Обменявшись в приемной приветствиями с миссис Ходжес, Энди вдохнула приятный запах, исходящий от стоявшего на ее письменном столе свежезаваренного травяного чая.

— Я приехала рановато, чтобы зарегистрироваться в гостинице, и подумала, что, возможно, до начала празднования еще успею быстро повидаться с Кэссиди.

— Давайте посмотрим, — сказала миссис Ходжес, открыв на компьютере программу, позволяющую определить, согласно расписанию, сегодняшнее местоположение в кампусе всех учащихся и преподавателей.

Наряду с устранением опасных документов, Энди планировала увидеть Кэссиди и на уроке журналистики, а он, по ее сведениям, начинался во второй половине дня. Хотя на самом деле ей хотелось бы держаться как можно дальше, она считала нужным дружески поговорить с Уэйном Келли, напомнив, что привлеченные к расследованию родители остаются реальными и заинтересованными людьми.

— Сейчас у нее начался урок физики, — сообщила миссис Ходжес, глянув на Энди поверх своего компьютера. — Вы можете попытаться перехватить ее во время перерыва, когда она пойдет к трем часам на семинар по журналистике.

— Отлично. А пока, наверное, я схожу в школьный клуб и согреюсь, выпив чашку горячего чая.

Получив гостевой пропуск, Энди оделась потеплее и, выйдя обратно на улицу, направилась в сторону клуба. Однако, не заходя туда, свернула на аллею к действительно нужному зданию: небольшому отдельно стоящему дому, где она не бывала с начала марта своего выпускного года.

В те времена лазаретом заправляла так называемая сестра Рэтчед[51] (не слишком затейливое прозвище, данное дипломированной медсестре из-за вспыльчивого характера, стального оттенка волос и не менее стального взгляда), чье лечение всех болезней, за исключением самых тяжких медицинских проблем, заключалось в недовольном брюзжании, выдаче градусника и двух таблеток аспирина.

За четыре года обучения Энди время от времени посещала медпункт по обычным причинам. Но одно посещение, даже не описанное в дневнике, ей отчаянно хотелось бы стереть из памяти.

Оно случилось ранней весной в старшем классе. Земля уже начала оттаивать. Учащихся просили ходить только по асфальтированным дорожкам, чтобы не вытаптывать прорастающие травы и не разносить грязь по всей школе. Вновь защебетали птицы, и на клумбах по всему кампусу зазеленели нарциссы. Как обычно, воздух наполнился весенними запахами, но в этом году они впервые воспринимались Энди чересчур остро, порождая более глубокие эмоции и, как ни странно, ощущение легкой тошноты.

После недели случавшихся время от времени странных недомоганий миссис Генри настояла на том, чтобы Энди сходила в лазарет.

На регистрационном листке та написала: «Грипп».

— Температура нормальная, — сообщила сестра Рэтчед, встряхивая свой верный градусник.

— Наверное, у меня желудочный грипп. И он какой-то странный, потому что иногда у меня вдруг появляется страшный голод, а в следующий момент приходится сдерживать тошноту.

Сделав запись жалоб в медкарте, медсестра принялась прощупывать ее живот.

— Чувствуешь какие-то боли?

— Только легкие судороги, когда вы надавливаете там, внизу.

— Поносом не страдала?

Энди покачала головой.

— Когда у тебя должны быть месячные?

— Буквально со дня на день.

— Ты подразумеваешь, что они задерживаются? — прищурив глаза, спросила сестра Рэтчед.

— Они… — сердце Энди тревожно забилось, — они у меня приходят по-разному — то раньше, то позже.

— Но, может быть, это вполне объяснимая задержка?

— Нет-нет, — мгновенно возразила Энди, словно желая саму себя убедить в том, что подозрение медсестры Рэтчед ошибочно… такого просто быть не может. — Должно быть, у меня либо предменструальный синдром, либо какой-то желудочный вирус.

— Мы можем сделать анализы.

— Нет, все нормально, — ответила Энди, пытаясь вспомнить, когда же у нее начинались месячные в прошлый раз. Вспомнив и о том вечере, когда они занимались этим в машине Далласа. Он соблюдал осторожность, поэтому все должно быть в порядке.

Верно?

Никто не согласился бы признаться в своей активной половой жизни даже медсестре. Учитывая то, как быстро разносились слухи в ограниченном мире Гленлейка, тайна личной жизни, увы, не гарантировалась. Она не могла рисковать.

— Пре-крас-но, — нараспев протянула сестра Рэтчед и откатилась на кресле к стеклянному шкафу с лекарствами.

Энди сдержала вздох облегчения, когда ей вручили пузырек желудочного сиропа и выдали инструкцию по его приему. Но облегчение сменилось новым приступом тошноты, когда сестра Рэтчед открыла соседний ящик и достала оттуда какую-то брошюру.

— Если через день-другой у тебя не начнутся месячные, придется позвонить указанным там специалистам. Тогда именно они смогут помочь тебе.

* * *

Воспоминания продолжали оживать, когда Энди сунула нос в шарф, защищаясь от холодного ветра. Она подошла к лазарету, теперь известному как Оздоровительный центр Рота. Несмотря на то что приемную отремонтировали и вместо яркой клинической белизны стены покрасили в приглушенный пастельно-голубой цвет, она могла бы поклясться, что слышит, как царапает по бумаге перо сестры Рэтчед, заполняя ее карту в тот давний злосчастный день.

Энди нужно было выяснить, сохранилась ли еще та медкарта.

И если сохранилась, то ее нужно уничтожить.

— Извините! Я не знала, что кто-то пришел, — приветливо воскликнула молодая симпатичная медсестра с аппетитными формами, выйдя из коридора со стороны смотровых кабинетов. Она доброжелательно улыбалась и не имела ни малейшего сходства с сестрой Рэтчед.

— Ничего страшного. Меня зовут Энди Коупленд.

— Так вы мама Кэссиди! Вы с ней очень похожи.

— Надеюсь, вы сможете ответить мне на один вопрос.

— Конечно. Правда, Кэссиди давно к нам не обращалась…

— Приятно слышать. Но меня интересует, сколько лет вы храните медкарты учащихся?

— Они компьютеризированы, так что бесконечно. По крайней мере теоретически.

Бесконечно.

— Если вы хотите посмотреть медкарту Кэссиди, то вам нужно заполнить форму родительского или опекунского запроса.

— На самом деле меня не интересует история болезней Кэссиди, — добродушно произнесла Энди, надеясь успокоить девушку, которой, очевидно, приходилось иметь дело с чрезмерно заботливыми родителями. — Мне хочется выяснить, не могу ли я посмотреть мою собственную медкарту.

— Вашу?

— Я тоже училась здесь, — пояснила Энди, переходя к оправданиям. — В старшем классе у меня начались желудочные недомогания, и мой врач полагает, что если мы отследим их начало, то он сможет лучше разобраться в моих нынешних проблемах.

— Ясненько, — с явным облегчением произнесла медсестра, осознав, что в последние рабочие часы перед началом празднования Дня благодарения ей не придется ввязываться в затруднительный спор между не в меру любопытной мамашей и ее скрытной дочерью. — Но в компьютере хранятся данные только за последние десять лет.

— А храните ли вы более ранние документы?

— Не уверена. Думаю, это знает миссис Франти из архива.

* * *

— Чем могу помочь вам, дорогая? — спросила миссис Франти, бесцветная, как моль, особа, с которой Энди никогда не сталкивалась, хотя она могла работать в Гленлейке не меньше, чем миссис Ходжес — в школьной регистратуре.

— Мне сказали, что именно с вами нужно поговорить об архивных документах, — сообщила Энди как можно небрежнее.

— Да, похоже на правду.

— Меня интересует, сохранилась ли у вас медкарта со времени моей учебы.

Миссис Франти глянула на нее как на сумасшедшую.

— Мне пытаются диагностировать пищеварительную болезнь. Она беспокоит меня с детства, и я надеялась, что эти записи могут дать моему врачу более основательное представление… — Во второй раз эта ложь во спасение слетела с языка гораздо легче. — Скоро ведь День благодарения, мне удалось приехать сюда за дочерью немного раньше, и я подумала, что смогу зайти и прояснить этот вопрос…

— Вы закончили школу до или после начала века?

— До, — Энди не решилась сразу назвать интересующий ее год.

— Мы начали компьютеризацию документов после неразберихи двухтысячного года. Поэтому в компьютерных архивах нет ничего более раннего.

— Может, сохранились бумажные документы? — спросила Энди, надеясь этим вопросом замаскировать любое внешнее проявление облегчения.

— Мы всегда храним записи сотрудников, но все имевшиеся до двухтысячного года и написанные от руки медкарты были уничтожены.

— Понимаю, — Энди притворилась разочарованной.

— К сожалению, ничем больше не смогу вам помочь, — заключила миссис Франти.

— Что ж, по крайней мере до праздника на одну заботу меньше.

— Точно, я уже считаю часы. С тех пор как из озера вытащили автомобиль, у меня тут началось настоящее столпотворение.

— О чем вы говорите?

— Достаточно, уж казалось, того, что я вожусь без конца, выкапывая списки классов, членство в клубах и списки сотрудников для семинаристов этого курса журналистики. Так нет же, только я сделала копии всех документов и убрала их, как пришлось собирать эти же файлы — и еще кучу других по новой — для детективов из нашей окружной полиции…

После такого сообщения чувство облегчения мгновенно испарилось, сменившись небывалой до сих пор жуткой тревогой.

* * *

Дождавшись окончания перерыва, Энди вошла в корпус Коупленд-холла и начала подниматься по лестнице. Прежде чем направиться к слишком знакомому для нее кабинету, она помедлила на лестничной площадке третьего этажа и глубоко вздохнула, пытаясь избавиться от вдруг нахлынувшего на нее чувства того самого страха, что она испытывала в начале своего выпускного года, впервые входя в этот самый кабинет.

Как сложилась бы жизнь, если б только она послушалась своей интуиции и вообще не пошла тогда на поэтический факультатив?

Усилием воли Энди заставила себя свернуть с лестничной площадки в коридор и тут же заметила объявление, написанное большими черными буквами и приклеенное к закрытой двери кабинета:

Батареи не работают. Занятие отменяется.

Приятного праздничного отдыха!

Потрясающее чувство дежавю ослабили приглушенные, доносящиеся из класса голоса.

Смех.

Энди подошла ближе и заглянула внутрь через волнистое стекло двери. Комната казалась пустой, но, склонив голову к левому плечу, она разглядела за стеклом затылок головы Уэйна Келли.

Припав ухом к двери, Энди услышала противный визг маркера, словно кто-то писал им на пластиковой доске, скрытой от ее глаз.

— Молодчина, девочка! — воскликнул Келли, подходя ближе к ученице и добавив что-то к тому, что она уже написала.

Теперь они оба скрылись из вида.

— Мне нравится ход ваших мыслей, — оценил преподаватель.

Ответ прозвучал до боли знакомо:

— И мне ваш тоже.

Услышав последовавший затем знакомый смех, Энди почувствовала, как ее окатила холодная волна адреналина. Не сознавая, что делает, она резко открыла дверь.

— Мама? — удивленно воскликнула Кэссиди.

У Энди сложилось впечатление, что Уэйн Келли подозрительно быстро отскочил от студентки. Потом прошел по кабинету, чтобы приветствовать ее.

— Полагаю, миссис Коупленд?

— Зовите меня Энди, — предложила она, протянув руку и посмотрев ему прямо в глаза. — Я случайно приехала раньше, чем собиралась, поэтому подумала заскочить сюда и послушать ваш урок.

— Увы, сегодня занятие впервые пришлось отменить.

В классе было холодно, о чем свидетельствовали свитер и шарф на Кэссиди и теплый твидовый пиджак ее преподавателя.

— Жаль, что я не знал о ваших планах.

«Держу пари, вам жаль, что я вообще нарушила ваше уединение», — невольно подумала Энди.

Она бегло посмотрела на доску с множеством заметок и деталей расследования, собранных в кривоватые столбцы, соединенные стрелками с пояснительными надписями, и написанных специальными, легко стираемыми разноцветными маркерами.

Школьный архив, преподаватели, факультативы (Ханна, Дэвис, Флетчер, Эви)

Опросы учеников факультатива Уокера (Тэйт, Лиз, Райан, Квин)

Количество учащихся факультатива в первом семестре по сравнению с общим числом поступивших в колледжи?

Документы сотрудников?

Группа Четыре: Библиотекари (Фелиция, Эйдан, Николь, Финн)

«Двойная жизнь» и друзья вне Гленлейка: Кёртис Ройял (Рой).

Другие?

— Вы проделали впечатляющую работу, — оценила Энди, стараясь подавить досаду, порожденную строчкой «Другие?».

— Не так уж и мало, учитывая, что мы занимаемся только три раза в неделю, — заметил Уэйн с оттенком гордости в голосе. — Вообще-то на доске — просто беглый обзор некоторых последних событий. Все материалы хранятся на «облачном» диске, чтобы наши ребята могли просматривать их в любое время.

— И чтобы никто не мог случайно стереть их, — добавила Кэссиди.

— Да, вчера мы потеряли часть сведений, поскольку кто-то — видимо, уборщица — стер все с доски.

— По наивности, я уверена, — заявила Кэссиди с видом Нэнси Дрю[52].

— К счастью, ваша дочь сумела восстановить пропавшие сведения. Кстати, она мастерски научилась проводить опросы. Кэссиди у нас выполняет роль экспертного следователя, когда дело доходит до сложных вопросов. И в рекомендации для колледжа я даю ей исключительно похвальную оценку.

Лицо Кэссиди озарилось излишне лучезарной улыбкой. Или, возможно, так ее восприняла Энди, услышав то, как дочь тут же спросила:

— Кстати говоря, у вас с папой действительно случился «впечатляющий» разрыв в выпускном классе?

— Да, мастерский вопрос, — заметила Энди, внезапно ощутив дрожь в коленках, но подавив желание опуститься на ближайшую парту. — Похоже, ребята, вы и правда решили раскопать всю подноготную нашей школьной жизни. Судя по всему, кто-то беседовал с моей особо склонной к преувеличениям подругой Джорджиной…

Которую в данный момент ей хотелось убить.

Кэссиди, ее красивая, но сейчас раздражающе самодовольная дочь, ждала ответа, скрестив руки на груди.

— Я лично использовала бы для описания другое прилагательное: предсказуемая пауза, — отстраненно услышала Энди собственный голос. — Мы оба переживали из-за выбора колледжей и отъезда из Гленлейка, поэтому решили временно приостановить наши отношения.

— Странно, что вы никогда не упоминали об этом, рассказывая о вашей жизни в Гленлейке, — проворчала Кэссиди.

— Сейчас все это кажется таким глупым… — Энди заставила себя рассмеяться. — Честно говоря, я думаю, что именно страх расставания вбил клин в наши отношения. — На самом деле она никогда так не думала, но раз уж сказала, то постаралась представить свои слова правдоподобными. — К счастью, мы быстро опомнились.

— Психоз выпускников первого семестра, — с понимающей улыбкой заметил Уэйн. — Хотя последнее время мы не наблюдали излишней нервозности. Верно, Кэссиди?

Вместо ответа та заговорщически рассмеялась, что встревожило Энди почти так же сильно, как заданный ею неприятный вопрос.

— Если мне не изменяет память, нам нужно занять очередь пораньше, до начала традиционного празднования Дня благодарения, — сказала она, стремясь избежать дальнейшего допроса. Задумавшись о том, что еще они обнаружили, вновь взглянула на доску и добавила: — Жаль, что мне не удалось послушать ваше обсуждение.

— Согласен. Надеюсь, вы зайдете к нам в следующий раз, когда будете в кампусе.

— Буду иметь в виду.

Вздохнув с облегчением, Энди простилась с ним. Ей стало бы еще спокойнее, если б дочь или Уэйн последовали за ней.

— Кэссиди, — вопросительно произнесла Энди, — ты готова составить мне компанию за обедом?

— Мы еще не закончили обсуждение, — с явно большим, чем необходимо раздражением ответила та.

— У них закончится индейка, если мы не появимся пораньше.

Кэссиди ела только мясо птицы.

— Не важно. Съем что-нибудь другое.

— Мы сможем закончить обсуждение в понедельник, — верно воспринял намек мистер Келли. — Идите развлекайтесь с мамой.

— Вы уверены?

— Вы же послушная девочка, Кэсс, — сказал он с усмешкой, в которой Энди уловила что угодно, кроме высказанной оценки поведения.

* * *

Несмотря на сильный холод, когда они возвращались в Сент-Луис, солнце скрывалось за облаками, но дороги оставались чистыми. Энди отлично выспалась благодаря снотворному, а вот Кэссиди на пассажирском сиденье сразу же отключилась после традиционного ночного веселья в общежитии перед разъездом по домам.

По крайней мере, Энди надеялась, что она провела ночь именно там.

Смартфон дочери бодро трезвонил, принимая поток сообщений.

В отличие от некоторых знакомых, в частности Джорджины, Энди твердо придерживалась политики не шпионить за письмами и сообщениями своих детей. Разумеется, с мелкими оговорками: в суматошной атмосфере младшей школы Оуэн получал от одной девочки скрытые послания с неприличными фотками, которые требовалось удалить. А еще она проверила почту Уитни, когда директор школы попросил всех остерегаться хулиганства и запугиваний в Сети. Но она еще никогда не проверяла сообщения Кэссиди.

Смартфон снова звякнул.

Ей вспомнилась тревожная реакция медсестры в лазарете, когда та подумала, что Энди зашла проверить медкарту дочери. Не хотелось ли ей скрыть что-то в интересах Кэссиди? Энди поняла, что впадает в паранойю, но, словно загипнотизированная, отключила шнур питания телефона, тянувшийся между сиденьем и консолью. Не смогла и отвернуться, когда на экране всплыло поступившее сообщение.

Вместо имени отправителя алело сердечко.

Сообщение «Как же я проживу без тебя пять дней?» было слишком интригующим, чтобы не заглянуть в предыдущие послания.

Ты собираешься разобраться с отцовской мотивацией разрыва?

Твои родители знают? О нас?

Глянув вперед и заметив посреди дороги кусок шины, Энди крутанула руль и объехала его.

Глаза Кэссиди открылись.

— Какого… где мой телефон?

— Я проверяла дорожные условия, — пояснила Энди, еле успев перейти на поисковый сайт. — Вчера в этом районе разгребали снежные заносы, и я решила проверить, что ждет нас дальше.

— Почему ты решила проверить это с моего телефона?

— Он лежал прямо под рукой.

— Но и твой лежит рядом, — заметила Кэссиди, кивнув на второй аппарат.

— Просто взяла тот, что первым попался. Мне же надо следить за дорогой.

— То-то и странно, что ты не следила…

Миллион раз наставляя дочь не проверять телефон во время вождения, Энди не смогла найти себе оправдания.

— Подозреваю, ты читала мои сообщения.

— Мне не нравится как твой тон, так и твои нелепые подозрения.

— А мне не нравится, когда за мной шпионят.

— Я вовсе не шпионила!

— Ну да, конечно.

— Хотя если б надумала, то интересно, что я могла бы узнать? Не думала, к примеру, что ты позволяешь кому-то называть тебя Кэсс…

— Я и не позволяю.

— Даже мистеру Келли?

— Должно быть, я просто не заметила.

— А вот я определенно заметила, — подчеркнуто ехидно произнесла Энди.

— Мам, почему ты так странно ведешь себя? — спросила Кэссиди, бросив свой телефон в сумку и закрыв молнию.

— Возможно, — помедлив, ответила Энди, — меня просто беспокоит то, как много времени вы с ним проводите вместе.

— Расследуя самую крутую тайну в истории Гленлейка?

— Такая тесная и напряженная работа порой может привести к фамильярности, не вполне…

— Уместной?

— Верно.

— А вот если мать шпионит за дочерью, то это уже совершенно неуместно. Доверие должно быть взаимным.

Глава 22

Личный дневник Йена Коупленда, школа Гленлейк

27 ноября 1996 года, среда

Когда папа забрал меня домой на День благодарения, по дороге я заметил, что он ни разу не спросил про Энди. Ни «как у нее дела?», ни «где Энди в этом году празднует День благодарения?». Его гораздо больше интересовали мои спортивные успехи. И только они.

Он приехал во вторник вечером, так поздно, что мы даже не встретились. Как обычно, остановился в гостинице «Олд роуд» и ровно в восемь утра прикатил к моему общежитию, даже не поднявшись ко мне в комнату.

До Джолиета мы болтали о футболе и баскетболе, а потом папа слушал радио, если, конечно, не читал рекламные щиты. Он считает уморительно-смешными грамматические ошибки на вывесках в маленьких городах.

Мама тоже ни словом не упомянула об Энди, что было странным, но сам я не собирался заводить о ней разговор. Она уже вовсю хлопотала с праздничным ужином, поэтому мы с папой сходили в видеосалон, взяли там напрокат «Самородок»[53], потому что он так захотел, а потом купили пиццу навынос.

После «Самородка» родители отправились спать, а я остался посмотреть «Скажи что-нибудь»[54] — и мгновенно пожалел об этом. Энди любила прикалываться над этим фильмом, но он нам обоим нравился, и из-за этого я слишком много думал о ней.

* * *

На следующий день мама около получаса дожидалась появления домочадцев и наконец выдала мне то, что думала.

— Ты слоняешься по дому с таким мрачным видом, словно кто-то… ну, не знаю… утопил твою любимую собаку, — заявила она, отрезав мне путь к холодильнику за банкой содовой.

— Просто устал от занятий, — вяло отговорился я.

— Твой куратор сообщила мне, что ее беспокоят твои оценки. Она также сказала, что вы с Энди расстались.

Не понимаю, как я мог думать, что в мире еще остались те, кто ничего не знал о нашем разрыве… В полном замешательстве я вдруг осознал, что они с отцом, должно быть, постоянно обсуждали это.

— Оценки я исправлю.

— Но и оценки осеннего триместра окажут влияние на твое поступление в колледж. Пора браться за ум, Йен. Сейчас ты, возможно, чувствуешь, что наступил конец света, но, став старше, будешь вспоминать свои страдания как легкую икоту, как небольшую загвоздку на жизненном пути.

— Икоту? — Продолжать разговор я не стал, оставив свое мнение при себе.

Ужин, как обычно, стал грандиозным событием: большой стол с раздвинутыми досками, вокруг все тетушки и дядюшки, кузины и кузены, бабушки и дедушки семейства Коуплендов. Мама с папой выглядели такими оживленными, что, казалось, едва сдерживали рвущуюся наружу радость. А я невольно думал о том, что они так радуются из-за нашего разрыва с Энди. Когда папа произнес свой обычный тост, сказав, как водится, что-то приятное о каждом присутствующем за столом, то в итоге заявил, что передо мной открывается блестящее будущее и им с мамой очень хотелось бы помочь мне и поддержать во всех достижениях.

Позже дети за детским столом начали залпом опрокидывать стаканы с напитками, потому что Крисси начала икать и никак не могла остановить икоту. Она пыталась выпить молоко, но от икоты оно полилось у нее из носа. Все умирали от смеха, хотя бабушка Коупленд явно полагала, что наступил конец света.

Я не мог смеяться. В голове крутилось лишь одно слово: икота.

Икота.

Личный дневник Энди Блум, школа Гленлейк

28 ноября 1996 года, четверг

Всю дорогу до аэропорта все в школьном микроавтобусе болтали о том, как им завидно, что у меня будет теплый и солнечный День благодарения. Как пить дать, кое-кто думает, что мы там жарим индейку и накрываем праздничный стол прямо на пляже. Обитатели Среднего Запада, видимо, не понимают, что картофельное пюре с подливкой плохо сочетается с ветром и песком. Я не стала разрушать их фантазии, объясняя, что калифорнийцы ужинают в помещении, особенно в День благодарения. Учитывая, что наш дом в Лос-Анджелесе находится поблизости от Малхолланд-драйв[55] и далеко от побережья океана, мне вряд ли доведется на этих каникулах пробежаться босиком по песочку. И хотя Саймон, как известно, под настроение, снимает пляжный домик, он вовсе не в восторге от того, что ему приходится бегать за малышами по пляжу Малибу, стараясь не позволить им стать приманкой для акул. Или зачастую наблюдая, как за ними бегает няня, пока Лорейн накрывает стол к праздничному ужину, с таким важным видом расставляя блюда и судки, словно она приготовила закуски собственноручно, а не заказала их в фирменном ресторане.

Но я как раз не жалуюсь. Ресторанная еда гораздо вкуснее того, что она сама могла бы сварганить на скорую руку.

Главным образом я лишь скучаю по Далласу, уехавшему в Огайо встречать праздник в семейном кругу. Он даже не сказал, где именно в Огайо. Или кто входит в его семейный круг.

По-моему, Даллас пытался разок позвонить мне домой по телефону, но к аппарату подошел Саймон и, не дождавшись ответа на свое «алло», сердито повесил трубку.

— Как дела в школе? — спросила Лорейн, натянув кухонные рукавицы, чтобы достать из духовки приготовленную индейку.

— Хорошо, — ответила я, вытаскивая булочки из пакета, укладывая их в корзинку и надеясь, что однозначные ответы удержат ее от более детальных вопросов.

Хотя в любом случае Лорейн предпочитала не углубляться в детали.

— Все еще отдыхаешь от Йена?

— Угу.

— Неужели у тебя появился кто-то поинтереснее? — продолжала пытать она, наверняка по просьбе Саймона.

Мой пульс слегка участился. Он не мог знать… или мог?

— Сейчас мне хватает проблем с учебой, — небрежно ответила я.

30 ноября 1996 года, суббота

Я планировала убить двух зайцев одним выстрелом (типичное клише, но ведь это мой дневник), следующие два дня работая и в перерывах загорая у бассейна.

Достав захваченные из школы темы дополнительных сочинений, я разложила их на столе в столовой. Во внутренний дворик, где стоял холодильник, полный прохладительных напитков, вынесла полотенце и солнцезащитный крем. И направилась к бассейну, чтобы первые полчаса провести, пропитываясь витамином D, и заодно обдумать, как я буду отвечать на вопрос: «Расскажите нам о человеке, оказавшем на вас значительное влияние», — когда вдруг зазвонил телефон.

— Уже подошла! — завопила я, прежде чем Саймон или Лорейн успели взять параллельную трубку.

Поздоровавшись, я услышала знакомый и долгожданный голос:

— Поздравляем, вы выиграли издательскую лотерею.

— Я так и знала, — улыбаясь, ответила я.

— Приз вам вручат завтра вечером.

— Что?

— Я возвращаюсь.

— В Гленлейк?

— В Чикаго, — ответил Даллас, — буду там завтра. Возвращайся пораньше, тогда сможем встретиться.

Саймон, конечно, не обрадовался, но разве мог он не дать мне возможность вернуться на день раньше для встречи с консультантом колледжа?

Сожалея о своем вранье, я оправдывалась, мысленно говоря себе, что в некотором смысле Далласа можно назвать консультантом. Сказала, что остановлюсь у хороших знакомых, что тоже было отчасти правдой.

Саймон расспрашивал меня всю дорогу до аэропорта.

— К чему такая спешка? Неужели консультанты действительно встречаются с учениками во время осенних каникул? Разве они не смогут устроить тебе консультацию, если ты вернешься на день позже, как мы и планировали?

Я продолжала напропалую врать, зная, что всего через несколько часов увижу Далласа.

Когда я наконец приземлилась, меня ждали у выхода, но встреча прошла без поцелуев.

— С благополучным возвращением, — произнес он тоном, уместным больше для моего учителя, чем для возлюбленного.

Огорчившись, я все-таки поняла, что поцелуи в общественном месте могли быть не лучшей идеей.

Поцеловались мы в итоге, только забравшись в его машину и дважды проверив, что нас никто не видит.

Само собой, это воссоединение стоило всех предосторожностей.

За ним последовал знаменательный вечер, хотя он и состоялся в простенькой гостинице рядом с аэропортом.

Я не собираюсь опошлять это событие, пытаясь описать его. Восхитительное? Изменившее жизнь? Полное страсти?

Понятно, невозможно придумать такое описание, чтобы оно не напоминало строки из низкопробного любовного романа, потому что столь ошеломляющие ощущения нереально запечатлеть на бумаге. Страсть занятий любовью с мужчиной, в отличие от мальчика, захватывает, даже если немного пугает. Если уж быть до конца честной, я вспоминала Йена. В основном потому, что он всегда обнимал меня после этого, вне зависимости от того, сколько раз мы делали это.

Даллас вел себя совсем по-другому.

Не сомневаюсь, что отчасти такое расслабленное ощущение полнейшей уверенности приходит с возрастом.

Глава 23

Дом принадлежал Кэссиди, но она знала, что это ненадолго. Затишье перед дерьмовой бурей Дня благодарения со всеми его гостями.

Мама вместе с двойняшками отправились закупать продукты для праздничного ужина, а папа поехал в один из своих магазинов за ящиком вина. Она же ускользнула от хозяйственных поручений, сославшись на то, что прошлую ночь почти не спала, работая над заявлениями в колледж.

Когда мама зашла на кухню, Расти принялся тут же сопеть и крутиться вокруг ее ног, надеясь, что в его миску со стуком посыплются шарики сухого корма. Кэссиди почувствовала, как у нее появилось так называемое предчувствие ностальгии: она будет скучать по этому дому — ведь до того, как она покинет его, осталось совсем чуть-чуть.

Однако Кэссиди осталась одна не для того, чтобы хандрить, хотя все еще немного сердилась на маму из-за той странной проповеди по дороге домой. Возможно, не стоило так саркастически воспринимать еле слышно брошенную мамой фразу: «То, что происходит в Гленлейке, остается в Гленлейке», — но что же за чертовщина там происходила?

С того дня, как Лиз Райт выдала откровение о разрыве родителей в выпускном классе, Кэссиди не могла выбросить его из головы. По словам Джорджины, как доложила Лиз, об этом много говорили в кампусе: «Они пытались расстаться по-тихому, но поскольку их отлично знали как Парочку, то эти новости разве что не попали в заголовки школьной газеты».

Оба они общались с другими, но ни один из них, похоже, не завязал новых серьезных отношений. А потом, через несколько месяцев, вдруг опять сошлись — и вели себя так, будто вовсе не разбегались. И мама по-прежнему делала вид, что в этом расставании не было ничего серьезного.

Все это, очевидно, никак не связано с расследованием смерти Далласа Уокера, но у Кэссиди оставался один важный вопрос: почему ее родители никогда не упоминали о том разрыве? Ведь их отношения стали не просто легендой Гленлейка; они стали и фамильной легендой, разве что только не высеченной золотыми буквами на стенах особняка рода Коупленд.

Мама украсила этот дом, изменив его почти до неузнаваемости: на всех стенах висели ряды не только фотографий семьи из поколения в поколение, но и вставленные в рамки письма, эскизы друзей художников и фрагменты прозы и поэзии, некоторые из них в рукописных вариантах. Подобно традиционным для Гленлейка рамкам с выпускными страницами дневников учащихся, она извлекала ключевые артефакты из окружающей жизни — а гленлейковскому роману тут отводилось особо важное место: все знакомились с хронологией их романтической истории, поднимаясь по лестнице.

Отвязавшись от Расти, который уже хрустел насыпанным в миску кормом, и взяв диетическую содовую, Кэссиди направилась к той самой лестнице. Снимки территории Гленлейка, обложки школьного литературного журнала, где опубликовали несколько маминых рассказов, индивидуальные и групповые фотографии папы с мячом в бесконечном, казалось, ряду спортивных команд размещались вокруг четырех обрамленных страниц маминого дневника, написанных ее невероятно аккуратным, мелким почерком.

Рядом располагались две страницы первого года учебы, а за ними — на редкость дурацкие фотографии невероятно юных мамы и папы, хотя тогда они, должно быть, считались поистине крутыми и клевыми. С модными по тем временам стрижками!

* * *

— Значит, ты — новенькая из Калифорнии.

Вот первые слова, сказанные мне Йеном Коуплендом. Правда, после того, как он пригласил меня танцевать.

Я танцевала и с другими парнями — с Колином, с Таннером и с мальчиком, чьим родителям взбрело в голову назвать беднягу Стилом Хаммером[56], — но главными оставались танцы с Йеном Коуплендом. Так говорит моя новая соседка по комнате, Джорджина, которая так же, как и Йен, выросла в Сент-Луисе, где он ничем особым не выделялся.

Мы танцевали три мелодии подряд, что, по общему мнению, сразило наповал подружку Джорджины, Сильви, успевшую воспылать к нему вечной любовью.

И поскольку Джорджина и Сильви (а она на самом деле заявила: «Уж если Йен западет на кого-то, кроме меня, то, по крайней мере, на того, кто совершенно сломает здешние стереотипы») считают, что приглашение меня на танец стало важнейшим событием, случившимся здесь от начала времен, я решила, что стоит упомянуть об этом сегодня в моем дневнике.

Мои произвольные мысли о Йене Коупленде:

— его русые волосы подвыгорели, словно он провел лето на улице, но не до соломенного цвета, как у наших серфингистов в Калифорнии;

— и они (его волосы) того типа, что всегда выглядят взъерошенными;

— как и его одежда (в хорошем смысле);

— ему нравятся «Бисти бойз»[57]. Я знаю это, потому что он сам сказал: «Мне нравится эта группа», — когда мы танцевали под их сингл «Саботаж». Я не фанатка «Бисти бойз», но дала бы им пару очков за стиль;

— он высокого роста, но слегка костлявый;

— у него голубые глаза и суперски прямой нос;

— от него пахнет корицей (жвачка) и хвоей кедра, как будто одетый им свитер хранился в одном из тех старых шкафов, пропитанных хвойным ароматом, предохранявшим вещи от моли;

— он сказал, что считает меня красивой…

* * *

Запись в дневнике второго года ограничивалась одной страницей и сопровождалась фотографией мамы и папы на осенней тусовке. К этому времени они, очевидно, стали настоящей парочкой, учитывая, как тесно обнимались перед камерой:

Сегодня наша первая годовщина!

Джорджина уверяет, что мы ошиблись на неделю, поскольку это была любовь с первого взгляда, а значит, наши отношения начались на Осеннем балу.

С другой стороны, Джорджина безнадежно романтична.

Но я солгала бы, сказав, что с того вечера Йен не мелькал постоянно в поле моего зрения или что я не замечала его ежедневно, выходя с урока математики, и в раздевалке после его футбольных тренировок, и после моих занятий в ходе того единственного кошмарного сезона в команде по хоккею на траве.

И все-таки ничего еще не началось даже в среду, в тот самый вечер, когда он подсел ко мне за ужином в столовой и спросил, не хочу ли я провести выходные в городе, за пределами кампуса, — и тогда я точно поняла, что он пригласил меня на свидание.

И только в субботу, когда Йен поцеловал меня возле фонтана в торговом центре «Гленлейк Вэлли», я включила таймер наших отношений.

Могу поклясться, что теперь, как только я слышу шум струящейся воды с запашком хлора, то неизменно вспоминаю наш первый поцелуй!

К несчастью, в химической лаборатории порой пахнет так же.

Йен помог мне и с этой наукой, множество часов растолковывая суть ионно-ковалентных связей, и ДАЖЕ заполнял за меня лабораторные карточки своим очаровательно-идеальным почерком. Я не только — чудом — получила «отлично» за эту работу, но он еще дождался меня около этого учебного корпуса с юбилейными поздравлениями и «поцелуйчиками» — от фирмы «Херши» и реальными!!!

Йен + Энди навсегда!!!!!!

* * *

Младший, девятый класс отмечен еще двумя строчками и черно-белой групповой фотографией, должно быть, сделанной одной из маминых подруг для редакции ежегодника «Озерные отложения». Они снялись на фоне колоннады и на самом деле выглядели намного взрослее, несмотря на школьную форму. Хотя туда они вышли, скорее всего, ради того, чтобы тайком выкурить по сигаретке.

Вся школа полагает, что мы собираемся пожениться.

Про женитьбу не знаю, но я действительно не могу представить жизнь без него…

* * *

Выпускной год ограничивался единственной строчкой, дополненной фотографиями в шапочках и мантиях на церемонии окончания школы. На их лицах отражалось волнение перед будущим, но Кэссиди невольно заметила, что с каждым годом выражение лица мамы становилось все менее откровенным.

Я собираюсь учиться в колледже Смит, а Йен только что получил письмо о зачислении в Амхерстский колледж!!!!

* * *

Даже с чердака было слышно, что кто-то вернулся домой: сначала залаял Расти, потом хлопнули двери, и мама крикнула Уитни и Оуэну принести из машины остальные продукты. Открывая коробки, Кэссиди подумала, что чердак ее семьи похож на стереотипный чердак в стереотипном фильме: огромное помещение, беспорядочно заполненное штабелями ящиков и коробок, старыми игрушками и антикварной мебелью. Почему ее родители не избавились от этого?

«Может, — содрогнувшись, подумала она, — они берегли все это именно для меня…»

Там хранилось много всякого хлама, но по крайней мере большинство вещей было упорядочено: даже бумаги лежали в контейнерах с этикетками, надписанными аккуратным маминым почерком. И когда Кэссиди нашла две полные коробки с этикетками: «Гленлейк — Йен» и «Гленлейк — Энди», то подумала, что напала на золотую жилу.

Поскольку папину коробку она нашла первой, то с нее и начала поиски — однако пока не обнаружила ничего интересного, за исключением табелей успеваемости, школьных альбомов, множества вырезок из школьных газет, где отмечались его спортивные победы, и жесткую, аккуратно сложенную форменную куртку с эмблемой школы. Она как раз открыла крышку обувной коробки, набитой тем, что миссис Демарест, библиотекарь Гленлейка, назвала бы «эфемерными сувенирами», когда услышала топот двойняшек, поднимавшихся по чердачной лестнице.

— Что ты тут делаешь, Кэсс? — спросила Уитни.

— Ничего, Уит, — раздраженно ответила Кэссиди.

Мама права: ей не нравилось, когда сокращали ее имя. Но она даже не подумала об этом, когда так ее назвал мистер Келли. У него это сокращение звучало как-то… приятно. Как ни странно, даже уважительно. Как будто они общались на равных.

— Мне не нравится, когда ты так меня называешь, — надув губы, заявила ее тринадцатилетняя сестра.

— Тогда тоже запомни хорошенько: меня зовут Кэс-си-ди. Имя из трех слогов!

— Ладно, ладно.

— А я лучше укоротил бы ваши имена спереди, — оживленно воскликнул Оуэн. — Ди и Ни.

Сестры даже не удосужились ответить ему. Стоит ли обращать внимание на глупого тринадцатилетнего мальчишку?

— А зачем ты копаешься в школьных вещичках мамы и папы? — спросила Уитни, всегда готовая к дружескому общению со старшей сестрой.

— Это связано с тайной, которую вы расследуете в школе? — спросил Оуэн, с грохотом прокатившись по полу на старом деревянном скейтборде.

— Отчасти косвенно. Я просто пытаюсь лучше понять, каким был Гленлейк в те времена, — ответила Кэссиди, не обращая внимания на шум.

Не говорить же им: «Я ищу доказательства того, почему расстались наши родители в семнадцатилетнем возрасте». Об этом им знать необязательно.

Подойдя ближе, Уитни увидела коробку с надписью «Гленлейк — Энди».

— Можно я пока посмотрю, что там лежит?

— Пожалуйста, — ответила Кэссиди, вынимая пачку фотографий, записок и корешков каких-то билетов из обувной коробки, заметив, что пересохшая связывающая их резинка распалась на кусочки.

Просмотрев первые фотки, она отложила их в сторону. На самом деле ей хотелось найти что-то более личное. Кэссиди нашла несколько писем и почтовых открыток, написанных мамой папе во время летних и весенних каникул или других расставаний. По очевидным причинам, в письмах содержались более пикантные сведения, чем в открытках. В одном имелось своего рода мягкое порно, но, дойдя до места, где мама описывала, какие чувства будет испытывать, когда «наши тела вновь сольются воедино», Кэссиди передернулась и не стала читать дальше.

Она предпочитала не думать о том, как ее родители занимаются сексом, и другим не пожелала бы. И уж точно не станет знакомить с этим двойняшек. Однако, возможно, в записях упомянуты причины какого-то разрыва? Может, в дневнике мамы…

В папиной коробке дневника не обнаружилось. И быстрый осмотр вместе с Уитни маминой коробки показал, что ее дневника там тоже нет. В любом случае Кэссиди сомневалась, что осмелится сорвать все покровы с их тайны.

Ее собственный дневник, за исключением нескольких послушных попыток писания в первый школьный год, сохранил девственную чистоту страниц, и такими же оставались дневники большинства одноклассников. Она, разумеется, собиралась написать выпускную страницу, так же как и сочинение для колледжа, раздумывая, когда же наконец в Гленлейке пойдут в ногу со временем и станут попросту отслеживать посты школьников в «Инстаграме».

Оуэн, соскучившись по чердачным реликвиям, решил забрать с собой скейтборд, чтобы покататься на нем и, естественно, попытаться перелететь на доске через мусорный бачок. Уитни осталась с Кэссиди; обе они с удовольствием рассматривали табели успеваемости, где по всем предметам у обоих родителей стояли практически все пятерки, не считая одного неудачного папиного семестра в выпускном классе, о чем Кэссиди теперь могла достоверно сообщить мистеру Келли. А также записи в школьных альбомах — сестры посмеялись над той из них, где некий Майк написал папе: «Чувак, я люблю тебя, но это не делает меня геем» — и уморительные фотографии середины девяностых годов (какой смешной была тогдашняя мода на наряды и стрижки!).

— Подозреваю, что их друзья выглядели не лучше, — сказала Уитни, удивляясь необъяснимой популярности своих родителей.

И тем не менее минут через двадцать она потеряла интерес к этому занятию. Кэссиди продержалась гораздо дольше, но и она уже готовилась сдаться.

Потом Уитни, уже бесцельно роясь в старых вещах, выудила оттуда металлический браслет, похоже, ручной работы.

— Смотри, какая клевая вещица! — воскликнула она. — Как думаешь, мама не будет возражать, если я поношу его?

— С чего бы ей возражать? — пожав плечами, ответила Кэссиди, закрывая коробку.

* * *

Обычно бабушка Биз и дедушка Коуп принимали всех в своем доме, но после некоторых, не слишком тонких намеков на то, что десятилетия приемов возымели отягчающие последствия, мама вызвалась взять эту обязанность на себя, получив бабушкино благословение.

Не то чтобы бабушка могла удержаться от исполнения обязанностей шеф-повара. Она приехала еще до того, как Кэссиди проснулась, чтобы «помочь», однако на самом деле просто наблюдала, чем занимается на кухне ее невестка. На папе и дедушке лежали только две обязанности — доставка индейки и выпивки, поэтому бо́льшую часть дня они проводили смотря футбольные матчи.

Саймон, который настаивал, чтобы их с Лорейн звали по именам — в натуре, без всяких там бабушек и дедушек, — приехал уже после полудня вместе с женой, а еще с тетей Саванной, которая была ненамного старше Кэссиди, и ее приятелем Тайсоном. А вот тетя Сейдж в прошлом году вышла замуж и уехала на праздник в семью своего нового мужа в Аризоне.

В типичном для себя духе Саймон объявил, что везет Лорейн, Саванну и Тайсона на Багамы, поэтому они пробудут в Сент-Луисе только до завтра. Кэссиди всегда считала своих калифорнийских тетушек пустышками, однако любила Саймона. Его шутливая фамильярность была гораздо веселее, чем язвительные замечания, сходившие за шутки в кругу Коуплендов.

К тому же он всегда приезжал с подарками. Кэссиди не считала себя меркантильной, но экстравагантные и небрежно выдаваемые подарки Саймона неотразимо напоминали о его голливудском образе жизни.

Когда Расти залился безумным лаем, сигнализируя об их прибытии, двойняшки рванули вниз, крича старшей сестре, чтобы поторопилась.

Кэссиди закрыла свой ноутбук, где только что нашла библиографию Далласа Уокера на сайте Фонда поэзии. Список был коротким, как и его жизнь, и включал в себя сборник рассказов, дебютную книгу стихов и отдельные публикации в разных журналах, из которых она слышала только о «Нью-Йоркере» и «Харпере».

В холле Расти крутился у всех под ногами, радостно облаивая каждого пришедшего. Кэссиди спустилась в тот момент, когда Саймон заключил в свои медвежьи объятия худосочную бабулю Биз, хотя та, естественно, предпочла бы тот вид объятий, когда руки легко обнимают плечи, а щеки соприкасаются в имитации сдержанного поцелуя.

Увидев племянницу, Саймон просиял.

— Привет, детка! Как жизнь в Гленлейке?

— Круто! — откликнулась она, сбегая с последней ступеньки и влетая в его жаркие объятия. От него даже пахло иначе — теплой погодой и дорогим парфюмом, видимо, полдня старательно выбираемым Лорейн.

Как обычно без всяких церемоний, Саймон порылся в кармане куртки и достал завернутый подарочек.

— Это тебе! Открой-ка его.

Все пристально наблюдали, как Кэссиди неловко снимала обертку. Внутри оказались первоклассные навороченные часы для спортивного бега.

— Я понимаю, что кроссы у вас на этот год закончились, но полагаю, что ты еще набегаешься в колледже.

— Спасибо!

— Пора выпить! — провозгласил дедушка Коуп, заявив о своей излюбленной теме и призвав всю компанию в недра дома. Мама продолжала принимать куртки и сумки, передавая их двойняшкам, а папа с Саймоном все-таки неловко обнялись, хотя папа обычно избегал родственных объятий последнего.

— Что предпочитаете? — спросил папа.

— Водку со льдом и каплей содовой.

Лорейн, выразительно глянув на мужа, удалилась на кухню.

— Вообще-то лучше наоборот.

— Сейчас все будет, — откликнулся папа, направляясь в комнату отдыха, где барная стойка занимала целый угол.

Кэссиди решила воспользоваться благоприятной возможностью.

Пока папа старательно закручивал обратно крышку на бутылке содовой, она поспешила к нему. Маячивший в углу телевизор все еще показывал ожесточенную схватку футболистов.

— Я ливанул водку последней и лишь слегка перемешал, чтобы он воспринял коктейль как крепкий напиток. — Он улыбнулся. — Думаю, в данном случае нам с Лорейн надо действовать заодно.

Бокал Саймона пузырился на стойке бара с идеальной завитушкой лимонной дольки в центре.

— Пап?

— Что, милая? — спросил он, взяв второй коктейльный бокал.

— Почему вы с мамой никогда ничего не рассказывали о вашем разрыве в школе?

Он замер на мгновение, затем резко взял бокал со стойки и развернулся к дочери. На лице его проявилась настороженность.

— Кто это тебе сказал?

— Джорджина рассказала кому-то из нашего класса, — ответила Кэссиди, не желая пока признаваться, что уже говорила об этом с мамой, в надежде получить другой ответ. — Ее спрашивали о Далласе, и, наверное, она стала вспоминать о том, что происходило в том году. Это вроде привлекло большое внимание, поскольку вас с мамой считали славной парочкой.

Отец смешивал напитки, очевидно, обдумывая, что сказать, но не успел ответить, поскольку в комнате появился Саймон, подталкиваемый раздухарившимся дедушкой Коупом.

— Мы отдали дань уважения кухне, но пора переходить к традиционным мужским играм, — провозгласил дедушка и, обращаясь конкретно к Йену у стойки бара, добавил: — Рекомендую смешать твоей матери двойную дозу. Тогда, возможно, жизнь твоей жены станет легче.

Кэссиди надеялась, что папа еще уделит ей внимание или скажет что-то типа: «Поговорим об этом позже». Однако он просто кивнул Коупу и сказал:

— Сейчас смешаю, — и деловито занялся напитками.

* * *

За ужином, когда блюда уже кружили по столу, традиционно — по указанию бабушки Биз — передаваясь против часовой стрелки, мама вдруг увидела, как дрожит рука Уитни под тяжестью блюда с картофельным пюре. Или, точнее, она увидела браслет на ее запястье. Кэссиди показалось, что только она заметила, как резко охнула мама.

— Где ты взяла браслет?

— В какой-то старой коробке на чердаке, — с виноватым видом ответила Уитни.

— С чего это тебе вздумалось там копаться?

— Мы помогали Кэссиди… она там что-то искала, — сообщила мелкая предательница.

Блюда продолжали курсировать по столу, но раздаточные ложки так бесшумно накладывали закуски, словно все с любопытством прислушивались к этому разговору. Кэссиди попыталась объективно, как учил их мистер Келли, оценить обстановку, удивившись такой реакции матери, обычно совершенно безразличной к своим личным вещам. Она без особых возражений делилась, к примеру, своей обувью и помадой… порой даже потворствовала таким претензиям.

— Я просто просматривала коробки с вашими старыми вещами из Гленлейка. И ничего особенного не искала. Мне просто было интересно узнать, как вам жилось тогда.

— Да уж потруднее, чем нынче, верно? — усмехнувшись, шутливо бросил дедушка Коуп. — Учителя были в два раза придирчивее, и гранит наук приходилось грызть в два раза усерднее.

— Стоило бы сначала спросить разрешения, — проворчала мама.

Кэссиди окинула взглядом стол, пытаясь найти поддержку, но отец хмуро уставился в свою тарелку, и остальные взрослые, казалось, не обращали внимания на ее внезапно помрачневшую мать.

— Господи, мам, все эти старые вещи просто валяются там наверху. Можно подумать, что я вломилась в какой-то фамильный склеп…

— Тайный клад Пресловутого Капера Коупленда, — вступил в разговор Саймон. — Кстати, говоря о тайнах: как там разбираются в вашей криминально дорогой школе с историей… того выловленного из озера бедолаги?

Кэссиди навострила уши. Попытавшись сменить тему, Саймон ненароком попал в самую болезненную точку. Может, этот браслет подарил матери новый приятель? Может, именно из-за него разбежались ее родители?

— Едва ли это уместный разговор для праздничного ужина, — процедила мама, практически скрипнув зубами.

— Им заинтересовались в «Ассошиэйтед пресс», — продолжил Саймон, видимо, осознав, что ситуация выходит из-под контроля. — Школа явно умалчивает об этом случае, но по-прежнему надеется на дополнительные пожертвования, продолжая присылать ежемесячные информационные бюллетени.

— Надеюсь, вы еще внесете свою лепту, — проскрипел Коуп.

— Даже не знаю, стоит ли, раз они не способны обеспечить безопасность жизни своим преподавателям…

— Ну, народ, это уже слишком, — произнес папа с напряженной резкостью, благодаря которой все вдруг вообще замолкли на пару минут.

Он подтолкнул локтем жену, побуждая ее забрать у него из рук вазочку с клюквой. Энди вяло взяла ее и, зачерпнув на ложку пару ягод, положила их себе на тарелку.

— А что, собственно, особенного в этом браслете? — спросила Кэссиди, рискнув копнуть глубже.

— Ну, во-первых, это моя вещица, — с запинкой ответила мать, — я сама сделала ее на уроке металлообработки, поэтому для меня она имеет особую ценность. На самом деле мне не хотелось бы, что этот браслет сломался.

Похоже, версия с подарком отпала.

— Я буду очень осторожна, — промямлила Уитни, уронив руки на колени и, очевидно, уже пожалев, что вообще нацепила браслет.

* * *

Желая избежать долгой поездки на машине с мамой, Кэссиди провела субботний день, переписываясь с подругами, и к утру воскресенья договорилась о возвращении в школу вместе с Джейн Берг из испанского класса, соврав, что с ними поедет еще одна подруга из спортивной команды.

— Отлично, — смущенно произнесла мама. — Я поискала тот браслет, что носила Уитни, но в ее комнате его не оказалось. Ты не знаешь, где он?

Кэссиди знала. Уитни отдала его ей в замешательстве, со слезами на глазах, сразу после праздничного ужина. Сама толком не понимая, зачем он ей нужен, Кэссиди засунула браслет в собственный чемодан.

— Она отдала его мне. Мам, ты ее так достала, блин, что она готова была сквозь землю провалиться.

— Следи за выражениями.

Кэссиди закатила глаза, прекрасно сознавая, что этим разозлит маму еще сильнее.

— Твоей сестре нужно научиться уважительно относиться к чужим вещам.

— Ну да, теперь ты решила уподобиться бабуле Биз…

— Ничего подобного!

Еще как уподобилась. И стала настоящей занозой в заднице, с тех пор как заявилась в класс мистера Келли. Как вообще ей могло прийти в голову, что она может запасть на этого хамоватого старикана?

— Принеси его. Он мне нужен.

Кэссиди рассерженно потопала наверх, в свою комнату. Вытащив браслет из бокового кармана в чемодане, подержала его немного на ладони, а потом положила на покрывало кровати и направила на него свет лампы для хорошего освещения, решив перед возвращением маме сделать пару фоток на смартфон.

На случай если этот браслет мог дать ключ к объяснению временного расставания ее родителей.

Глава 24

Личный дневник Энди Блум, школа Гленлейк

21 декабря 1996 года, суббота

Даллас поцеловал меня прямо на заснеженном крыльце, забыв даже проверить, не следит ли кто-то за нами. Зная, что остальные до сих пор веселились на Зимнем балу, он не видел причин для беспокойства.

— У меня есть для тебя подарок.

— У меня тоже задумано для тебя кое-что, однако оно будет готово только после каникул. — Он опять поцеловал меня. — Но, уверяю тебя, это стоит ожидания.

Я наблюдала, как Даллас сорвал упаковку и открыл коробочку. Внутри лежал медный браслет, сделанный мною на уроке металлообработки.

Браслеты в кампусе считаются крутой цацкой. Некоторые ребята на уроках практически массово производят простые кованые реплики и продают их криворучкам. А я потратила целый семестр, стараясь сделать два очень похожих и затейливых браслета.

— Сама сделала, — угадал Даллас.

— Сама, — подтвердила я, показывая ему второй, более изящный, но в остальном точно такой же. Я как раз сегодня надела его в первый раз.

— Мне нравится, — улыбнувшись, оценил он, надевая свой браслет на правую руку. — Буду носить его, не снимая.

— Обещаешь?

— Только если ты пообещаешь выскользнуть из этого облегающего серебристого платья. Я целый вечер мечтал увидеть тебя без него.

* * *

Уэйн Келли, возможно, считал Кэссиди первоклассной ищейкой и ключевым детективом, но она все-таки оставалась всего лишь подростком. Этот факт подтверждался тем, что, уезжая в школу, дочь оставила в своей спальне полнейший бардак.

Иррациональная часть Энди желала утереть нос журналисту в неопровержимых доказательствах того, что у Кэссиди еще не полностью развита лобная доля[58] — грязная одежда на полу, неубранная кровать, — прежде чем устроить ему яростный разнос за поощрение пытливой следственной смелости. Ей не верилось, что дочь даже не подумала спросить разрешения, прежде чем копаться в ее вещах и, более того, позволив Уитни без спросу взять одну из самых ценных, памятных вещиц — тот самый браслет.

После вспышки гнева она сделала все возможное для сохранения хладнокровия, терпеливо дожидаясь отъезда Кэссиди в Гленлейк. Едва за ней закрылась дверь, Энди направилась прямиком в ее спальню — «чтобы прибраться» — и поиграть с мышкой на ее компьютере. Как она и ожидала, его оставили в спящем режиме, не выключив, как положено.

В отличие от вины, которую она чувствовала, тайно просматривая сообщения Кэссиди — за что поплатилась, получив на все выходные ледяное молчание дочери, — сейчас Энди осознавала, что имеет полное право найти и открыть на диске папку с названием «Расследование дела Далласа Уокера». В конце концов, они с Йеном оплатили счета, позволившие ей иметь этот компьютер, учиться в Гленлейке и в первую очередь заниматься в классе журналистики. Необходимо выяснить, какие подробности выявило расследование.

Прежде всего Энди набрала в поисковой строке слово «браслет».

Безрезультатно.

Двигаясь дальше, она просматривала данные, выискивая хоть какие-то строчки со смутными намеками на то, что Кэссиди заняла излишне важное место в сердце своего учителя. Своеобразный журналистский аналог одного загадочного стихотворения Далласа, сочиненного исключительно для нее, но написанного мелом на доске для всеобщего обозрения.

В то время Энди очень польстило такое внимание, но сейчас она испытывала более сложные чувства. Признавая реальность их страсти, пусть даже порочной, она чувствовала тошноту при одной только мысли о собственной наивности, позволившей увлечься мужчиной, которому было столько же лет, сколько ей сейчас. Семнадцатилетняя девчонка возомнила себя взрослой женщиной…

Она не могла позволить Кэссиди попасть в такую же ловушку.

До сих пор Энди не обнаружила в документах того, что имя ее дочери склоняется подозрительно часто. Кэссиди поручили возглавить «Группу Пять: «Подозреваемые»», однако ей, по-видимому, удавалось добывать сведения и для всех других четырех групп. Их с Йеном имена также всплывали в отчетах с пугающей частотой.

В папке под названием «Школьный архив, преподаватели и внеклассные занятия» Энди и Йен вместе и по отдельности упоминались как в списках учеников 1996/97 учебного года, так и в списках литературных факультативов (Энди), и в числе членов спортивного клуба «Меткий кий» (Йен), и в числе организаторов весеннего поэтического конкурса (опять Энди). Ее имя также появилось в составленном Кэссиди списке выпускников курса поэзии, поступивших в колледжи.

Пришлось отдать должное профессионализму Келли, учитывая, как много сведений собрали его подопечные о преподавателях и учащихся. Особенно после того, как Энди изучила общий файл: «Установленные факты и сообщения, требующие подтверждения»:

— полицейские отчеты о времени исчезновения Далласа Уокера (опубликованные сведения?);

— осенние оценки в классе Далласа Уокера: исходные оценки в сравнении с исправленными во втором триместре оценками;

— исключить случайные мотивы — например, неудачное ограбление;

— количество заявлений в колледжи и число принятых в них учащихся. Кому могли помешать оценки поэтического факультативного семинара поступить в избранные колледжи?

— опросы подозреваемых: Кёртис Ройял (Рой).

Энди с облегчением увидела, что в списке нерегулярных подозрительных встреч пока есть только его имя.

Менее успокаивающе выглядели результаты опросов бывших учащихся, в которых Кэссиди докладывала о каждом слове, сказанном ее родителями о Далласе Уокере, начиная с того, что Йен назвал его «выпендрежником», а сама Энди упомянула о его пророческом страхе перед будущим.

Помимо их комментариев, имелся ряд несущественных интервью с семинаристами и членами спортивного клуба «Меткий кий»:

«Он был классным, но диковатым» (Клэр Соммерфельд Крамер)

«У него была самая крутая тачка всех времен. Наверное, такая сейчас на аукционе потянет на шестизначную сумму. Даже не верится, что в ней-то его и нашли» (Майкл Рейнольдс)

«Я многому у него научилась. Пока он не исчез, конечно. Неужели вы вправду думаете, что его убили?» (Кристал Томас Ронелло)

«После того как все, включая родителей, пожаловались на низкие оценки в осеннем триместре, Даллас, как и следовало, повысил их; в итоге я поступил в универ, в Принстонский университет, и все получилось хорошо. По крайней мере, у меня» (Филип Мартин)

Один комментарий вызвал на удивление знакомый укол ревности.

«Он флиртовал с женой директора, — заявил Рональд Джеймс, их учитель химии. — Все мы, естественно, флиртовали, но я не удивился бы, узнав, что эти двое завели интрижку».

Энди ввела в поисковой строке ключевого слова «Миранда Дэрроу» и «жена директора», решив выяснить, кто еще упоминал Далласа в связи с ней. Ничего не найдя, она приняла это к сведению.

Самой болтливой из выпускников оказалась Джорджина Холт Фордэм.

Естественно.

И то, что поведала Джорджина, записала в отчете Лиз Райт, опрашивавшая ее ученица: «большинство парней называли его придурком, но все девушки считали его чертовски сексуальным».

Энди покачала головой, испытывая вспышку беспокойства, как в тот день, когда обнаружила на темной куртке Далласа огненно-рыжий волос. «Джорджина обняла меня, узнав, что я поставил ей пятерку за работу», — пояснил тогда Даллас.

Во втором разговоре с Лиз Джорджина рассказала о своем приятеле Томми Харкинсе и о том, что оценки, полученные на поэтическом факультативе: «…не позволили ему поступить в хороший колледж, хотя он в любом случае не отличался особой сообразительностью».

В продолжение отчета приводились в основном беспорядочные слухи и сплетни, а также объяснения, данные Джорджиной тому, почему никто из ее одноклассников не имеет отношения к смерти Далласа — потому что она это «точно знала».

Джорджина также выболтала то, о чем вовсе не было причин болтать.

«…За исключением исчезновения Далласа, это был совершенно заурядный год. То есть, конечно, не считая потрясающего разрыва и воссоединения Энди Блум и Йена Коупленда».

Глава 25

Глянув на Дено Гавраса, Кэссиди подумала, что он больше похож на страхового агента, чем на детектива. Этот дядька носил мятые хэбэшные брюки, свитер с треугольным вырезом, не слишком свежую рубашку и бесформенную спортивную куртку. Ходил он в того типа галошах, что у нее ассоциировались со стариковскими — но, естественно, не с обувью ее бабушек и дедушек, а тех старичков, которым приходилось самим убирать снег и возить продукты из магазина в хозяйственных сумках-тележках.

Хотя, если подумать о том, как они совещались с мистером Келли, пока ученики медленно разбредались по классу, то как раз мистер Келли скорее напоминал продающего нечто агента, а детектив Гаврас — судя по его кивкам, крайне уклончивым жестам и телодвижениям — не слишком сговорчивого покупателя.

Когда прозвенел звонок, мистер Келли громко обратился к ученикам:

— Угомонитесь, журналюги, и рассаживайтесь по местам. Как и было обещано, к нам пришел настоящий действующий детектив. Он согласился уделить нам полчаса своего чрезвычайно ценного времени. Так что давайте используем его с максимальной пользой. Надеюсь, все вы хорошо подготовились к сегодняшнему занятию.

На взгляд Кэссиди, Гаврас не выглядел деловитым и уж тем более торопливым. Он вообще производил впечатление смущенного, если не тупого типа с бессмысленным взглядом. Но ее первое впечатление от этого якобы незадачливого страхового агента исчезло, как только он открыл рот.

— Мистер Гаврас, не могли бы вы немного рассказать нам о вашей работе в управлении шерифа? — быстро попросил мистер Келли, видимо, стремясь завершить преамбулу.

— В полиции я проработал уже шестнадцать лет, последние пять лет в должности детектива, — прохрипел Гаврас голосом, который звучал так, будто он курил, пил и кричал достаточно, чтобы порвать все голосовые связки. — Мы расследуем любые преступления, совершенные за пределами муниципальной юрисдикции, а также сотрудничаем с полицейскими небольших городов, не имеющими возможности проводить криминальные расследования собственными силами.

— Именно вы, значит, руководите расследованием по делу Далласа Уокера?

— Так точно, — вяло ответил он, сложив на груди руки и припарковав свою задницу на любимом краю стола мистера Келли. Последнему оставалось лишь прохаживаться перед партами в нейтральной зоне.

— А в вашей практике уже встречались похожие дела?

— Нет, в моей практике такого не было.

— Есть ли какие-то доказательства того, что смерть мистера Уокера вызвана подозрительными причинами… то есть не связанными с версией самоубийства?

Гаврас глянул на мистера Келли с такой враждебностью, что Кэссиди, наверное, взвизгнула бы от страха, если б таким взглядом глянули на нее. Однако мистер Келли, казалось, ничего не заметил. «Должно быть, — подумала она, — ему приходилось частенько разговаривать с копами и другими особами, не желавшими отвечать на его вопросы. И он, вероятно, стал непробиваемо толстокожим».

— Я же говорил, что не буду обсуждать детали расследования.

— И я не стал бы просить вас раскрывать то, что еще не стало общедоступными сведениями, — признал мистер Келли.

— В общем, пока мы не закончим наше расследование, я не могу открывать вам, какие у нас имеются версии.

Глубоко вздохнув, мистер Келли обошел кабинет по периметру и остановился около задней стены, откуда мог разговаривать с Гаврасом, находясь среди своих учеников. Кэссиди вдруг осознала, что ему хотелось как бы стать одним из них, чтобы они теперь все вместе противостояли детективу, задаваясь схожими вопросами.

Ей вдруг вспомнилось, как мама едва ли не прямым текстом спрашивала, не запала ли она на мистера Келли. Господи, нет! Он, конечно, выглядел потрясно для своих средних лет, но мог ли кто-то из них, глядя на него, подумать: «О да, я мечтаю перецеловать каждую морщинку на этой потрепанной жизнью физиономии»?

— Детектив Гаврас, считаете ли вы необычным тот факт, что за два с половиной месяца вам еще не удалось закончить расследование?

Хороший вопрос. Неужели они не воспринимали всерьез это дело?

— Да, уж это точно, — проворчал Гаврас.

— Я могу сообщить вам, что узнали мы, — заявил мистер Келли. — Не слишком много, надо признать. Нам известно, что во время своего преподавания в Гленлейке Даллас Уокер пользовался популярностью, однако его личность вызывала противоречивые отзывы. Бунтарь по жизни, он, очевидно, ослабил бдительность среди учеников: ругался на занятиях, просил называть его просто по имени и, вероятно, не отличался объективностью в выставлении оценок. Он также тренировал, если можно так выразиться, бильярдную команду или спортивный клуб, называемый «Меткий кий». Один из его бывших бильярдистов подтвердил, что по крайней мере один раз он угостил их пивом…

— Уэйн, я же объяснял вам, что могу рассказать лишь об общих полицейских методах раскрытия преступлений, — перебил Гаврас, уязвленный легким оттенком недовольства в голосе журналиста.

— Увы, детектив Гаврас, дети не учатся на общих понятиях. Именно поэтому мы и расследуем сами то же дело, что поручено вам. Мы не льстим себя надеждой, что сумеем разобраться в его тайне, однако, придерживаясь профессиональных методов журналистского расследования, мои ученики приобретут необходимые навыки.

— Иными словами, научатся фабриковать фейковые новости.

— Мы провели большое исследование, углубившись в прошлое мистера Уокера, изучили его характер и репутацию, — спокойно продолжил мистер Келли. — Мы узнали, каким он был человеком. Нам известно, когда он приехал в школу, когда появилось сообщение о его исчезновении и когда Тэйт Холланд обнаружил его в здешнем озере.

Тэйт съежился за партой, когда Гаврас, найдя его взглядом, кивнул ему. Кэссиди порадовалась, что мистер Келли не упомянул, что Тэйт до конца триместра находится на испытательном сроке.

— Скажите, детектив Гаврас, как вы обычно находите подозреваемых? — спросил мистер Келли.

Гаврас вытащил руки из карманов, видимо наконец готовясь подыграть нам.

— Ну, очевидно, мы изучаем место преступления в поисках вещественных доказательств, то есть ищем свидетельства того, что на момент смерти рядом с пострадавшим мог быть кто-то еще. В данном случае найти удалось не так уж много. Осматривая найденную машину, мы обнаруживаем какие-то вещи. После этого обычно начинаем опрашивать людей. Если преступление произошло недавно, мы опрашиваем ближайших жителей. Если же дело давнее, то воссоздаем хронологию событий, пытаясь вычислить тех, кто мог видеть потерпевшего последним… ну и так далее.

Кто же мог видеть последним Далласа Уокера? Ведь среди них могли быть даже мама или папа. В какой-то совершенно случайный момент он уехал из кампуса, но никто тогда еще не понимал, что это был последний раз, когда поэта видели живым.

Конечно, если Далласа Уокера убили, то они не могли быть последними из тех, кто видел его живым.

— А вы пытаетесь также определить, у кого имелся мотив, средства и возможность?

— Верно, Коломбо[59], — с ухмылкой признал Гаврас.

И вновь мистер Келли пропустил его колкость мимо ушей. Он не пытался состязаться с Гаврасом в остроумии… даже, казалось, не заметил его шутку.

— Но вы, разумеется, не можете сказать нам, кто же есть в вашем списке, — уверенно заявил мистер Келли.

Гаврас промолчал.

— Ладно, допустим, чисто гипотетически, что наши ученики составили список подозреваемых, — сказал мистер Келли, проходя к стоявшей сбоку доске, где они постепенно собрали свой список.

Заметив его, Гаврас впервые прищурился с интересом. Кэссиди подумала, что, вероятно, во внутреннем кармане у него лежат очки, но из-за тщеславия он предпочитает обходиться без них.

— Вы так серьезно взялись за дело? — удивился Гаврас.

— Ну, подозреваемые — это, конечно, громко сказано, — подтверждая очевидное, ответил мистер Келли.

Большинство записей касалось таких вопросов, как: «Ученики, имевшие плохие оценки?» или «Неудачное ограбление?»; «Ученики его факультатива?»; «Члены его клуба?» Однако имелось и несколько имен.

«Ученики его факультатива?» — вдруг пронеслось в голове Кэссиди. До сих пор она не задумывалась над этим вопросом — воспринимала его просто как одну из идей на доске, записанных во время мозгового штурма, группового поиска творческих идей, — однако среди этих учеников была и Энди Коупленд, в девичестве Блум. И к тому же папа числился в списке членов бильярдного клуба…

Внезапно осознав, как пристально изучает их вопросы представитель полиции, Кэссиди встревожилась из-за последствий возможного привлечения к расследованию ее родителей. Она вдруг пожалела, что решила вернуться в школу с Джейн. Вероятно, вовсе не мама, а папа мог отвезти ее в Гленлейк. А по дороге она опять могла бы спросить его о причине их разрыва в тот выпускной год. Может, этот разрыв, что бы там между ними ни произошло, как раз обеспечивал алиби им обоим…

— Кто сообщил вам о Рое? — спросил Гаврас, прочитав список.

— Мы также не можем открывать наши источники информации, — ответил Келли, и, при всей нейтральности его тона, по рядам учеников прокатились смешки.

— Рой однозначно в деле! — воскликнул Ноа, спровоцировав более громкий смех.

В классе, следившем за словесной перепалкой Келли и Гавраса, явно копилось какое-то взрывоопасное напряжение, и теперь, несмотря на то что мистер Келли попытался успокоить их, классическим жестом призывая к тишине, Кэссиди показалось, что такой мерой уже не обойтись.

— Несмотря на неудачный способ моего одноклассника сформулировать предположение, — удивившись собственной смелости, вдруг заявила она, — вероятно, Кёртис Ройял мог бы стать подозреваемым в любом расследовании. У него есть судимость, и всем известно, что он общался с Далласом Уокером.

Гаврас выглядел так, будто был готов немедленно покинуть кабинет.

— Вы понимаете, Уэйн, насколько это безответственно? — сердито произнес он. — Ведь этим… детям приходится думать о том, что кто-то мог кого-то убить. Даже мы еще не определились с версией убийства.

— Прошу прощения, но наши юноши и девушки слишком поспешны в своих выводах, — заметил мистер Келли, обращаясь непосредственно к классу, а не к представителю полиции. — Однако, если б вы уделили нам еще несколько минут своего времени и ответили на вопросы, не влекущие за собой конкретных умозаключений, то я был бы крайне признателен вам. Если мы ошибаемся, то подскажите нам, в чем именно.

Ханна подняла руку и выпалила свой вопрос, не дожидаясь разрешения:

— Могут ли подростки избежать наказания за убийство?

— Если оно сошло им с рук, значит, мы их не поймали, а мы пока не знаем, что преступление могло быть совершено подростком, — отрывисто ответил Гаврас.

Все засмеялись, а Ханна смущенно вспыхнула, и ее поднятая рука упала на стол с еле слышным шлепком.

— А вы допускаете, что плохие оценки могли стать мотивом? — спросил Роуэн.

Кэссиди захотелось, чтобы они вообще отказались от версии виновности каких-то учеников.

— Мотивом может быть буквально все, что угодно, — буркнул Гаврас.

— А как насчет Роя? — опять попыталась Кэссиди. — Вы допрашивали его? Он сейчас работает в Гленлейке.

— Без комментариев, — сказал Гаврас, поискав взглядом свое пальто.

Кэссиди смутило презрение детектива к ее одноклассникам и возмутило, что он не воспринимает их всерьез. И в то же время отчасти она могла оправдать такое его отношение.

Ноа, еще, видимо, воспринимавший их курсовой проект как забавную игру, поднял руку, и когда мистер Келли вызвал его, спросил:

— А что, если кто-то собирался его убить, да не успел, потому что он сам случайно убился? Стали бы все равно искать того парня за преступные намерения?

Поджав губы, детектив Гаврас взял со стула пальто и надел его.

— Полагаю, разговор окончен.

Мистер Келли поблагодарил его, проводил из класса в коридор, однако дверь открылась вновь, едва успев закрыться за ними, и он вернулся как раз вовремя, чтобы гневным: «Тишина, черт вас всех возьми!» — утихомирить поднявшийся в кабинете гвалт.

— Итак, — сказал он, как только они навострили уши, — встреча прошла не совсем так, как ожидалось. Смогли ли мы что-нибудь узнать?

— Гаврас отоваривается в местном сетевом универмаге? — рискнул предположить кто-то с задних рядов.

— Вы хотите, чтобы взрослые относились к вам с уважением? — скривившись, сердито спросил мистер Келли и тут же возмущенно продолжил: — Тогда сами относитесь с уважением к вашей работе!

К большому облегчению Кэссиди, хихиканье прекратилось.

— Разделитесь на свои группы и используйте разумно оставшееся до конца урока время, — посоветовал мистер Келли, садясь за свой стол и открывая ноутбук.

Без лишних ужимок и глупостей ученики переместили свои столы по группам и тоже открыли ноутбуки. Кэссиди заметила, что Тэйт уже сосредоточенно смотрит на экран. Он оставался ее большим секретом. Долго ли она сможет общаться с ним втайне от своих родителей?

* * *

Согласно курсовому заданию, Кэссиди следовало найти Роя, но до сих пор она не слишком преуспела в своих поисках. Несколько раз звонила в отдел обслуживания, но ей отвечали либо что его нет на работе, либо что он недоступен. Она узнала в справочной его домашний телефон, но к нему никто не подходил. Не отвечала даже голосовая почта. И на кампусе она его не встречала. По словам отца, тот видел его во время осенних родительских выходных, но в то время Кэссиди еще понятия не имела о его существовании.

Честно говоря, она вообще не особо задумывалась о существовании каких-то садовников или смотрителей, но осознание либерально-коллективного чувства вины можно было отложить на более позднее время.

Группа поисковиков не смогла найти фотографию этого неуловимого Роя, но Кэссиди почти не сомневалась, что узнает его при встрече: татуировки на шее оставались редкостью в Гленлейке.

Глаза слезились от ветра, и она натянула шарф на нос, чтобы было легче дышать. Пройдя мимо хоккейных полей, покрытых смерзшимся, как пенистые гребни озерных волн, снегом, приблизилась к корпусу Фэрли-хаус, где когда-то жили в одной комнате ее мама и Джорджина. Узкая дорожка вела к служебному комплексу, состоявшему из маленького офисного дома, большого деревянного сарая и низкого кирпичного здания с четырьмя гаражными дверями.

Кэссиди прошла мимо офиса, где не отвечали на ее телефонные звонки, и направилась к боковой двери кирпичного гаража.

Войдя внутрь, она увидела большое открытое пространство, заполненное разнообразными транспортными средствами, традиционно покрашенными в зеленый цвет Гленлейка. В здании было теплее, но все же достаточно холодно для того, чтобы ее дыхание превращалось в белые облачка. В ближайшем углу находилось какое-то небольшое, на вид обитаемое помещение — по сути, внутренний домик с крышей, окнами и дверью.

А вдруг она застанет его там сегодня? Ее фантазии о раскрытии этого преступления и стремительном взлете к славе семнадцатилетней журналистки, готовой к большим делам, начали развеиваться как дым, когда она осознала, что не представляет даже, с чего начать разговор. Неужели она действительно думала, что ей удастся заставить убийцу признаться?

Ноги тоже буквально заледенели.

Кэссиди не успела развернуться и уйти, когда дверь служебного помещения открылась и оттуда вышел мужчина в рабочем комбинезоне, рукавицах и теплой шапке. Из-за застегнутого на молнию комбинезона Кэссиди не смогла увидеть, есть ли у него на шее татуировка, но в любом случае Рой не мог быть таким молодым.

— А мистер Ройял здесь?

На мгновение озадачившись, парень рассмеялся.

— Ах, Рой! — воскликнул он, махнув рукой с вытянутым большим пальцем себе за спину. — Да вон, торчит в подсобке…

Оставив дверь открытой, парень прошел мимо нее к штабелю дорожной соли, взял мешок и отнес его к четырехколесной тележке, оснащенной солевым разбрызгивателем.

— Закрой эту чертову дверь, — крикнул кто-то внутри подсобки.

Зайдя внутрь, Кэссиди так и поступила.

В помещении имелись столы, стулья, потрепанный диван и кухонная зона, включавшая холодильник, микроволновку и кофеварку. Промышленный газовый обогреватель, видимо, работал на полную мощность, и в комнате было даже слишком жарко. За столом, спиной к ней, сутулился мужчина. Он раскладывал пасьянс на маленьком планшете с треснутым экраном, давно нуждавшимся в чистке.

По шее, над воротником его форменной рубашки с длинными рукавами, извивалась выцветшая татуировка голубой змеи.

— Пытаешься разбазарить наше тепло? — бросил Рой через плечо, с головокружительной скоростью переставляя карты на экране.

— Простите, вас зовут Кёртис Ройял?

Рой развернулся на стуле. Он выглядел стариком. Кожа на лице обвисла, но взгляд оставался жестким и острым. Сердце Кэссиди заколотилось, и она внезапно осознала, что не хотела бы остаться с ним наедине.

— А тебя как зовут?

— Кэссиди.

— Какая Кэссиди?

— Коупленд.

Она стояла на месте, пока Рой разворачивался вместе со стулом в положение, позволявшее ему прямо, не поворачиваясь, смотреть на нее.

— Коупленд-холл, — пробурчал он.

Кэссиди не поняла, был ли это вопрос, поэтому просто кивнула.

— Что тебе нужно?

Девушка вдруг осознала, что ее начал допрашивать тот, кого она сама хотела допросить, и это ее решительно не устраивало.

«Ближе к делу», — мысленно приказала она себе, услышав в голове наставительный голос мистера Келли.

— Вы знали Далласа Уокера? — спросила Кэссиди, осознав, как слабо и незначительно прозвучали ее слова в духоте этой жаркой подсобки.

— А с чего вдруг тебя это интересует? — спросил он, вновь уклонившись от ответа.

«Будьте честны, проводя интервью».

— Мой класс на семинаре по журналистике расследует обстоятельства смерти мистера Уокера. Мы опрашиваем всех, кто знал его или общался с ним в Гленлейке, стараясь выяснить полезные сведения.

— Ну, я-то не знал его в Гленлейке, — усмехнулся Рой.

— Но вы же знали его?

Взгляд Роя вызывал у нее ощущение неловкости. Ей не нравилось стоять перед ним, пока он, сидя перед ней, казалось, мысленно оценивал ее.

— А твой учитель знает, что ты пошла сюда?

— Конечно, — солгала Кэссиди, жалея, что не предупредила мистера Келли. Или Тэйта. Или хоть кого-нибудь.

Рой оглянулся на свой планшет — похоже, ему не терпелось вернуться к игре. Он коснулся экрана и передвинул еще пару карт.

— Сколько лет вы работаете в Гленлейке? — спросила она, пробуя сменить тактику.

— Много.

— В режиме полного рабочего дня?

— Обычно.

— А как вы познакомились с Далласом Уокером?

— Я не говорил, что знакомился.

— Но говорят, вы с ним дружили.

Его внимание уже было переключилось на игру, но вдруг он опять пристально взглянул на нее.

— Кто говорит?

«Мой отец», — мысленно сказала Кэссиди.

— Ученики, — пояснила она, — те, кто учился здесь в то время.

Рой возвел глаза к потолку, и у Кэссиди появилось неловкое ощущение, что он мысленно перебрал в памяти знакомые лица, в итоге остановившись на образе ее юного отца.

— Они могли ошибаться.

— Все возможно, — согласилась Кэссиди, одновременно желая и сесть, и уйти. — Именно поэтому нам хотелось бы узнать вашу версию событий.

— У меня нет никакой «версии событий», — пренебрежительно процедил Рой. — Давай-ка быстро возвращайся в свой класс и не беспокой меня больше.

Глава 26

Личный дневник Йена Коупленда, школа Гленлейк

17 декабря 1996 года, вторник

Я не буду «встречаться» с Сарой Энн Джейнвей, несмотря на то, что она: а) при первой же возможности поцеловала меня по-французски и б) попросту взяла мою руку и засунула ее себе под блузку, а сама тут же запустила руку прямо мне в штаны.

Я никогда не давал Саре Энн ни малейшего намека на то, что мы стали парочкой или что она моя подружка, но согласился пойти с ней на Зимний бал. Я ни за что не пойду один, особенно после того, как Майк сообщил мне, со слов Джорджины, что Энди собиралась пойти с этим «Петушиным выскочкой» Джеймсом Уитмером. Я не могу, черт побери, поверить в это.

Джеймс прославился двумя выходками. Во-первых, прошлогодним свиданием с первогодкой. Во время просмотра фильма он якобы вытащил свои причиндалы из штанов и убрал в сторону попкорн, а когда она потянулась за ним, то вместо попкорна наткнулась на его член. Он не отрицает этого, но даже если это неправда, ему хотелось бы устроить такую подлянку.

И во-вторых, он считает клевым пи́сать на парней в душевой. Он не посмел бы попробовать так шутить со мной, но я видел, как он подкрался к Грэди Сильберту после футбольной тренировки и обмочил его. Моча теплая, вода тоже теплая, и Грэди ни о чем не догадывался, пока мы не развопились. А Джеймс, ничуть не смущаясь, запросто поведал, что так развлекался в школьные годы сначала его отец, а потом и старшие братья.

В общем, Энди, встреч с которой после Дня благодарения мне в основном удавалось избегать, собирается идти с этим дебилом на Зимний бал. Неужели они уже спелись? Неужели она, в натуре, ПОРВАЛА СО МНОЙ, чтобы сойтись с ним??? Никто мне ничего не говорит. Может, все просто боятся сказать мне…

Сильви продолжает забрасывать меня записками. Она сообщила, что хотела бы пойти со мной на Зимний бал, но понимает, что я не могу пригласить ее — из-за ее «близкой» связи с Джорджиной и, соответственно, с Энди.

* * *

— Позвольте представить вам нашего хозяина…

Продавец с набриолиненной, стоящей торчком короткой стрижкой — чье имя вылетело из головы, несмотря на то что запомнилась его прическа, едва не ставшая причиной для отказа в приеме на работу, — мягко тронул клиента за локоть и развернул в сторону Йена.

Закрытый дегустационный VIP-прием, который команда в шутку называла «Пьянка китов», уже шел своим чередом, хотя сам Йен только что прибыл. Десять минут назад, еще подписывая счета за партию импортного пива, он обнаружил, что важнейшая партия фирменного шампанского оплачена, но не доставлена. Спустя пять минут ему позвонил нанятый на праздники сотрудник и сообщил, что устроился на постоянную работу и у них сегодня вечером уже не появится. И в довершение ко всему сейчас Йен осознал, что забыл затянуть узел на галстуке.

— Йен Коупленд, — представился он, протягивая руку новому клиенту и пытаясь скрыть разочарование малым количеством гостей, принявших приглашение.

— Виней Патель. Джаред рассказал мне немного о ваших новых предложениях.

— Он имеет в виду старых, — уточнил Джаред, натужно посмеявшись над собственной слабой шуткой.

Как бы Йену ни хотелось, чтобы его сотрудники почувствовали себя более уверенно после тренинга Престона, он оценил осторожность Джареда, опасавшегося ошибиться в рекомендациях. Ассортимент, присланный из Чикаго, отличался таким разнообразием, что к тому времени, когда продавцы выучили рекламу «Бенедиктина» выпуска 1963 года, его заменили другим раритетом, равно сложным для описания.

Йен предпочел бы сейчас поехать в Гленлейк, чтобы забрать Кэссиди и сделать несколько фотографий дочери и ее кавалера, чье имя она упорно отказывалась назвать, на ее последнем Зимнем балу, однако Кэссиди захотела прилететь домой самостоятельно, а он с неохотой признал, что дела весьма настоятельно требуют его присутствия в Сент-Луисе.

Этот декабрь должен принести решающий успех его начинаниям, если он собирался вовремя вернуть долг Саймону. Месяц с небольшим от Дня благодарения до Нового года может обеспечить до трети общегодовых продаж, и если у него еще есть хоть какая-то надежда присоединиться к Энди и детям на зимних каникулах в Колорадо, где они ежегодно катались на лыжах, то сейчас он должен наладить эти продажи.

И Патель, пусть и одетый в неброский костюм, но дополненный дорогими лакированными штиблетами и массивным «Ролексом», выглядел именно как клиент, которого нужно обработать.

— Так в чем же фишка с этими товарами? — поинтересовался Патель. — Они похожи на музейные экспонаты.

— Так и есть, — признал Йен, — за исключением того, что в музеях вам не позволят их даже коснуться — там сокровища не продаются. А здесь вы можете их потрогать, попробовать на вкус и взять домой все, что вам захочется. Хотите узнать, какой вкус коктейля «Сухой мартини» рекламировали на Мэдисон-авеню в шестидесятом году? Смешайте его из этого джина и того вермута, их разлили в бутылки в том же году.

Йен заметил, как оживился Патель, услышав в его словах отсылку к «Безумцам»[60].

— Ха, прямо тот самый коктейль, что попивал Дон Дрейпер, наш лучший креативщик с Мэдисон-авеню?

— Именно тот самый Дрейпер. Придется лишь обзавестись собственными помощницами, и я рекомендовал бы свежие оливки.

Болтовня продолжалась еще минут десять, а Йен все поглядывал на входную дверь, ожидая появления большего числа приглашенных клиентов. Несколько гостей действительно прибыли, однако их все же было недостаточно для создания той оживленной атмосферы, на которую он надеялся. Вероятно, следовало пригласить Энди, попросив ее привести еще компанию гостей для создания ажиотажа — Джорджина, наверное, смогла бы склонить клиентов к покупке лучше, чем половина его команды, — однако, доверяя своей интуиции, он даже не рассказал жене о дегустации. Менее всего ему хотелось привести ее в эпицентр источника стресса или позволить найти связь между его новыми инвестициями и причиной столь необходимого ему успеха.

Пателю приглянулись раритеты, стоившие около полутора тысяч долларов, но в итоге он ограничился набором для манхэттенских коктейлей семидесятых годов прошлого века, потратив меньше трехсот «баков».

— Мне понравилась идея «Безумцев», — заметил Джаред, после того как все они обменялись рукопожатиями и Патель отправился оплачивать покупку. — Надо будет пустить ее в обиход.

— По-моему, нам придется также поработать над привлечением к продажам комедийных ситкомов семидесятых годов, — заметил Йен, пытаясь не терять оптимизма.

Однако он вовсе растерял его, особенно после того, как Росс Вудстон, завсегдатай баров и заядлый любитель выпивки, заявился в магазин, как обычно пронюхав про бесплатную дегустацию.

— Что мы выпиваем сегодня? — громогласно поинтересовался он.

— Виски «Браун 1957», — сообщил Джаред, следуя предварительным указаниям Йена. — Тот самый, что «Быстрый Эдди» Фелсон попивал в «Бильярдисте».

Когда Вудстон одним махом заглотил образец и отдал свой стакан обратно для очередной порции, Йен умудрился одним выразительным взглядом сообщить Джареду, чтобы он не слишком усердствовал с этим клиентом.

— Чтобы по достоинству оценить этот напиток, уважаемый, надо попробовать его прошлогодний выпуск, — продолжил Джаред, верно истолковав взгляд Йена.

— Я понял вас, — заявил Вудстон. — Но, держу пари, этот ваш раритет ничуть не отличается от того, что налит в совершенно новую бутылку, початую мной вчера, — прогремел он, проглотив очередную порцию. — Определенно, ничуть не отличается.

— С ума сойти, насколько неизменными могут оставаться некоторые бренды. Они не подвержены влиянию времени, — вставил Йен, присоединяясь к разговору.

Он сделал глоток, в основном желая притупить досаду, вызванную тем, что один из намеченных им «китов» услышал громогласное утверждение Вудстона. К ужасу Йена, он не мог полностью отрицать ошибочность такого мнения. Этот винтажный «Браун» имел вполне современный вкус.

Неужели он прав?

Личный дневник Йена Коупленда, школа Гленлейк

21 декабря 1996 года, суббота

Я не знаю другого способа сказать это, кроме как начать сначала.

Мне хочется убить себя. Или кого-нибудь…

Сара Энн хотела разогреться перед балом со своими подругами, поэтому я сказал Майку, что встречусь с ним позже, и пошел в Роузен-хаус, в основном потому, что там у меня не было шансов столкнуться с Энди.

Сара Энн продолжала трепаться о большом «сюрпризе», и ее сюрприз оказался мешочком засохшей «травки» и пакетом теплого белого вина. Пока мы шли на танцы в старый бальный зал особняка Маккормика, опять повалил снег, и Сара Энн не переставая ныла о том, как промокают ноги.

— Ты хочешь, чтобы я понес тебя на руках? — наконец спросил я, но, видимо, прозвучало это не слишком игриво, потому что она начала дуться.

Как только мы зашли на танцы, настроение ее тут же исправилось и она начала вести себя так, будто всё в порядке. Я сказал, что пока не хочу танцевать, поэтому Сара Энн присоединилась к подругам, где они, как обычно, танцевали в кругу. Майк с нашей компанией еще не пришли, и я сообразил, что они появятся, разогревшись гораздо лучше меня.

Из преподавателей на балу дежурили мистер Матисон, миссис Генри и Даллас Уокер, и уж он-то, по моим предположениям, разогрелся в преддверии холодной ночи чистым бурбоном или другим крепким напитком. Вообще-то я даже подумывал спросить, не захватил ли он с собой фляжку с горячительным или что-то в этом роде… ведь он же давал нам пиво, верно?

Я продолжал высматривать Энди и «Петушиного выскочку», и, конечно же, они заявились вдвоем, заставив меня задуматься, не задержались ли они из-за долгой, романтической прогулки под снегопадом.

Внезапно ко мне подлетела Сильви, серьезная и грустная.

— Йен, ты в порядке? — спросила она, а мне вдруг стало так тошно от подобных вопросов и от отвратительного вида Энди с Уитмером, что я ответил: «Давай общнемся», — хотя мне вовсе не хотелось общаться с ней.

Мы поднялись по лестнице в темный коридор, где я, не сказав ни слова, просто начал целовать ее, и она пылко подхватила мои начинания.

Но внезапно я осознал, что Сильви плачет. И перестал целовать ее.

— Это так мило, и ты мне так нравишься, Йен, — всхлипывая, пролепетала она, — но я понимаю, что на самом деле ты думаешь об Энди.

— Ты понятия не имеешь, о чем я думаю, — заявил я и ушел.

Я вышел на балкон и сидел там, мрачно глядя в нижний зал. Увидел, что Сара Энн ищет меня. Увидел, как появилась компания парней с Майком и их девицами — очевидно, они отлично повеселились. Увидел, как Энди медленно кружит по залу с Уитмером, и мысль о том, что он трется об нее своим прыгучим «петушком», пробудила во мне яростное желание расквасить его тупую физиономию.

Немного погодя меня нашел Майк. Наверное, Сильви сообщила ему, где меня искать.

— Хочешь взбодриться? — предложил он, протягивая мне бутылочку «Джека Дэниелса» из самолета. — Тетка Луиса Дженстона — стюардесса.

Я открыл пробку и залпом влил в себя виски. На душе стало теплее.

— Чувак, Сара Энн, похоже, обкурилась сегодня, — заметил Майк. — У нее явно крышу сносит от тебя.

Внизу, на танцполе, Энди смеялась с Джорджиной.

— Спускайся вниз, придурок, сделай хотя бы вид, что веселишься по полной. Перестань вести себя как в воду опущенный! Ты же у нас Офигительный Йен Коупленд…

Я спустился с ним в зал. Станцевал с Сарой Энн, сказав ей, что мы с Сильви просто давно дружим. Видел, как Энди танцевала с Джорджиной и как они, закатывая глаза, изображали презрение к парням, шептавшим им вслед: «Лесбиянки». Она всегда плевать хотела на всех, и такую ее независимость я как раз тоже считал чертовски клевой.

За исключением того, что теперь ей было наплевать и на меня.

А когда Энди с «Петушиным выскочкой» свалили, я тоже свалил. Ушел, не прощаясь. Просто выскользнул из ближайшей двери и, обежав здание, увидел, как они удаляются по освещенной фонарями пешеходной дорожке, окруженные круговертью падающих снежинок.

Моя куртка оставалась в раздевалке спортивного зала, но возвращаться было поздно. Я следовал за ними на расстоянии, чтобы они меня не заметили. Может, я надеялся найти повод, чтобы надрать Уитмеру задницу? Если б он начал трясти своим хозяйством, ему не поздоровилось бы.

Однако он проводил ее до общежития, и на этом все закончилось. Я понял, что ему хотелось поцеловать ее, но я также понял, даже с расстояния ста ярдов, что Энди этого не захотела. Она просто небрежно махнула ему рукой с крыльца и исчезла в общаге.

Уитмер выглядел разозленным, но что он мог поделать? Попинав ногами снег, повернул назад, вероятно, решив вернуться на танцы в надежде найти другую жертву, готовую взглянуть на его «петушка».

В комнате Энди зажегся свет, и я подошел поближе, остановившись в тени под раскидистым деревом. Представлял, как она готовится ко сну, записывает что-то в свой дневник, может, берет книжку почитать… Скоро я промок и замерз, и вообще почувствовал себя паршиво из-за того, что шпионю за ней. И тут вдруг свет в ее комнате погас.

Может, она просто устала и легла спать?

Потом я заметил, как на заднем крыльце открылась дверь.

Энди вышла из дома, накинув поверх платья теплую парку и натянув непромокаемые зимние ботинки.

«Что за черт?»

И вновь я последовал за ней. Она пересекла футбольное поле, прошла между корпусом Леггетта и Научным центром, казалось, направившись к главному шоссе, но потом вдруг свернула с Кампус-драйв и углубилась в лесок. Я терялся в догадках. Может, она подумала: «Как же мне все здесь осточертело, пора бежать отсюда»?

Если б не выпал снег, то я потерял бы ее, но от снежного покрывала, казалось, исходил свет, и я отлично видел следы на выбираемом ею пути. Время от времени впереди темнел силуэт ее фигуры.

Я едва не окликнул ее. Типа: «Энди, далеко ли ты собралась?»

Только испугался, что она может соврать мне. А мне хотелось узнать правду.

По крайней мере, так я подумал.

Попетляв пару сотен ярдов по лесу, мы вышли к ряду преподавательских коттеджей. Я уже начал думать, что Энди просто решила срезать путь, направляясь куда-то в город.

Но потом она повернула налево.

Мне пришлось позволить ей уйти подальше, чтобы она не заметила меня, но там хотя бы горела парочка уличных фонарей, и я не потерял след. На самом деле это было не так важно, поскольку Энди уже подходила к последнему дому. Он стоял в стороне от остальных, и я вдруг точно понял, куда она направляется.

Мне хочется написать что-то вроде: «И тогда все встало на свои места» или «Я предвидел, что так и будет», — однако тогда я еще ничего не понял. Мне казалось, что подходит к концу один из тех фильмов, где актеры срывают маски и ты понимаешь, что они совсем не те, о ком ты думал. Что человек, которого ты любишь и который, как ты думал, любил тебя, предал тебя таким подлым образом, какого ты в жизни не мог бы представить.

Но не ее мне захотелось убить.

Когда Гребаный Даллас Уокер открыл свою дверь, поцеловал Энди и впустил ее внутрь, мне захотелось навсегда стереть самодовольную улыбочку с лица этого ублюдка.

Глава 27

СС (Смайлик сердечка): Как там в Колорадо?

КК (Кэссиди Коупленд): Холодно. А как во Флориде?

СС: Жарко

КК: Славно поболтали

СС: ха-ха

Она лишь поддразнивала Тэйта, но на самом деле действительно считала сообщения менее чем удовлетворительным способом общения со своим парнем, даже если все еще мысленно запиналась на таком определении. И тем не менее полагала, что оно верно — ведь раз вы ежедневно общаетесь во время зимних каникул, то это уже больше чем случайность: это уже означало, что вы стали парочкой.

В отличие от большинства своих друзей, Кэссиди предпочитала телефонные разговоры эсэмэскам, «Снэпчату» и «Инстаграму». Но с разговорами по телефону в данное время не получалось: она ждала, пока отец выйдет из лыжного магазина с отрегулированными креплениями.

Девушка подумывала снять свои лыжи и нырнуть обратно в магазин — для набора сообщений она сняла перчатку, и рука успела подмерзнуть, к тому же стало заметно, как быстро от холода снижается заряд телефона, — но решила, что лучше не суетиться. Учитывая идеальные временны́е расчеты Йена Коупленда, ее папа мог направиться к выходу в тот самый момент, когда она, войдя внутрь, расстегнет куртку.

СС: Как там семейка?

КК: ОК. Мама еще не оттаяла. По-моему, она думает, что я запала на Келли. ОТСТОЙ

СС: Обидно

СС: Им надо бы беспокоиться обо мне

СС: Я оказываю дурное влияние

КК: Я передам

СС: Не верится, что они никогда не упоминали о своем разрыве

СС: Ты узнала папину версию этой истории?

КК: Пока нет

В этот момент ее папа вышел из магазина с лыжами. Он выглядел как манекенщик среднего возраста, рекламирующий последние образцы лыжной одежды: во всем новом, идеально заправленном и застегнутом. Увидев дочь, быстро положил лыжи и закрепил свои ботинки в креплениях.

КК: Легок на помине… Мне пора.

СС: Скучаю. Не могу дождаться, когда вновь увижу

КК: Тогда пусть порадуются твои глаза!

Кэссиди отправила ему фотку с Зимнего бала. Ту самую, где она позировала перед камерой с распутным взглядом, выставив напоказ грудь, а не видевший ее позы Тэйт, как обычно, улыбался. Саша, ее подруга из беговой секции, сделавшая эту фотку на смартфон Кэссиди, смеялась до упаду. В отредактированном виде с названием «Милашки», вместо глаз у Тэйта появились сердечки, а из улыбающегося рта вывалился язык.

СС: ОФИГЕТЬ

КК: «ХОХО»[61]

СС: Жарких склонов, снежная куколка

КК: Не зарывайся в песок; будь паинькой

Закрыв свой телефон, она положила его в теплый внутренний карман и как раз успела сунуть замерзшую руку в перчатку, когда папа проехался по утрамбованному мокрому снегу около лыжной базы.

— Готова?

— Была готова, но сейчас мне хочется зайти в кафе и глотнуть горячего шоколада.

Он усмехнулся и закрыл глаза своими оранжевыми защитными очками.

— Разогреемся на лыжах.

К сожалению, папина идея разогрева подразумевала легкий спуск для «синих»[62] грумеров-новичков, что, по его мнению, было просто необходимо для расслабления мышц перед по-настоящему напряженными спусками, после чего следовал «синий» могул, едва ли более интересный для катания. Им пришлось осторожно спускаться, избегая столкновений с толпой малолеток с мамашами.

Ох-ох-ох. Кэссиди начала думать, что веселее было бы кататься с мамой и Уитни, несмотря на то, что все еще злилась на маму и что Уитни пока не освоила ничего круче «синих» грумеров. Оуэн оставался безнадежным: он проводил время в парке сноубордов, наблюдая, как ушлые сноубордисты выполняют трюки, иногда удачно делая развороты на сто восемьдесят градусов или подхваты доски рукой.

И Кэссиди вдруг пришла в голову странная мысль.

— Пап, ты ведь не стараешься тут развлекать меня?

— Мне не хочется повредить колено. Да и тебе не вредно разогреться.

Они достигли конца склона, практически не сбив дыхания.

— Ладно, нормально. Теперь мы разогрелись. Могу я сама выбрать следующую трассу?

— Пожалуйста, — согласился отец, слегка натянуто улыбнувшись.

Она выбрала «черную» трассу, находившуюся недалеко от них; на подъеме он дал ей несколько советов по технике, и она якобы вежливо выслушала их. Разумеется, он все говорил верно — ее отец всю жизнь катался на лыжах и знал все тонкости и особенности здешних трасс, — но дело в том, что так повторялось каждый год, поскольку за год отец, казалось, забывал, что она тоже каталась на лыжах всю свою жизнь и успела узнать все тонкости.

— Не понимаю, почему иногда ты становишься чересчур осторожным, — проворчала Кэссиди. — Уж не потому ли, что сломал ногу в школе?

Она видела его фотку в семейном альбоме, где он стоял с ногой, закованной в гипс, с несчастным видом, рядом с одетыми в лыжные костюмы Биз и Коупом.

— Скажем так: я не особо преуспел в этом спорте.

— А по-моему, ты в любом спорте лучше всех наших.

Он хмыкнул слегка повеселее.

— Извинения приняты. Что же тебя на самом деле интересует?

Кэссиди глянула на концы своих покачивающихся в воздухе лыж. Склон под ними пестрел разноцветными шлемами и лыжными куртками. Ей вдруг захотелось, чтобы Тэйт ждал ее внизу, в их коттедже. Как же долго тянется время без него…

— Один ответ, — наконец решилась она. Нужно выяснить все, пока они не доехали до вершины.

— Сначала мне надо услышать вопрос.

— Почему вы с мамой расставались в выпускном классе? Я спрашивала тебя об этом в День благодарения, но нас прервали.

Отец пристально взглянул на нее. Потом сдвинул защитные очки на шлем. Взгляд его голубых глаз казался ясным, но холодным.

— Ну, в самом деле, как-то странно, что никто об этом ничего не говорил. История вашей любви уже стала семейной легендой… и разве она не станет еще интересней, если вы когда-то поссорились, а потом опять помирились?

Несколько мгновений они прислушивались к тихому поскрипыванию тросов, плавно поднимавших их на гору. Отец, казалось, что-то решил для себя.

— Ты можешь не упоминать при маме, что мы говорили об этом?

— Почему? Она бросила тебя ради кого-то или нечто в таком роде?

— Сложный вопрос.

— О господи, пап! — воскликнула Кэссиди, искренне потрясенная. Несмотря на странную реакцию матери на тот браслет, она даже не думала, что это могло быть правдой. — И ради кого же?

Устремив взгляд вверх по склону, отец покачал головой.

— Очевидно, кого-то маловажного.

— Вот отстой, — заключила она, сознавая, что нет смысла давить на него, пытаясь узнать имя. Во всяком случае, сейчас.

— Забавно, но по прошествии двадцати с лишним лет трудно поверить, что это вообще случилось. Как будто это был дурной сон… Тогда твоя мама заявила мне, что ей нужно побыть одной. И я поверил, даже если на самом деле она хотела встречаться с кем-то другим. Мы встречались целых три года, а по молодости это целая жизнь. Я всегда знал, что она для меня единственная, а когда Энди поняла, что это верно и для нее тоже, то вернулась ко мне навсегда.

Отец произнес это таким тоном, что Кэссиди едва осмеливалась дышать. Он пытался говорить грубовато, однако в его голосе чувствовалась какая-то затаенная, грозившая задушить горечь.

Они почти достигли вершины.

— Как это… романтично, — растерянно произнесла Кэссиди, не зная, что еще сказать.

— Да уж, романтичнее просто не бывает, — проворчал отец, отстегнув защитную цепь и сойдя с кресла подъемника.

Они уже опустили защитные очки на глаза, когда Кэссиди вдруг почувствовала, что тоже должна с ним чем-то поделиться. Ей еще не приходилось видеть его таким уязвимым.

— Пап… А у меня есть друг. В Гленлейке.

Его голова резко дернулась, словно его вырвали из воспоминаний.

— И как же его зовут?

— Тэйт Холланд.

— Я что-то слышал о нем. И вы вместе ходили на Зимний бал?

Кэссиди кивнула и, вытащив свой смартфон, показала ему фотографию — но не ту, что послала Тэйту.

— Симпатичный парень, — оценил папа. — Спортом увлекается?

— Футболом и лакроссом.

— Серьезно?

Кэссиди рассмеялась, с досадой почувствовав, что ее смех напоминает глупое хихиканье.

— Боже, кто знает? Ну ему просто… нравится.

— Здорово, — сказал он.

— Пап, — добавила она, — пожалуйста, пусть это пока останется между нами. Не уверена, что готова сделать это официальной главой семейной истории Коуплендов.

Отец обнял ее за плечи.

— Я рад за тебя. Чем бы это ни кончилось.

Глава 28

Личный дневник Йена Коупленда, школа Гленлейк

1 января 1997 года, среда

С Новым годом, черт его побери. Энди, как обычно, в Нью-Йорке с Саймоном или где-то скрывается с чертовым Далласом Уокером? Хренов Даллас Уокер… Я должен написать письмо директору. А может, лучше описать это на своей выпускной дневниковой странице: «Как в Гленлейк приехал учитель и украл мою девушку»? Его должны уволить. Его надо посадить в тюрьму. Ей же всего семнадцать лет! Можно воспользоваться страничкой моего дневника после Зимнего бала, даже не ждать выпуска, просто сделать копии и расклеить их на досках объявлений по всему кампусу. Подсунуть их под каждую дверь. А одну отправить в полицию.

Мама и папа — мама в особенности — горят желанием узнать, кто же он. Они уверены, что Энди с кем-то встречается. Понятно, что мне будет больно… я и так уже страдал, не понимая, почему она решила расстаться. Но это все было ТЕРПИМО в сравнении с ужасным знанием того, что у нее появился кто-то другой, и тем более со знанием того, КТО ИМЕННО.

Вчера вечером, пытаясь уговорить меня спуститься к столу, чтобы выпить шампанского, мама совершенно невинно, явно ни о чем не догадываясь, спросила:

— Ты знаешь, с кем она встречается?

А я брякнул:

— С тем, с кем не следовало бы, — запоздало осознав, что мне не следовало ничего говорить.

Пока я сам не придумаю, что делать.

2 января 1997 года,

четверг

Жизнь прекрасна.

Просто обалденно прекрасна.

В общем, вчера мы катались на лыжах, и я, все ломая голову над тем, как бы мне отомстить Хренову Далласу Уокеру, внезапно осознал нечто важное, и это важное привело меня в дерьмовое настроение. Позже, когда мы с папой сидели на подъемнике, он принялся укорять меня за то, как «безрассудно» я катаюсь. Мы крупно поспорили, и отстойнее всего, что невозможно было сбежать от этого спора, болтаясь в воздухе на высоте тридцати футов.

Когда мы достигли вершины, я смылся. Покатил искать своих друзей на дальние склоны, где они собирались кататься. Наверху около подъемника их не оказалось, и я решил проверить, насколько быстро сумею скатиться к подножию. Просто рванул напрямик, на пределе возможностей, как на олимпийском спуске. Крутые ощущения экстремальной скорости. По-моему, спуск занял около шестидесяти секунд, и даже если б я устроил там стремную гаражную распродажу, то, готов поспорить, никто даже не вспомнил бы, как я выгляжу, учитывая, на какой скорости я пролетел мимо.

Я подождал немного у подъемника, но друзья все еще не спустились, поэтому я решил подняться на северную чашу и спуститься с ее склона. Я ни за что не смог бы съехать там по прямой, поэтому сделал вид, что собираюсь побить мировой рекорд в слаломе. Без остановок, просто крутой стремительный спуск. Я уже был на середине пути, когда словил кант[63] и потерял управление. Я сразу понял, что с ногой что-то не так. Одна лыжа отлетела в сторону, но от боли я не смог даже встать, чтобы пойти за ней. Просто валялся и проклинал все на свете, пока какой-то парень не подошел и не спросил, нужна ли мне помощь.

Меня спустили с горы на санях — последний пункт в списке моих желаний — и доставили в рентгеновский кабинет отделения скорой помощи у подножия той горы.

Сломал ногу. Без балды, в натуре.

3 января 1997 года,

пятница

Что ж, хорошая новость в том, что завтра мы возвращаемся домой. То есть пока все счастливо катаются на лыжах, мне придется проторчать в коттедже всего день. Мама предложила остаться со мной, и я такой: «Боже, нет». Короче, я остался наедине с телевизором, моим дневником и той книженцией, что нам задали прочесть для урока английской литературы. Ее я прочитаю в самолете. Или, может, во время тренировки по баскетболу — потому что мне повезет, если я вернусь к спортивной жизни хотя бы в конце сезона.

Даже не знаю, зачем я взялся писать дневник — ведь в зимние каникулы это совсем не обязательно, — но хреново, когда совсем не с кем поговорить. А я действительно не могу никому довериться. До того, как сломалась нога, я понял, что, как бы мне ни хотелось разрушить карьеру Далласа Уокера, рассказав всем о том, как он соблазнил Энди, я все-таки не стану этого делать.

Потому что я все равно люблю Энди. То есть меня, блин, с души воротит, когда я представляю их вместе. И она определенно отчасти виновата, потому что даже если он и знаменитый поэт — хотя вряд ли он по-настоящему знаменит, разве что для таких наивных дурочек, как Энди, — она ведь не отшила его. Он подкатил к ней, и она согласилась.

Под силу ли мне с ним соперничать?

Но я не могу поведать о них миру, и вообще никому, потому что это причинит ей столько же боли, сколько ему. И мне тоже будет больно, поскольку я буду выглядеть как долбаный слабак. Девчонки, которые сейчас вешаются на меня, вряд ли посочувствуют мне… они подумают, как забавно, что девушка бросила меня ради парня, который через пару лет начнет лысеть.

Я должен держать все в секрете. Но должно же быть что-то еще, что я могу сделать.

Убить его по-настоящему?

* * *

Йен тихо закрыл дверь, держа в правой руке бокалы и бутылку шампанского, и осторожно прошел по ледяному полу веранды к джакузи, где уже нежилась Энди. Поставив на бортик свой драгоценный груз, он скинул сандалии и халат, сразу почувствовав, как тело обдало волной студеного горного воздуха.

— Других желающих не нашлось? — спросила Энди, когда он погрузился в пенную горячую воду, от которой поднимались клубы пара. Йен предпочел бы, чтобы от ванны поменьше пахло хлором.

— Возможно, я не слишком внятно произнес приглашение, — пробурчал Йен.

— Могу представить, почему тебе не захотелось, чтобы дети устроили тут водные пятнашки.

— Думаю, мне пора отдохнуть от фамильных историй. Но они не будут скучать без нас. Кэссиди переписывается с друзьями, а Уитни и Оуэн собрались смотреть какое-то кино в компании Коупа и Биз. Биз грозилась сделать свой знаменитый попкорн с маслом и солью.

Он наполнил бокалы, пытаясь припомнить, когда начал пользоваться этим прозвищем, обращаясь к отцу. Вероятно, после рождения Кэссиди. Просто удивительно, что они уже столько лет неизменно приезжают в это самое место, в эти самые горы. Еще в молодости папа купил здесь старое шале, и тот домик служил базовым жилищем, пока Йен учился кататься на лыжах. Но за прошедшие годы шале несколько раз модернизировали и обновляли.

Когда Энди официально стала членом семьи и они с Йеном начали ездить сюда по собственному почину, им понадобилось больше места. Поэтому они предложили снести старое строение — хотя снос санкционировали только после пьяноватых, прочувствованных тостов Коупа — и построили на его месте современный коттедж с разнообразными балконами, с которых открывались такие потрясающие виды, о каких раньше можно было лишь отдаленно догадываться.

— Счастливого Нового года! — провозгласил Йен, чокнувшись с женой бокалами.

— Да уж пусть он будет повеселее, — тяжело вздохнув, заметила Энди.

Быстро выпив, они поставили бокалы обратно, чтобы скорее спрятать руки в теплой воде.

— И что же ты имеешь в виду?

— Я просто счастлива, что мучительная сага Кэссиди с выбором колледжа и поступлением подходит к концу. Если б она не висела столько времени на телефоне, то могла бы получить одобрение, не дожидаясь последнего момента.

Йен знал: реальная причина недовольства Энди связана с тем, что Кэссиди сразу решила, что не пойдет по стопам матери, поступив в колледж Смит. Хуже того, она решила поступить в Амхерст. Йен не лучше Энди понимал мотивацию дочери, однако полагал, что им не стоит воспринимать это в личном плане.

— Она все сделала вовремя, — возразил он. — Кстати, последнее время ты с ней ужасно строга.

— А представь, если была бы мягче…

— Тогда консультационный отдел школы позаботился бы, чтобы она сделала все как надо. Отчасти поэтому мы и послали ее в Гленлейк.

— Может, не стоило?

— Посылать в Гленлейк?

Высунув руку из пенной воды, Энди опять глотнула шампанского.

— Я боюсь, что может произойти нечто неуместное из-за этого их учителя. Уэйна Келли.

Йена вдруг точно окатило ледяной водой, а в голове закружились сумбурные пугающие предположения.

— Что же?

— Когда я застала их вместе перед Днем благодарения, у меня возникло какое-то странное чувство. А потом еще подсмотрела какие-то таинственные сообщения на ее телефоне.

— От Келли?

— Наверное, от него… хотя, казалось бы, просто от друга.

— И что в них говорилось?

— «Твои родители знают? О нас?» — процитировала она. — И еще ее спросили: «Ты собираешься разобраться в отцовской мотивировке разрыва?».

— Ну, такое мог написать кто угодно… — Йену захотелось сказать, что жена поспешила сделать неверный вывод, основываясь на собственном опыте, а не жизни дочери. Но стоило ли раскрывать сейчас, что ему было все известно? С того самого момента, как он увидел ее в объятиях поэта на крыльце преподавательского коттеджа? Они ведь никогда не обсуждали эту тему.

Холодный страх сменился яростной злостью. Злостью на то, что спустя столько лет ему все еще приходится вспоминать о Гребаном Далласе Уокере.

— Ты ведь слышал, как она говорит об этом Келли, как она боготворит его, — задумчиво произнесла Энди. — И это, очевидно, взаимно. Она стала звездой его семинара, он написал ей рекомендательное письмо, на основании которого может показаться, будто он хочет, чтобы она стала его личной асси…

— У Кэссиди есть парень, и это вовсе не ее учитель, — перебил Йен жену, не сумев скрыть раздражения. Просьба Кэссиди сохранить секрет была менее важна, чем подавление подозрений супруги. — Его зовут Тэйт.

— Как ты узнал? — Энди изумленно взглянула на него. — Почему она сказала тебе?

— Потому что ты ее совсем запилила. И кстати, именно из-за твоего недоверия она не решилась довериться тебе. Они вместе ходили на Зимний бал.

— Это еще не означает… — начала Энди, но запнулась.

Йен мог бы закончить предложение за нее, но не стал: «Это еще не означает, что она не может также встречаться с учителем».

— Наша дочь не скрывает какой-то порочный секрет, — убежденно произнес он. — Она выглядит счастливой. По-моему, эти новые отношения могут отчасти быть причиной того, почему она расспрашивала нас о том, что случилось когда-то с нами.

— Черт бы побрал Джорджину с ее длинным языком… — Энди выглядела испуганной. — Это же совершенно не ее дело!

Теперь уже Йен изумленно взглянул на жену. Он потянулся за шампанским и выпил половину бокала, прежде чем погрузить руку обратно в бурлящую горячую воду.

Бурный всплеск эмоций застал его врасплох. Возникло ощущение, что уже несколько месяцев они не говорили по-настоящему, а только и делали, что ходили вокруг да около. Призрак Далласа Уокера поглощал не только его, но и ее мысли.

Как и в тот вечер, когда он вновь появился в их жизни, ревность и гнев, смешанные со сладострастием, вызвали яростную потребность заставить ее забыть о Далласе и напомнить, что именно он, ее школьный возлюбленный, а теперь и официальный супруг, всегда был рядом с ней… и всегда будет.

И еще напомнить себе, что победил он, а не Офигенный Даллас Уокер.

Переместившись к Энди, Йен поцеловал ее. Глубоко. Страстно.

— Что на тебя нашло? — спросила она, когда они, разъединившись, глотнули воздуха.

Он накрыл ладонью ее грудь, скрытую под сексуальным красным бикини, который она обычно носила в Вейле — правда только в их домашнем джакузи, — и прошептал:

— Я хочу тебя…

— Не здесь же, Йен. Не сейчас.

Никто их не видел. С этой большой нижней веранды открывался прекрасный вид на долину. Джакузи — а в нее можно было спуститься прямо из верхней спальни — находилась за углом в боковой части дома, практически пристроившись к горному склону.

— Мы же здесь одни, — возразил Йен. Его рука проскользнула у нее между ног, но Энди мягко, но решительно убрала ее.

— Мне холодно, — отговорилась она.

Быстро выбравшись из ванны, завернулась в халат и удалилась в дом. Очевидно, предпочла провести время в одиночестве, наедине со своими воспоминаниями.

— Не каждая ученица хочет трахаться со своим учителем, — крикнул Йен ей вслед, повернув голову, чтобы видеть, как она уходит.

Никакой реакции. Он даже не знал, услышала ли она его.

Йен вновь наполнил свой бокал.

С Новым годом, черт тебя побери…

Глава 29

— Ну как, все хорошо провели зимние каникулы? — спросил мистер Келли, когда прозвенел звонок и Ноа, как обычно опаздывая, проскользнул в класс.

Несколько человек даже начали наперебой отвечать на вопрос, говоря что-то о снеге, солнце и пляжах, пока он резко не успокоил их, прочистив горло и подняв руки.

— Надеюсь, вы не обидитесь, но мне это, в общем-то, не особо интересно. — Кэссиди, не удержавшись, усмехнулась. — Скажем так, это была светская преамбула к разговору. Теперь, когда мы все готовы к уроку, — он выразительно взглянул на Ноа, все еще почему-то стоявшего, — я хочу сообщить вам новости.

Кэссиди напряженно подалась вперед, осознав, что половина класса сделала то же самое.

Мистер Келли, устроившись, как обычно, на краю своего письменного стола, ждал полной тишины.

— Вчера, когда многие из вас еще только возвращались в аэропорт О’Хара, офис шерифа округа Лейк произвел арест Кёртиса Ройяла.

Реакция класса была взрывной.

— Я так и знал! — заорал Ноа, вскинув сжатый в идиотском жесте кулак.

Пара других учеников, торжествующе развернувшись друг к другу, громко хлопнули открытыми ладонями.

Кэссиди невольно испытала прилив гордости. В конце концов, ведь именно ее папа первым упомянул о возможной связи Роя со смертью Далласа Уокера, и она сама осмелилась поговорить с Роем — пусть даже ей и не удалось раскрыть дело.

Тэйт глянул на нее с другого конца кабинета, сдержанно подняв большой палец в знак одобрения, а выражение его лица напомнило, что они не виделись и тем более не целовались целых три недели.

— Так, живо успокоились! — прикрикнул мистер Келли, казалось, рассердившись. — Если вы хотите вырасти в настоящих журналистов-следователей или просто получить пятерки по моему курсу, то придется научиться избегать необоснованных версий и поспешных суждений. Во-первых, я даже не упомянул, что его арестовали в связи с этим делом. Как вы помните, у него есть судимости за другие правонарушения. И только потому, что кого-то арестовали за некое преступление, еще не доказывает, что он его совершил. Если вы уделите хоть немного внимания выяснению того, сколько освобожденных смертников проживает в этом штате, то обнаружите, что их достаточно много. Причем не только в таких больших городах, как Чикаго. К тому же именно офис шерифа округа Лейк имеет печальную историю получения признаний весьма сомнительными методами.

Кэссиди в недоумении подняла руку.

— Так вы имеете в виду, что он не делал этого?

Мистер Келли со вздохом встал и начал мерить шагами класс.

— Итак, разберемся в том, что нам известно. Вчера Роя арестовали. И в течение двадцати четырех часов они должны либо предъявить ему обвинение, либо освободить, поэтому вскоре мы, вероятно, будем знать больше. Мне поступил звонок от выращенного мною информатора, и я жду очередного звонка. Только и всего.

— А в Иллинойсе есть смертная казнь? — спросил Ноа.

Закатив глаза, мистер Келли оставил его вопрос без ответа.

— Очевидно, что Рой — подозреваемый. Его, конечно, будут допрашивать — так же, как делала Кэссиди Коупленд в прошлом месяце, — хотя прежде получат на это разрешение начальства.

Кэссиди смущенно покраснела, но все же поняла, что на самом деле мистер Келли не сердится. Он никогда не сердился, если кто-то проявлял инициативу. Она смотрела прямо вперед, но почувствовала, что все глянули на нее.

— Они тщательно проверят его ответы, — продолжил мистер Келли, — и нам следует внимательно следить за их расследованием. Но тем не менее я хочу, чтобы вы продолжили искать все возможные зацепки. Копайте глубже. Как у нас дела с успеваемостью? Вы провели последние несколько месяцев в аду заявлений в колледжи. Теперь, когда они приняты, я хочу, чтобы вы подумали о том давлении, которое испытывали. Могло ли оно стать мотивом? На какой стадии сейчас наше расследование?

Ханна подняла руку.

— Я просмотрела все интервью учеников поэтического семинара и составила список колледжей, в которые они подали заявления.

— Отлично, — оценил мистер Келли. — Вы уже выложили их на диск?

— Да, сегодня утром. Я сличила их со списком колледжей, в которых они на самом деле учились, и два названия не совпали: Коннор Коттон подавал заявление только в университеты Лиги плюща, но в итоге взял годичный перерыв.

— То есть он попал в список ожидания, — пояснил Роуэн.

— В конце концов он поступил в Корнелл, — заключила Ханна.

Мистер Келли похлопал себя по подбородку.

— Кто-то должен разобраться в том, чем он занимался тот свободный год и как воспринял такую отсрочку.

— Я могу, — вызвалась Лиз, — мне уже приходилось разговаривать с ним.

— И второй отказник, Томми Харкинс, — продолжила Ханна.

— И какие же у него проблемы? — спросил мистер Келли.

— От закончил Университет Иллинойса. Предпочел этот простой вариант.

Некоторые удивленно ахнули.

— Я понимаю, это может показаться шокирующим, — покачав головой, заметил мистер Келли, — но некоторые успешные люди посещали простые государственные вузы. Я сам провел четыре года в Пенсильванском университете — и стал полезным членом общества.

Кэссиди подала заявления в общей сложности в десяток университетов. Она точно не умирала от желания поступить в Миссурийский университет, но если это будет единственное место, куда ее примут, то планировала оптимальным образом использовать все тамошние возможности. Учитывая ее фамилию, их наследие в различных колледжах и долгую историю выписки крупных чеков разным альма-матер, она подозревала, что у нее все-таки будет хороший выбор. Фамилия Коупленд могла быть в чем-то обременительной, но в каком-то смысле могла оказаться благом.

— У нас есть другие зацепки или возможные подозреваемые? — спросил мистер Келли.

— Не уверена, зацепка ли это, — сказала Лиз, — но, очевидно, Сильви Монтгомери начала ходить в спортивный клуб «Меткий кий», потому что влюбилась в одного парня из этого клуба.

— В кого же?

— Ходили слухи, что в отца Кэссиди, — сообщила Лиз.

Ноа присвистнул, и все засмеялись.

— Достаточно, — оборвал их мистер Келли.

— А как она связана с Далласом Уокером? — спросила Кэссиди, в замешательстве стремясь сменить тему.

— Мне лишь известно, — Лиз пожала плечами, — что она вступила в его клуб.

— У кого ты узнала эту информацию? — спросил мистер Келли.

— Джорджина Холт Фордэм прислала письмо. И также упомянула, что нам следует обратить внимание на его отношения с преподавателями, если мы еще не учли этого. По ее словам, Даллас Уокер определенно не ладил с другими учителями.

— Про нелады, по-моему, нам уже известно, — задумчиво произнес мистер Келли. — Да и эта Сильви может оказаться ложной зацепкой… Но не помешает связаться с ней и выяснить, что она сама скажет. К вопросу о преподавателях: по-моему, Ханна, ваша группа уже занимается ими?

— Занимаемся, — подтвердила она.

— Если хотите знать мое мнение, то, похоже, эта цыпочка Джорджина сама не спускала глаз с мистера Уокера, — ни с того ни с сего брякнул Ноа.

— А что, Ноа, интересное замечание, — оценил мистер Келли, видимо, удивленный. — Кто-нибудь еще находит подозрительным, что у нее всегда наготове полезная и своевременная информация?

Глава 30

Йену хотелось идти на очередную благотворительную распродажу Джорджины не больше, чем Энди, но у них, похоже, не было выбора. Обычно он таскался туда из-за того, что Джорджина была лучшей подругой его жены, и поставлял рекламные напитки в бар, зная, что на ее мероприятиях плавают денежные «киты». Так было и в этот раз. Уже три участника договорились с ним о личной экскурсии по магазину с дегустацией винтажных образцов ячменного ассортимента.

А если уж говорить об Энди, то за деловой улыбкой она хорошо скрывала свой тусклый энтузиазм к любым начинаниям Джорджины. Пока Йен тусовался в толпе, его жена наблюдала за оживленными продажами от фирмы «Очарование Ладю» в разросшемся под руководством Джорджины и Уильяма Фордэм, перегруженном украшениями особняке усадебного стиля. Причем двадцать процентов прибыли должен будет получить ботанический сад Миссури.

Йен приглядывал за супругой или, точнее, за уровнем вина в ее бокале, отмечая, как часто она возвращается в бар за добавкой. Энди всегда была образцом светского общения, особенно когда на мероприятии рекламировалось одно из ее изданий; но его беспокоило потенциально взрывоопасное сочетание явного усиления ее тревоги и раздражения по мере опустошения каждого следующего бокала вина.

Джорджина вела себя как обычно. Йен не знал, способна ли она вообще вести себя по-другому. Однако Энди вела себя странно уже давно — с тех самых пор, как из прошлого вынырнул призрак Далласа Уокера, практически разрушив два десятилетия спокойной жизни.

К счастью, бо́льшую часть вечера они держались порознь. Энди слонялась около торговых стендов, предоставляя каждому гостю шанс лицезреть страницы книги, посвященные особняку Джорджины, пока сама хозяйка, излучая крайнее радушие, тусовалась в толпе богатых жителей Сент-Луиса. Йен подумал, что если так пойдет и дальше, то они вернутся домой без каких-либо разборок.

Вечер проходил более гладко, чем он ожидал, — до тех пор, пока не услышал случайно разговор Джорджины с парой незнакомых ему гостей.

— …невероятно увлекательно иметь свой особый взгляд на расследование давнего нераскрытого преступления, даже если его проводят ученики средней школы, — заявила она и, сделав выразительную паузу, глотнула элитного шампанского, которым он советовал угощать только самых многообещающих жертвователей. — У меня масса полезной информации, так что я регулярно общаюсь с кем-то из них.

— Не с Кэссиди, надеюсь, — невольно вырвалось у него.

— Познакомьтесь с Йеном Коуплендом, — прощебетала Джорджина. — Его жена училась в классе погибшего поэта, а теперь его дочь расследует это убийство. Разве не удивительно?

Внезапно разъярившись, Йен приветливо кивнул гостям и тут же увлек ее в сторонку для конфиденциального разговора.

— Нет, Йен, увы, — оживленно, но с раздражением заметила Джорджина, — с Кэссиди я не общаюсь, как бы мне этого ни хотелось. Разговоры со мной поручены ученице по имени Лиз Райт.

Гости двинулись дальше, и Джорджина с извиняющимся видом помахала им на прощание.

— А тебе не приходило в голову, что, возможно, бестактно обсуждать это расследование, низводя его до развлекательного реалити-шоу?

— Пардон, — обиженно произнесла она, — не думала, что…

— Очевидно, что не удосужилась подумать. Это же реальное дело. И оно затрагивает чувства реальных людей.

Он увидел вспышку гнева в глазах Джорджины, но она явно владела собой лучше, чем он.

— Да, ты прав. Наверное, мне… не пришло в голову… насколько оно реально, — запинаясь, признала Джорджина. — Мне казалось, что все это случилось так давно, в какой-то другой жизни… Прости, порой я забываю, насколько тесно интересы Коуплендов связаны с Гленлейком.

Йен позволил ей думать, что его расстроило именно последнее обстоятельство.

— Просто, пожалуйста, думай, кому и о чем ты говоришь.

Джорджина кивнула и отдала опустевший бокал проходившему официанту, попросив его принести ей еще того же самого шампанского.

— В любом случае все эти школьные теории… пардон за каламбур… в общем, они оторваны от реальной жизни. Теперь, когда уже посадили за решетку подозреваемого.

— Что? Кого?

— Да кого-то из местных парней, Даллас играл с ним в бильярд. По-моему, его зовут Кёртис Ройял.

Обдумывая эту новость, Йен глотнул из своего стакана с подтаявшими кубиками льда. Значит, Рой… Жаль, что он услышал об этом не от Кэссиди. Надо будет сообщить Энди на обратном пути.

— Ради вас, Йен, я буду держать язык за зубами, но это только вопрос времени, когда вся наша история станет всеобщим достоянием. Подумать только, некий садовник убивает учителя и попадается лишь спустя двадцать лет… Это же новость национального масштаба!

* * *

По дороге домой Йен порадовался, что ограничился только одним стаканчиком. Энди не выглядела пьяной, но он не стал бы держать пари на адекватность ее реакции. После случайного разговора с Джорджиной последняя избегала их обоих, и Энди, довольная хорошей продажей книг, закончила вечер в менее сердитом расположении духа. Но от ее внимания, несомненно, не ускользнул их разговор.

— О чем это вы беседовали перед тем, как Джорджина гордо удалилась? — поинтересовалась она, как только они выехали на улицу.

— По всей видимости, люди из офиса шерифа округа Лейк арестовали Кёртиса Ройяла, того парня из техобслуги, — сообщил он, не отрывая взгляда от дороги.

Энди глубоко вдохнула.

— За что?

— В школе еще не знают, поэтому не знает и она. Возможно, его задержали по какому-то мелкому дельцу.

— Возможно.

Йен включил поворотник, аккуратно остановился на знаке остановки и посмотрел в обе стороны, прежде чем повернуть.

— Она уже всем сообщила об этом?

— Я как раз посоветовал ей не болтать лишнего, — ответил Йен, опустив замечание Джорджины о новости национального масштаба. Хотя она, по всей вероятности, права.

— Лучше бы, черт побери, Даллас Уокер никогда не приезжал в Гленлейк, — тихо проворчала Энди.

Пожелание запоздало на двадцать с лишним лет, но Йен порадовался, услышав его от нее.

Глава 31

Личный дневник Энди Блум, школа Гленлейк

6 января 1997 года, понедельник

Мне пришлось сдерживаться изо всех сил, чтобы не побежать в коттедж Далласа сразу по возвращении в школу вчера вечером. Ведь прошло целых три дурацких недели! Кроме открытки, присланной им в благодарность за рождественский подарок и подписанной «мистером Уокером», между нами, казалось, не осталось ничего общего.

Насколько я знаю, он посылал всем одинаковые три строчки, независимо от того, что ему подарили — кофейную кружку с конфетами, растение или затейливый медный браслет из числа тех, что мы учились делать целый семестр.

Как томящаяся от любви дурочка, я продолжаю перечитывать это обобщенное стихотворение в поисках скрытых намеков.

Есть поэтический порыв,

Мне радостно, что вы узрели

Живую красоту сих дней святых.

«Узрели… живую красоту… дней…» — возможно, речь о наших свиданиях на тайной скале над озером?

Я скучала и по общению с Йеном. Он вернулся в школу в гипсе и на костылях. По словам Джорджины — а она у нас всегда все узнавала первой, — он неудачно скатился на лыжах по самой сложной трассе — «двойному черному ромбу».

Я встретила его по дороге на урок французского, но все, что получила, выразив искреннее сочувствие, это краткое «спасибо» и еще более краткое «да» — когда я заметила, что понимаю, как ужасно для него пропустить выпускной баскетбольный сезон, но пожелала ему выздороветь к началу бейсбольных матчей.

Меня расстроило, что он так сильно злится на меня.

Ужин в честь возвращения прошел в мучительных повторениях того, как я провела часть каникул дома, а вторую половину — в Мексике, и изъявлениях притворного интереса к тому, где провели каникулы остальные. В основном я окидывала взглядом столовую в поисках одной каштановой с проседью шевелюры.

Даллас так и не появился.

Перед сном я уже чувствовала себя идиоткой из-за того, что вырядилась в новые джинсы и свитер, желая выглядеть ради него и утонченно, и небрежно. И даже понимая, что при встрече мы сможем лишь обменяться чинными приветствиями, я все равно брызнула духами за уши, надеясь, что нам удастся уединиться где-нибудь для

поцелуя.

Надежда не оправдалась. Я бросила пропахшие самолетной затхлостью джинсы в корзину для стирки и всю ночь металась и ворочалась в кровати. Утром мне оставалось лишь надеяться, что тусклую форменную одежду и темные круги под глазами затмит зимний загар.

Мне хотелось заранее заскочить в Коупленд-холл, взбежать по лестнице и броситься в объятия Далласа, пока еще никто не пришел в кабинет. Однако я сдержала свои порывы, старательно причесалась и поправила макияж, а потом еще медлила у входа до звонка, чтобы последней войти в класс.

Последней из семинаристов, во всяком случае.

— От Далласа ни слуху ни духу, — сообщила Джорджина, увидев мое озадаченное выражение лица.

— Должно быть, забыл о времени, загуляв в Техасе, — пошутил Томми, но рассмеялась в основном только Джорджина.

— Не могу сказать, что сильно расстроюсь, если он вообще не вернется, — хмыкнул Коннор.

— Разве ты не получил дерьмовую оценку за первый семестр? — спросил Филип.

— Вот именно, дерьмовую.

— Я буквально чертыхался, думая о колледжах, в которые теперь не поступлю, — добавил Джул.

— Мои предки звонили в дирекцию и нажаловались, — сообщила Лола. — Я еще в жизни не получала четверок с минусом.

Я промолчала. Как и Кристал. Правда, не знаю: потому ли, что она, так же как и я, получила пятерку или ей просто не хотелось, чтобы кто-то узнал, какие у нее на самом деле плохие оценки?

Прошло десять минут, а Даллас так и не появился.

— Может быть, кто-то должен сообщить миссис Кусинич или еще кому-то, что он не явился? — наконец предложила Кристал.

Никто не вызвался.

Очередные десять минут мы все посматривали то на часы, то на дверь.

— Не знаю, как вы, ребята, — сказал Филип, взяв свой рюкзак, — а я сваливаю отсюда.

— Я тоже, — подхватил Томми.

Джорджина, пожав плечами, последовала за ними.

Остальные тоже, по двое-трое, потянулись к выходу из класса.

Я прождала еще десять минут, но в итоге тоже сдалась.

8 января 1997 года,

среда

На двери класса висела записка, хотя и написанная нечетким и убористым почерком Далласа.

Семинара поэзии сегодня не будет. Пожалуйста, используйте свободное время разумно и в рамках подготовки к пятнице прочитайте три стихотворения Лэнгстона Хьюза.

Могла ли я сосредоточиться на Лэнгстоне Хьюзе или любом другом поэте, не зная, где пропадает Даллас и почему он не связывается со мной?

И я решила использовать свободное время, чтобы чем-то порадовать Йена. Было ужасно видеть, как он, хромая, бродит по кампусу. Хуже того, в воскресенье нам предстояла развлекательная поездка в крытый аквапарк. Он ни за что не поедет просто ради тусовки, и мне была невыносима мысль о том, что Йен будет хандрить, торча один в своей комнате в общаге. Я понимала, что ему не нужно никакого сочувствия от меня, но все равно прогулялась в городскую аптеку и собрала пакет со всякими сладостями, спортивным журналом и кассетой с комедией «Новичок года»[64] — чтобы он с нетерпением ждал бейсбольного сезона. Сложив все покупки в подарочный пакет, я оставила их в его общежитии с карточкой, на которой было написано: Поправляйся быстрее! ХО.

Если б мы оставались парочкой, я добавила бы наших любимых батончиков, которыми мы обычно лакомились, смотря фильмы. Наверное, Йен подумает, что эти подарки и пожелания выздоровления прислала ему Сара Энн — ведь именно с ней, по словам Джорджины, он вроде как сейчас «спарился», — или какая-то тайная обожательница из младших классов. Но что еще я могу сделать?

10 января 1997 года, пятница

Войдя в класс, я сразу увидела его — в джинсах, шелковой рубашке, с всклокоченной бородой и кривой усмешкой. НАКОНЕЦ-ТО!

Даллас наверняка знал, что я умираю от желания — не только увидеть его, но и узнать, где он пропадал последние четыре дня.

Даллас объяснил, что сначала его задержали «семейные обстоятельства», а потом еще рейс в Чикаго отложили из-за плохих погодных условий, поэтому пришлось торчать в аэропорту, пока его не посадили на самолет, вылетавший вчера вечером. Учитывая ситуацию с оценками, никого, кроме меня, это, видимо, не волновало. Едва он закончил говорить, как все наперебой начали выкрикивать свои вопросы.

Оглушительно свистнув, Даллас быстро добился тишины.

— Я поставил ровно те оценки, которые вы заслуживали, основываясь на приложенных вами стараниях, вдохновении и умственных способностях, — сообщил он, когда все угомонились. — И вы сами знаете это.

— Но… — возмущенно начала возражать половина класса.

— «Но» — вот ключевое слово, — подхватил Даллас. — Разумеется, с подачи ваших родителей, видимо, уверенных, что их дети достойны высших баллов в любой науке и ни на йоту ниже, кафедра английского языка пришла в ужас от последствий ваших низких оценок для приема в колледжи и для приемной статистики Гленлейка. Поэтому они умоляли меня пересмотреть каждую из ваших оценок за прошедший семестр.

Все затаили дыхание, ожидая продолжения.

— Слово «отвратительно» даже близко не описывает чувства, вызванные во мне столь вопиющими ложью и лицемерием.

Мне хотелось стать невидимкой. Мысль о том, что Даллас, мой тайный возлюбленный, способен разрушить будущее моих друзей, казалась невыносимой.

— Тем не менее, — продолжил он, — я также понимаю то давление, что вы, ребята, испытываете, стремясь попасть в выбранные для вас дурацкие колледжи.

К этому моменту почти все уже опустили головы, уткнувшись взглядами в свои парты.

— Поэтому я согласился повысить каждому из вас оценки на один балл. Если, разумеется, вы уже не получили пятерки, ибо в таком случае мне не удастся повысить заслуженные оценки.

Когда волна облегченных вздохов прокатилась по классу, он добавил:

— Однако ни на что подобное я больше не соглашусь, поэтому не надейтесь на очередной свободный полет в грядущем триместре.

Я постаралась подавить улыбку, осознав, как уверенно Даллас подтвердил, в сущности, что он совершенно такой человек, каким я его представляла.

С того момента, как Даллас начал необычно занудную, начисто лишенную эмоций лекцию о Лэнгстоне Хьюзе, и до звонка с урока, казалось, еще прошла целая вечность. Еще одна вечность тянулась, пока все толпились вокруг него, благодаря за повышение оценок.

— Такой вот бред сивой кобылы, — проворчал Даллас, как только все вышли из класса и удалились за пределы слышимости. — Мне следовало бы послать здешнее руководство ко всем чертям.

А потом он поцеловал меня.

— Если б не ты, вряд ли я вернулся бы сюда. И вообще не представлял, как переживу этот урок, видя тебя и не имея возможности прикоснуться… Ты сейчас не свободна?

— Освобожусь только после алгебры.

— Тогда я вернусь в свой коттедж, — сказал Даллас с трогательной улыбкой, — и буду с нетерпением ждать, когда закончится твоя математика.

Я едва смогла сосредоточиться на объяснении мистером Лайлом обратных функций. Мой слух настроился лишь на ожидание звонка с урока.

Даллас не спросил, как мне удалось улизнуть (попетляв по кампусу и пробежав по роще к его задней двери), поэтому не узнал, как ловко я избавилась от Джорджины, которой не терпелось поговорить о том, что повышение оценок спасет всех, особенно Томми, ведь тот практически провалил первый триместр. Он молча затащил меня в дом и привел прямиком в спальню.

— На каникулах я думал только о тебе.

— А я с ума сходила, вернувшись в школу и обнаружив, что тебя здесь нет, — ответила я, поискав взглядом обещанный им подарок, пока он расстегивал мою блузку. — Почему ты ничего не сообщил мне?

— Наше кодовое имя, «мистер Уокер», не слишком надежно для сообщений в кампусе.

— Но раз ты приехал вчера вечером…

— Если б я приехал не так поздно, то, клянусь, бросил бы пару камушков в твое окно.

— Правда?

— Еле удержался, — признался Даллас с игривой ухмылкой.

Внезапно снаружи донесся громкий шум машины с явно неисправным глушителем.

Вместо того чтобы направиться к кровати, Даллас оттащил меня подальше от открытого дверного проема.

— Кого еще черт принес? — выругался он.

Кровь застыла в моих жилах. Этот чихающий шум стал еще громче, а потом окончательно затих. Похоже, кто-то припарковался на подъездной дорожке.

Даллас убрал с глаз долой мою куртку и блузку и показал на дверь в ванную комнату.

— Подожди там.

Он удалился в гостиную и вышел открыть входную дверь, а я стояла в крошечном закутке, прижавшись к холодному краю ванны, и от страха даже дрожать не могла.

В уме проносились кошмарные сценарии, быстро переходившие к моему неизбежно неопределенному будущему, включавшему в себя аттестат о среднем образовании и работу в сети фастфуда или, если повезет, общественный колледж и тупиковые перспективы.

— Сколько, по-твоему, это может занять времени? — спросил Даллас достаточно громко, чтобы я услышала.

— Немного, — ответил мужской голос.

Что, какому-то подсобному рабочему понадобилось сделать срочный ремонт? При мысли о том, что мне придется прятаться в ванной, пока Даллас будет где-то работать, я перепугалась, почувствовав себя в ловушке.

— Ладно, только захвачу куртку, — сказал он кому-то, входя в спальню. И, заглянув в ванную комнату, прошептал: — Не уходи. Я скоро вернусь.

Водитель, кем бы он ни был, завел машину и увез Далласа.

Я послушно ждала. Ждала, поглядывая на часы. И дождалась того момента, пока его «скорое возвращение» не стало означать, что при дальнейшем ожидании я пропущу следующий урок. Тогда, забрав свои вещи, я прокралась на кухню. Очевидно, моего подарка, если он вообще существует, мне сегодня не увидеть.

Я вглядывалась в окно над раковиной, проверяя, нет ли кого поблизости, когда вдруг зазвонил телефон Далласа.

Застыв на месте, я услышала четыре звонка, потом щелчок автоответчика, и запись, сделанная его успокаивающим прокуренным голосом, заполнил кухню:

Вы позвонили Далласу Уокеру. Я вам перезвоню.

Входящее сообщение рассеяло мое спокойствие:

Привет, Дал, — произнес женский голос с такой игривостью, что у меня по коже поползли мурашки. — Уже скучаю! Без тебя Талса опустела. Возвращайся скорей. Ладно?

Глава 32

Личный дневник Йена Коупленда, школа Гленлейк

11 января 1997 года, суббота

Вчера вечером наша команда играла в Форест-Хайтс, но я не поехал. Тренер продолжает говорить, что, несмотря на то что я не могу играть, я по-прежнему остаюсь членом команды. Но мне осточертело красоваться на скамейке в форменной куртке и галстуке. Он делает вид, что поскольку я выбран капитаном, то мы на пару представляем тренерский состав, но, в общем-то, это означает лишь то, что он покажет нужную ему игру до того, как объявит тайм-аут. А мы все равно проиграем. Какой, к черту, из Гриффа защитник? Ему лишь бы не ввязываться в опасную потасовку… В общем, мы дерьмово выглядим на поле.

Поэтому я сказал, что простудился и не хочу никому передать эту заразу. Когда я упомянул при Сильви, что не поеду с командой, она спросила:

— Но ведь Майк едет, верно?

Да, Майк собирался. Он и так теперь проводит со мной много времени.

— А когда команда вернется?

Сильви так посмотрела на меня, что я сразу понял, к чему она клонит. Сильви представляет собой странное сочетание какой-то робкой, но определенно милой наглости, и когда она так смотрит, мне невольно представляется, что в ней таится еще и дикая страсть.

И после того, как она незаметно пробралась в мою комнату, я понял, что не ошибся.

Зато ошибся с подарком, оставленным кем-то около моей двери. Я думал, что его принесла Сара Энн, которой не терпится сообщить всем, что мы с ней стали парочкой, хотя я и говорил ей, что не собираюсь афишировать наши встречи. Но когда я спросил их обеих о подарке, они обе разозлились.

Тут я, видимо, сплоховал.

Глава 33

Личный дневник Энди Блум, школа Гленлейк

12 января 1997 года, воскресенье

После пятницы я избегаю встреч с Далласом.

Мне не хочется больше ни видеться, ни разговаривать с ним; возможно, больше никогда не захочется. У меня слишком много вопросов, а ответов я просто боюсь.

Я не фанат водных парков, и мне плевать на плавные спуски, «дикие реки» и бурные бассейны, но поскольку на воскресную прогулку собирались Джорджина, Томми, Кристал и вообще много кто из старшеклассников, я согласилась присоединиться к ним.

И пожалела, что поехала, по следующим причинам:

1. (Главная причина) Я надеялась, что поездка поможет мне отвлечься от мыслей о том, как я зла на Далласа. Не сработало.

2. Джорджина и Томми крупно поссорились из-за того, что, по ее мнению, он флиртовал с Тарой «Сиськи» Томлинсон. Он таки флиртовал.

3. У меня начались месячные, но закончились тампоны. К тому же заклинило торговый автомат в ванной. Мне удалось раздобыть только прокладки, но с ними не поплаваешь.

4. Сильви спросила Джорджину, встречаюсь ли я «все еще» с Джеймсом Уитмером. Как будто я не ожидала, что кто-то так подумает. Когда Джорджина сказала, что между нами ничего и не было, Сильви вышла на охоту. Меня, естественно, это не волновало.

5. Меня, однако, волновало, что Йен все-таки поехал на прогулку. «Вместе» с Сарой Энн.

13 января 1997 года, понедельник

Я сообщила Джорджине, что у меня колики и что я пропущу сегодня поэтический семинар. Я даже выяснила часы работы Далласа, прежде чем выйти поесть.

Он стоял возле общаги, поджидая меня.

— Давненько не виделись.

— Увы, — ответила я, избегая его взгляда, — я плохо себя чувствовала.

— Я не знал, как лучше связаться с тобой.

Мне захотелось сказать: «Тоже мне новость», — поэтому я промолчала.

— Но, пока торчал здесь, я отыскал, где можно оставлять друг другу записки и подарочки. — Даллас показал на небольшое дупло в ближайшем к нам дереве. — Прямо там. И мы оба сможем каждый день проверять «почтовый ящик».

— Как Скаут и Бу Рэдли[65]?

— Только никому из нас не придется жить затворником, — добавил он. — И, понятное дело, подписывать записки мы не будем.

— Понятное.

— Ты все еще злишься из-за того неудавшегося свидания?

— Я в полном порядке.

— Но я правда не собирался оставлять тебя в одиночестве так надолго.

Я еще не успела придумать, что именно реально хочу ответить, когда на дорожке появились Джорджина и Сильви.

— Привет, Энди, привет, Даллас, — сказали они, проходя мимо.

— Занятная штучка эта Сильви, — заметил Даллас, когда девушки вошли в общежитие. — Она записалась в мой бильярдный клуб.

— О, круто, — оценила я. — Она бегает за любыми парнями, проявившими ко мне интерес.

— Надо же, какая же она тощая…

— Ну, помимо игры в бильярд, ты можешь подкормить ее, чтобы она стала более соблазнительной.

— Это выше моих полномочий.

— Просто будь с ней поосторожнее. Она способна создать проблемы.

— Буду. Но только если ты объяснишь мне, что с тобой происходит.

— Я думала, на каникулах ты отдыхал с семьей, а потом твой рейс задержали, — наконец ответила я.

— Так и есть.

— Но разве на самом деле ты не развлекался в Талсе?

— Так вот откуда ветер дует…

— Я вовсе не пыталась совать нос в чужие дела, — продолжила я, оправдываясь, хотя не сделала ничего плохого. — Просто, пока я ждала тебя, поступило одно милое сообщение.

— Звонила Трейси. Она… — он помедлил, — моя старая подруга. Тебе совершенно не о чем волноваться.

— Но ты слетал в Оклахому, чтобы навестить ее?

— Признаю, я придумал отговорку «по семейным обстоятельствам» для начальства Гленлейка. Если б я потерял эту работу, то потерял бы и тебя. Просто в доме Трейси имеется на редкость удобная гостевая комната с невероятно благоприятной атмосферой для творческого вдохновения.

— Ах вот как, — с иронией произнесла я.

— Ты просто невероятно соблазнительна в своей ревности, — Даллас улыбнулся, — но тебе вовсе незачем ревновать.

17 января 1997 года, пятница

Трудно продолжать злиться на того, кто оставляет тебе рукописное послание на цветной бумаге в тайном месте. И пусть даже на конверте с трехнедельным опозданием обозначено пожелание «Счастливого Рождества», если содержание представляет самое прекрасное стихотворное объяснение в любви, то злиться уже абсолютно невозможно.

Если всё вокруг так напоминает о тебе:

Изгиб дороги,

Твои бедра,

Огонь в камине,

Твои кудри…

Даже пиво в банке, вскрытой в конце дня,

Отдает горьковатой сладостью твоего поцелуя.

И без сна я верчусь в простынях мотельного номера,

Терзаясь мыслями о невозможности побега.

Ведь если я сбегу из твоего мира, то потеряю тебя,

Как поется в народных песнях.

Даллас объяснил мне, что сделал мои волосы рыжими, потому что послал его в какой-то поэтический журнал. Я спросила, почему именно рыжими, опасаясь, что он думал о Джорджине, и Даллас ответил, что лиричность блондинок уже приелась.

И что я реально его муза!

25 января 1997 года, суббота

Тайные отношения имеют определенные недостатки.

Сегодня или завтра мы с Далласом планировали сбежать из кампуса вместе, но весь Гленлейк завалило снегом. И все планы бегства превратились в просмотр кино в кампусе и вечерний горячий шоколад. В общем, мне пришлось созерцать, как он разливает напиток по кружкам и притворно флиртует с миссис Дэрроу, которую называет «Тупой Барби».

С другой стороны, может, это было и к лучшему, потому что вечер превратился в драму для всех известных пар:

Сильви и Джеймс, собравшиеся в аквапарк, рассорились к концу фильма.

Джорджина поссорилась с Томми из-за того, что тот слишком часто тусуется с друзьями, не уделяя ей особого внимания.

Хуже всего, я увидела, как только что отвергнутая Сильви прижала Йена к стенке около ванной, а потом затащила его подальше, в служебную подсобку. Я ничуть не удивилась тому, что она практически набросилась на него.

Наверное, меня удивило, что он позволил ей это.

Глава 34

Личный дневник Йена Коупленда, школа Гленлейк

2 февраля 1997 года, воскресенье

Я собираюсь отдохнуть от дневника. Мне ничего больше не хочется писать. Какой смысл?

Может, эти строки станут моей Выпускной страницей…

Глава 35

Каждое утро, после отправки двойняшек в школу и посиделок за чашечкой кофе с Йеном перед его уходом на работу, Энди заходила в комнату Кэссиди. Сидя за столом своей дочери, она проверяла семинарскую папку на «Гугл Драйв», выясняя последние новости расследования.

Энди испытывала как облегчение, так и тревогу, не находя никаких новых сведений об аресте Роя, с тех пор как Джорджина поведала об этом Йену.

Главный подозреваемый: Кёртис Ройял.

Возраст: 63 года.

В настоящее время находится под стражей в полиции по обвинению в хранении наркотиков.

Уголовное прошлое включает одно обвинение в совершении нападения при отягчающих обстоятельствах и несколько мелких правонарушений, связанных с наркотиками.

Вместе с тем появились дополнения, обновления и изменения в списке «Подозреваемые». По всей видимости, расследование продолжалось, несмотря на арест Роя. Под заголовком «Персонал Гленлейка» ничего не изменилось в отношении двух из трех имен:

Линкольн Дэрроу (директор). Флирт Далласа Уокера с его женой Мирандой?

Скотт Стовер (завхоз). Имеются сообщения, что Даллас Уокер выражал недовольство качеством отопления в его кабинете.

Третье имя, Люси Кусинич, заведующей кафедрой английского языка, успели вычеркнуть. Ее попадание в этот список объясняли так:

Неоднократные словесные перепалки с Далласом Уокером из-за нарушения школьных правил, системы оценок и нетрадиционного стиля преподавания.

Последняя запись, представленная Одри Т., гласила:

Связалась с г-жой Кусинич в доме престарелых в Южном Иллинойсе. Она вспоминала Далласа Уокера как «прекрасного человека, глубоко озабоченного образованием его учащихся. Мы спорили о методах, но я уважала его работу и приверженность искусству поэзии».

Также из этого списка вычеркнули двух учеников: Томми Харкинса, чья учеба в Иллинойском университете, вместо престижных частных колледжей, в которые он подавал заявления, оказалась обусловленной выбором более интересной инженерной программы.

Коннора Коттона вычеркнули из списка, поскольку решение пропустить год он принял после поступления в Корнеллский университет: полгода провел, изучая испанский язык в мексиканском детском доме, и еще три месяца путешествовал по Южной Америке. В общем, смертельный удар по воображаемому мотиву убийственного гнева из-за плохой оценки по поэтическому курсу в первом семестре.

Энди также порадовало, что в записях не появилось никаких изменений, связанных с ней самой как ученицей поэтического семинара и с Йеном, вступившим в бильярдный клуб.

И все-таки в списке по-прежнему фигурировали:

Сильви Монтгомери (ученица). Член спортивного клуба «Меткий кий».

Джорджина Холт Фордэм (ученица). Подозрительно частый источник информации?

Они точно были в ее личном подозрительном списке в те дни. Не из-за коварных намерений по отношению к Далласу, но из-за их прочих любовных посягательств.

Несмотря на то что Энди предупредила, как Сильви опасна и бросается на любого из тех, кто хоть немного интересовался ею, Даллас не только принял ее в свой клуб, но еще и давал ей частные уроки по игре в бильярд для наверстывания упущенного. «На людях, — оправдывался он. — В комнате отдыха было полно народа».

Народ, кстати, не оставил тогда без внимания кокетливый смех Сильви.

На тот момент Энди уже не особенно беспокоилась из-за Джорджины, учитывая, что почти весь выпускной год предметом увлечения подруги был Томми, но не знала, достаточно ли было этого увлечения, чтобы держаться подальше от Далласа.

Она никогда не была полностью уверена в ответе. Может, пришло время выяснить правду?

Глава 36

В кои-то веки мистер Келли не призывал учеников заткнуться и сесть за парты. Входя в класс, семинаристы по его лицу понимали: что-то случилось. И когда прозвенел звонок, ему даже не пришлось повышать голос.

— Вчера вечером, когда вы все торчали в «Снэпчате», увиливая от выполнения домашних заданий, я пригласил одну дамочку, местного фотографа, выпить пива, — сообщил он. — Она выполняла заказ для «Чикаго трибьюн» в тот день, когда «хот-род»[66] Далласа Уокера вытаскивали из озера.

Кэссиди окинула взглядом одноклассников. Похоже, никто не ожидал такого вступления.

— Я разрабатывал одну особую версию, но она поведала мне совершенно неожиданные новости. Сегодня вас ждет важный урок по работе с информаторами: надо знакомиться со всеми, поскольку иногда бывает так, что у наименее важного человека оказывается самая ценная информация. К тому же зачастую самые важные свидетели не расположены разговаривать с вами.

Внимание начало рассеиваться.

— Давайте уже переходите к сути, — прошелестел Ноа.

Мистер Келли откашлялся и встал с чертовски серьезным видом.

— Кёртису Ройялу, нашему Рою, рабочему школы Гленлейк, предъявили обвинение в убийстве Далласа Уокера. Сегодня днем будет сделано официальное заявление.

Кэссиди почувствовала покалывание в затылке. Келли лишь подтвердил то, что они ожидали, но почему-то теперь, когда ожидание стало реальностью, это воспринималось как нечто странное. Раздалось несколько одобрительных возгласов, когда Ноа заявил, что мог бы держать пари, что так и будет, однако мистер Келли вновь призвал всех к тишине.

— Мой информатор, видимо, поддерживает дружеские отношения с одним из младших детективов, готовым поделиться массой сведений, не задумываясь, к чему это может привести. Изначально Роя задержали, как говорится, наугад, пытаясь добыть хоть какие-то факты. Задержав его за нарушение правил дорожного движения, полицейский заявил, что от него пахнет марихуаной, обыскал машину и нашел пакетик наркоты. Допрос не выявил ничего существенного, но детективы держали туз в рукаве: тюремный осведомитель. По всей видимости, один из тех, кого арестовали за вооруженное ограбление в южных штатах, заключив сделку с признанием вины, предусматривающую менее строгое наказание, в обмен на свидетельские показания по давнему убийству. Он услышал о найденном автомобиле и заявил, что якобы присутствовал на той вечеринке, где Рой угрожал убить Далласа Уокера. Вероятно, у полиции есть и другие, неизвестные нам свидетели.

— Значит ли это, что наше расследование закончено? — подняв руку, спросила Кэссиди.

— У нас есть два варианта. Во-первых, мы можем просто доложить о начале судебного процесса. Так поступает большинство новостных организаций. В конце концов, дело правоохранительных органов — найти подозреваемого, а работа судебной системы — судить его. В большинстве случаев «четвертая власть», как еще называют прессу, просто публикует отчеты о ходе разбирательства и его результатах. Журналисты-расследователи вмешиваются в случае судебной ошибки. Но суд, скорее всего, начнется уже после того, как вы закончите школу.

— А какой же второй вариант? — спросил Тэйт.

— Закончить начатое нами расследование. Мы уже проверили нескольких подозреваемых и убедились в отсутствии у них мотивов. И можем, продолжив изучать имеющиеся доказательства до конца года, убедиться в том, что офис шерифа Озерного округа взял именно виновного в этом преступлении парня.

— А если первый вариант не обсуждается, — выступил Ноа, — и нам не понравился второй, то есть ли третий вариант?

— Мы в любой момент можем вернуться к изначально разработанной мной программе, — мистер Келли усмехнулся. — Растяжимые понятия вопросов права в журналистике.

— Лучше уж второй вариант! — воскликнула Ханна.

Почти все поддержали ее, за исключением Фелиции, которая уже выбрала для себя стезю законоведа.

— Итак, большинство «за», — заключил мистер Келли. — Тогда продолжим нашу работу. Рассаживайтесь по группам и просмотрите списки ваших дел. Я буду проверять их по мере надобности.

Кэссиди все еще разворачивала свою парту, когда он подошел и вручил ей флешку.

— Это моя исходная цель. В качестве поддержки следующего поколения мастеров журналистики фотограф согласилась дать нам взглянуть на неопубликованные материалы. Она снимала издалека, так что, вероятно, ничего нового здесь не обнаружится, но дайте мне знать, если заметите что-нибудь интересное.

Келли направился дальше, а Кэссиди сразу подключила флешку к своему ноутбуку и открыла папку, а Ноа стоял позади нее, глядя на экран.

Тэйт, услышав о задании, подошел к ним.

— Я тоже хочу посмотреть, — заявил он, склонившись так близко, что Кэссиди почувствовала исходящее от него тепло. — В конце концов, именно я обнаружил на дне этого чертова утопленника.

— О черт, — застонал Ноа, — сто семьдесят две фотки…

— Открывай, открывай! — поторопил Тэйт.

Открыв первый файл, Кэссиди расширила изображение до полного экрана. Серия фотографий показывала последовательность действий, необходимых для подъема автомобиля из озера, и на удивление много транспортных средств, с трудом проехавших по заросшей лесной дороге и остановившихся возле поднимавшейся на скалу тропы. Она узнала городской пикап из Гленлейка, их школьный фургон, два полицейских внедорожника, пару незнакомых машин и даже, как ни странно, «Скорую».

Внизу на полосе берега, огороженного желтой лентой, стояла группа людей, наблюдая за действиями команды, управлявшей подъемным краном на барже. Кэссиди узнала среди собравшихся директора, его заместителя и управляющего хозяйством Гленлейка. Фотограф явно добралась туда задолго до поднятия машины и, казалось, просто от нечего делать фотографировала почти одно и то же.

— Думаю, мы уже нашли явную улику, — пошутил Ноа, устав от бесполезных просмотров.

— Погоди, — сказал Тэйт.

Из воды появились похожие на тюленей головы водолазов; один из них подал большим пальцем условный знак на поднятие, показывая, что к утонувшему автомобилю подсоединили тросы.

Дюжина фотографий запечатлела подъем машины, начиная с того момента, когда на поверхности появился ее капот и завис над взбаламученной озерной гладью, изливая обратно мутные водяные потоки. Несколько почти таких же фотографий они уже видели в газете.

Наконец машина опустилась на палубу баржи. Следователи в оранжевых жилетах заглянули в окна. Благодаря удивительно мощному телеобъективу фотографа картинка увеличилась, и Кэссиди узнала детектива Гавраса, приходившего к ним на урок. Именно он первым открыл дверцу машины.

Следующие кадры были сделаны под разными углами, словно фотограф бегала по вершине скалы, пытаясь найти лучший ракурс. Внезапно на экране появились на удивление четкие изображения передних сидений в обрамлении открытой дверцы, а также руки и спины следователей.

— А вот и он, — тихо сказала Кэссиди.

Груда костей на сиденье, облепленная грязью, тиной и зелеными плетьми каких-то водорослей. Одежда давным-давно сгнила напрочь.

Следующие несколько фотографий испортила спина полицейского фотографа, но, когда внештатнице удалось сделать очередной четкий снимок, они увидели, как Гаврас каким-то металлическим пинцетом извлек из машины часы, отправившиеся в пластиковый пакет в качестве вещественного доказательства.

Однако на сиденье поблескивало что-то еще.

— Что это там? — спросил Ноа, коснувшись экрана ноутбука.

Кэссиди увеличила изображение, но предмет получился размытым. Убрав увеличение, она переключилась на следующий снимок. И следующий.

Гаврас вытащил из машины что-то еще. И в первой же его фотографии обозначились очертания того, от чего у нее вдруг противно засосало под ложечкой.

Следующее фото, идеально сфокусированное в блестящем солнечном луче, подтвердило догадку.

— Это же браслет! — воскликнул Ноа.

Да, именно браслет. Точно такой же, как у ее матери.

Глава 37

Личный дневник Энди Блум, школа Гленлейк

10 февраля 1997 года, понедельник

Сегодня Далласу исполняется сорок лет. В классе мы хором пропели ему традиционное пожелание «С днем рождения». Но после странного, сюрреалистического (я просто не знаю, как это описать) вечернего празднования в субботу, проведенного нами вместе, я не сказала бы, что испытала должный восторг. Более того: мне впервые захотелось, чтобы он перестал постоянно носить подаренный мной браслет. Или хотя бы снимал его перед уроками.

Единственным желанным подарком от меня Даллас объявил удовольствие от моей компании. Пришлось соврать Джорджине и миссис Генри, что мой папа приехал всего на один день и хотел бы, чтобы я провела его с ним в отельном номере, и даже подделала записку, но миссис Генри не захотела посмотреть ее. Так что я просто вышла из общаги со своим рюкзаком, убедилась, что никто за мной не следит, а затем, срезав путь через лес, подошла к задней двери коттеджа Далласа.

Все занавески были задернуты. За ними горела лишь пара свечей, так что мои надежды немедленно обратились к романтическому ужину и долгому, вальяжному ночному общению.

Забавно, как быстро воображение способно нарисовать нереальные картины…

— Надеюсь, ты готова к необычному приключению, — заявил Даллас, целуя меня на кухне, достаточно долго и страстно, чтобы моя плоть начала таять.

— Да, — прошептала я и в следующий момент осознала, что мы зашли в его маленький гараж, где стоял автомобиль. Мне велели скорчиться на полу перед пассажирским сиденьем, пока мы не выедем из Гленлейка, а когда я наконец смогла сесть нормально, то увидела, что мы едем по шоссе на север.

— Далеко ли мы собрались?

Даллас лишь улыбнулся и включил радио. Салон заполнился песней «Ты не давала мне спать всю ночь»[67]. Он обожал классический рок и лишь посмеялся, когда я попыталась дать ему послушать песни Эни Дифранко[68] или Фионы Эппл[69].

Вскоре мы подъехали к бару под вывеской «Салун Кайла». Я мгновенно вспомнила, как Йен рассказывал мне, что побывал там вместе с членами бильярдного клуба «Меткий кий». Около входа стояли крутые мотоциклы, пикапы и какие-то грязные развалюхи. Похоже, там собралось много народа, и я побоялась, что меня не пропустят. Я ведь малолетка.

— Не волнуйся, здесь меня все знают, — бросил Даллас, словно прочитав мои мысли.

А потом нагнулся и поцеловал меня. Не скажу, что поцелуй изменил все, но я определенно почувствовала себя лучше. За дверью торчал вышибала, но он лишь кивнул Далласу и, мазнув по мне грязным взглядом, не попросил предъявить удостоверение личности.

И вот мы вошли в питейное заведение. Саймон брал меня с собой в бары, но это определенно была первая в моей жизни придорожная забегаловка. Если будет уместно назвать так этот убогий притон… Музыкальное сопровождение отсутствовало вовсе, зато все, казалось, что-то курили и распивали пиво, а в глубине под тусклыми зелеными светильниками виднелась пара бильярдных столов.

Большинство клиентов выглядели как местные горожане, за исключением одного парня в простых слаксах и свитере. Он пришел сразу после нас, и у меня вдруг возникло опасение, что он работает где-то в Гленлейке. Но потом я убедилась, что никогда прежде его не видела.

Даллас направился прямо к какому-то здоровяку с татуировками — одна из них даже синела на шее, — и, в качестве приветствия, они столкнулись кулаками.

— Рой, — сказал Даллас, — познакомься с Энди.

Под взглядом этого Роя я невольно затрепетала, причем совсем не в хорошем смысле. Мне стало противно, но на мгновение я даже испытала гордость от того, что Даллас впервые представил меня кому-то из своих знакомых.

Пусть даже мы притащились в какой-то жуткий заштатный бар.

— Как твой запасец? — спросил Рой.

— В порядке, в порядке, — пробурчал Даллас так, словно ему не хотелось говорить об этом.

Потом Рой предложил: «Давай я поставлю тебе пива», а Даллас ответил: «О да, стопудово. Спасибо, братан».

С каких это пор Даллас называет кого-то «братаном»?

* * *

Придется закончить описание позже, потому что вернулась Джорджина и захотела разузнать все о моих вечерних развлечениях с Саймоном в Чикаго. Я была вынуждена срочно придумать целую новеллу, хотя и вставила в нее некоторые реальные детали развлечений с Далласом. А потом мне пришлось выслушивать про очередные их споры с Томми, хотя на самом деле и спорить-то особо было не о чем. Все у них шло хорошо. Но именно поэтому Джорджине и хотелось придать отношениям остроты, придумав небольшую драму. Она еще спросила, действительно ли я порвала с Джеймсом Уитмером, потому как Сильви опять видели с ним, и так далее, и тому подобное… КАК ЖЕ МЕНЯ ДОСТАЛ ВЕСЬ ЭТОТ ДЕТСКИЙ ЛЕПЕТ!

…Ладно, в общем, мы пили пиво, и я смотрела, как Даллас и Рой весь вечер гоняли шары. Даллас играл хорошо, но Рой намного лучше, хотя мне понравилось упорство, с которым Даллас пытался противостоять ему. В итоге он даже выиграл одну игру.

Тогда Рой бросил свой кий на стол, рассмеялся и купил нам всем по шоту виски. Я лишь пригубила из вежливости, поскольку терпеть не могу этот вкус. А вот Даллас опрокинул свой стаканчик одним глотком.

Потом Даллас и Рой еще поболтали о чем-то с компанией парней и женщин, и внезапно все мы вдруг вывалили на улицу, рассевшись по машинам.

— Теперь поедем домой? — спросила я, решив, что вечер закончился как-то неожиданно, но радуясь приближению ночи.

— На вечеринку к Рою, — ответил Даллас, пристраиваясь в хвост за потрепанным старым «Джипом» Роя. Когда его двигатель взревел как оглашенный, я поняла, что именно Рой заезжал в январе, когда мне так и не удалось дождаться возвращения Далласа.

— Я устала.

— Мы не задержимся там надолго, — ответил он, опять поцеловав меня. Этот поцелуй совсем не вдохновлял, в отличие от первого, но я ничего не сказала.

А следовало бы.

Старый фермерский дом, в котором, судя по всему, обитал Рой, притаился за деревьями в конце длинной изрезанной колеями подъездной дороги. Его крыльцо было грязное и прогнившее, а во дворе из-под снежных сугробов выглядывали брошенные развалины машин и мотоциклов. В самом доме свисавшие с потолка голые лампочки освещали разрозненные диваны и стулья, окружавшие какие-то шаткие кофейные столики.

Там уже тусовалась компания, а большие динамики грохотали вовсю, извергая хеви-метал. Помещение пропахло выпивкой, грязными пепельницами и кошачьей мочой. Я была не единственной женщиной, но определенно единственной девушкой, и когда Даллас повел меня на кухню, нас провожали насмешливыми взглядами.

Он, казалось, ничего не замечал, но я начала паниковать, как в том кошмарном сне, где ты приходишь в школу и вдруг осознаёшь, что забыла надеть джинсы.

— Нас видят вместе слишком много людей! — практически крикнула я ему на ухо, стараясь перекричать ревущую музыку.

— И никто из них ни в коей мере не связан с Гленлейком.

Даллас достал пива из холодильника, и я взяла одну банку, просто чтобы хоть чем-то занять руки. Сомневаюсь, что я даже открыла ее. Он достал пару сигарет, прикурил обе и передал мне одну. Я вспомнила, сколько сигарет мы выкурили с Йеном за колоннадой, и подумала, ходит ли он еще туда покурить. Может, с Сарой-Энн? Или с Сильви?

Тощий бледный парень в обшарпанной куртке из искусственной кожи подошел поговорить с нами. Он тараторил какую-ту бессмыслицу, а когда мы направились в гостиную, поплелся следом. Твердил что-то о компьютерах, шахматных турнирах и о том, как всем нам скоро вошьют в шею чипы, чтобы правительство могло постоянно отслеживать нашу жизнь. Потом вдруг, глянув на нас с подозрением, спросил, можно ли доверять нам или в нас уже вставлены чипы.

Даллас послал его подальше.

Потом вдруг откуда ни возьмись появился Рой и, сказав: «Похоже, этот мудак уже достал вас?» — вмазал ему по башке. Когда парень в обшарпанной куртке зашатался, Рой схватил его в охапку и буквально вышвырнул во двор.

— И чтоб никто больше не беспокоил профессора!

Даллас улыбнулся, но мне показалось, что ему стало так же тошно, как и мне.

Однако он все еще не хотел уходить, согласно кивнув, когда Рой спросил, не хочет ли он «набрать обороты», и даже не поинтересовался, хочу ли я пойти с ними, а потом оба исчезли минут на десять, бросив меня в одиночестве.

Крутая женщина со шрамами от угрей подошла и начала задавать вопросы, пытаясь выяснить, откуда я взялась. Я сказала, что меня зовут Энджи и что когда-то я училась в школе Гленлейк. Глупая ложь, но я не смогла придумать ничего лучше.

Даллас и Рой вернулись в полнейшей эйфории, ведя какой-то безумный разговор. Потом принялись играть в дартс.

Казалось, что дурацкая вечеринка будет тянуться вечно, но постепенно дом начал пустеть, даже несмотря на то, что со двора вернулся тот тощий парень, маячивший теперь в дверях кухни. На самом деле я не видела Далласа и Роя, но вдруг услышала возмущенный крик последнего. Оглянувшись, я увидела, как он идет к Далласу с дротиком в руке.

Нет, он не держал его. Дротик торчал из тыльной стороны его ладони.

— Обдолбанный урод!

— Прости, Рой, — выдавил Даллас каким-то странным голосом, точно едва сумел подавить смех.

— Пласти, Лой, — передразнил его Рой. — Ты гребаный пидорский поэтишка. Не можешь выдержать сраную наркоту… Вали отсюда и забирай с собой свою совращенную малолетку!

Я сидела точно завороженная, но, когда он сказал это, вскочила с дивана и бросилась к двери.

— Черт, чувак, — промямлил Даллас, отступая назад.

— Тебе повезло, что она здесь, иначе ты был бы уже мертв, старый хрен!

Я развернулась и выбежала из дома. Даллас последовал за мной.

— Уже мертв, старый хрен! — опять донеслось до нас.

На льду около машины Даллас поскользнулся и упал. Он оттолкнул меня, когда я попыталась помочь ему подняться, и проскрипел:

— Отстань от меня…

— Ты машину-то сможешь вести?

Вместо ответа Даллас забрался в салон и включил зажигание. Я быстро проскользнула на пассажирское сиденье, опасаясь, как бы меня не бросили на произвол судьбы.

На обратном пути я почти не могла смотреть на дорогу. Даллас казался нервным и постоянно посматривал в зеркало заднего вида, словно ожидая погони.

— В тот день ты ушел с Роем, верно?

— Ему понадобилась помощь с машиной, — буркнул он.

Неужели он вправду думает, что я не знаю, где он покупал наркотики?

* * *

— Пригнись, — велел Даллас, когда мы свернули на школьную дорогу, хотя стояла уже глубокая ночь и вокруг не было ни души.

— Отвези меня к общаге, пожалуйста, — попросила я. — Сегодня мне хочется спать в своей постели.

— Нельзя, — Даллас покачал головой. — После того, что ты рассказала Джорджине, это может вызвать слишком много вопросов.

Он довез нас обратно до своего коттеджа и заехал в гараж. Я попыталась выйти из машины, но Даллас перегнулся через меня и захлопнул дверцу.

— Я хочу тебя.

От него исходил какой-то странный запах, а глаза словно остекленели. Обогреватель в машине работал не особо хорошо, и как только двигатель перестал работать, стало холодно.

— Прямо здесь. Сейчас.

Я лично не хотела совсем. Но он, кажется, ничего не замечал. Или, может, ему было все равно…

Глава 38

Пока соседка по комнате ходила на практикум в дискуссионный клуб, Кэссиди сравнивала фотки со своего телефона с обнаруженными на флешке. Их уже перегрузили в папку «Источники и доказательства» «облачного» хранилища.

Насколько она могла судить, мамин браслет был идентичен тому, что обнаружили в машине Далласа Уокера. Тому самому, что сняли с костей его руки.

Ее пробрала дрожь.

Она должна узнать правду.

Кэссиди уже не помнила, когда последний раз звонила Джорджине, но ее номер у нее имелся — ее «почетная тетушка», как называла себя Джорджина, всегда присылала ей поздравления ко дню рождения или по другим особым случаям.

Ответили после первого же звонка.

— Кэссиди! Надо же, какой сюрприз… Проблемы с мальчиком?

Кэссиди вдруг захотелось придумать причину, по которой она не могла спросить маму об этом браслете. Разумеется, нельзя запросто сказать лучшей маминой подруге: «Я не доверяю маме».

— Нет, с мальчиком проблем нет, — ответила она. — У меня просто появился один небольшой вопрос по нашей журналистской программе. Лиз рассказывала всем, как много полезного ты помнишь…

Ответом ей послужило не свойственное Джорджине молчание.

— Надеюсь, ты не против помочь мне? — неуверенно спросила Кэссиди.

— Ну, я всегда с удовольствием отвечала на вопросы о нашей школе, — после короткой заминки ответила Джорджина.

Несмотря на обстоятельства, Кэссиди не смогла сдержать улыбку.

— Не помню кто, но мне говорили, что в годы вашего обучения были очень популярны занятия по металлообработке и все вы тогда делали браслеты.

— Ну, уж не все. Только девочки из того класса. И это вовсе не было повальным увлечением, хотя я помню, что кое-кто в кампусе щеголял в таких браслетах.

— А они все были одинаковыми или разными?

— Определенно разными. Все старались придать им индивидуальность и превзойти друг дружку. Между прочим, твоя мама посещала те занятия.

— Неужели? — Кэссиди постаралась изобразить удивление.

— А ты сама у нее спроси. Ее браслет, возможно, получился самым красивым. Помню, она трудилась над ним так долго, что могла бы за это время сделать десяток других браслетов.

Все слова, которые Кэссиди хотелось сказать, застряли у нее в горле. Изданные ею возгласы напоминали нечто среднее между кашлем и мычанием.

«Может, только два — один для себя, а другой для Далласа Уокера?»

— Понятно, — сдержанно произнесла она и добавила, объясняя свое мычание: — Мне не следовало бы жевать, разговаривая по телефону, но я ужасно проголодалась.

Кэссиди расстроилась, подумав о том, кто в ее семье является главным хранителем секретов.

К счастью, Джорджине пришлось отвлечься от разговора и выдать какие-то указания одному из домочадцев, поэтому она не надумала спросить, с чего вдруг девушка заинтересовалась браслетами. Ведь имевшимся ответом Кэссиди не могла поделиться.

— Береги себя.

— Постараюсь.

— И не забудь спросить маму, не сохранился ли у нее тот самый браслет.

— Непременно спрошу, — пообещала Кэссиди, надеясь, что Джорджина не опередит ее.

Закончив разговор по телефону, она долго разглядывала сделанный газетным фотографом снимок, а затем решительно удалила его из папки и очистила корзину. И после обновления браузера не осталось никаких следов его присутствия.

Глава 39

Личный дневник Энди Блум, школа Гленлейк

14 февраля 1997 года, пятница

С прошлых выходных Даллас вел себя как-то странно. Точнее сказать, я сама испытывала странные чувства, и меня раздражало, что Даллас, казалось, ничего не замечает либо его это совершенно не волнует.

По крайней мере, мне казалось, что ему уже наплевать на меня. Но сегодня в нашем дереве он оставил «валентинку» со стихотворением:

Тебя никогда не прельщали игрушечные замки,

И сундучки с сокровищами.

Тебя очаровало, как легко разбились

Твои хрустальные стены.

Ты любишь вольный ветер, и я счастлив тем,

Как смело ты вступила в неведомый мир.

Заблудившись вместе, детка, мы вырвемся

на свободу.

Я люблю тебя… ты любишь меня?

Он любит меня.

Он.

Любит.

Меня.

17 февраля 1997 года, понедельник

Даллас терпеть не может организованных мероприятий, но он согласился вести поэтический факультатив, сознавая, что своеобразная практическая реализация или презентация являются безусловным ожидаемым результатом, нравится ему это или нет. Нет нужды говорить, что он тянет время и ворчит, не желая заниматься никакой подготовкой.

Сегодня миссис Кусинич сообщила ему, что на заседании кафедры английского языка возникла отличная идея по поводу проведения в школе своего рода поэтического турнира. Даллас собирался отказаться, потому что ненавидит поэтические турниры, но потом она предложила «выбрать учащихся из своего факультатива» для проведения подготовительной работы.

Мы оба откровенно посмеялись над таким предложением.

Теперь у нас появилась законная причина проводить больше времени вместе. Итак, с сегодняшнего дня меня назначили «сопродюсером» первого в истории Гленлейка поэтического турнира!

19 февраля 1997 года, среда

Проведение турнира официально назначили на пятницу, 7 марта. Очевидно, придется действовать быстрее, чтобы он совпал с собранием попечителей и все большие шишки могли присутствовать. Разумеется, если мы не против.

Я уговорила мистера Стовера, нашего завхоза, позволить провести мероприятие в зале школьного клуба, решив устроить там сцену и кофе-бар, для создания подлинно творческой атмосферы.

По словам Далласа, он сожалеет лишь о том, что не добавил в рекомендательные письма для колледжей ко всем моим социально приемлемым талантам «одаренный организатор мероприятий».

А потом прошептал мне на ухо еще несколько не упомянутых там талантов.

20 февраля 1997 года, четверг

Мне хотелось привлечь к этому мероприятию всех желающих показать свои стихи. А Даллас сказал, что все дополнительное «дерьмо» может вытеснить прекрасные творческие труды, проделанные его учениками.

— К тому же, — добавил он, — нам самим тогда светит гораздо больше организаторской работы.

Это даже забавно, но, по-моему, единственное его участие в этой работе ограничилось согласием на проведение мероприятия и «приглашением» меня в качестве сопродюсера. Он, кажется, больше заинтересован в «выгодном использовании» того дополнительного времени, что мы теперь проводим вместе.

Это не значит, что я против.

Ну, может, лишь немного.

28 февраля 1997 года,

пятница

Поэтический турнир вылился в общешкольное мероприятие!

Это грандиозно — ведь теперь у нас будет много зрителей, а не только обязанные присутствовать преподаватели, попечители, случайно заехавшие родители и горстка старшеклассников, которые либо дружат, либо встречаются с кем-то из нашего поэтического класса.

Даллас согласился только после того, как я сказала, что создам жюри из учеников нашего семинара для отбора предложений и выбора лучших, а потом мы передадим их ему для окончательного утверждения. Его выбор определит «избранные номера программы чтений перед гостями». Это была идея Джорджины.

Джорджина, с помощью Томми или без него, в зависимости от ежедневного статуса их отношений, успешно занималась вопросами закупки продуктов и рекламой. Уэс из нашего джаз-банда заявил, что возьмет на себя музыкальное сопровождение и сольных исполнителей. Кристал договаривается с учителем рисования о том, чтобы украсить зал рисунками его учеников. Все остальные семинаристы обещали помочь в кофейном баре, организации посадочных мест, общей подготовке и последующей уборке зала.

У нас даже появилось официальное название мероприятия: «Дайте мне Поэзию или Смерть!»[70]

7 марта 1997 года, пятница

Я была не против того, что Даллас обнимает конкурсанток и помогает им сойти со сцены… пока очередь не дошла до Джорджины. Она, вдруг онемев впервые в жизни, рыдала в объятиях Далласа, а он поглаживал ее рыжие, как «огонь в камине», волосы.

Я избегала их обоих до конца вечера. С Далласом это удавалось довольно легко, ведь он был нарасхват: все нахваливали его за проведение такого чудесного поэтического турнира, организованного, между прочим, мной. Труднее было избегать Джорджины.

— Мне так стыдно, просто хотелось под землю провалиться, — заявила она, упав на свою кровать, едва мы вернулись в общагу.

От нее исходил аромат Далласова лосьона после бритья.

— Все испытывают страх перед сценой.

— Да еще Томми затеял ссору прямо перед моим выходом на сцену, — простонала она.

— Жесть, вот стервец, — сказала я, хотя именно он вызвал у меня наименьшую злость из этой троицы.

Джорджина взбила подушку и, сунув ее себе под голову, устроилась поудобнее.

— Вот-вот, он во всем и виноват. Как же я его ненавижу!..

— Ну, на нем свет клином не сошелся.

— Именно так и сказал Даллас.

— Кто бы сомневался, — проворчала я.

— Это ты к чему? — Джорджина в недоумении взглянула на меня.

— Он так проникновенно старался утешить тебя…

Вместо того чтобы отрицать это или преуменьшить, она усмехнулась.

Самодовольной, треклятой усмешечкой.

Глава 40

Личный дневник Йена Коупленда, школа Гленлейк

7 марта 1997 года, пятница

Я вновь засел за дневник. Просто нужно выговориться.

Мама с папой прикатили на очередное собрание попечителей. Сегодня состоялся «поэтический турнир», организованный Гребаным Далласом Уокером и его поэтическими «семинаристами». Причем Энди объявили как его «сопродюсера».

Очуметь можно.

Я не собирался идти, но папа заставил. Заявил, что он, как председатель правления, будет «плохо выглядеть», если меня с ним не будет. Они с мамой подумали, что я не хочу идти из-за Энди. Если б только… Хотя мне, наверное, не следовало говорить им, что она ходит в любимчиках у этого учителя.

Почти два часа чистой пытки, и не только из-за «высокой» поэзии, хо-хо-хо… Открыл хреновое мероприятие Хренов ДУ. Он вышел к микрофону и прочел наизусть какие-то вирши, чем вызвал шквал рукоплесканий. Слава богу, он не стал толкать длинную речугу. Просто изрек: «Дамы и господа, поприветствуйте молодую поэтическую поросль Гленлейка».

Особенно мучительным оказалось то, что выступали не только его семинаристы, а все ученики, возомнившие, что у них есть поэтический дар. Его семинаристы, вроде как помогая в проведении турнира, то и дело выскакивали на сцену со своими собственными стихами, хотя некоторые из этих опусов звучали отстойно. Джорджина тоже начала читать свои стихи по памяти, да только не смогла закончить. Она почему-то до жути перепугалась сцены, чего уж от нее-то никто не ожидал. После неловкой затянувшейся паузы Даллас обнял ее за плечи и помог уйти.

Я ждал появления Энди, раздумывая, о чем будет ее стихотворение, но она вышла последней — во всяком случае, последней из семинаристов. Сидя в зале между папой и мамой, я едва смел шелохнуться или даже дышать, боясь прямо там растерять к черту все свое самообладание.

Я запомнил только пару строчек:

Мое сердце бьется так же быстро, как крылышки пчелы,

Я потерялась в зарослях клевера, в поисках возлюбленного…

Жаль, что она не упомянула о жалящих пчелиных укусах.

8 марта 1997 года, суббота

Сегодня, пока я ковылял с мамой и папой на обед в школьный клуб, солнце так слепило глаза, что не видел, кто оттуда выходит. И догадайтесь, с кем мы столкнулись нос к носу у самой двери? С Хреновым Далласом Уокером.

Я просто опустил голову, как будто не видел его, но он остановился прямо передо мной и сказал: «Привет, Йен! Вы представите меня своим родителям?»

Как же он заколебал меня! Я застыл на месте, точно онемев. Глаза застлала красная пелена; мне отчаянно захотелось сбить его с ног и колошматить своим костылем до тех пор, пока его ухмыляющаяся физиономия не превратится в кровавое месиво.

— Йен! — воскликнула мама, потрясенная моим поведением.

— Коуп Коупленд, — представился папа, протягивая руку. — Я отец этого почему-то оторопевшего и онемевшего остолопа.

Как и ожидалось, взрослые сплотили ряды.

— А меня зовут Биз, — добавила мама.

— Что-то последнее время Йен не появляется в нашем спортивном клубе «Меткий кий», — заметил Хренов ДУ, похлопав меня по плечу, отчего я лишь стиснул зубы.

— Уверена, что не так уж удобно играть со сломанной ногой, — ответила мама.

— Так все дело в твоей ноге?

Я кивнул, по-прежнему не глядя на него.

— Очень жаль. Я как раз надеялся, что, не имея возможности играть в баскетбол, вы сможете больше времени уделять бильярду.

— Учеба сейчас отнимает почти все время, — изрек наконец я.

Неловкое молчание затягивалось, хотя меня оно, честно говоря, как раз устраивало.

— Ладно, нам пора пойти подкрепиться, — заключил папа.

Даллас отступил в сторону, открыл дверь и предупредительно подержал ее, пропуская нас. Проходя мимо него, я намеренно задел его плечом.

— Однако, — удивился он, пристально глянув на меня.

Если он не знал, что я знаю, то лучше бы ему догадаться сейчас.

— Йен, что с тобой происходит? — спросила мама, когда мы оказались в столовой. — Ты общался с этим учителем, как будто он… со странной враждебностью.

— Ну, может, он мне не нравится, — вяло ответил я.

— Мне плевать, нравится он тебе или не нравится, — заявил папа, хлопнув меня по спине. — Ты — Коупленд, так что будь любезен вести себя подобающе. Он-то здесь — залетная птица, но наша семья навсегда связана с этой школой.

Интересно, что бы он сказал, узнав правду об амурных делишках Далласа Уокера…

Глава 41

Дежурный за пуленепробиваемым стеклом при входе в исправительное учреждение для взрослых округа Лейк предположил, что Кэссиди и Тэйт — брат и сестра, пришедшие повидать отца. После того как они назвали свои настоящие имена и признались, что не имеют родственных связей с этим заключенным, Кэссиди не сомневалась, что их визит закончится, не начавшись. Но полицейский взял телефон, предложил им присесть и сказал:

— Сейчас узнаю, захочет ли он вас видеть.

Устроившись на ковшеобразных пластиковых стульях, они нервно переглянулись, и Кэссиди подумала, что, возможно, Тэйт испытывает сейчас сходные противоречивые чувства, отчасти надеясь получить отказ. В ее голове теснилась масса сведений, но все они были настолько ненадежными, что она вообще не представляла, как детективам удается раскрывать преступления, а журналистам — писать статьи. Рой казался идеальным подозреваемым: сомнительный местный тип с криминальным прошлым, по непонятным причинам тусовавшийся с этим поэтом, бунтовавшим против школьных порядков. При этом, по слухам, он угрожал его жизни, да к тому же, черт подери, у него на шее синела жуткая змеиная татуировка!

Но теперь в этом, казалось, не было особого смысла. По всей вероятности, ее мама сделала тот браслет, что был на Далласе Уокере, когда тот погиб. По версии Кэссиди, расставшись с отцом в выпускном классе, она начала встречаться с другим школьником… но что, если она встречалась с учителем?

Может, именно поэтому мама так странно беспокоилась из-за ее отношений с мистером Келли? «Возможно, меня просто беспокоит то, как много времени вы с ним проводите вместе… Такая тесная и напряженная работа порой может привести к фамильярности…»

Как, интересно, развивалась та история? Если они с папой опять поладили после исчезновения Далласа Уокера, фактически после его смерти, то не становятся ли они… подозреваемыми? Не вызывают ли более веских подозрений, чем все остальные, еще не оправданные на семинарских занятиях?

Разумеется, Кэссиди ни словом не обмолвилась Тэйту о своих новых подозрениях. Лишь выразила надежду на то, что детектив Гаврас не проявил поспешность, осудив Роя, и заметила, что клевая получилась бы сенсация, если б ей удалось взять интервью у подозреваемого раньше, чем настоящим репортерам. Если, конечно, его адвокат позволит ему говорить.

Тэйт настоял на том, что пойдет с ней, ради ее же защиты. Ей понравился его посыл, хотя сейчас она вдруг осознала, что ему нельзя сопровождать ее на само интервью — определенно нельзя, если она собирается получить ответы на важные для нее вопросы.

— Тэйт, мы же не спросили разрешения на этот визит, — задумчиво произнесла Кэссиди. — Вдруг у тебя из-за этого снова возникнут проблемы?

— Мой испытательный срок уже закончился. К тому же не думаю, что меня вообще могли бы исключить из школы. Моя семья не так влиятельна, как твоя, однако мои предки тоже учились в Гленлейке.

И тогда ее спас не кто иной, как сам Рой.

— Заключенный сказал, что хочет говорить только с Кэссиди Коупленд, — сообщил дежурный.

Пребывая в нервном возбуждении, Кэссиди вскочила со стула, даже не дослушав, и словно откуда-то издалека услышала голос Тэйта.

— Мы можем передать ему, что либо придем вдвоем, либо вообще не пойдем, — стоически заявил он.

— Вероятно, так даже лучше, — возразила она ему. — Ведь теперь у тебя не будет новых осложнений.

— Кэссиди…

— Вряд ли здесь ему позволят обидеть меня, — уверенно добавила она, когда охранник, открыв внутреннюю дверь, предложил ей следовать за ним, — так что не волнуйся, ладно?

Тэйт ничего не ответил, только посмотрел на нее с каким-то отчаянием.

И, может быть, с легкой примесью облегчения.

Кэссиди прошла в соседнее помещение, заполнила форму посетителя, сняла рюкзак и пиджак и прошла через металлоискатель, после чего ее более тщательно обыскала охранница. С собой ей разрешили взять только смартфон.

Рой уже ждал ее. Она думала, что они будут говорить по телефону, разделенные пуленепробиваемым стеклом, как в фильмах, однако он просто сидел за одним из восьми столов в общей приемной комнате. Другой заключенный и его посетитель перестали разговаривать и смотрели, как она медленно шла к столу.

— Кэссиди Коупленд, — растягивая слова, произнес Рой, особо подчеркнув ее фамилию, — тебе понадобился повторный разговор?

Пытаясь успокоиться, она подняла свой телефон.

— Вы не возражаете, если я запишу его?

Он пожал плечами.

Кэссиди открыла приложение голосовой записи и включила его. Надо ли ей попросить его высказать согласие на запись? Под столом ее колени уперлись в твердую сплошную перегородку. Видимо, чтобы посетители не могли ничего передать заключенным.

— Можете ли вы сказать мне, почему находитесь здесь?

— Я здесь по той же самой причине, что и ты.

— Мне нужна ваша версия событий. Я не думаю, что вы виновны.

— Это правильно, — он глянул на нее, блеснув глазами, — потому что я не виновен.

— Но кто-то думает, что вы виновны.

— Я здесь потому, что какой-то тюремный стукач два десятка лет назад слышал, как я ругался с моим приятелем Далласом. Того ублюдка взяли за вооруженное ограбление, и он решил, что, заложив меня, сможет скостить себе срок.

— А у вас есть алиби?

— Да им неизвестно даже, в какой именно день исчез Даллас, — хмыкнув, ответил Рой.

Надеясь, что его голос достаточно громок, Кэссиди глянула на экран, проверив время записи. Внезапно она осознала, в какой близости они находятся. Буквально на расстоянии вытянутой руки.

Словно прочитав ее мысли, мужчина поднял руки с колен и положил их на стол, громко звякнув цепью из нержавейки, соединяющей наручники.

— Вы дружили?

— Мы дружелюбно относились друг к другу. Я продавал ему наркоту, но срок давности за это преступление давно истек.

— Вы убили его? — спросила Кэссиди, желая произнести эти слова жестко и по-деловому, но вместо этого едва смогла выговорить их дрожащим голосом.

Пристально взглянув на нее, Рой покачал головой.

— В этом деле все невиновны. Даже виновные. И никто не поверит ни единому нашему слову. — Он подался вперед. — Но не волнуйся, я выберусь отсюда.

— Почему вы так уверены?

Откинувшись назад, Рой поднял скованные наручниками руки и поскреб ногтями шею, отчего змеиное тату зашевелилось.

— Я верю в то, что ты могла бы назвать высшими силами.

Поразительная наивность этого заявления испугала ее. Как мог такой тип, как он, сидящий в таком месте, хвататься за нелепые иллюзии? Если Рой невиновен, то для выхода на свободу ему нужно нечто большее, чем вера в Бога.

— Послушайте…

— Я знаю, зачем ты пришла, — он впился в нее взглядом.

Кэссиди точно окатило ледяной волной. Она хотела отвернуться, но водянистые голубые глаза, казалось, загипнотизировали ее.

— Зачем?

— Спроси об этом свою маму. Ты, кстати, очень похожа на нее.

Кэссиди резко отодвинулась от стола, вскочила, задрожав от волнения, и неуверенно пошла к выходу, едва не забыв забрать смартфон. Дежурный охранник двинулся ей навстречу.

— Неужели ты такая же сорвиголова, как она? — бросил Рой ей вслед.

Глава 42

Личный дневник Энди Блум, школа Гленлейк

12 марта 1997 года, среда

У меня слегка кружилась голова и начало подташнивать. Похоже, я подхватила грипп. Потом на урок физики пришел ученик с запиской. Для меня. И уж точно не от Далласа.

Энди!

Пожалуйста, зайдите в мой кабинет для короткой беседы. Я позабочусь, чтобы вас освободили от занятий.

Мистер Матисон

Собрав учебную сумку и подавляя приступы тошноты, я едва успела добежать до туалета. Могло ли быть совпадением, что он захотел встретиться со мной именно в среду и именно чуть раньше того времени, когда я украдкой убегала в коттедж Далласа?

Я не могла дать знать ему, что случилось нечто важное, не говоря уж о том, чтобы посоветоваться о том, что лучше говорить и о чем умолчать. Все, что я могла сделать, это прополоскать рот, умыться — и надеяться, что я нормально дойду до особняка Маккормика.

Возможно, я упаду прямо на дорожку и умру на месте.

И кстати, меня чуть не стошнило по пути туда. Я никому ничего не говорила, в том числе и Далласу. И нас никто не видел вместе. Разве что кто-то из той забегаловки или тот странный парень с вечеринки Роя могли знать кого-то в нашей школе… Каким бы безумием это ни казалось, именно так, должно быть, и случилось. Ведь только там мы появлялись вместе налюдях.

Я вошла в здание, уже думая, как буду прощаться со всеми, и о том, что скажет Саймон, услышав о моем исключении.

«С кем ты там трахалась?»

Он сойдет с ума, когда я отвечу.

А как, интересно, в Гленлейке разбираются с учителями, соблазнившими учениц? Уволят ли Далласа… или арестуют?

С трудом заставив себя войти в кабинет мистера Матисона, я не сомневалась, что скоро узнаю.

— Добро пожаловать, Энди, — радостно произнес мистер Матисон.

В кабинете также сидела миссис Кусинич, заведующая кафедрой английского языка.

— Спасибо, что зашли к нам так быстро, — сказала она, как будто у меня был выбор.

— Не за что, — ответила я.

— Что-то вы бледноваты, — заметила миссис Кусинич. — Вы хорошо себя чувствуете?

— Просто немного нездоровится… видимо, из-за погоды.

Преуменьшение на порядок.

— Мы постараемся как можно быстрее прояснить все вопросы, — продолжила миссис Кусинич, когда я села на свободный стул рядом с ней.

— Мы решили поговорить с вами сегодня, поскольку регулярно проводим опросы лучших учеников для получения отзывов об эффективности работы наших внештатных преподавателей, — сообщил мистер Матисон.

— Вы имеете в виду мистера У-у-окера? — запинаясь, уточнила я.

— Далласа, — с улыбкой вставила миссис Кусинич. — Мы прекрасно знаем, что вы называете его по имени.

— Весь класс его так называет, — произнесла я. Намного запальчивей, чем мне хотелось бы.

Они дружно кивнули, но меня это не успокоило.

— Вы — одна из лучших учениц кафедры английского языка и семинара Далласа, не говоря уже о ваших успехах в литературных факультативах за все годы вашей учебы в…

— И мозговой центр нашего чудесного поэтического события, — вставил мистер Матисон, приведя меня в еще большее замешательство. — Всем очень понравился прошедший турнир.

— Спасибо.

— В общем, у нас есть ряд вопросов о методике Далласа и его поэтическом семинаре.

— А что, у него какие-то проблемы?

— Сейчас речь не об этом, — сказал мистер Матисон.

И тогда они начали задавать мне вопросы, предложив давать ответы по десятибалльной шкале:

Как бы вы оценили качество его заданий?

Как бы вы оценили содержание его лекций?

Способен ли он увлечь учеников? Хороший ли он преподаватель?

Как бы вы оценили общее впечатление от его семинара?

Вопросов было намного больше. Но среди них не встретилось ни одного, типа:

Имел ли он неподобающие отношения с учениками?

У вас с ним тайный роман?

Как бы вы оценили его сексуальное мастерство?

— Как вы полагаете, справедливо ли он выставляет оценки? — спросил мистер Матисон.

Ну вот он, самый последний вопрос. Хотелось бы мне чувствовать себя более оживленной.

— Я знаю, что многие ученики были недовольны своими оценками за первый триместр, пока он не повысил их.

— Но вас оценка удовлетворила? — спросила миссис Кусинич.

— Да, я старалась хорошо выполнять все задания. И, по-моему, получила заслуженную оценку.

Мистер Матисон сделал какую-то пометку.

Я лишь молилась, чтобы меня снова не вырвало прямо в кабинете.

— А как вы воспринимаете его стихи? — спросила миссис Кусинич.

— Что вы имеете в виду?

— Ну он, наверное, читал в классе свои произведения?

— Иногда читал.

— И о чем же они?

— О природе, философии, любви, утратах и надеждах, — с задумчивым видом произнесла я, как можно небрежнее втиснув слово «любовь» в середину списка. — В общем, обычные поэтические темы.

— Насколько мы поняли, он пишет сборник стихов о Гленлейке, — заметил мистер Матисон.

— Мне об этом ничего не известно, — честно ответила я, слегка расстроившись, что им известно больше, чем мне, — хотя не могу сказать, что очень удивилась бы, поскольку иногда он пишет на классной доске цитаты из каких-то незаконченных стихов.

— И как вы оцениваете его стихи?

Жил парнишка по имени Даллас…

— По-моему, он по-настоящему талантливый поэт.

Мистер Матисон и миссис Кусинич переглянулись.

Каким-то образом я поняла, что либо сказала сейчас именно то, что нужно, либо совсем наоборот. Узнать бы только, какой вариант им хотелось услышать… Они поблагодарили меня и отпустили.

Я ушла в полном замешательстве. Не было ни малейших намеков на то, что им все известно. На первый взгляд казалось, что они действительно позвали меня именно потому, что я, Энди Блум, считаясь Чудесной Юной Сочинительницей Гленлейка, посещала все семинары внештатных писателей и, вероятнее всего, поэтому способна… дать честную и достоверную оценку семинара Далласа Уокера.

Однако этот опрос определенно подразумевал нечто большее. Может, они о чем-то умолчали или я ответила неправильно на какие-то из их вопросов? Может, меня вызовут повторно и приговорят к публичной экзекуции перед колоннадой из-за того, что я оценила преподавание Далласа высшими баллами вместо заслуженных им средних? Возможно, они узнали о нашем романе и давали мне шанс во всем признаться?

Мне хотелось положить записку в дупло, сообщив Далласу, что произошло. Но вдруг за мной следят, ожидая, что я предоставлю веские доказательства, которых им не хватало?

Должно быть, он удивлялся, куда я запропастилась и почему не появилась в его коттедже. Мне хотелось бы сбегать туда, но не оставалось ничего другого, как только дождаться, пока мы случайно встретимся в кампусе, или же я увижу его в пятницу на занятии, как обычная примерная ученица, хотя уж примерной меня теперь точно не назовешь.

13 марта 1997 года, четверг

Сегодня я проснулась, чувствуя себя еще более измученной и больной, чем вчера. Мне так и не удалось встретиться с Далласом, хотя я искала его по всему кампусу.

И еще больше я перепугалась, когда мне показалось, что на гостевой стоянке стоит тот самый потрепанный джип мистера «Свитер-и-Слаксы» из придорожной забегаловки. Из-за бликующих окон автомобиля я не могла сказать наверняка, кто сидел за рулем, но кто бы это ни был, перед выездом со стоянки он пристально глянул на меня.

Отчаявшись встретиться с Далласом сегодня, я постучала в дверь его кабинета перед началом урока. Он явно злился, думая, что его продинамили, и даже не взглянул на меня, когда я вошла.

— Чем могу помочь?

— Вчера меня вызвали в кабинет Матисона. В то самое время, когда я собиралась к тебе. И в его кабинете также сидела миссис Кусинич.

— Вот черт, — буркнул Даллас, наконец посмотрев на меня, — почему ты не оставила мне записку?

— Боялась, что за мной следят. А потом я увидела на парковке того парня, который, по-моему, тусовался в закусочной, когда мы были там.

— Сомневаюсь… Что они сказали?

— Что вызвали меня для статической аттестации.

— По мою душу?

Я кивнула.

Явно расслабившись, Даллас широко улыбнулся.

— И как же ты оценила мое преподавание?

— Это не смешно. Я уверена, они что-то пронюхали.

— Раз они не вызвали нас обоих и не обвинили прямо, то им ничего не известно, — заявил он с излишней уверенностью.

— Откуда ты знаешь, что они не пытались устроить ловушку?

— Ты, моя милая, читаешь слишком много дрянных детективов, — усмехнулся Даллас. — Они могут подозревать, что у меня роман с женой Дэрроу, но не с тобой.

Внезапно я почувствовала себя полной дурочкой, а откровенное замечание о миссис Дэрроу так и вовсе взбесило.

— Почему ты не говорил мне, что пишешь книжку о Гленлейке?

— Ты уже читала практически все стихи из нее. Надеюсь, ты сказала им, что они станут современной классикой? Хочется верить, что ты не оставила меня без рекламы.

— Прекрати, — сердито бросила я, расстроившись, что он воспринял мои слова так легкомысленно. Особенно учитывая, что сама я уже полтора дня сходила с ума от страха.

— Но, Энди, они же беспокоятся именно об этом.

— Откуда ты знаешь?

— Так ведь они и меня вызывали на ковер.

— И ты ничего не говорил мне?

— А что я мог сказать? Что миссис Кусинич и ее не особо грамотная клика пылких приверженцев зазвали меня сюда для создания литературного шедевра и теперь готовы залезть мне в штаны, пытаясь убедиться, что стихи будут соответствовать детскому возрастному цензу, «как и подобает престижу и статусу Гленлейка»?

— И что ты сказал им?

— Что стихи в книге посвящены естественной красоте, превосходному образованию и обкуренным страстным ученицам престижной школы-интерната.

— Нет, ты не мог так сказать.

— Почему же? Разве не таковы извечные темы, волновавшие жизнь преподавателей частных школ? Затраханные учащиеся давно и повсеместно стали притчей во языцех.

Моя злость переросла в страх. Даже голова закружилась.

— Учащиеся? Ты имеешь в виду не только меня? Может, еще и Джорджину?

— Господи, Энди, я же просто шучу, — усмехнулся Даллас, обнимая и прижимая меня к своей груди, хотя дверь в кабинет оставалась открытой.

— Ну и зря. Мне не нравятся подобные шутки.

— Ни о чем не волнуйся. Мне придется лишь изменить название одного стихотворения с «Блум», допустим, на «Цветение» или «Расцвет». В том-то и прелесть искусства. Оно субъективно и открыто широкой интерпретации. Как и любовь.

И он поцеловал меня. При все так же широко открытой двери.

— Хотя если они не прекратят третировать меня и пытаться постоянно вмешиваться в мою работу, я могу, пожалуй, честно назвать этот сборник «Любовь в Гленлейке».

17 марта 1997 года, понедельник

Желудочная микстура, выданная сестрой Рэтчед, похоже, все-таки подействовала.

Хотя только сегодня.

Проснувшись, я не испытывала ни тошноты, ни слабости, только живот распирало. Боль отпустила лишь после того, как на почту пришло три письма из университетов. Одно из Айовы, второе из Калифорнии и третье из Иллинойса.

Меня приняли во все три колледжа!

Вот оно, реальное счастье…

Я была так счастлива, что меня опять затошнило.

И продолжала уверять себя, что во всем виноваты нервы. Еще бы не разнервничаться! Часто ли вам случается получать первые три письма из колледжей, каждое из которых сообщает, что вы приняты? С теми же мыслями я зашла в свою комнату, открыла ящик стола, чтобы убрать туда письма, но вдруг заметила уголок брошюры, выданной мне сестрой Рэтчед.

А потом заплакала.

18 марта 1997 года,

четверг

Предстоящий урок французского представлялся невыносимой пыткой. Мне совершенно не хотелось думать о le petit-déjeuner[71], не говоря уже вообще о еде — общей теме этой недели. К счастью, когда я сумела вытащить себя из кровати, не только Джорджина, но, по моим предположениям, и все остальные в общежитии уже давно ушли на занятия, поэтому я схватила купленную в аптеке упаковку с тестом на беременность и помчалась в туалет. Меня стошнило, едва я успела добежать до кабинки.

Я даже не знала, что не одна там, пока кого-то не вытошнило в соседней кабинке.

Стоя над унитазом, трясущаяся и несчастная, я опять испытывала рвотные позывы. Естественно, меня стошнило в очередной раз.

— Все нормально? — спросила соседка, по голосу очень похожая на Сильви.

— Я подхватила желудочный грипп.

— Ага, я тоже. — Точно Сильви.

Мне казалось, что разделить страдания с ней было достаточным наказанием, но потом открылась дверь туалета.

— Здесь что, кто-то заболел? — спросила миссис Генри, которая давно должна была уйти на урок первой смены.

— Я подхватила желудочный грипп.

— Сильвия?

— Нет, Энди.

— И?..

Дверь кабинки со щелчком открылась, и оттуда, еле волоча ноги, вышла Сильви.

— Я случайно проспала, — заявила она.

У меня не было даже сил заложить ее, хотя она вроде как и заслужила это за попытки замутить с каждым парнем, попадавшим в поле моего зрения.

— Живо отправляйтесь на занятия, — с явным раздражением произнесла миссис Генри.

— Уже бегу.

— Энди? — сказала миссис Генри, как только Сильви ушла.

— Извините, что пропускаю первый урок, но мне правда нездоровится.

— Могу я чем-то помочь, милая?

— Спасибо, сама справлюсь, со мной все будет в порядке, — ответила я и, взглянув на упаковку с тестом на беременность, с тоской подумала, будет ли у меня когда-нибудь снова всё в порядке.

— Если станет хуже, просто дайте мне знать.

— Спасибо.

Как только она удалилась, я разорвала упаковку и, выбросив ее в белую корзинку, стоявшую на полу между кабинками, пописала на тест-полоску.

Глава 43

Йен еще раз проверил цифры. В январе и феврале продажи, как обычно, снизились, но декабрь, стимулированный Рождеством и Новым годом, принес хорошую прибыль. Даже превосходную. Благодаря открытию нового магазина валовые поступления увеличились на тридцать четыре процента по сравнению с теми же месяцами предыдущего года, а чистые поступления — без учета некоторых чрезвычайных займов — выросли на тринадцать процентов. И, учитывая, что до Дня святого Патрика[72] осталось всего несколько дней, торговля опять начала налаживаться.

По мере того как начальник отдела продаж стал лучше разбираться в ассортименте, а его крупнейшие клиенты распробовали новые поступления, стало очевидно, что категория «винтажных и коллекционных» напитков обладает потенциалом для ведения реального бизнеса в течение первого полного года. Местный бармен, известный своей бородой и кожаным фартуком, даже спрашивал о запасах, загоревшись идеей обогатить ассортимент своего бара ультраэлитной линией коктейлей.

Это были хорошие новости. Достаточно хорошие, чтобы смыть неловкий момент во время «Дегустации китов» с пьяным Россом Вудстоном и момент, когда Йен забрал в свой кабинет то, что осталось от бутылки «Брауна» 1957 года, и сделал слепой дегустационный тест с современной бутылкой. Разница была настолько незаметной, что он позвонил Престону, который заверил его, что фирма Браунов как раз славится своим вкусовым постоянством от бутылки к бутылке, из года в год.

Но Йену нужно было больше, чем постоянство, чтобы покрыть сумму в триста пятьдесят тысяч долларов. Поскольку до срока выплаты осталось чуть больше шести месяцев, будет непросто вернуть его вовремя. Если летом продажи не подскочат и он не сможет раздобыть еще один кредит, придется разделить бизнес с отцом Энди. И тогда его ждут чертовски неловкие объяснения.

Сморщив нос от запаха недоеденного ужина — доставленной по заказу тайской лапши с креветками, — Йен закрыл пластиковый контейнер в виде моллюска и, отодвинув его в сторону, протер салфеткой место, где остались следы от скромной трапезы. Они с Энди по отдельности заказали и съели ужин, хотя курьеры с заказами прибыли почти одновременно. Последний раз он видел жену внизу на диване, где она читала какой-то рекламный журнал.

Очевидно, Энди уже закончила. Войдя в кабинет, она переступила через Расти, спавшего у ног Йена, протянула мужу свой планшет и опустилась в кресло.

— В чем дело? — спросил Йен, хотя взгляд его уже увидел заголовок: «Всплывает на поверхность. Убийство в частной школе».

— Просто прочти это.

Художественным оформлением статьи служили фотографии Далласа и Коупленд-холла. Следовало бы дать фотографию особняка Маккормика, но массивное здание Коупленд-холла первым попадало в поле зрения посетителей, въехавших на Кампус-драйв.

Это даже было отмечено в описании. При виде своей фамилии рядом с фотографией Далласа у Йена невольно задрожали руки. Пришлось положить планшет на стол.

Йен прочел вступительные абзацы, не вполне понимая, о чем идет речь. И только когда Энди подала голос, суть начала доходить до него.

— Они обвинили Роя, — практически простонала она.

Ниже запечатлелась фотография подозреваемого со вздернутым подбородком, намекавшим на былое самодовольное и вызывающее поведение. «После этого убийства Кёртис Ройял получил работу в школе Гленлейка…»

Йен вдруг вскинул голову и взглянул на жену.

— Энди?

— Что?

— С каких это пор ты называешь его Роем?

Глава 44

Личный дневник Энди Блум, школа Гленлейк

19 марта 1997 года, среда

Я оставила записку в дупле нашего дерева, сообщив Далласу, что хочу встретиться с ним не в коттедже, а в нашем особом месте. Учитывая прекрасную погоду, он предположил, что мне хочется устроить романтический пикник, и, соответственно, организовал его.

Есть мне не хотелось, и Даллас тоже потерял аппетит, как только я сообщила, что, возможно, у меня слишком бледная розовая полоска.

Он сказал, что надо пойти и сделать профессиональный тест.

Что он обо всем позаботится.

Надо же, какой заботливый…

Не похоже, что есть какое-то другое решение, но должен ли его голос звучать так… осуждающе? А взгляд — оставаться таким пустым и холодным?

Таким сердитым.

Куда подевался безумно любивший меня Даллас, писавший стихи и оставлявший их в дупле дерева?

Его сегодняшние слова были начисто лишены поэзии. Они продолжают эхом звучать в моей голове:

— Это просто кошмар какой-то. О чем я только думал…

И самое худшее, прямо как из последней бульварной мелодрамы:

— Ты сделала это нарочно?

— Ты спал с Джорджиной?

Вместо ответа Даллас рассмеялся.

— Значит, ты сделала это нарочно.

Я выбила бокал вина из его рук, а он в ответ ударил меня.

Мои щеки загорелись, но я только стиснула зубы и, глянув со скалы на озеро, подумала о том, как хорошо было бы столкнуть его вниз…

Глава 45

Личный дневник Йена Коупленда, школа Гленлейк

19 марта 1997 года, среда

Сегодня потеплело до десяти градусов — после холодины двух последних месяцев это кажется июльской жарой. Баскетбольный сезон прошел впустую, но я ни за что не пропущу футбол, поэтому решил выйти на пробежку. Теперь, когда сняли гипс и я наконец-то избавился от чертового костыля, нога выглядит бледной и тощей и, если честно, еще побаливает. Но у меня осталось всего несколько недель, чтобы привести себя в форму, так что я решил начать прямо сейчас. Всего пару миль легкой трусцой.

Я направлялся к озеру, когда увидел, как Энди, взяв один из школьных велосипедов, покатила на север по дороге к Лумису. Я собирался бежать в южную сторону, но когда увидел ее, то передумал. Не знаю почему… может, подумал, что когда она накатается и повернет назад, то проедет мимо и увидит, что я уже бегаю, а не ковыляю в гипсе. Достало, что у нее есть целых две причины жалеть меня.

К тому времени, как я выбежал на дорогу, Энди обогнала меня на пару сотен ярдов. Не факт, конечно, что она услышит или увидит меня, но… в общем, не знаю. Я просто последовал за ней. Я вовсе не маниакальный ревнивец. Понятно???!!! У меня было множество возможностей пошпионить, но до сих пор я ни разу не воспользовался ими.

Примерно через полмили я уже начал задыхаться и слегка беспокоиться за ногу, но впереди путеводной звездой катила Энди, наслаждаясь видами природы. Не думаю, что я замедлился, но она начала удаляться, оставляя меня все дальше позади.

Подозреваю, на своих занятиях они назвали бы отдельные мои замечания поэтическими метафорами.

Я тоже ускорился и, не теряя ее из вида, уже к концу первой мили вспотел, как свинья. Потом Энди куда-то свернула, и я потерял ее из виду, а когда добежал до поворота, она уже исчезла. Дорожка начала выравниваться, и я надеялся, что скоро опять увижу ее.

Притормозил. Обе мои ноги стали как резиновые, даже здоровая. Казалось, что меня вот-вот стошнит. Через некоторое время я увидел ее велосипед. Он лежал в траве в стороне от заросшей дороги, для лесной тропы выглядевшей широковато.

Сначала я подумал, что кто-то мог столкнуться с ней и сбросить с велосипеда. Потом подумал, что она, может быть, отошла облегчиться и просто присела где-то в кустах или за деревом. Но сразу вспомнил, что Энди из Калифорнии… она побоялась бы оголить здесь свою задницу из-за всяких кусачих муравьев и жуков.

Я пошел дальше по заросшей дороге. Ноги уже еле двигались, к тому же в этом тенистом месте было холодно — мокрая от пота спина стала липкой, — но никаких следов Энди я так и не обнаружил. Старался идти как можно тише — не хотелось, чтобы она подумала, будто я выслеживаю ее, однако теперь мне просто хотелось убедиться, что с ней всё в порядке.

Дорога шла в горку, может, с четверть мили. Но вдруг деревья расступились, и я замер от потрясения.

Энди сидела на какой-то скале. А рядом с ней расположился Офигительный Даллас Уокер. Прелестная пастораль. Он даже обзавелся корзинкой для пикника и не вполне законной бутылкой вина. Ну, не вполне же законно распивать вино с семнадцатилетней ученицей… Хотя скоро у Энди день рождения, так что, полагаю, потом им не придется беспокоиться из-за секса?

Я никогда еще не представлял их нигде, кроме коттеджа ОДУ. Наверное, мне казалось, что они побоятся появляться в других местах, опасаясь, как бы их не увидели. Но здесь они мило общались при свете дня. Пусть даже добрались сюда по отдельности. Создавалось впечатление, что ОДУ обзавелся горным велосипедом и прикатил на нем прямо на вершину этой скалы.

Наклонившись, он поцеловал ее и, обнимая, прижал к себе. В тот момент мне реально стало тошно. Я уже собирался развернуться и свалить, но Энди вдруг оттолкнула его, поэтому я решил еще немного понаблюдать. Она начала что-то говорить ему с чертовски серьезным видом. К тому же вид у нее был несчастный, и ОДУ старался успокоить ее. Потом она смахнула слезы со щек, и я вдруг почувствовал, что мои глаза тоже увлажнились.

Он пожал плечами и налил себе бокал вина. А она вдруг ВЫШИБЛА БОКАЛ ИЗ ЕГО РУКИ. Это было КРУТО… пока он не влепил ей пощечину. Они начали ругаться. У меня аж в голове зашумело; мне захотелось побежать туда и сбросить его к дьяволу со скалы.

Но я сдержался.

Просто продолжал наблюдать, убеждая себя, что сдержался из-за своей треклятой ноги, — ведь я сомневался даже, что смогу взбежать наверх не свалившись. Что раз Энди бросила меня, то она сама виновата, что бы там между ними ни случилось. Что я вовсе не боюсь проиграть в драке с Далласом.

Я убедил себя во всем, кроме того, что должен помочь Энди.

А ругались они совершенно не по-детски. Даллас что-то сказал, и Энди расплакалась, у нее даже плечи дрожали. Тогда он опять налил себе вина и сидел там, попивая его и глядя на озеро.

Я так подмерз, что тоже начал дрожать. И, решив, что пора уходить, направился в обратный путь по той же дороге, хотя больная нога противно ныла. С трудом добрался до школы, но двигался как можно быстрее, не желая, чтобы Энди догнала меня на велике.

Мне показалось, что я опять, черт побери, травмировал ногу.

И как вообще подобных ОДУ подлецов еще земля носит?

Почему я не избил его?

Глава 46

Йен стоял в холле, отделяя рекламный почтовый мусор от двух или трех представляющих интерес писем, когда перед входом затормозил незнакомый автомобиль. На бампере поблескивали розовые усы — логотип транспортной сетевой компании.

Потом с заднего сиденья вылезла Кэссиди, волоча за собой дорожную сумку. Мгновенно встревожившись, Йен встретил ее на крыльце, все еще сжимая в руке пачку конвертов.

— Милая, что случилось? — спросил он, строя в уме самые дикие предположения. Это же обычный будний день, и она должна быть в Гленлейке до весенних каникул.

Проигнорировав попытку забрать у нее сумку, Кэссиди обошла отца и бросила ее на пол в коридоре.

— Мама дома?

— Она еще на работе. В чем дело?

Дочь взглянула на него и начала медленно расстегивать куртку, словно пытаясь выиграть время.

— Скажи мне, что ты в порядке, — взмолился Йен. Его тревога резко усилилась выбросом адреналина.

— С кем встречалась мама?

Встревоженный ее сегодняшним появлением, он в первый момент тупо смотрел на нее, даже не поняв вопроса.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Внутри его поднималась паника.

— Когда мы отдыхали в Колорадо, я спрашивала тебя о вашем с мамой разрыве, и ты практически признался, что она встречалась с кем-то другим.

— В общем, да.

— Ты знаешь с кем?

«Нет, — хотелось солгать ему, — я так и не выяснил».

— Она никогда не говорила мне, — попытался он увернуться от сложного вопроса.

Причем не солгал.

Кэссиди молчала, словно решая, что сказать дальше, или раздумывая, стоит ли ему верить.

— Тот браслет, что Уитни нашла в День благодарения… Точно такой же обнаружили в машине Далласа Уокера. Я видела фотографию… они выглядят одинаковыми.

Так вот что произошло…

— Тогда все носили такие, — вяло отговорился Йен, сам понимая, как неубедительно звучит это замечание. — Все считали эти браслеты прикольными украшениями. Многие ученики делали их на уроках по металлообработке.

— Я разговаривала с Джорджиной, и она сказала, что все браслеты были разные. И что мамин получился уникальным. Она так долго трудилась над этим браслетом… И вполне могла сделать еще один такой же.

Йен промолчал, сознавая, что лжец из него никудышный.

— Мама встречалась с Далласом Уокером?

— Это же смешно.

— Как ты можешь быть так уверен? Ты же сам сейчас признался, что она не говорила тебе, с кем встречалась. Разве невозможно, что ее новым избранником стал учитель? Так бывает, пап!

— Я в курсе. Именно поэтому твоя мать беспокоилась из-за вашей близости с мистером Келли.

— А может, она просто чувствовала себя виноватой из-за собственного дурного поведения?

Пока Йен раздумывал о том, что сказать дальше, мимо окна столовой проехала машина Энди — в сторону каретного сарая, переоборудованного в гараж.

Йен наконец-то положил почту на узкий столик с мраморной столешницей.

До появления Энди они хранили полное молчание. Бессознательно обрадовавшись при виде дочери, она раскинула руки, чтобы обнять ее, но, когда заметила выражения их лиц, руки опустились.

— Что произошло?

Кэссиди глубоко вздохнула.

— Это ведь ты подарила Далласу Уокеру такой же браслет, как у тебя, не так ли?

— Кэссиди… — встревоженно воскликнул Йен, не представляя, что сказать дальше.

Ему хотелось предостеречь ее. Хотелось попросить перестать копаться в их прошлом, пока все они не рухнули с той проклятой скалы.

Хотя и понимал, что слишком поздно.

Он видел, какие разные эмоции отразились на лице жены. Наконец, плотно сжав губы, Энди кивнула.

— Я не представляю, что происходит, — глаза Кэссиди наполнились слезами. — Ты явно знаешь намного больше, чем говоришь. Я знаю лишь, что ты можешь быть замешана во всю эту путаницу с Далласом Уокером.

— Это безумие, — мгновенно возразил Йен. — Не знаю, что там у вас происходит на вашем семинаре, но твоя мать не имеет к этому ни малейшего отношения.

Но он знал, что отчасти, возможно, имеет.

— Но, пап, откуда ты можешь знать? Если только…

— Твой отец ни в чем не замешан.

Кэссиди повернулась к матери с тем же вопросом в глазах.

— Мы знаем друг друга, — не допускающим возражения тоном заключила Энди и взглянула на Йена, ожидая его согласия.

— Да, мы знаем друг друга.

А сам он подумал, что только в школе был на сто процентов уверен, что они реально знают друг друга. Правда, до того, как в кампусе появился Даллас Уокер…

Глава 47

Личный дневник Энди Блум, школа Гленлейк

25 марта 1997 года, вторник

Даллас исчез,

Коттедж его заперт,

Стихотворное дерево не приносит плодов.

Во мне зародились ощущения одиночества,

Облегчения

И свободы!

Личный дневник Йена Коупленда, школа Гленлейк

26 марта 1997 года, среда

Великий Офигенный Даллас Уокер исчез из кампуса. Говорят, что ребята с его поэтического семинара чуть ли не в трауре по этому подонку.

Что я могу сказать, кроме как «скатертью дорожка»?

Глава 48

Энди настаивала, что знала прозвище Роя только потому, что сам Йен упомянул его в разговоре с Кэссиди по «Скайпу».

Он точно не упоминал, но сделал вид, что поверил ей. Пока что, во всяком случае. Хотя он действительно первым навел Кэссиди и Келли на мысль о связи Далласа с таким подозрительным типом, как Рой. Зачем?

Мысли о Рое навеяли Энди дурные воспоминания о вечеринке в его ветхом доме. То, что Кэссиди примчалась домой допросить их про отношения с Далласом, намекнув, что оба они что-то знают о его смерти, было как сюрреалистично, так и мучительно.

Энди никогда еще так не радовалась кипучей энергии Уитни и Оуэна. Вывалившись из школьного автобуса, они материализовались в столовой как раз вовремя и, с радостью увидев сестру, принялись громогласно удивляться, почему никто не сказал им, что Кэссиди приедет домой на выходные.

— Я очень соскучилась, — сказала Кэссиди, избавив родителей от выдачи реалистичного, хотя и менее правдоподобного объяснения типа «ваша сестра вернулась домой, чтобы лично выяснить у нас сокровенную тайну, которой надлежало сойти с нами в могилу». Или: «Ваша сестра примчалась из школы, желая убедиться в том, что мы не убийцы». Оставалось надеяться, что ее убедили их почти синхронные, спонтанные отклики.

Мы знаем друг друга.

Голодные, как всегда, двойняшки настаивали, что тоску Кэссиди можно развеять только в прекрасном итальянском ресторане с помощью шведского стола, где она непременно возрадуется, отведав макароны москатчиоли с фрикадельками. Кэссиди, казалось, воспрянула духом уже от самой этой идеи, и Энди приветствовала столь невинное развлечение.

Все они погрузились в машину и отправились в итало-американский район Хилл[73], где уже полвека процветало множество семейных итальянских ресторанчиков. Будучи аборигенами, Йен и дети были преданными поклонниками этой кухни. Но Энди интересовал только совершенно неуместный здесь округлый стеклянный сосуд с латиноамериканской «Маргаритой». Причем сегодня больше, чем когда-либо.

Йен склонялся к тому же выбору: он даже не попросил, как обычно, показать винную карту, просто последовал ее примеру и заказал такой же коктейль. Подозвав официанта второй раз, Энди повторила заказ, поглядывая, как дети дружно окунают жареные равиоли в соус маринара.

Несмотря на озабоченный вид и напряженную, почти армейскую выправку, какой она не замечала у него со времен учебы в школе, Йен, казалось, наслаждался ужином, весело подшучивая над детьми. Женщина облегченно выдохнула, поверив наконец, что угроза разоблачения рассеялась. Она позволила себе притвориться, что их неотвратимый разговор будет смягчен очаровательным вечером, который они проведут со своими замечательными детьми.

После ужина они отправились за фирменным мороженым, потом приехали домой, сыграли в «Скраббл»[74], и в итоге все признали, что это был феерически волшебный вечер.

Дети уже улеглись в постели, когда Йен закрыл двери спальни.

— Я знаю о вас с Далласом.

Энди как раз начала раздеваться и, восприняв слова мужа как пощечину, застыла на месте, держа в руке снятую туфлю. Окинула взглядом комнату, вглядываясь в мебель, которую они выбирали вместе, и пытаясь найти поддержку в знакомых реалиях, но почему-то сейчас все казалось ей дико странным.

До этого момента Энди удавалось прятаться за бесконечными благословениями — каких еще никто не заслуживал, — упорно веря, что ей все сошло с рук и Йен никогда не узнает подробности того полугодия.

— Откуда?

— Видел вас вместе… — Его голос сорвался. — И не один раз.

Но где же именно он видел их? И что, собственно, видел? Она не могла заставить себя спросить.

— Как ты могла решиться на это? — вдруг спросил Йен обиженным тоном семнадцатилетнего юнца.

— Не знаю, — ответила Энди, начиная плакать, — не представляю, как это случилось. Просто так случилось.

— Ты любила его?

— Я всегда любила только тебя.

Он кивнул. Его глаза увлажнились, по щеке скатилась одинокая слеза.

— Мне казалось, я смирился с прошлым. Но они все-таки нашли в озере Офигенного Далласа Уокера.

Как в замедленной съемке, Энди сбросила вторую туфлю, встала и обняла его, ощутив, однако, каким напряженным остается его тело.

— Почему ты ничего не говорил мне?

— Может, дожидался, пока ты сама мне расскажешь…

— Да, я думала об этом. Много раз.

— Но так ничего и не сказала. — В его голос опять невольно прорвался сердитый, обиженный подростковый оттенок.

По мере того как ее окатывала волна столь долго подавляемых чувств — страха, сомнений, вины, стыда, — Энди начала испытывать проблеск облегчения, порожденный тем, что больше не придется скрывать секреты, которые она считала только своими. И надеждой на то, что ему неизвестен худший из них.

— С годами это становилось все труднее. Мы жили так счастливо… Ведь, не считая того короткого перерыва, мы были счастливы вместе с четырнадцати лет. Мне не хотелось разрушать идиллию.

Йен тоже обнял ее, но быстро отпустил и отвернулся.

— Той весной, когда мне сняли гипс, я отправился на пробежку вокруг озера и увидел тебя впереди. Ты катила на одном из тех красных школьных великов.

У Энди тревожно свело живот.

— Я вовсе не следил за тобой, но, заметив валявшийся на траве велик, встревожился. — Он сделал глубокий вдох и, помедлив, выдохнул: — Тогда я увидел вас вместе. Вы пили вино. И целовались.

— Мне ужасно жаль…

— Я видел, как вы поссорились. Понял, что ты очень расстроена и хочешь с ним порвать.

Энди сдержалась, не став поправлять его. Не было никакого смысла говорить, что они так и не успели расстаться.

— Что ты почувствовала, когда он исчез? — спросил Йен, наконец повернувшись к ней.

После всех прошедших лет она еще помнила ту острую боль, что оставила пощечина Далласа на ее щеке.

— Честно?

— А тебе не кажется, что по прошествии двадцати с лишним лет пора поговорить начистоту?

— Ты же не думаешь, что мы жили во лжи?

— В своем основании наш брак определенно строился на лжи, — сухо констатировал Йен.

— Но ты тоже лгал! Не признавшись, что все узнал.

— Ты не ответила на мой вопрос.

— Я испытывала сложные чувства, — помолчав, сказала Энди. — Впервые я так жутко запуталась. Он оказался совсем не тем человеком, каким я его представляла.

— Ты имеешь в виду, что вместо тонко чувствующего, вечно молодого поэта он оказался просто любвеобильным преподом, трахавшим своих учениц?

— Что-то в этом роде.

— Я сразу возненавидел этого хренова выпендрежника, — самодовольно заявил Йен, вновь влезая в шкуру подростка.

— Ты ненавидел бы его, даже если б между нами ничего не случилось. Иногда в школе ты бывал ужасно консервативным.

Едва закрыв рот, Энди поняла, что зря сейчас высказалась столь честно.

— Что это ты имеешь в виду? Уж не пытаешься ли ты еще и защищать его?

— Пусть он поступал плохо, но это еще не означает, что он не был блестящим поэтом, — сказала она, слегка отступив при виде отразившегося на его лице гнева. — И не означает, что он заслужил смерть.

Йен как-то странно взглянул на нее.

— Не похоже, что кто-то из нас имел право голоса в этом деле, не так ли?

Энди не нашлась что ответить.

Когда муж вышел из комнаты, она вздохнула с облегчением. Опасалась, что выболтала бы страхи, которые терзали ее с того момента, как Уэйн Келли спроецировал на экран фотографию вытащенного из воды автомобиля Далласа, если б они продолжили разговор.

Все, конечно, выглядело по-другому теперь, когда она узнала, что Йен знал, почему она тогда расставалась с ним. Удалось ли ему выследить их и во время каких-то других тайных встреч?

Эта мысль ужаснула Энди так же, как и то, что он хранил свои знания в секрете все эти годы.

Я сразу возненавидел этого хренова выпендрежника.

Глава 49

Кэссиди не спалось. Она лежала в кровати, переписываясь с Тэйтом — совершенно безопасными, никак не связанными с ее родителями сообщениями, — пока он наконец не закончил общение, спросив: «Не хочешь ли СПАТЬ?» и сопроводив эсэмэску смайликами, давая понять, что все будет в порядке. Лежа в своей комнате, Кэссиди слышала, как мама и папа ссорились, потом зашумела вода, а потом все затихло.

Она задумалась о том, кто же из них на кого и из-за чего злился. Кроме того, как им удалось быть такими удивительно веселыми и беспечными за ужином? Хотя это могло быть как-то связано с воздействием «Маргариты», которую они оба активно заглатывали… Мама всегда заказывала такой коктейль, а вот папа вел себя на редкость необычно, не спросив у официанта винную карту и не высказав недовольство скудным ассортиментом.

Они явно не всё ей рассказали. Если мама и вправду встречалась с учителем, то становилось понятно, почему она держала это в секрете даже от отца, но не объясняет, откуда Рой так хорошо знал ее. И почему Рой так уверен, что выйдет из тюрьмы? Неужели действительно верит в высшие силы? Если б ее несправедливо обвинили, она поверила бы в силу адвокатов, а не Бога.

Неужели она права насчет отношений ее мамы с Далласом Уокером… бред. Кэссиди видела его фотографии; в целом он выглядел неплохо, хотя его волосы начинали седеть и, очевидно, поредели на макушке. Мистер Келли, если подумать, выглядел покруче… Полный БРЕД. Конечно, бывали моменты, когда даже Тэйт мог вести себя совсем по-детски, но он еще не обзавелся бородкой, пивным брюхом и прочими проблемами среднего возраста, типа необходимости ночных походов в туалет, на которые, как она слышала, жаловались папины друзья.

Самое худшее во всем этом было то, что если история отношений ее родителей основывалась на лжи, то могла ли она вообще продолжать верить им на слово? Кэссиди держала Тэйта на расстоянии вытянутой руки, поскольку не хотела, чтобы ее роман сравнивали с идеальными отношениями ее родителей, хотя, по всей вероятности, у нее было что-то более реальное и честное, чем у них. Тревожные мысли продолжали крутиться в голове, никак не давая уснуть.

Тяжело вздохнув, Кэссиди включила ночник и встала, подумав о соблазнительных остатках жареных равиоли и просмотре крутых ночных телепередач. Она могла даже побаловать себя, налив полбокала маминого винца.

На лестнице ее взгляд скользнул по маминой Ностальгической Стене, остановившись на маленьком рукописном листочке в рамке три на пять. Четыре стихотворные строчки, без подписи.

Осторожно, не утоните в пучине:

Она пьет и смеется, разворачиваясь на каблуках,

Ее голос звенит неизбывным колокольчиком.

Вы предпочли бы утонуть с другими

иль плавать в одиночестве?

Она обычно считала, что их написал один из маминых литературных друзей.

А может, именно ее возлюбленный поэт? Может быть, он скрывался здесь, прямо на виду, все эти годы? Спустившись на кухню, Кэссиди совершила налет на холодильник и мамино вино и уже включила в папином логове телевизор — с приглушенным звуком и настроенный на спортивный канал, — когда ее вдруг посетила поразительная мысль. Она старательно разглядывала фотографии Далласа Уокера, опрашивала его бывших учеников и коллег, прочитала все имевшиеся в Сети биографические данные о нем, однако ни разу не удосужилась прочесть хоть строчку его стихов.

Книги в их доме имелись практически в каждой комнате. Книжные шкафы в логове полнились названиями, отражавшими вкусы отца: детективы, история и биографии спортсменов. Оставив закуску на оттоманке, девушка пробежала взглядом по корешкам и направилась в гостиную, где на полках встроенных шкафов пестрели аккуратные ряды книг в твердых обложках: художественная литература, биографии, мемуары и книги по искусству. Мама обычно особо отслеживала пополнение книжных полок, содержа их в порядке.

На кухне пестрели современные кулинарные книжки. В буфетной хранились старинные кулинарные книги и справочники бармена. В нижнем холле — книги о путешествиях. В каморке около заднего крыльца стояли книги по садоводству.

Возвращаясь наверх, Кэссиди обнаружила в читальном уголке за лестничной площадкой странный набор из книжек в потрепанных мягких обложках, в основном иностранных авторов. Там также стоял узкий книжный шкаф со случайной подборкой старых, изданных лет двадцать назад книг, возможно, приобретенных еще в те времена, когда родители учились в колледжах. Потом Кэссиди вспомнила о низком книжном шкафу на третьем этаже и поднялась туда, стараясь не разбудить Уитни и Оуэна или маму с папой. Включив свет, села на пол, скрестив ноги, и принялась перебирать корешки книг по драматургии и поэзии, пока не наткнулась на то, что искала: Даллас Уокер «Сын Америки».

На внутренней стороне суперобложки Кэссиди увидела фото автора. Таким она видела его впервые: густые рыжеватые волосы, еще не поседевшие и не поредевшие, обрамляли гладкое, без морщин, лицо.

Он пристально смотрел в камеру пытливым взглядом Поэта.

Надпись на титульном листе гласила:

Энди, моей самой проницательной ученице.

Кто нам поверит?

Даллас Уокер

С бьющимся сердцем Кэссиди бросилась вниз и поднесла это посвящение к стихотворному фрагменту на стене, сравнивая наклоны вопросительных знаков и общий стиль написания букв.

Почерки полностью совпадали.

Глава 50

По выходным Йен обычно вставал раньше Энди, но после вчерашних откровений они лишились обычной твердой почвы под ногами, и в этом свете казалось вполне уместным, что Энди первой выскользнула из постели и направилась вниз по лестнице. Когда же Йен спускался на кухню, еще более неожиданно прозвучал донесшийся до лестницы голос Кэссиди. Ее слова не позволили ему сделать очередной шаг — хотя на самом деле это были не ее слова.

Серебрится никелем волна,

Отражая мрачно облака

И даря начало новой жизни.

Кто сможет нас понять?

Кто нам поверит?

— Еще одно хорошее прочтение, — отрывисто оценила Энди, — хотя ты перегибаешь с пафосной «поэтической декламацией». Так он точно никогда не читал.

— Ну, естественно, я же никогда не слышала его голос. Да и стихов его не читала до сегодняшней ночи.

Йен, остановившись на полпути, тихо поставил ноги на одну ступеньку и, прислонившись к стене, продолжал слушать.

— Откуда вдруг такой интерес? — спросила Энди.

— Наверное, я захотела понять общую картину событий, и мне вдруг пришло в голову, что у тебя может быть книжка его стихов. Он подарил ее тебе?

— Нет, я сама купила, когда посещала его семинар; он лишь подписал ее. Ничего необычного.

— Посвящение не кажется таким уж обычным.

«Что за посвящение?» — подумал Йен. Он никогда не видел эту книжку в доме.

Энди вздохнула, явно пытаясь сохранять спокойствие со своей дотошной дочерью.

— Таков уж был Даллас. Он всегда приписывал строчки из своих стихов и зачастую выбирал довольно дерзкие. Наводящие на непристойные мысли. Он вечно пытался выйти за границы адекватного поведения.

Йен поморщился, уловив легкое восхищение в голосе жены.

Мать и дочь затихли, и он подумал, что, возможно, тема разговора исчерпана. Он ждал какого-то легкого шума, чтобы закончить спуск и запросто войти в комнату, словно ничего не слышал.

И вдруг Кэссиди снова заговорила:

— Я ходила поговорить с Роем.

— В тюрьму? — спросила Энди с той же тревогой, которую мгновенно испытал он сам.

— В следственный изолятор. Ему предъявлено обвинение, но вина пока не доказана.

— Если мистер Келли послал тебя в тюрьму для разговора с обвиняемым преступником, то он вышел далеко за пределы…

— Адекватного поведения? Это уже забавно, мам!

— Не наглей.

— Никуда нас мистер Келли не посылал.

— Нас?

— Со мной ходил Тэйт, — пробурчала Кэссиди, — но разговаривала с Роем я одна. И должна сказать, что мистер Келли будет психовать так же, когда я расскажу ему об этом.

— Я вовсе не психую, — неубедительно возразила Энди. — Полагаю, Рой заявил тебе, что невиновен?

— Он сказал, что никто не поверит ему, но сам он верит в высшие силы.

Йен представил, как его дочь обыскивают охранники, как они сопровождают ее в комнату для посещений и она сидит там напротив этого громилы.

— Хорошо, что он пришел к вере. Она ему понадобится. И уж если человек наконец обратился к Богу, то…

— Так ты знала его? — взволнованно прервала ее Кэссиди.

Йен почувствовал головокружение и осознал, что едва дышит. Как бы ему ни хотелось, чтобы Кэссиди продолжала, позволив узнать больше, Энди пора было прекратить этот допрос.

— Я виделась с ним однажды.

— Достаточно, чтобы понять его натуру.

— Мне с первого взгляда стало ясно, что представляет собой этот тип.

— Очевидно, Рой так же быстро раскусил тебя, — небрежно произнесла Кэссиди. — Он спросил меня, не такая же ли я сорвиголова, какой была ты.

Йен поспешно спустился, решив вмешаться. Ему хотелось услышать то, в чем он сам не мог разобраться, — то, что его жена еще, вероятно, скрывала, — однако не мог больше терпеть ни секунды того, как Кэссиди копается в тайнах Энди.

— Не могу поверить, что ты решила ознакомить твою мать с мнением какого-то преступника, — воскликнул он, врываясь на кухню, где Кэссиди и Энди сидели напротив друг друга за столом.

— Доброе утро, папуля, — насмешливо произнесла Кэссиди.

— Много ли ты услышал? — поинтересовалась Энди, взглянув на него скорее с облегчением, чем со страхом.

— Достаточно. Твоя мать вовсе не была сорвиголовой.

— Но она ведь встречалась с Далласом Уокером, верно?

— Это тебе Рой сказал?

— Он сказал мне спросить тебя об этом, мам, — призналась Кэссиди, — вот я и спрашиваю.

Йен посмотрел на Энди, чей полный мки голос сказал, что она не знает, как лучше ответить и стоит ли вообще отвечать.

— Твоя мать имеет полное право не отвечать на личные вопросы, если она этого не хочет.

— Значит, вы оба не против того, что невиновного человека обвиняют в чужом преступлении?

— Я серьезно сомневаюсь, что Рой невиновен, — заявила Энди. — Он определенно продавал наркотики.

— Это еще не делает его убийцей.

— С чего ты вообще вздумала его защищать? — ошеломленно спросил Йен.

— Очевидно, возникают основания для обоснованного сомнения, если сделанный моей матерью браслет обнаруживается на запястье ее покойного учителя, — парировала Кэссиди с ужаснувшей его запальчивостью. — Она пыталась скрыть свою причастность к этой истории, а оказывается, что вращалась в самом центре событий!

В последовавшем молчании Йену показалось, что он слышит каждый скрип, каждый вздох их старого дома. Долго ли еще ждать тех спасительных минут, когда Уитни и Оуэн скатятся вниз по лестнице?

Интимное посвящение, подаренный браслет… Йен хорошо помнил, как Энди носила его, но понятия не имел, что и Даллас носил такой же. Следы Далласа Уокера проявлялись повсюду, словно брызги крови на месте преступления.

— Эту историю я вообще предпочла бы не вспоминать, — тяжело вздохнув, призналась Энди, — тем более с моей дочерью в роли журналистского следователя.

— Ты встречалась с Далласом Уокером?

Пойманная с поличным, не способная солгать дочери, женщина едва заметно кивнула.

— Тот браслет был рождественским подарком, — добавила она срывающимся голосом. — Мне даже жутко подумать о том, что он был на Далласе, когда тот умер.

— Ты изменяла папе?

В семнадцать лет Йен мучился именно этим вопросом и ее кратким объяснением: «Мне необходимо побыть одной». Будучи взрослым, он смирился с собственным незнанием… а теперь вдруг… Кэссиди вот так запросто взяла и спросила…

— Никогда! Я рассталась с твоим папой, решив, что мне надо побыть одной.

— Но у тебя была тайная связь с тем учителем?

— Я совершила ошибку. Хотя тогда понять это было сложно.

— Надо же, а я и не знала, что такое бывает…

— В Гленлейке?

— Допустим, в Гленлейке, — Кэссиди пожала плечами, — или здесь, в Сент-Луисе, да где угодно. Каждый знает того, кто ему нужен. Но обычно это не касается их матерей. И я не знаю больше никого, кто чувствовал бы, что должен помочь все скрыть, как я, удалив фотку маминого браслета с нашего сервера, чтобы никто больше не увидел его и не начал задавать вопросов.

— Господи, — воскликнул Йен, — ты стерла улику?

— Но разве я не имею права любой ценой защищать семью и фамилию Коупленд? Кроме того, его сфоткала внештатная фотожурналистка для местной газеты, так что я не подтасовывала никаких улик. Да и полиция, скорее всего, тоже знает о браслете.

Онемев и теряясь с ответом, Йен открыл буфет, достал кружку и налил себе кофе.

— Спасибо, Кэссиди, — еле слышно сказала Энди. — Мне ужасно не хотелось, чтобы кто-то узнал о моей связи с… ним.

— Но как же это случилось?

— Теперь это может прозвучать как жалкое оправдание, — выдавила Энди, умоляюще взглянув на Йена. — Я была счастлива, встречаясь с твоим отцом. Но Даллас был знаменитым поэтом, и он все время повторял, какая я особенная и талантливая. Я поверила, и каким-то образом мне взбрело в голову, что мы должны быть вместе.

— Он подло совратил тебя, — констатировал Йен.

— И как долго это продолжалось?

— До его исчезновения.

— Ты имеешь в виду, до смерти.

— Когда я услышала, что обнаружили его тело, то логичными версиями мне показались самоубийство или несчастный случай, отягченный приемом наркотиков или алкоголя. И я невольно задавалась вопросом: не могла ли я быть отчасти ответственна.

— Из-за того, что вы встречались?

— У нас возникли некоторые… сложности.

— Это не твоя вина. — Йен слышал собственный голос словно со стороны. — Он был взрослым мужчиной, хоть и засранцем.

— Во многих отношениях он был моложе нас.

— То есть сегодня вы встречались как обычно, а уже назавтра он исчез? — недоумевая, спросила Кэссиди.

— Да, примерно так… Пока не обнаружили его тело, я думала, что он просто уехал, не сказав никому ни слова. Но теперь арест Роя, разумеется, допускает иные варианты.

Йен потягивал кофе, слишком крепкий и пережаренный; должно быть, его заварила Кэссиди, встав намного раньше, чем они. Он с раздражением думал о том, почему Энди не сказала дочери, что рассталась с Далласом до того, как он исчез. Это мог бы быть мелкий, но утешительный факт.

— И что ты почувствовала, мам, когда это случилось?

— Разозлилась. — Голос Энди дрогнул, когда она взглянула на Йена. — Но я совершенно запуталась, и больше всего меня расстраивало, что я вообще запала на него.

* * *

День Энди провела, витая в облаках, хоть и за рулем. Она завезла Уитни на тренировку по лакроссу, потом помчалась в Честерфилд, чтобы успеть посмотреть часть футбольного матча Оуэна, потом вернулась забрать Уитни и заехала домой за Кэссиди: та собиралась провести пару часов с сестрой в торговом центре. Энди в это время отправилась на занятие йогой, пока Йен отвозил Оуэна на детскую тусовку по случаю дня рождения, с ночевкой и лазерными боями. Однако ей никак не удавалось успокоиться и сосредоточиться; она действовала точно на автопилоте, чисто машинально.

Когда Энди вернулась домой, Йен уже отправился на пробежку. Скоро им предстояло пойти в ближайший бар на коктейльную вечеринку, и времени оставалось только на то, чтобы принять душ и привести себя в порядок перед выходом.

Едва она зашла в душевую кабину, в ванной комнате появился Йен.

— Я быстро…

— Можешь не торопиться. — Он стащил футболку, бросив ее в бельевую корзину для стирки. — Я только что поговорил по телефону с Биз и Коупом. Они забирают детей на ужин, обещая показать им какое-то кино.

— Великолепно, — откликнулась Энди, испытывая огромное чувство облегчения просто от того, что горячая вода заструилась по ее груди и животу. — Как тебе удалось их сбагрить?

— Биз сама позвонила. А я упомянул, что Кэссиди, чертовски устав от всей этой мороки с арестом Роя и журналистским семинаром, просто захотела провести выходные дома. Биз включила громкую связь, и Коуп высказался по поводу того, что, похоже, это дело близится к завершению.

Близится к завершению…

Откинув голову назад, Энди подставила под водные струи шею и плечи. Ее возмущала наглость Роя, намекнувшего, что он знает о ней нечто предосудительное… и не кому-нибудь, а ее собственной дочери! Слава богу, Йен встал на ее защиту. Как же она не поняла, — в отличие, очевидно, от Йена, — что Даллас, умело манипулируя, просто совратил ее?

Неожиданно Йен открыл дверцу душевой кабины. Внутрь хлынула волна холодного воздуха.

— Я должна признаться тебе еще кое в чем. В ближайшее время. Я ничего не сказала бы Кэссиди, если б она не ждала меня внизу. Мне просто…

— Все нормально, — он приложил палец к ее губам. — Ты сказала Кэссиди то, что ей нужно было знать. И мне тоже.

— Я рассталась с тобой до того, как все это закрутилось. Клянусь.

— Забудем уже эту старую историю, — сказал Йен, сбрасывая свои спортивные шорты и заходя в кабинку. Его требовательные и жаркие поцелуи убедили ее в том, что откровения последних суток ничуть не уменьшили его сексуальных желаний.

Позже, когда Энди уже лежала в его объятиях, он вдруг заявил:

— Я всегда любил только тебя. Сама судьба свела нас вместе.

— Я тоже всегда любила тебя.

— Только это и имеет значение, верно?

— Верно, — подтвердила она.

Глава 51

Если Кэссиди и научилась чему-то на семинаре мистера Келли, так это использовать элемент неожиданности в свою пользу. И вчера ей это отлично удалось. Как она и предполагала, чтение стихов Далласа Уокера вызвало мощный отклик. Она надеялась поговорить с родителями по отдельности, но не предусмотрела, что папа может выскочить как из засады.

К счастью, вместо того чтобы посадить ее на самолет, на поезд или, не дай бог, в автобус, он решил сам отвезти ее в школу. А значит, у нее есть шанс узнать еще больше.

Они ехали уже где-то между Спрингфилдом и Блумингтоном, когда Кэссиди наконец решила нарушить молчание.

— Извини, пап, что я спровоцировала тебя на такую дальнюю поездку.

— У меня все равно есть кое-какие дела в Гленлейке, — ответил отец, глянув в зеркало заднего вида и перестроившись в другой ряд.

Кэссиди наблюдала за чередой голых деревьев, вскользь подумав о том, что весна, кажется, придет в Гленлейк на несколько недель позже, чем в Сент-Луис.

— Мне также очень жаль… — Она умолкла, задумавшись, как бы лучше выразить свою мысль.

Отец глянул на нее, в ожидании приподняв бровь.

— Что я вроде как… обвинила вас обоих, — запинаясь, сказала Кэссиди, — в причастности…

— В какой-то мере мы и причастны, пусть и непреднамеренно.

— И я сожалею, что заставила маму пройти через это. Вынудив ее открыть перед тобой свою сокровенную тайну…

— Да уж, те тягостные моменты никому из нас не хотелось бы вновь пережить.

Кэссиди проголодалась и захотела в туалет, а до ближайшей заправки оставалось еще двенадцать миль. Однако она почувствовала, что как только дверцы машины откроются, психологическое напряжение ослабнет и их разговор закончится. И рискнула воспользоваться очередным шансом.

— А как ты сам думаешь, что все-таки произошло?

— С Уокером?

— Ну, если Рой ни в чем не виноват…

Ей достался очередной удивленный взгляд.

— Может, он под кайфом сорвался со скалы или что-то в этом роде… Этот парень обожал разгульные вечеринки.

— Не слишком ли маловероятно?

Отец задумчиво помолчал, поглядывая на рекламные щиты, появившиеся в предместьях Блумингтона.

— Я все-таки думаю, что это мог быть Рой. Как гласит принцип «бритвы Оккама»[75], простейшее объяснение обычно бывает правильным.

— За исключением тех случаев, когда оно неправильно, — усмехнулась девушка, усмотрев впереди выезд на заправку, где имелись разные сетевые кофейни. — Пап, на самом деле мне очень хочется в туалет и еще перекусить чего-нибудь.

Йен улыбнулся и включил поворотник.

— Признаюсь, ты меня глубоко потрясла. Разумеется, меня не порадовало, что нам пришлось заново пережить этот эпизод, и я надеюсь, что мы постараемся уберечь твою маму от новых тяжких воспоминаний. Однако мы с ней готовы помочь вам всем, чем сможем. Как думаешь, не стоит ли мне встретиться и поговорить с мистером Келли? Скажем так, конфиденциально.

Кэссиди обдумала предложение. С одной стороны, это могло стать сенсацией. С другой стороны, поскольку папа уже рассказал ей все, что знал, это казалось излишним. К тому же кто знает, согласится ли мистер Келли сохранять «конфиденциальность», да и в любом случае какая-то информация может просочиться. И что, если в разговоре с мистером Келли папа случайно ляпнет, что он, мол, позволил ей сходить в тюрьму к Рою, хотя она пошла туда, никого не спрашивая. И что будет, если всплывет, что она ходила вместе с Тэйтом…

Съехав с автомагистрали, они сделали остановку и обсудили возможные варианты действий.

— Я хочу в «Старбакс», — в итоге сообщила Кэссиди. — И еще, прошу тебя, лучше не встречайся с мистером Келли. Ведь со мной ходил Тэйт, а ему нельзя больше нарушать дисциплину.

— Тэйт ходил с тобой? — встревоженно спросил он. — И ты только сейчас решила сообщить мне об этом?

— Ну, это не важно, пап. Его не пустили к Рою, поэтому ему ничего не известно.

Проехав знак остановки, Йен резко рванул вперед.

— Я знаю, что он твой парень, но не говори ему ничего. Чем меньше людей будет посвящено в нашу историю, тем будет лучше для нас.

* * *

Поцеловав и обняв на прощание Кэссиди, Энди смотрела вслед уезжавшей машине, уверенная в том, что Йен будет отвечать на любые вопросы дочери, стараясь убедить, что они не стояли бы в стороне, если б невиновного человека пытались осудить за чужое преступление.

Вчера вечером, вернувшись с прекрасной коктейльной вечеринки, они приложили все усилия, убеждая Кэссиди, что готовы поддержать ее в любых действиях по оправданию Роя, пусть даже только ради восстановления ее доверия. Даже если ради этого придется объявить о романе Энди с Далласом.

Конечно, поскольку Рой, должно быть, виновен, как они оба думали — не обсуждая этого, — не было причин беспокоиться, что придется зайти так далеко.

В то мгновение, когда «Ауди» Йена исчезла с подъездной дороги, Энди бросилась наверх, в комнату дочери, чтобы открыть файл школьного журналистского расследования. Она не проверяла его с тех пор, как узнала об официальном обвинении Роя.

Спальня выглядела в точности так, как она ожидала: влажное полотенце осталось на спинке мягкого кресла, две пары обуви валялись на полу перед открытым шкафом. К сожалению, компьютер — единственное, что волновало Энди в данный момент, — был выключен.

Признав план А неудачным, она перешла к плану Б. Он казался еще более сомнительным, однако Энди думала о нем все выходные. А точнее, убеждала себя в его необходимости.

Она пришла к выводу, что ей необходимо узнать, о чем думал Йен. Не взрослый Йен — его, как она полагала, она знала как саму себя, — а тот семнадцатилетний Йен во время тех шести месяцев, когда она практически ничего о нем не знала.

Проходя мимо гостиной, Энди заглянула туда, убедившись, что близнецы счастливо загипнотизированы какими-то компьютерными играми. Нырнув в кабинет мужа, она тихо закрыла за собой дверь. Оценив обстановку, начала методично обыскивать книжные полки, ящики письменного стола и шкафы. Убедившись, что проверила все, что имелось в шаговой доступности, достала из оловянного кубка на каминной полке ключ и открыла запертый ящик письменного стола. Внутри, разумеется, лежало много интересного, включая копию тысячедолларового чека за бутылку бурбона эпохи «сухого закона». Но это было не то.

Энди подошла к стенному сейфу в шкафу и ввела кодовую комбинацию. Никаких сюрпризов: свидетельства о рождении, паспорта, несколько ценных фотографий детей до того, как все стало цифровым, и драгоценности, принадлежавшие ее матери. Перед тем как перейти в другую комнату, женщина напоследок обвела кабинет взглядом… и в этот момент ей в голову пришла одна идея. В Гленлейке она однажды видела, как Йен прятал бутылочки со спиртным на деревянном выступе под столешницей своего письменного стола у себя в общаге.

Откатив кресло на колесиках, Энди присела перед столом из вишневого дерева, резко отличавшегося от простенького письменного стола в школьной общаге, и осмотрела пространство под центральным ящиком.

Ничего.

Повинуясь интуиции, она провела рукой по дну ящика. Пальцы замерли, наткнувшись на какую-то выпуклость, похожую на корешок книжки. Энди выхватила свой «айфон» из кармана, включила фонарик и осветила находку снизу. На книжной обложке поблескивали серебром герб Гленлейка и герб Коуплендов.

И затейливый серебряный замочек на обрезе.

Глава 52

Она уезжала всего на несколько дней; ощущение было, как если б она вернулась после долгих каникул. Кэссиди казалось, что она стала старше; девушка размышляла, сможет ли теперь воспринимать Гленлейк, не вспоминая тайну своих родителей. Смешавшись с группой ребят, она невольно подумала: «Мы понятия не имеем, что на самом деле происходит вокруг нас».

За углом писательского центра ей встретился Тэйт в компании Ханны Чан и пары других девушек. Кэссиди ускорила шаг и уже открыла рот, чтобы приветливо окликнуть его, но резко остановилась. Теплая волна, затопившая грудную клетку, схлынула так же резко, как и поднялась. Тэйт и Ханна шли слишком близко. Он наклонился, слушая, что она говорит, и их бока соприкоснулись.

— Тэйт… — Кэссиди почувствовала, как заледенел ее голос. Застывшие ноги двигались с трудом.

Он оглянулся и, увидев ее, просиял настолько искренней радостью, что все сомнения развеялись словно дым. Не сказав ни слова Ханне, Тэйт рванулся к ней и заключил в объятия.

— Самые длинные выходные в моей жизни, — пробурчал он, поцеловав ее прямо в губы.

Кэссиди тоже обняла его, закрыв глаза, чтобы не видеть, как брошенные им девушки насмешливо закатывают глаза.

— И я соскучилась… — пылко прошептала она.

Возможно, история родителей омрачила воспоминания. Но нельзя позволить прошлому омрачить ее чувства.

* * *

Рассмотрев варианты, включавшие ужин в одиночестве в гостинице «Олд роуд» и просмотр фильма в своем номере, Йен импульсивно ввел в телефон один адрес и увидел, как на экране появилась карта городского района в окрестностях рынка Фултон. Включив зажигание, он поехал обратно в Чикаго.

Свернув с автострады, остановился через дорогу от магазина «Брандт групп» в бывшей промышленной зоне, где тротуар возвышался до уровня погрузочно-разгрузочного дока. На дверной ручке висела вывеска «Закрыто», но в глубине помещения горел свет.

Взяв свой телефон и открыв «Контакты», Йен нашел номер Престона и позвонил ему, надеясь вновь поднять вопрос о сомнительной давности бурбона «Браун», в свете того, что очередной клиент намедни попытался вернуть бутылку винтажного бурбона «Фор роузес» по сходной причине.

Престон ответил после четвертого гудка.

— Привет, Йен. Что случилось?

— Да я проездом неожиданно оказался в Чикаго. Понимаю, что это маловероятно, но мне подумалось, что вы, возможно, захотите составить мне компанию за ужином.

Престон тянул с ответом. До Йена донесся шум какого-то движения.

— Я застал вас в неподходящее время?

— Нет, но вообще-то я тут занимаюсь кое-какими делами на складе…

Йен едва не сказал, что он тут рядом, практически под его дверью, но сдержался, вовремя осознав, что было бы странно заявиться без приглашения.

— Я никогда еще не видел вашего заведения. Не возражаете, если я заеду и загляну к вам?

— Давайте лучше в другой раз, — предложил Престон. — Я тут провожу инвентаризацию. У нас жуткий беспорядок. Я просто по уши в делах.

— Понял вас, — сказал Йен, не пытаясь скрыть разочарования.

Закончив разговор, он понаблюдал за витриной магазина еще немного. Их с Престоном связывали деловые отношения, и Йен не стал бы откладывать встречу из-за беспорядка в подсобке. Почему Престон не захотел встретиться?

Он еще не успел завести машину, когда свет в магазине погас. Йен решил переждать, не желая, чтобы они его заметили.

Пару минут спустя Престон вышел через парадную дверь, везя на ручной тележке три коробки алкоголя. Он подвез их к ближайшему мусорному баку, открыл крышку и выбросил всё туда, после чего откатил тележку в магазин, запер дверь и вскоре сел в такси, подъехавшее за ним к обочине дороги.

Йен вышел из машины, пересек тихую улицу и поднял крышку мусорного бака. К счастью, тот уже заполнился наполовину, и ему не пришлось нырять на дно, доставая выброшенные коробки. В первой коробке обнаружились пустые бутылки от малоизвестного, но дешевого бурбона. Странно, но в общем-то объяснимо. Возможно, в магазине проводилась дегустация.

Йен открыл вторую коробку. В ней лежали бланки с этикетками разных цветов, форм и размеров. Они выглядели как брак печатного производства, однако вид имели антикварный. Кроме того, там имелась банка клея с кистью, торговую марку которого Йен видел впервые.

Тяжело вздохнув, он открыл последнюю коробку. Очередные бутылки от экзотических виски, диджестивов и аперитивов. Все пустые.

* * *

Энди не могла совершить смертный грех, открыв дневник Йена.

Так она продолжала говорить себе.

По правде говоря, она пару раз попыталась взломать замочек, не вызвав подозрений, но ничего не вышло.

Однако когда Оуэн попросил подбросить его до дома друга, якобы для работы над научным проектом, а Уитни предложила девочкам пойти сделать педикюр, Энди, подавив желание сбить этот замочек с помощью пресс-папье, убрала дневник обратно.

От очередных попыток в тот вечер ее отвлек звонок Кэссиди, решившей извиниться за то, что влезла в их личную отпадную историю. Не отругав дочь за сквернословие, Энди сказала, что ее, безусловно, потряс разговор на выходных, но она оценила откровенность и прямоту и порадовалась тому, что у нее есть такая дочь.

Энди подумала, что она, возможно, немного сгустила краски, но Кэссиди, уже поддержанная Йеном, позитивно отреагировала на похвалу.

После этого Энди «выровняла» счет откровенности, признавшись, что пришла в страшное замешательство, узнав, что подаренный ею браслет обнаружили на костях запястья Далласа. И хотя она порадовалась тому, что не видела его останков, ей в голову вдруг пришло, что стоило бы взглянуть на фотографии места преступления и убедиться, что они больше ничего не упустили. Возможно, она заметила бы нечто важное.

К счастью, Кэссиди согласилась, что это хорошая идея.

Пользуясь моментом, Энди добавила, что могла бы изучить все свидетельства возможной причастности Роя на тот случай, если это позволит пролить свет на некоторые детали, доказав тем самым его невиновность. И тогда Кэссиди с воодушевлением поделилась с ней паролем от своего компьютера.

У Энди уже вошло в привычку проверять содержание школьного расследования на «Гугл драйв», и она знала, что там нет никаких свидетельств, способных изменить исход дела Роя. На самом деле ее интересовали новые фотографии, хотя ей менее всего хотелось бы видеть их.

С каждой фотографией эксгумированного из водной могилы «Додж Чарджера» она вспоминала, как Даллас обожал свою машину. Как переживал из-за опасностей узких парковочных мест и норовистых магазинных тележек с покупками, даже из-за случайных царапин на сиденьях от дурацких заклепок на студенческих джинсах. Как-то странно и не похоже на него — рискнуть продираться на вершину скалы по такой узкой и заросшей каменистой дороге.

Энди подумала о поэтической справедливости того, что он отправился в вечность со своим любимцем. Может быть, его единственной настоящей любовью.

В конце концов она заметила только одно фото со смутными очертаниями браслета среди костей мужчины, которого ошибочно считала своим возлюбленным.

И удалила его.

Она плакала, когда Даллас дал ей пощечину. Она плакала еще много раз в последующие недели, прежде чем вернулась к тому, с чего начала и где, вероятно, закончит жизнь: к Йену.

По крайней мере, Энди надеялась, что этим все и закончится.

Глава 53

Все еще потрясенный своей вчерашней находкой, Йен отправился на утреннюю пробежку. Хотя кросс вокруг озера Лумис во многих отношениях был лучшим выбором, он подумал, что психологически не готов к этому. Погода была такой же, как в тот давний день, когда он последовал за Энди на ее свидание с Офигительным Далласом Уокером, и ему вовсе не хотелось перетряхивать в памяти эти воспоминания. Вместо этого Йен стартовал от гостиницы «Олд роуд», пробежал несколько кварталов и свернул на велосипедную дорожку, шедшую параллельно пригородным железнодорожным путям.

Целую ночь его мысли метались в поисках решения. Должен ли он дипломатическим путем прекратить деловые отношения с Престоном? Или заявить на него в полицию, обвинив в мошенничестве? Или просто ничего не предпринимать и продолжать торговлю в обычном порядке?

Отказ от дополнительного дохода затруднит, если не сделает невозможной, своевременную выплату долга Саймону Блуму. Но продолжать продавать фальшивые бутылки «винтажного» алкоголя — это слишком рискованно. Однако даже если он прекратит продажу, нельзя рассчитывать на веру клиентов в то, что его самого обманули. И тогда он может вообще потерять доверие в городе.

После четырех миль на свежем весеннем воздухе Йен все еще не решил, как лучше поступить.

Приняв душ и переодевшись, он выписался из номера и направился в кампус Гленлейка, где припарковался на небольшой стоянке перед особняком Маккормика, чтобы разобраться с основной, но не озвученной причиной поездки.

За ним маячил Коупленд-холл, и в памяти неожиданно всплыл первый год в этой школе, когда, каждый раз проходя мимо здания, носившего фамилию его семьи, он чувствовал себя так, как будто все смотрели на него. Или хуже того, судачили о нем самом. Позже он научился отшучиваться и даже смеяться над семейной связью. Однажды даже дошел до того, что приклеил на бюст старого Огастеса усы, просто решив показать друзьям, что никакие связи не делают его лучше других.

Правда, позже, оставшись в одиночестве, он вернулся к памятнику и убедился, что клей не испачкал бронзу.

Йен остро осознавал переданный ему по наследству высокий фамильный статус, но гораздо сильнее на него давило осознание того, какую титаническую сумму денег перечислила этой школе его семья за прошедшее столетие. Если некоторых родителей могли не пустить дальше приемной, то в его случае фамилия открывала перед ним все двери.

И сегодня он собирался в полной мере воспользоваться своим привилегированным положением.

С улыбкой приветствовав миссис Ходжес за стойкой администратора, Йен миновал приемную и, поднявшись по лестнице, направился к начальственным кабинетам на втором этаже. За тяжелыми дубовыми дверями директорского святилища он пообщался с исполнительной секретаршей, которая бессменно служила на благо директора уже несколько десятилетий.

— Какой у вас красивый палантин, Дорис, — польстил он старушке. — Джош у себя?

— Благодарю, — сказала она, поправив складки накинутой на плечи шали с цветочным принтом. — Ближайшие сорок минут у него перерыв между встречами; я сообщу ему, что вы здесь.

Йен мягко коснулся ее телефона, прежде чем она сняла трубку.

— Позвольте мне сделать ему сюрприз.

Дорис невольно улыбнулась, глядя, как он направился к кабинету.

Проходя по приемной, Йен заметил через приоткрытую дверь кабинета заместителя директора, Шэрон Лизандер, прижавшую к уху телефонную трубку. Она стоически перенесла решение совета попечителей о том, что на должность директора будет приглашен специалист со стороны. «Она будет верна нам, как образцовый солдат, но не генерал», — сказал тогда о ней Коуп.

Дважды постучав, Йен открыл тяжелую дверь, застав Джошуа Скэнлона за пристальным просмотром какой-то электронной таблицы на одном из его двух мониторов. Когда Скэнлон поднял глаза, Йен заметил на краю стола вырезки из газет и журналов, пестрящие заголовками из набора «Общество мертвого поэта», содержащие лишь незначительную часть откликов, появившихся в интернете.

— Как вы тут держитесь? — спросил он, когда директор поднялся для приветствия.

— Совсем неплохо. Хотя все это какой-то бред. Наши дни сменяются неделями, и мы спокойно живем тут, думая, что никто нас не замечает и что никого не волнует, что происходит в нашей тихой заводи… и вдруг она с удивительной быстротой начинает привлекать внимание общества.

— Ну, общество предпочитает безмолвствовать до тех пор, пока не запахнет чем-то криминальным.

Скэнлон направился к кофейному столику, окруженному диваном и креслами.

— Вы не поверите, мне только что звонил представитель телевидения из программы про расследования нераскрытых дел.

— Полагаю, вы отказали ему в любезности?

— Мы-то отказывались от всего… — Скэнлон покачал головой. — Но совет решил, что мы должны сотрудничать. Они все равно запустили бы свои «сенсационные» материалы, и мы не хотим выглядеть так, будто нам есть что скрывать. Я просто буду придерживаться нашего сценария и попытаюсь рассказать обо всех позитивных событиях в Гленлейке.

— И будем надеяться, что они их не вырежут.

— Вы чертовски правы, — усмехнувшись, признал директор. — Кофе?

— Было бы чудесно.

Скэнлон вскочил с дивана.

«Линкольн Дэрроу позвал бы Дорис и попросил принести кофе, — подумал Йен, — но Скэнлон, похоже, готов бегать за кофе сам».

— Вы собрались в кафе школьного клуба? Тогда мы можем вместе прогуляться туда и поговорить.

Поскольку особняк Маккормика соединялся с двумя новыми зданиями, они смогли пройти бо́льшую часть пути по внутренним переходам и выйти на улицу лишь поблизости от входа в корпус школьного клуба. Йен бросил взгляд на новый писательский центр, полностью достроенный. С недавно установленных окон еще не сняли ленты заводских стикеров. Судя по всему, он откроется, как и планировалось, грядущей осенью.

— Наверное, вы тоже заглянули к нам в связи с Далласом Уокером?

Йен кивнул. Он много думал о том, как разыграть эту сцену, и легко начал свою речь, согласно сценарию.

— Мы с женой озабочены этим делом. Не только из-за репутации школы. Как вам, возможно, известно, мы оба учились в старшем классе в тот год, когда Даллас преподавал здесь. Энди даже посещала его поэтический семинар. Он во многом поддерживал ее творческие искания, они даже занимались организацией того самого первого поэтического турнира.

— Не сомневаюсь, что его исчезновение вызвало тогда ужасное потрясение, — с сочувствием произнес директор, когда они вошли в кафе клуба и встали в очередь за кофе.

— Думаю, это очень расстроило каждого из нас, — согласился Йен, хотя помнил, какое почти легкомысленное возбуждение охватило кампус в последующие недели.

Никто не знал тогда, что Даллас умер, поэтому и горевать было не о чем. Все увлеклись забавной игрой, строя догадки по поводу его исчезновения.

Йен предпочел пока не возобновлять разговор, и они в молчании взяли кофе и устроились за отдельным столиком, где их не могли услышать ни персонал, ни учащиеся.

— А теперь наша дочь Кэссиди…

— Посещает журналистский семинар Уэйна Келли, — закончил за него Скэнлон с сочувственным вздохом.

— Я знаю, что между Келли и администрацией имелось некоторое напряжение. Но меня волнуют две проблемы. Во-первых, я не понимаю, как кто-то вроде Кёртиса Ройяла мог стать сотрудником Гленлейка. Разве отдел кадров теперь не проверяет прошлое нанимаемых сотрудников? И во-вторых, Кэссиди и другие семинаристы, видимо, полагают, что Кёртис Ройял может быть невиновен.

— Даже если его признают невиновным, он ни дня больше не будет у нас работать. Однако не знаю, чем еще я могу помочь вам. Следственный процесс скоро закончится, и, по моим представлениям, его признают виновным.

— Я ни в коей мере не хочу вмешиваться, — произнес Йен таким тоном, какой обычно подразумевал обратное, независимо от того, кто произносил эти слова, — однако я обещал Кэссиди сделать все возможное со своей стороны, чтобы не осудили невинного человека. Вы могли бы оказать мне огромную услугу, разрешив просмотреть здешний послужной список Ройяла? Для ее успокоения…

На лице директора проявилось облегчение.

— Ну, очевидно, что у полиции и прокурора уже имеются все эти материалы… Думаю, мы сможем организовать это для вас.

— И было бы великолепно, если б вы смогли посоветовать Келли прекратить школьный крестовый поход в защиту невиновности.

Йен идеально выбрал момент. Скэнлон выглядел так, будто жевал лимон.

— Правление придерживается того же мнения, — признался он, — и я уже беседовал с Уэйном на эту тему. Он заявил, что предан исключительно высшей правде.

— Но он же ваш сотрудник.

— Сложность в том, что его преданность нам закончится через несколько месяцев. И, будучи журналистом, он имеет возможность высказываться в печати.

Директор страдальчески улыбнулся, словно представил себе заголовки множества газетных статей на столе в своем кабинете.

Йену не хотелось предавать доверие Кэссиди, но он понимал, что у него нет иного выбора.

— Как вы думаете, не поможет ли в данной ситуации известие о том, что кто-то из его семинаристов безнадзорно посетил окружную тюрьму?

Он с удовольствием увидел, как сильно побледнел собеседник.

— Вообще-то два семинариста, — добавил Йен. — И одна из них — моя дочь.

* * *

Энди уже села за работу и даже смогла отвлечься от тяжких мыслей, взявшись за редактуру материала для книги об исторических домах Канзас-Сити, когда поступило сообщение от Йена:

Только что встретился со Скэнлоном. Он собирает для меня кое-какие материалы. Скоро поеду домой. Все идет хорошо. ХО

Слова «все идет хорошо» воодушевляли. Энди как будто услышала голос мужа, произносящий их. Отложив в сторону гранки[76], она открыла «облачное» хранилище, чтобы еще раз взглянуть на фотографии. Просто желая убедиться, что там не обнаружится ничего нового. С прошлого вечера, однако, добавился новый файл, названный «Интервью с Мирандой Дэрроу».

Его провела вездесущая Лиз Райт, чье следовательское рвение лишь незначительно бледнело по сравнению с настырностью Кэссиди.

Субъект: Миранда Дэрроу.

Связь: вдова бывшего директора Линкольна Дэрроу.

Средства, использованные для определения местонахождения миссис Дэрроу: документы Гленлейка, поиск в интернете, беседа со знавшими ее сотрудниками.

Ниже приводится отпечатанная стенограмма нашего телефонного разговора, состоявшегося за два дня до того, как Кёртису Ройялу предъявили официальное обвинение.

(Примечание: извините за задержку загрузки, но мне пришлось сдавать экзамен по физике и срочно закончить объемный реферат по Шекспиру! Лиз)

Л.Р.: Здравствуйте, миссис Дэрроу.

М.Д.: Зовите меня Миранда. Девять лет назад я снова вышла замуж и с тех пор ношу новую фамилию.

Л.Р.: Ой… извините, мой косяк.

М.М.: Вам не за что извиняться. Мне нравилось быть миссис Дэрроу, но теперь я стала Мирандой Мэлоун.

Л.Р.: Я узнала в школьном архиве, что мистер Дэрроу покинул нас в две тысячи девятом году.

М.М.: Да, у него случился сердечный приступ. Мы поцеловались перед сном, а утром наша, увы, короткая семейная жизнь закончилась.

Л.Р.: Мне очень жаль его.

М.М.: Мне тоже. Он был отличным мужем, но когда я выходила за него замуж, он был почти на 25 лет старше меня. Видно, так уж распорядилась судьба.

Энди никогда не задумывалась, что разница в возрасте между молодой и сексуальной Мирандой и директором Дэрроу была почти такой же, как между ней и Далласом.

М.М.: Дело крайне осложнилось тем, что он умер в директорском доме, поэтому я осталась сразу и без мужа, и без крова.

Л.Р.: Вас выгнали из дома в Гленлейке?

М.М.: Вполне логично, ведь им нужно было поселить там очередного директора. Но все хорошо, что хорошо кончается. Я познакомилась с приятным мужчиной, вышла за него замуж, и мы даже смогли завести дочку до того, как я стала слишком старой для материнства. Том успешно занимается фермерством, и мне посчастливилось обменять безопасный мир школ-интернатов на острые ощущения жизни на Западе. Хотя, на мой взгляд, школьная безопасность весьма относительна, учитывая то, что случилось с Далласом Уокером.

Л.Р.: Вы знали его в Гленлейке?

М.М.: Знакомства с таким парнем вряд ли кто-то мог избежать.

Л.Р.: Почему же?

М.М.: Он отличался изрядным самодовольством. Неотразимой улыбкой. И вообще думал, что он чертовски крутой.

Л.Р.: В некоторых интервью, которые мы проводили, люди говорили, что у него была склонность к флирту.

М.М.: [Смеется] Гораздо больше чем склонность.

Л. Р.: Неужели он флиртовал с вами?

М.М.: Вы хотите спросить, не заигрывал ли со мной Даллас Уокер?

Л.Р.: Гм-м… а это возможно?

М.М.: Скажем так, я называла его Шалунишкой Уокером, поскольку его скрытые мотивы были на редкость очевидны.

«Тупая Барби» явно была не настолько тупа, как утверждал Даллас.

Л.Р.: А ваш муж… то есть ваш покойный муж, мистер Дэрроу, ревновал к тому вниманию, что оказывал вам Даллас Уокер?

М.М.: [Опять смеется, громко] Линк знал, что Даллас не в моем вкусе. Его это забавляло.

Л.Р.: Значит, вы не ответили взаимностью на чувства, которые Даллас Уокер мог испытывать к вам?

М.М.: Этому парню нечего было предложить, кроме медовых речей и скоротечной жизни. Я думала, что как раз так оно и случилось: ему нравилось в Гленлейке, пока не наскучил пейзаж. [Пауза] Или, может, следовало бы сказать, он обнаружил, что уже перетрудился, если вы понимаете, что я имею в виду.

Л.Р.: Не уверена…

Энди поняла ее отлично.

М.М.: Он был симпатичным, любвеобильным и совсем не похожим на учителя. Этакая коварная комбинация… особенно для юных и впечатлительных натур.

Л.Р.: Типа учениц?

М.М.: Да, тогда определенно ходили слухи о его ошеломляющем воздействии на некоторых девушек. Сотрудники особенно беспокоились об одной из них.

Комната начала вращаться у Энди перед глазами.

Л.Р.: Почему беспокоились?

М.М.: Она была неуравновешенной, и общение с Далласом, как положительное, так и негативное, могло повредить ей.

Л.Р.: Вы помните, как звали ту девушку?

М.М.: Прошло так много лет… помню просто какой-то мимолетный разговор. [Пауза] У меня плохая память на имена, но я могла бы вспомнить, если б услышала его.

Л.Р.: Джорджина?

М.М.: Нет, ее я помню. Вспыльчивая особа с огненной шевелюрой себе под стать и определенно одна из тех, за кем мы присматривали. Но я пытаюсь вспомнить другую девушку.

Л.Р.: Кристал? Лола? Кейт?

М.М.: Кажется, ее имя заканчивалось на гласную букву. Что-то вроде Кэнди, или Келли, или Эмили…

Энди боялась, что может потерять сознание.

Л.Р.: Может, Сильви?

М.М.: Гм-м. Сильви… возможно, это именно она.

Сильви?

И, возможно, Джорджина?

Флирт Джорджины с Далласом всегда оставался спорным моментом, но Энди пока не собиралась поднимать эту тему. Она начала с того, что проверила всю контактную информацию журналистского класса, поискав там сведения о Сильви Монтгомери.

К сожалению, поиск дал те же самые устаревшие результаты: Сильви завела страницу в «Фейсбуке», но последний раз заходила на нее пять лет назад, когда жила в Таосе и работала часть дня в «Галерее минералов».

Энди не смогла придумать, как еще можно отыскать ее, без оплаты одного из тех онлайн-поисков, что гарантировали обнаружение шокирующих сведений.

Подобно Далласу Уокеру, Сильви практически исчезла.

Она была проблемной девушкой, страдавшей от неуверенности в себе и пищеварительных расстройств. Учитывая, что Сильви ухлестывала за всеми парнями, которым Энди хотя бы улыбнулась, было бы неудивительно, если б она попыталась очаровать Далласа. Сильви вступила в спортивный клуб «Меткий кий» уже после того, как Йен перестал ходить туда. Не означало ли это, что она узнала об их с Далласом отношениях?

А если знала она, то не означало ли это, что могли знать и другие? Или Миранда — Как-там-ее-новая-фамилия — перепутала Сильви с Энди? И если так, то, значит, среди персонала ходили слухи именно о связи Энди и Далласа.

Что, в свою очередь, возвращало ее к необходимости разговора с Джорджиной. Хотя бы ради сведений о Сильви.

Пальцы Энди дрожали, когда она открывала контакты на телефоне.

— Я уже начала думать, что Йен порезал тебя на кусочки и закопал на заднем дворе, — заявила Джорджина вместо приветствия.

— Я корпела над книгой, чтобы успеть издать ее к осени.

— Ты можешь загладить свою вину, пригласив меня на ланч. Я истосковалась по чизбургерам.

— Сегодня я не могу выбраться, — солгала Энди, — но, надеюсь, на днях буду уже посвободнее.

— Ненавижу поглощать кучу калорий в одиночку. Но, раз ты не можешь, придется страдать.

— Э-э… у меня появился вопрос. Ты когда-нибудь пыталась найти Сильви Монтгомери?

— Забавно, что ты спросила. Томми сообщил мне, что недавно на «Фейсбуке» некто по имени С.М. Кац послал ему запрос о дружбе. Фото в профиле представлено водопадом, поэтому он решил, что это какая-то афера, но я посоветовала ему копнуть глубже. В смысле, убедиться, не взяла ли наша Сильви фамилию Монтгомери-Кац. Если она вышла замуж, то, может быть, создала новый профиль. Это было бы вполне в ее духе, вместо того чтобы просто обновить информацию на старой страничке.

— И он копнул?

— Не уверена. Мы переключились на разговор о его доме на Санибеле, а я сообщила, что мы постоянно отдыхаем поблизости на Каптиве и…

— Дай угадаю. Вы спланировали встретиться там на весенних каникулах? — перебила ее Энди.

— С детьми и супругами, разумеется, — усмехнувшись, подтвердила Джорджина.

— Разумеется. Но будь осторожна.

— Ни о чем таком я даже не думала, — не слишком убедительно возразила Джорджина. — Ладно, я спишусь с Томми. Если он не удалил тот запрос, возможно, мы узнаем, не скрывается ли под именем С.М. Кац наша Сильви.

— Спасибо, — сказала Энди, сомневаясь, правильно ли поступила, дав подруге повод для общения с давно потерянным кавалером.

— Всегда пожалуйста, — радостно прощебетала Джорджина. — А с чего вдруг такой интерес к Сильви?

Энди слишком хорошо знала подругу, чтобы скормить ей: «Да просто вдруг вспомнила ее на днях», — поэтому заранее заготовила отвлекающий маневр.

— Прошлой ночью Йен признался, что они переспали в выпускном классе, — солгала она, — пока мы с ним не общались.

— Тогда я думаю, что не будет особой разницы, если и я признаюсь, — помедлив разве что полсекунды, сообщила Джорджина, — что сама поймала их с поличным. В страстном слиянии.

— Да уж, какая тут может быть разница? — хмыкнула Энди, чувствуя себя задетой за живое и не сумев подавить сарказм в голосе.

То, что Джорджина смогла сохранить такой большой секрет в течение многих лет, встревожило ее почти так же сильно, как его содержание.

— Извини, подруга. Но разве вы оба тогда не пустились в свободное плаванье?

— Кстати говоря, — добавила Энди, заранее сделав вдох перед темой, которой избегала все эти годы, — Кэссиди уже поведала мне кое-какие интересные сплетни.

— Поделись.

— Ты ведь помнишь Миранду Дэрроу?

— Кто же может забыть сногсшибательную молодую женушку директора Дэрроу?

— Полагаю, класс журналистики взял у нее интервью. И она заявила, что Даллас вечно приставал к ней, поэтому Миранда называла его Шалунишкой Уокером. Причем его вниманием пользовались и другие особы.

— И какие же? — спросила Джорджина, резко повысив голос.

— Она точно не сказала, — уклончиво ответила Энди, собравшись с духом. — Но после поэтического турнира я подумывала, не заигрывал ли он с тобой.

Подруга хранила молчание, что было для нее весьма необычно.

— Джорджина?

— Я… я никому не говорила об этом.

— О чем?

— Когда он провожал меня в общежитие тем вечером, то попытался поцеловать… По-моему.

— По-твоему?

— Мне показалось, что он хотел этого, но я увернулась.

— О боже мой, — невольно вырвалось у Энди.

— Кошмар, верно? Какой-то маньяк.

— Почему ты никогда не поделилась даже со мной или с…

— С одним из ребят, занимающихся расследованием? Потому что все эти годы мне хотелось верить, что у меня лишь разыгралось воображение. Я имею в виду, он, разумеется, мог быть клевым, но вряд ли дошел бы до такой непристойности…

— Вряд ли.

— Кстати говоря, я никогда не верила, что Йен на самом деле запал на Сильви. Она тогда выглядела страшной, как скелет.

— Да, вероятно, — согласилась Энди, стараясь не думать о скелете, когда-то бывшем Далласом Уокером, и о приведших его к гибели обстоятельствах. — К тому же она готова была бегать за ним, как и за любым другим парнем, едва замечала, что я хоть искоса взглянула в его сторону.

Но запала ли Сильви на Далласа или, как и Джорджина, оказалась достаточно умной, чтобы увидеть его в истинном, неприглядном свете?

— Так ты хотела найти Сильви и убедиться, что она по-прежнему та грустная мышка, которую стоит пожалеть, а не бояться?

— В общем, что-то в таком роде.

— Я сообщу тебе, что напишет Томми.

Закончив разговор, Энди безуспешно попыталась забыться в редактуре.

Но уже через несколько минут Джорджина прислала сообщение:

С.М. Кац — Сильви! Она выскочила замуж за владельца той странной галереи, где работала, и они переехали в какой-то богатый анклав хиппи в окрестностях Санта-Круза. Очевидно, Кац не бедствует. Но, может, и она не без наследства…

Она поведала об этом Томми в чате?

Он просто принял ее запрос в друзья и посмотрел контактную информацию. Я послала ей личное сообщение.

— Черт, болтушка, — выругалась Энди, пожалев, что, привлекая к поиску Джорджину, не подумала о неизбежных последствиях.

Что ты ей написала?

Джорджина ответила ей, прислав копию этого сообщения:

Привет, Сильви!

Твои уши, должно быть, горели, когда ты послала Томми Харкинсу запрос на «Фейсбук»… Мы с Энди Блум-Коупленд (она и Йен женаты уже ДВА ДЕСЯТИЛЕТИЯ!) только что вспоминали тебя! Как твоя жизнь? Чем занималась после школы? Наверное, ты уже слышала, что останки Далласа Уокера выловили из озера Лумис? Просто не верится, да? Версии о том, что произошло, теперь прекратились, раз уж одного из местных жителей обвинили в его убийстве, однако они были на редкость креативны! Еще круче тех, что придумывали мы после его исчезновения. В любом случае, надеюсь, ты примешь мой запрос на дружбу. Будет здорово наверстать упущенное!

ХО,

Джорджина

P.S. Ты можешь звякнуть Энди? Я знаю, она тоже хотела бы связаться с тобой!

В конце сообщения стоял номер мобильного телефона Энди.

* * *

Скэнлон предупредил, что подготовка архивной документации займет не меньше, а может, и больше часа, поэтому Йен съездил в город и пообедал в дорогом китайском ресторане, где обстановка ничуть не изменилась с его школьных дней. Там он, воспользовавшись слабым сигналом вай-фая, проверил электронную почту.

Йен подумывал, не написать ли письмо Саймону Блуму: РАД ПРИВЕТСТВОВАТЬ, ДЕЛОВОЙ ПАРТНЕР. Или Престону: МОШЕННИЧЕСТВО ЯВЛЯЕТСЯ НАРУШЕНИЕМ КОНТРАКТА. «Или, может, надо их познакомить? Возможно, они и поладят, ведь их обоих интересовал мой бизнес».

Просидев в ресторане час с четвертью, он вернулся в кампус. Вдалеке группы школьников перемещались между зданиями, излучая веселую кипучую энергию. На какое-то время Йен вдруг почувствовал себя скорбящим призраком, вспоминая, как беззаботно пролетели первые школьные годы.

Войдя в здание, он увидел, как к нему приближается Шэрон Лизандер, одетая в куртку. Вероятно, решила выйти на обед.

— Мне показалось, я уже видела вас сегодня, — сказала Шэрон, останавливаясь, чтобы обменяться рукопожатием.

— Вы тогда разговаривали по телефону, и мне не хотелось мешать вам.

— Что ж, рада, что повидала вас… Кстати, письма о приеме уже отправлены, и для меня большая честь сообщить вам, что конверты для Уитни и Оуэна Коупленд содержат исключительно хорошие новости.

Йен улыбнулся, не зная толком, что ответить. Он никогда не был силен в проявлениях радости и восторга и вообще в публичной демонстрации эмоций. Энди называла это «наследственным хладнокровием Коуплендов». И, в зависимости от ее тона, эти слова могли звучать либо как комплимент, либо как порицание.

— Спасибо. Приятно слышать.

Шэрон заправила за ухо прядь каштановых волос, и Йен невольно заметил узкую седую полосу у корней. Уж не надеялась ли она, пережив Скэнлона, сделать последнюю ставку на директорское кресло?

— Несомненно, это был предрешенный исход.

— Они замечательные дети и отлично учатся, но мы взяли за правило ничего не воспринимать как должное.

— Надеюсь скоро вновь увидеть вас, мистер Коупленд, — заключила Шэрон, направляясь к выходу.

На цокольном этаже его приветствовала миссис Франти, стоявшая за прилавком, если, разумеется, можно было назвать приветствием тот спокойный взгляд, которым она смерила его. Йену показалось странным, что архивный отдел оставался единственным заведением в Гленлейке, где сотрудники стояли за прилавками, словно напоминая, что они — работники сферы обслуживания. Или охранники, защищающие недостаточно крепкую стену.

— Директор Скэнлон сообщил мне, что вы сможете подготовить для меня одну подборку, — любезно, но твердо произнес Йен, сделав упор на должности.

— Пакет готов и ждет вас, — ответила она и, почти не опустив взгляд, достала его из-под прилавка.

Возможно, это была просто игра воображения, но ему показалось, что она держала в руках этот толстый бурый конверт чуть дольше, чем необходимо. А может, это был непроизвольный собственнический жест?

— Благодарю вас, — сказал он, отводя взгляд и разворачиваясь на выход.

— Не за что. А как себя чувствует ваша жена?

— Простите?

— Бедняжка, должно быть, все еще страдает от своих желудочных проблем.

Йен заставил себя кивнуть.

— Как жаль, что я не смогла помочь ей с архивными записями, которые она хотела найти, заехав к нам прошлой осенью. Надеюсь, ей удалось найти нужные сведения.

— Да, это действительно было нечто загадочное, — подтвердил Йен, и эти самые слова назойливо крутились в голове, пока он возвращался к машине.

Глава 54

— Пожалуйста, скажите мне, что встреча с директором была всего лишь кошмарным сном, — потребовал мистер Келли. — Скажите мне, что вы с Тэйтом не ходили в окружную тюрьму и не допрашивали Кёртиса Ройяла.

Кэссиди ахнула. Ну почему, попросив папу держаться подальше от мистера Келли, она не попросила его держаться подальше от кампуса? Должно быть, он случайно наткнулся на Скэнлона или что-то в этом роде…

— На самом деле с Роем разговаривала я одна. Тэйт ждал меня снаружи.

— Какого хре… — преподаватель опомнился. — О чем вы вообще думали?

Кэссиди даже расстроилась, что он не позволил себе смачно выругаться.

— Простите, я не хотела навлечь на вас неприятности.

— Поздно извиняться, — сказал мистер Келли, впервые резко отводя взгляд и с несчастным видом опустившись на стул в своем кабинете. — Если б я в любом случае не уезжал в конце семестра, то мне, наверное, уже предложили бы очистить помещение.

— Но это же не ваша вина. — У нее вдруг противно засосало под ложечкой.

— Я несу полную ответственность, — тяжело вздохнув, проворчал журналист, сцепив пальцы на затылке, — за проведение семинара, за поведение учеников, за весь проект.

Почувствовав слабость в коленках, девушка опустилась в кресло для посетителей и окинула быстрым взглядом опустевшие полки, беспорядок на письменном столе и грязное окно этого тесного кабинета. Она вдруг представила, как мама общалась здесь с Далласом Уокером, но резко выбросила из головы этот образ, запретив себе думать о том, чем они могли здесь заниматься. Впервые с тех пор, как ей открылась мамина тайна, она почувствовала жалость к девушке, которой была ее мать, когда развратный учитель соблазнил ее.

— Это моя вина, — заявила Кэссиди, — и я все исправлю.

Мистер Келли скептически взглянул на нее.

— Да, я поговорила с Роем. А потом поехала домой и рассказала об этом родителям, а отец так встревожился, что решил наябедничать Скэнлону. А я позабочусь о том, чтобы вас не привлекли к ответственности за мои действия.

Она не смогла заставить себя упомянуть, что, благодаря фамилии Коупленд, у нее все получится, но надеялась, что он понял ее.

— Мои папа и мама, возможно, огорчились, но одобрили мои действия.

— Кэссиди, — подавшись вперед, мрачно произнес мистер Келли, — важно быть не только бесстрашной, но и осторожной. Допустим, меня не уволят, тебя не исключат и школьное начальство не отменит наш семинар, однако полиция будет не в восторге, что ты отправилась в тюрьму и допросила этого парня.

— Он имеет право принимать посетителей.

— О господи, — Уэйн Келли схватился за голову.

— Рой клянется, что полицейскому стукачу скостили срок за вооруженное ограбление, в обмен на то, что он ложно обвинил его. Если это правда, то мы должны помочь ему, и мои родители согласны с этим.

— Кэссиди, при обычных обстоятельствах…

— Какие же это обычные обстоятельства, если он говорит правду?

— То есть ты не собираешься сдаваться? Верно?

— Если хочешь вырасти настоящим журналистом, надо научиться избегать предположений. Избегать поспешных заключений. Если кого-то арестовали за преступление, это еще не значит, что он совершил его.

— Это точная цитата?

— Я должна свериться со своими записями, прежде чем опубликовать ее.

— Я создал монстра журналистики.

— В стремлении поддержать невиновность, — улыбнулась в ответ Кэссиди.

— Хорошо. Допустим, я удержусь на работе. Что ты предлагаешь делать дальше?

— Проверить этого стукача и узнать, в чем дело.

— А дальше?

— Еще раз проверить оставшихся подозреваемых.

— Вообще-то не думаю, что они еще остались.

— А как же Скотт Стовер? Тот самый завхоз, с которым Даллас Уокер постоянно ругался из-за проблем с отоплением в классе?

— Да уж, проведя в том кабинете целый год, я сказал бы, что он был прав, — согласился мистер Келли. — Но на момент исчезновения Стовер лежал с порванной коленной связкой и получал компенсацию за травму. Третья группа только что сдала отчет.

— Но есть же еще тетя… то есть Джорджина Фордэм!

— Несмотря на ее любопытную потребность везде совать свой нос, у нее нет настоящего мотива.

— Ладно, мы пока не обнаружили его.

— Кто там у нас еще?

— Что вы скажете по поводу нового интервью, где Миранда Дэрроу упомянула о вспыльчивости и психической неуравновешенности Сильви Монтгомери?

— Неплохая зацепка, но никто так и не нашел Сильви.

— Разве у вас нет парочки тонких приемов, которые мы еще не использовали? — удивленно спросила Кэссиди. — Из тех, что известны только профи?

Мистер Келли шумно вздохнул.

— Я воспринимаю это как положительный ответ, — быстро заключила она.

Глава 55

Обратный путь в Сент-Луис сопровождался маревом размытого асфальта, перекрестков и знаков со стрелками, указывающими на неведомые новые пути.

Йена обуревало желание развернуться и заблудиться, но, заехав в гараж и войдя в дом, он понял, что есть только один путь.

Энди встретила его на кухне холодным поцелуем. Стол уже был прибран после ужина, но она оставила ему еду на тарелке, завернутой в фольгу.

— Где двойняшки? — спросил Йен.

— Наверху, делают уроки.

— Шэрон Лизандер поведала мне, что письма о приеме уже в пути.

— Мы получили их сегодня, — сообщила Энди, показывая на два конверта с эмблемой Гленлейка на столике буфетной. — Мне подумалось, что мы откроем их вместе. Может, у нас будет причина кое-что отпраздновать…

— Какой смысл праздновать заранее известное решение?

Он заметил, как она поморщилась от его тона.

— Что случилось, Йен?

— Почему бы тебе самой не рассказать мне? — спросил он, направляясь к себе в кабинет и зная, что она последует за ним. А потом закрыл дверь и добавил: — И для начала, может, расскажешь, что с твоим желудком?

— С моим желудком? — Она казалась искренне озадаченной.

— Короче, то хроническое заболевание, что заставило тебя запросить в архиве медицинские записи, когда ты забирала Кэссиди на День благодарения.

На лице Энди проявилось понимание, но он не знал, как интерпретировать сменившее его уныние.

— Если у тебя проблемы с пищеварением еще со школы, то, кажется, пора бы уже разобраться с ними.

— Я выдумала их, — тихо призналась она, избегая его взгляда.

Йен сложил на груди руки, выразительно побуждая ее продолжить объяснения.

— Я беспокоилась из-за этого расследования. О том, что Кэссиди может узнать… ну, она все равно узнала. Я же не думала, что тебе известно о Далласе, и хотела убедиться, что в тех записях не осталось ничего, что могло бы привести к раскрытию правды.

— Какое отношение к этому могут иметь твои старые медицинские карты?

— Ну в любом случае их больше не существует.

— Это не ответ, — он уже еле сдерживал ярость. — Что, черт побери, ты еще скрываешь от меня?

— Я могу спросить тебя то же самое, — огрызнулась Энди.

— Не сваливай все с больной головы на здоровую!

— Я все время следила за расследованием, — вызывающе возразила она, — и скрывала то, что подключалась к компьютеру Кэссиди в течение нескольких месяцев, изучая доказательства, собранные этим семинаром журналистики.

— И зачем же?

— Когда я впервые увидела фото машины Далласа на родительских выходных, то поняла, что должна защитить нашу семью. — Она помедлила. — Нас. Тебя.

В ее «айфоне» загудел рингтон текстового сообщения.

— Ты не собираешься отвечать, надеюсь? — спросил Йен, с недоверием наблюдая, как она вытащила телефон из заднего кармана.

— Естественно, не собираюсь, — резко бросила Энди и вдруг воскликнула: — О боже! Это Сильви.

— Монтгомери? С чего вдруг она решила связаться с тобой?

— Она пишет, что собирается позвонить мне, — объяснила Энди, — и надеется, что я смогу поболтать с ней.

Телефон зазвонил.

— Включи громкую связь, — бросил Йен, раздраженный вынужденной паузой, но желая услышать больше, чем тщательно взвешенные ответы Энди на все, о чем Сильви хотела «поболтать» с ней.

Энди сделала, как он просил.

Голос Сильви прозвучал удивительно знакомо, как и чувство вины, всегда возникавшее у него при ее появлении. После любого, даже случайного свидания.

— Уже много месяцев назад я послала Томми запрос в друзья, и наконец-то он меня принял. В общем, за последние сутки я не только подружилась с половиной нашего класса, но и получила сообщение от Джорджины, предложившей мне связаться с вами, а потом еще и голосовое сообщение от вашей дочери, Кэссиди.

Йен уже представлял себе, как Энди формулирует ответ, типа: «И тебе тоже привет», — когда имя их дочери поразило их обоих.

— Тебе звонила Кэссиди?

— Что там происходит? — как обычно подвывая и запинаясь, спросила Сильви.

— Она посещает семинар журналистики, они расследуют дело Далласа Уокера, — будничным тоном сообщила Энди.

— Я читала, что кому-то из местных горожан предъявили обвинение в убийстве.

— Наша дочь думает, что его обвинили несправедливо.

— Но… почему она позвонила именно мне? — Изумленное придыхание в голосе Сильви наводило на мысль о призрачной бесплотности.

Йен задался вопросом, победила ли она наконец свое пищевое расстройство или ее телесное состояние по-прежнему близко к скелету.

— Они опрашивают всех, даже отдаленно связанных с этим делом, — успокоила ее Энди. — Меня, Джорджину, Томми, Йена… наверное, они просто нашли тебя самой последней.

Молчаливую паузу заполняло лишь потрескивание помех. Йену надоело стоять, и он как можно тише опустился в кресло. Но, слегка отъехав на колесиках, оно врезалось в письменный стол.

— С тобой кто-то есть? — спросила Сильви. Энди стрельнула в мужа выразительным взглядом.

— Нет-нет, я одна.

Йен пожалел, что ее ложь не прозвучала менее убедительно.

Последовала очередная короткая пауза.

— Ты всегда была так добра ко мне. Даже когда я бегала за Йеном. И ты прикрыла меня в то утро в туалете с миссис Генри, поэтому я тоже прикрыла тебя. Мне просто хочется, чтобы ты знала… я никогда никому ничего не говорила о…

— А я даже не подозревала, что ты знаешь, — прошептала Энди.

Ошеломленный, Йен застыл в кресле.

— И еще, знаешь, я много лет боролась с булимией, но сейчас у меня все наладилось. Судьба не обрекает нас всю жизнь оставаться взбалмошными юными дурочками.

— Я так рада слышать, что у тебя все наладилось…

— И я очень порадовалась, узнав, что вы с Йеном вместе и у вас такая замечательная семья, — продолжила Сильви уже на редкость спокойным тоном. — И я не стану рассказывать Кэссиди больше того, что ей нужно знать.

— Спасибо.

— Честно говоря, услышав, что обнаружили его тело, я сразу подумала, уж не прибил ли его Йен. Ведь он, в принципе, собирался…

Ну вот, дождались. Йен вздрогнул, как будто его ударили. Энди пошатнулась и, восстанавливая равновесие, оперлась руками о стол. Когда их взгляды встретились, в распахнутых глазах жены сквозило множество живых, мучительных эмоций — неверия, опустошения, страха… а Йен задавался вопросом, насколько то, что он видел, отражало то, что она увидела в его собственных глазах.

— Он ведь так любил тебя, — продолжала щебетать Сильви, не догадываясь, что у нее имелись два слушателя. — Даже когда мы с ним встречались, его мысли витали в облаках, если ты понимаешь, о чем я… Он жаждал лишь тебя. Как будто никого другого не существовало вовсе. Ради тебя он мог сделать все, что угодно…

— Прости меня, Сильви, — резко оборвала ее Энди, — я должна бежать за детьми.

Она закончила разговор и повернулась к нему:

— Йен, неужели ты убил Далласа Уокера?

Ему вспомнилась обжигающая ярость. Вспомнилось ощущение силы своего мускулистого, молодого тела.

— У нас обоих имелись причины, — его голос предательски дрожал, — одинаковые причины.

— Я собиралась почитать твой дневник, — призналась она.

— Значит, ты уже знаешь, где он.

Ее взгляд, скользнувший к его тайнику, стал достаточным подтверждением. А Йен понятия не имел, где она хранила свой.

— Почему же не почитала?

— Наверное, старые запреты оказались слишком живучими. К тому же мне не удалось открыть замочек.

— Тогда, полагаю, тебе пора ознакомиться с его содержанием. — Йен опустился на колени и дотянулся рукой до тайника под центральным ящиком.

— И тебе нужно прочитать мои записи. Они ответят на все твои вопросы.

— Да уж, вопросов у меня хватает.

— Сейчас принесу, — заключила Энди, направляясь к двери.

Глава 56

— Как-то странно, — пробурчала Фелиция, — в этой папке вроде бы хранилось сто семьдесят фотографий.

Она по привычке разговаривала сама с собой, но Кэссиди ее услышала. Мистер Келли на мгновение вышел из комнаты.

— В какой папке? — спросила Кэссиди. Мучительное предчувствие подсказало ей, о какой именно папке шла речь.

— Фотографии с места преступления, те, что дала мистеру Келли местная корреспондентка. А сейчас в ней всего сто шестьдесят девять.

Кэссиди открыла облачное хранилище на своем ноутбуке.

— Как ты вообще умудрилась это заметить?

— О чем это вы, милые дамы, говорите? — вдруг спросил Ноа, вклинившись между ними.

— Не приставай, Ноа, — ответила Фелиция. — Мистер Келли поручил мне важное дело: отслеживать состояние наших результатов. Раз в неделю я сравниваю список всех наших находок с файлами на диске и проверяю, не забыла ли я внести дополнения. В моем исходном списке указано: «В папке сто семьдесят фотографий», — и я только что заметила, что в облачной папке осталось только сто шестьдесят девять.

— А, по-моему, там должно быть еще на одну фотку больше.

— Не дурачься, Ноа, — сказала Кэссиди, стремясь заткнуть ему рот.

Привыкший, что его вечно все ругают, и, к счастью, невосприимчивый к ругани, Ноа лишь пожал плечами.

Пока Фелиция сосредоточенно наносила очередной слой блеска для губ, Кэссиди обнаружила, что однокурсница права. Учитывая частые вопросы мамы о прогрессе семинарского расследования, она и являлась самым логичным виновником пропажи. Должно быть, обнаружила еще какой-то уличающий снимок. Хотя почему мама не сообщила об этом ей?

Мысли Кэссиди лихорадочно метались в поисках правдоподобного объяснения.

— Наверное, кто-то просто случайно удалил ее, — успокоила она Фелицию. — Нам лишь придется попросить мистера Келли еще раз загрузить все фотки с исходной флешки. Мне как раз нужно поговорить с ним по одному вопросу, когда он вернется; могу заодно попросить и флешку.

— Ладно, здорово, — ответила Фелиция, и поскольку Ноа продолжал нависать над ней, сердито добавила: — Отвали подальше, приятель, или придется выписать тебе судебный запрет!

Тихо, но глубоко вздохнув, Кэссиди обдумывала свой следующий шаг. Восстановить все фотки или скорректировать количество в списке Фелиции? Через неделю их классный «библиотекарь» уже не заметит разницы. Есть и более надежный выход. Кэссиди могла создать дубликат одной из фотографий, просто опять увеличив их количество до ста семидесяти. Решив так и поступить, она отвлекла товарищей, предложив взглянуть на только что сделанные ею демонстрационные таблицы.

«Ох, мама, о чем же, интересно, ты думаешь?»

Глава 57

Энди попыталась вытянуть ноги, чтобы снять судорогу, и вдруг осознала, что крепко заснула. Она сидела в эркере гостиной перед столиком, на котором стоял бокал вина. Ей так не терпелось приступить к чтению, что она даже забыла выпить.

Открыв дневник Йена — когда удалось наконец уложить двойняшек в постель, — Энди полностью погрузилась в завораживающие картины школьной жизни. Ранние записи в дневнике были такими же противоречивыми, немногословными и несентиментальными, как и сам Йен из ее давних воспоминаний. Но по мере приближения к концу школьной учебы, и, в частности, как только она увидела себя его глазами, порвав с ним в закусочной со словами: «Мне необходимо побыть одной, чтобы разобраться в себе», он постепенно стал более откровенным в своих записях. Они стали более выразительными и уязвимыми, прямо пропорционально нанесенной ею ране. Энди искренне переживала, читая, как он боролся с самим собой, страдая из-за нее.

Устроившись поудобнее, Энди наконец сделала пару больших глотков вина, осушив полбокала зараз, и с трепетом перевернула следующую страницу. Невольно коснувшись щеки, будто приобщаясь к фантомной обжигающей боли того давнего мартовского дня, она с тревогой читала его мысли, еще больше тревожась о том, что Йен мог написать дальше.

Что, если именно он задумал избавиться от Далласа? Юный рыцарь в сияющих доспехах, готовый защитить ее поруганную обидчиком честь?

Теперь Энди понимала мужа слишком хорошо, чтобы полностью исключить такую возможность.

* * *

Личный дневник Йена Коупленда, школа Гленлейк

20 мая 1997 года, четверг

Что за упоротые сутки! Как мы все облажались… Пора сменить девиз Гленлейка на нечто вроде: «Дайте нам лучших и умнейших, и мы отымеем их на всю жизнь», — естественно, на латыни. Нужно будет попросить перевести это Грега… забыл его фамилию, в общем, нашего латинского умника.

Из-за своей дурацкой ноги я похож на робота со сгоревшей проводкой в одной конечности. То есть она похожа на нормальную ногу, но скорее я таскаю ее за собой, чем она носит меня. Я так расстроился, увидев Энди с ОДУ на скале, что на адреналине промчался первую сотню ярдов обратно к кампусу, но после этого уже вяло трусил, еле переставляя ноги.

Я думал зайти к медсестре Рэтчед, но она не в восторге от новейшей спортивной медицины. В любом случае мне не нужно, чтобы она лезла ко мне со своими советами, типа «Отдых, Лед, Сжатие, Подъем», учитывая, что мы уже выучили все это благодаря плакату в раздевалке спортзала.

Поэтому я поплелся в аптечную лавку школьного клуба, чтобы купить обезболивающих, пластырь и изотонический напиток[77]. Возле аптечной витрины топталась Сильви. Пожалуй, она единственная в этой лавке выглядела хуже меня.

— Что, приболела?

Я думал, она тоже спросит что-то типа: «А у тебя что болит?» — но ее так трясло, что она даже не заметила, как я промерз, вспотел и охромел. Просто взглянула на меня, и я обалдел — ей-богу, никогда в жизни мне еще не приходилось видеть взгляда, горящего какой-то… убийственной растерянностью. Потом выронила пузырек с желудочной микстурой, пошатнулась и, привалившись к узкой аптечной витрине, смахнула на пол несколько тюбиков зубной пасты.

Я помог ей доползти до скамейки перед аптекой и велел ждать меня там. Вернувшись в лавку, купил нужные нам лекарства и довел ее до общаги. Никто не видел, как мы вошли туда. Ее соседка по комнате, Кейт, укатила на одни из своих случайных семейных каникул, которые, похоже, никогда не совпадали с календарными планами Гленлейка, поэтому Сильви часто случалось жить совсем одной.

Я, честно говоря, не знал толком, как помочь, но она умоляла меня никому ничего не говорить. Сказала, что запустила желудочные проблемы, но скоро ей станет лучше, просто она пока не в состоянии объясняться со взрослыми. Ну, это я мог понять.

Ребята шепчутся за спиной Сильви, отпуская всякие шуточки, типа: «Почему Сильви так любит «Кей-эф-си»? Потому что еду там продают ведрами». Я тоже смеялся пару разу, но даже не задумывался, что ей бывает так хреново.

И вообще она оказалась ужасно тощей, прямо кожа да кости. Но с другой стороны, когда мы занялись ЭТИМ, то лежали под одеялом и свет погасили, потому что она не хотела, чтобы я видел ее. Хотя у нас большинство девчонок с такой же придурью.

Мне подумалось, что не стоит оставлять ее в одиночестве, поэтому я остался на всю ночь. Заставил ее выпить воды и тоника, накормил солеными крекерами и дольками яблока, словно она болела гриппом. Вроде как еда прижилась, что уже стало облегчением. Я сомневался, что мне хватит духу держать волосы, если Сильви начнет выворачивать над унитазом.

Немного погодя нога напомнила о себе. Я принял таблетку «Талейнола» и примотал холодные банки «Кока-колы» к колену, а потом улегся на кровать рядом с Сильви, подложив под ногу две подушки. Она положила руку мне на грудь, но между нами не возникло ни малейшего влечения. Вряд ли оно вообще повторится. Сильви вовсе не плохой человек, и я определенно не считаю себя лучше других. Подозреваю, все дело в привычке.

Она уснула гораздо раньше меня. В какой-то момент я едва не расхохотался, вспомнив о том, как представлял, какая у меня будет идеальная гребаная жизнь. Что я так и буду жить, наслаждаясь ею, и все будет в полном порядке. А теперь я чувствую, что стал каким-то калекой.

В конце концов моей ноге станет лучше, и люди, глядя на меня, будут думать, что я опять нормально хожу. Но, ясное дело, калекой-то я вроде как останусь навсегда. Ведь меня больше не будет поддерживать Энди.

По-моему, никого нельзя исправить или изменить к лучшему. Я остался здесь ради Сильви, но она не заменит мне Энди. И я думаю, что Энди должна принять решение и сделать свой выбор. Сама. Даже если б я дохромал и попытался убить ОДУ, а вместо этого получил бы пинок под зад, что это могло бы изменить? Я ненавижу то, что оставил ее там, но теперь, когда они поссорились, я просто должен подождать и посмотреть, не захочет ли она вернуться ко мне.

Ждать, наверное, придется целую вечность, так что пришло время взять себя в руки.

* * *

Йен устроился в кресле за своим письменным столом, заранее плеснув на три пальца в стакан из бутылки бурбон «Блантонс» из своей золотой коллекции. Этот напиток давал отличную анестезию. Ему показалось, что такой момент стоит как-то отметить, вне зависимости от содержания предстоящих откровений: Энди вернулась и без единого слова передала ему уже открытый дневник.

Переворачивая страницу за страницей, Йен переживал полноценный катарсис и как будто задыхался от рыданий… не пролив, однако, ни единой слезинки. Хотя и подозревал, что это только вопрос времени.

Ее отстраненность последние месяцы явно порождалась страхом разоблачения. Теперь она знала, что он давно узнал о Далласе… но, очевидно, скрывала что-то еще. Неужели вся их жизнь и брак будут разрушены и он узнает, что она никогда не любила его, согласившись быть вместе только из-за предложенной надежной и безусловной любви? Или тайна окажется еще страшнее?

Йен видел, как Даллас влепил ей пощечину. Может, имелись еще какие-то неизвестные ему раны, физические или душевные? Учитывая короткое время, прошедшее между увиденной сценой и исчезновением Далласа, и принимая во внимание тот факт, что Энди хранила свой секрет все эти годы, Йен невольно подумал, что она сама в чем-то виновата. И надеялась на то, что ее вина останется сокрытой на дне озера Лумис.

Узнав, что Далласа обнаружили в его машине, покоившейся на озерном дне под отвесной береговой скалой, Йен позволил себе пофантазировать, как если бы смотрел шоу о настоящих преступлениях по телевизору. Согласно его сценарию, убийца напоил Далласа достаточно, чтобы тот прокатился по бездорожью до вершины скалы. После чего напоил совсем до бесчувствия и для верности как следует треснул по затылку.

Йен с удовольствием представлял, как некая призрачная фигура заводит машину, приводит ее в движение и посылает в адскую бездну. Даже без ноги на педали газа шестицилиндровый двигатель мог легко позволить этой тачке слететь с обрыва.

Могла ли Энди, устав от всей той эгоистичной фигни, сама придумать такой план? Что, если именно она свела их вместе, позаботившись, чтобы измучивший ее человек исчез навсегда?

Полный страха и подсознательного всплеска любви к этой показавшейся ему вдруг незнакомой девушке, Йен заставил себя читать дальше.

Личный дневник Энди Блум, школа Гленлейк

24 марта 1997 года, понедельник

Я все еще жду, когда же обнаружу в дупле нашего дерева записку или встречу его по пути на занятия, но пока ожидания не оправдываются. Хотелось бы сказать, что я ужасно скучаю, но в реальности я испытываю лишь замешательство и одиночество.

В сущности, я жду его возвращения только из-за того, чтобы он отвез меня в одно место, хотя ему, видимо, этого совсем не хочется. Но я найду способ добраться туда. В любом случае я сама разберусь с этой проблемой.

Завтра.

25 марта 1997 года, вторник

Чертов Даллас! Значит, он просто свалил! Ну и пошел он к дьяволу, раз не достоин, как мужчина, быть рядом со мной. Пошел он к дьяволу, раз флиртовал тут напропалую. И пропади он пропадом, раз внушал мне, что нам вообще суждено быть вместе.

Я действительно облажалась, расставшись с Йеном. Каждый раз, когда вижу его — а мне кажется, что я вижу его постоянно, — изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не разреветься и не окликнуть его. Я совершила ужасную ошибку. Я готова отдать все, лишь бы стереть из памяти эту дурацкую историю и вернуться к прежней жизни. Я скучаю по Йену. Мне не хватает его дружбы. Я скучаю по милому, умному, нормальному, постоянному парню, моему ровеснику.

Я записалась на понедельник…

Я думала попросить миссис Генри отвезти меня в Нортбрук, солгав о причинах поездки, но она продолжает спрашивать, чувствую ли я себя лучше, поскольку опасается, что у меня тоже пищевое расстройство.

Пожалуй, я лучше прогуляюсь до города, а там возьму такси.

Отпад.

28 марта 1997 года, пятница

Определение Обалденной Истинной Безграничной Радости: Я. Истекаю. Кровью.

Определение иронии: На уроке. Семинара. Поэзии.

Мне следовало бы прийти в жуткое замешательство, обнаружив кровавую протечку на стуле и факт спастических[78] болей и таких обильных излияний, что свидетельствовали скорее о выкидыше, а не о запоздало пришедших месячных, но почему-то я восприняла все это как подходящую концовку чертовски скверного стихотворения:

Чудесная Юная Сочинительница,

Попавшись

В льстивую паутину хищного мастера

Стихосложения,

Познала глубины несчастья

Отпетого

Клише.

4 апреля 1997 года, пятница

— Пойдем, — сказала Джорджина, схватив меня за руку и потащив вверх по лестнице.

— Куда мы идем?

— Шпионская миссия. Ты не поверишь, кто там.

— И кто же? — похолодев, спросила я, поскольку в голове сразу закрутились мысли о Далласе. Как он посмел опять заявиться сюда?

Я уже решила, что не удостою его даже взглядом, когда Джорджина добавила:

— Сьюзен Уокер. Жена Далласа.

— Бывшая жена, — уточнила я, застыв на месте.

— Не важно, — пренебрежительно бросила Джорджина. — Она прикатила за его вещичками.

— Откуда ты узнала?

— Подслушала щебет одной маленькой птички, также известной как секретарша Дарлин О’Лири. Разве тебе не интересно взглянуть, как она выглядит?

— Да не особенно.

— Сделай вид, что не смотришь, — прошептала Джорджина, когда дверь кабинета Далласа вдруг открылась перед нашим носом.

Тем не менее сама она откровенно пялилась, а я лишь незаметно взглянула на женщину, не имевшую ничего общего с тем, как я представляла себе Сьюзен, или Трейси, его «подругу с очень удобной гостевой комнатой», или любую другую особу — ведь именно к ней он, несомненно, сбежал. Я начала думать, что Даллас, по своей натуре, вечно стремится к чему-то новому, стараясь избегать сложностей.

С седыми кудряшками, без макияжа, в старушечьих джинсах и практичных туфлях Сьюзен выглядела лет на десять старше Далласа.

— Чистая левачка, — пробурчала Джорджина, как только женщина удалилась за пределы слышимости. — Вот уж не ожидала…

— Аналогично, — согласилась я. — Мне представлялось, что она гораздо…

— Моложе и симпатичнее?

Не слишком ли просто?

— По крайней мере, меньше похожа на профессора английского языка из гуманитарного колледжа.

— Хорошо еще, что он не завел с ней детей, — сказала Джорджина, когда мы спускались обратно по лестнице.

И слава богу, что в ближайшем будущем их у него не появится.

15 апреля 1997 года, вторник

Сегодня мой восемнадцатый день рождения.

Джорджина подарила мне лотерейные билеты, журнал «Плейгёрл» и пачку сигарет.

Иными словами, с сегодняшнего дня я могу законно вступать в интимную связь. Достигла совершеннолетия. Больше никаких преступных соблазнов.

Даллас однажды пообещал мне, что на мой восемнадцатый день рождения отвезет меня в город, даже несмотря на то, что будет без денег — ведь мне «повезло» родиться в последний день уплаты налогов.

Даже если он заявится сегодня, чтобы выполнить свое обещание… слишком поздно. Я даже не удосужусь сообщить ему, как быстро закончилась моя беременность. Его не было рядом, чтобы разделить огромное облегчение, с которым я отменила тот ужасный визит.

Но я отвлеклась. В этот прекрасный и солнечный весенний день я чувствую себя лучше, чем все последние месяцы. Я проснулась сегодня не только из-за контрабандных подарков на день рождения от Джорджины, но и потому, что все в нашей общаге приготовили для меня что-то приятное. Конфеты, лосьон, свечи и шарф от Кристал; все подарки я рассмотрела после того, как задула свечки на торте, испеченном собственноручно миссис Генри.

Шарф, кстати, оказался бархатным, роскошного кровавого цвета.

— Приятно видеть, что ты снова стала самой собой, — сказала миссис Генри, пока мы с Джорджиной кормили друг друга, как молодожены, и чокались искристым сидром. И я действительно снова почувствовала себя почти прежней. Главным образом потому, что в моем почтовом ящике появилась драгоценная «ложка меда».

Поздравление от Йена.

* * *

Йен плеснул в бокал еще на палец бурбона и проглотил его, наслаждаясь тем, как крепкий напиток обжег горло, и пытаясь осознать смысл только прочитанных откровений. Причем о некоторых сложностях он даже не догадывался.

Неужели Энди тогда залетела?

Значит, они с Далласом так и не расстались, как он предположил, а Энди позволила ему поверить…

Он видел лишь, как они поссорились из-за того, что она попросила Далласа о помощи.

Они оба подвели ее.

Отправившись осенью в Гленлейк, Энди, очевидно, собиралась узнать, не сохранилось ли каких-то записей о беременности — свидетельства ее связи с Далласом Уокером.

Это не освобождало ее от ответственности за возможное убийство. Более того, давало некий мотив. Но, господи…

Из коридора донеслись шаги. В его кабинет заглянула Энди; глаза ее сияли светом его откровений. Йен встал ей навстречу. Они заговорили почти одновременно, и по ее щекам сразу начали скатываться слезы.

— Ты была беременна, — произнес он так, словно еще не мог поверить в это.

— Это… быстро закончилось.

— И Даллас разозлился…

— Он спросил меня, не сделала ли я это нарочно.

— Вот урод…

Она кивнула.

— Значит, в конце концов ты возненавидела его. Возможно, так же сильно, как и я.

— Меня потрясло то, как грубо он обошелся со мной. А потом исчез. Все это время я думала, что он сбежал, испугавшись… из-за моего… залета.

Йену хотелось крепко обнять ее, но не смог. Пока.

— Но ты позволила мне поверить, что вы расстались.

— Я решила забыть о нем еще до того, как это обнаружилось.

— Мне думалось, ты могла убить его из-за того, что он порвал с тобой. Или из-за его жестокости.

— Мне даже не приходило в голову, что ты можешь такое подумать, — пораженно произнесла Энди. — Я боялась только, что ты узнаешь, о чем мы на самом деле говорили в тот день.

— И ты попыталась избавиться от своей медицинской карты, чтобы никому не удалось установить хоть какую-то связь?

Энди кивнула и прямо взглянула на него:

— Я не убивала Далласа Уокера. По большому счету, мне было наплевать на него. В тот вечер я просто вернулась в общагу. Пыталась выкинуть все неприятности из головы, играя в «Монополию» с Джорджиной. А на следующий день он исчез.

— Хочешь сказать, что Джорджина могла бы стать твоим зашибенным алиби?

— Как никто другой.

Они оба рассмеялись — казалось, впервые за целую вечность.

— Джорджина говорила, что застукала тебя с Сильви.

— Еще бы она не поделилась с тобой таким событием…

— Но ты не поверишь, как она долго терпела, поведав мне об этом только вчера.

— Это не важно. Энди… — Йен потянулся к ней, но рука его вдруг бессильно упала. — Мне нужно, чтобы ты поняла… да, я ненавидел Далласа Уокера. Офигительного Далласа Уокера — но по дурацким причинам. Я ненавидел его, как семнадцатилетний юнец. Ненавидел за то, что он встал между нами. Однако… то, как он поступил с тобой… ведь ты была еще совсем девчонкой.

— Девчонкой, возомнившей себя взрослой женщиной, — Энди печально улыбнулась. — Начиталась обо всех этих духовно свободных творцах, с их удивительными жизнями, страстными романами и разбитыми сердцами… Даллас, в сущности, принадлежал к богеме. А я тогда не понимала сопутствующей всем этим страстям пустоты. И разрушительной силы. Он ударил меня всего один раз, но та пощечина потрясла меня до глубины души. Глубже, чем я в то время позволяла себе понять. Как только мы с тобой снова сошлись, я положила все эти воспоминания в сундук и крепко закрыла крышку.

— Я никогда не прощу себя за то, что не защитил тебя тогда. Эти мысли преследовали меня много лет, — Йен почувствовал горячие слезы на собственных щеках, — и мне ужасно жаль. Ужасно жаль, что тебе пришлось пройти через это.

— Это не твоя вина. Я сама виновата в том, что заставила тебя пройти через этот ад. В том, что позволила ненависти проникнуть в твое сердце. И ради чего?..

— Наверное, мы оба должны простить друг друга — и самих себя, — предложил Йен, наконец шагнув вперед и раскрыв ей объятия.

— Да, — она тоже крепко обняла его.

— Мы должны защищать друг друга и нашу семью, — проворчал он, уткнувшись в ее плечо и вдыхая такой знакомый и успокаивающий запах.

— Но теперь уже действуя заодно.

— Кстати, я еще даже не успел заглянуть в подобранные в архиве Гленлейка документы.

Энди напряженно вздохнула. Ему захотелось отстраниться и посмотреть на нее, но она продолжала крепко обнимать его, возможно, намеренно.

— Ты когда-нибудь хотел… по-настоящему хотел убить Далласа?

— Он и без этого достаточно испортил мне жизнь. А как насчет тебя?

Энди подняла голову и поцеловала его.

— Я думаю то же самое.

Глава 58

На следующее утро Йен присоединился к жене, когда та отвозила детей в школу. Потом они зашли в ближайшую кофейню, чтобы просмотреть подборку документов из архива Гленлейка. С утра они в основном помалкивали, однако Энди уже много лет не ощущала между ними такого надежного взаимопонимания, если оно вообще бывало раньше.

Тяжелые воспоминания, да еще в таких ярких подробностях, о худшем полугодии ее жизни будут беспокоить ее, пока снова не утихнут, однако ей казалось, что теперь она наконец обрела то, что уже даже не надеялась обрести: катарсис.

В кофейне Энди встала в очередь за напитками, а Йен отправился подыскивать уединенный столик. К тому времени, когда она присоединилась к нему, он уже вытащил документы и начал их просматривать.

— Так здесь все, что у них накопилось на печально известного Роя?

— Не так уж много, учитывая, что он проработал в школе почти двадцать лет.

— Интересно, почему его называют «Рой»? — задумчиво произнесла Энди. — Почему, к примеру, не «Кёрт»?

— Люди не всегда сами выбирают свои прозвища. Возможно, так его называл какой-то приятель или учитель физкультуры, да кто угодно, и оно просто прилипло к нему.

Никто из них не упомянул тот факт, что Дэвид Даллас Уокер сам отказался от своего первого имени.

— И что же полезного имеется в этой куче бумаг? — спросила Энди, подвигаясь ближе.

— Первоначальное заявление о приеме на работу, медицинские и страховые документы, ведомости зарплаты, сведения о разных налогах и взносах, служебная аттестация и ряд других документов…

— Ну что ж, давай разбираться.

Они разделили документы и, просматривая каждую страницу, сравнивали записи, выискивая что-нибудь необычное. Шансов найти в этих обезличенных бумажках нечто о частной жизни Роя было мало, и все же… хоть какая-то информация. Энди до сих пор не поняла, что побудило его внезапно искать оплачиваемую работу, тем более в Гленлейке. И не могла не признать: эти сухие бюрократические записи сделали его более реальным и менее похожим на призрака из ее памяти.

— Взгляни-ка сюда, — внезапно произнес Йен. — Оказывается, он начал работать там уже в июне того самого года. Всего через несколько месяцев после случившегося.

— Да, это явно подозрительно.

Она просматривала аттестационные документы. Все они выглядели поверхностными и чисто формальными. Всё было оформлено правильно, имелись все требуемые галочки и подписи, однако поля дополнительных замечаний неизменно оставались пустыми.

— И зацени-ка еще вот что: его наняли с окладом тридцать тысяч баксов в год. Честно говоря, он кажется несколько завышенным для помощника смотрителя в нашем достопамятном девяносто седьмом году. К тому же загадочно кругленькая сумма… Согласно этой сводной ведомости, другой сотрудник получал двадцать семь тысяч восемьсот сорок долларов.

— Значит, его наняли по более высокой ставке, чем других рабочих?

— По крайней мере, выше, чем у двух других сотрудников… — Просматривая налоговые документы, Йен что-то быстро подсчитал. — Однако его оклад оставался неизменным. Зарплаты других рабочих росли, и даже превзошли его, но Рой стабильно получал ровно тридцать тысяч.

Потягивая слишком быстро остывающий кофе, Энди подумала о том, как странно, что так много подозрений сошлись именно на Рое. Да, у него была склонность к насилию, и она проявилась в ту ночь, когда он угрожал Далласу, но они вроде как приятельствовали…

— А кто нанимал его?

Йен нашел документы, скрепленные с оригиналом заявления Роя.

— Главный смотритель, Тед Орзибал.

— И он еще работает?

Они продолжали копать, просматривая разные бумаги. Досмотрев аттестационные документы, Энди обнаружила несколько рукописных писем, датированных 1997/98 учебным годом. В них Орзибал жаловался своему начальнику, заместителю директора по эксплуатации, что Рой — ненадежный сотрудник. Если он и приезжал на работу, то с опозданием, уходил раньше времени и плохо выполнял порученные задания. Более того, частенько нарушал дисциплину, а на выдвигаемые претензии отвечал саркастично или же вообще отмалчивался.

Эти письма дополняла рукописная записка, гласившая:

Спасибо, что держите меня в курсе событий. Я понимаю ваше беспокойство и поговорю с мистером Ройялом.

Энди показала записку Йену, спросив:

— Ты можешь разобрать эту подпись?

— Так подписывается Джеральд Матисон.

— Разговор, должно быть, достиг цели, поскольку Рой продолжал там работать.

— Хотя жалобы не прекратились, — заметил Йен, передавая ей пачку служебных записок, с годами сошедших на нет, как будто сотрудники смирились с недостатками Роя как с неизбывным злом.

— Может, нам стоит позвонить Матисону и все выяснить из первых рук?

— Давай сначала попробуем связаться с Орзибалом.

Глава 59

Спустя две недели после получения официального уведомления о том, что Уитни и Оуэн приняты в школу «Гленлейк», семья наконец собралась в загородном клубе на традиционный праздничный ужин. Коуп и Биз удостоили это событие школьным галстуком и ниткой жемчуга соответственно. Энди принарядилась в коктейльное платье, и даже двойняшки соизволили одеться приличнее, чем обычно. Иногда Йен задавался вопросом, могут ли они поодиночке или оба сразу взбунтоваться, изъявив желание посещать местную школу рядом с домом; но они, похоже, только и мечтали о том, чтобы уехать. Уитни даже вывесила письма о принятии на холодильник, закрепив магнитами по всем углам. Им хотелось туда, где училась Кэссиди… а учеба родителей, очевидно, не особо повлияла на их предпочтения.

Судя по заказанным напиткам, Энди находилась в приподнятом настроении, весело болтая с подходившими к столику знакомыми. За долгие годы она стала более известной в клубе и, как подозревал Йен, более любимой. В частном порядке Энди все еще отпускала ехидные шуточки о том, что красится в блондинку и носит очаровательные платья от компании Лилли Пулитцер[79], оплакивая свою судьбу «еврейской заложницы в среде американской аристократии», но больше по привычке, чем из-за реального раздражения. Она описала в своих книгах величественные дома многих членов клуба, которые, несомненно, уже воспринимали ее как воплощение их общих рекламных планов, но это было не главное. Главное, что ее искренне полюбили.

Йен и сам наслаждался веселой и оживленной застольной болтовней, но полностью отдаться разговорам не мог. У него оставалось слишком много незаконченных дел, с одним из которых придется разобраться сегодня же вечером.

— Как там поживает Кэссиди, наш начинающий репортер? — спросила Биз, прервав поток его мыслей. — Не угрожает ли нашим планам на университет какая-нибудь общенациональная газета, собираясь пригласить ее на работу?

— А разве у нас еще остались подлинные общенациональные газеты? — сердито проворчал Коуп. Одной из его излюбленных мишеней была подконтрольная государству пресса.

— Она все еще борется за освобождение Кёртиса Ройяла, — сообщил Йен, сделав вид, что не видел, как Оуэн показал что-то Уитни на телефоне, спрятав его под столом.

— Подростковые годы — идеальное время для поддержки гиблых дел, — мудро изрек Коуп.

— Он, конечно, кажется виновным, — тихо заметила Энди, стараясь не привлекать внимание двойняшек, которые не на шутку увлеклись этим расследованием, — но все же тут есть какие-то странности. Зачем ему было убивать Уокера, а потом устраиваться на работу в кампус?

— Ну, как говорится, преступники любят возвращаться на место преступления, — философски произнес Коуп, глотнув водянистого бурбона со льдом. — И к тому же…

— Если подумать, то Гленлейк может послужить отличным прикрытием, — перебила его Биз, тут же заработав сердитый взгляд супруга. — Кто будет ожидать, что поблизости может слоняться убийца?

— Где слоняется убийца? — воскликнул Оуэн, уже заметив, как перед ним поставили горячий салат «Капрезе», и наколов на вилку ломтик моцареллы.

— Тупица, они обсуждают убийство того поэта в Гленлейке, — бросила Уитни. — Ну так об этом же сообщают во всех новостях, — пояснила она в ответ на обиженный взгляд Оуэна.

Йен обратился к родителям, сожалея, что эту тему вообще подняли, хотя и понимал, что вряд ли разговор теперь удастся прекратить.

— Обстоятельства показались нам странными, поэтому я связался с Тедом Орзибалом, работавшим начальником в подсобном хозяйстве во времена Уокера. Он сообщил, что такого плохого сотрудника, как Ройял, у них еще никогда не было. Ходила даже шутка, что его держат на работе из-за имевшегося у него компромата на директора: интимных фотографий сексуальных развлечений с какими-то дамочками.

— Йен, дети, — напомнила Энди, а Биз, закашлявшись, запила эту пикантную шутку большим глотком воды.

— Если б все дело было в компрометирующих фотографиях, — фыркнул Коуп, — то его вышибли бы сразу после того, как Дэрроу дал дуба!

— Коуп, — простонала Биз.

— Я тоже собираюсь стать журналистом, — пылко заявил Оуэн. — Буду писать о всяких мертвяках и тайных развлечениях знаменитостей!

— Ну, для начала тебе позволят лишь освещать нудные заседания городского совета, — охладил его пыл дед, — и тогда ты взвоешь от скуки и захочешь выколоть собственные глаза.

— Класс журналистики представит отчет по своему проекту непосредственно перед весенними каникулами, — продолжила Энди, пытаясь вернуть разговор на нейтральную почву. — Будет интересно посмотреть, чему они научились к концу года.

— Вы по-прежнему собираетесь в Мексику? — спросила Биз, и Энди с радостью ухватилась за предложенный ход, подробно рассказав свекрови об их планах провести шесть дней в Плая-дель-Кармен.

— Я понимаю, как ты обрадуешься, когда Кэссиди вырвется из этих журналистских лап, — по секрету пробурчал Коуп Йену. — Не то чтобы мое сердце обливалось кровью из-за поэта или садовника, но на самом деле пора уже спокойно жить дальше.

* * *

Безобидное предположение Йена, что родители могут захотеть взять своих внуков на десерт, принесло немедленные дивиденды. Коуп и Биз увезли Уитни и Оуэна в своем «Лексусе», пообещав доставить детей домой после того, как Йен и Энди выпьют по стаканчику перед сном.

Садясь за руль «Ауди», Йен нервничал из-за того, что собирался сообщить Энди, раз за разом прокручивая в голове последнее голосовое сообщение от Престона:

Какого черта ты делаешь, Йен? Хочешь вот так просто разорвать наши деловые отношения? Ну, тогда позволь мне сказать тебе кое-что, приятель. Одно мое слово, и мы пойдем на дно вместе. Поэтому советую тщательно обдумать свою позицию. Я отправлю эту партию обратно, а вы ее продадите, только условия на сей раз будут уже не такими выгодными, как раньше.

— Ты выглядишь каким-то озабоченным. Что случилось? — спросила Энди. И когда он поехал в сторону Клейтона, добавила: — И почему ты решил ехать домой этой дорогой?

Несколько минут Йен вел машину в задумчивом молчании. В итоге он понял, что ему никак не придумать уместной преамбулы.

— Я должен кое-что рассказать тебе…

Энди тихо слушала его объяснения о том, как он удивил своим неожиданным визитом Престона в Чикаго, а потом порылся в его мусоре. К концу повествования они как раз подъехали к уже закрытому магазину «Виноград и ячмень».

— Тебе нужно прекратить это партнерство, и немедленно.

— Пойдем со мной.

Проведя ее внутрь, Йен показал пустые полки в пустой витрине и объявление, информирующее клиентов: «Благодаря особой популярности нашего уникального и незаменимого ассортимента мы просто не в состоянии идти в ногу со спросом. Пожалуйста, будьте терпеливы, мы уже ищем дополнительных поставщиков винтажных напитков».

— То есть ты хочешь прикрыть этот отдел, дав людям время забыть о случившемся, а потом заполнить витрину другими напитками? — спросила Энди с явным облегчением.

— Престон требует, чтобы я забрал товар обратно. Он знает: если что-то всплывет, то моя репутация окажется под угрозой. И рассчитывает на то, что я побоюсь противодействовать. К тому же…

— К тому же?

— К тому же если я разорву это партнерство, то потеряю свой лучший шанс вернуть… взятый у Саймона кредит.

— Ты имеешь в виду моего отца?

Йен кивнул.

— Зачем тебе понадобилось одалживать у него?

— Бизнес оказался в затруднительном положении. Новые расходы на строительство превысили смету, и пришлось потратить все, что у меня было на третий магазин. Я пробовал занять у Коупа, но у него не осталось былых запасов. Всё больше неликвиды.

— Но у нас же самих есть деньги.

— Только не триста пятьдесят тысяч «баков».

Энди охнула, выпустив из себя весь воздух.

— Предполагалось, что кредит будет краткосрочным, — Йен заставил себя посмотреть ей в глаза, — просто для временного восполнения недостатка средств. Но теперь я не смогу вернуть долг Саймону вовремя, чтобы избежать назначенного им штрафа.

— А что за штраф?

— Если я не выплачу кредит в течение года, он получит двадцать процентов акций «Виноград и ячмень инкорпорейтед».

Йен терпеливо ждал, когда его жена взорвется праведным гневом, ругая его за глупость, хотя именно дураком он, в сущности, себя и чувствовал.

— Черт бы побрал Саймона… Как же я ненавижу, когда он начинает устраивать такие подлянки!

— Раньше я никогда не занимал у него денег.

— Именно поэтому тебе и не стоило связываться с ним, — отрезала Энди, взяв телефон и, прежде чем он успел попросить ее не делать этого, позвонила.

Смирившийся и успокоенный, Йен слышал, как Энди подшучивала над своим отцом, чей густой бас четко и ясно звучал в салоне.

— Значит, двадцать процентов бизнеса, если он не вернет тебе деньги через год? — для начала заявила она, даже не поздоровавшись.

— Мне было интересно, как скоро он расскажет тебе, — рассмеявшись, ответил Саймон. — У него осталось шесть месяцев, согласно моему календарю.

— Надеюсь, ты шутишь? Ты же выписал бы мне чек не моргнув глазом.

— Все решается по-другому, когда дело касается мужского соглашения.

— Это не самое сексистское из твоих высказываний, но близко к тому.

— Ты поняла, что я имею в виду.

Как бы Йена ни огорчало, что его жене приходится разбираться с устроенными им неприятностями, он всегда испытывал завистливое восхищение к той легкости, с какой общались эти двое, даже когда спорили. Несмотря на напряженность, их разговор пронизывала искренняя сердечность.

— Ты имеешь в виду, что Йен не чувствовал бы себя мужчиной, если б ему не пришлось оплачивать твою щедрость?

— Что-то в таком роде.

— И ты, разумеется, не мог стребовать с него обычную ростовщическую процентную ставку?

— Я не пытался его обмануть. Он же мой зять.

— Дорога в ад…

— Дай-ка ему телефон.

— Его здесь нет.

— Не болтай ерунду. Я же знаю, что он рядом.

Йен протянул руку, и Энди, вздохнув, отдала ему свой телефон.

— Саймон, — сказал он.

— Что происходит?

Саймон слушал, как Йен описывал ситуацию с Престоном, прервав его только один раз, чтобы сказать:

— Черт подери, а я-то с нетерпением ждал, когда же смогу выпить настоящий виски «Катти Сарк» эпохи «Безумцев», не говоря уже о тех удивительных бутылках, которые собирался раздарить на Хануку.

— Вы всё еще можете выпить фальшивый «Катти», — хмыкнул Йен. — По крайней мере, пока весь этот обман не вскроется.

— Я знаю, что ты хороший бизнесмен, — успокоил его Саймон, — и все будет в порядке, даже если тебе понадобится больше времени для возврата должка. А что касается этого стервеца из Чикаго, то, думаю, я знаю кое-кого, кто знает того, кто сможет убедить его, что в его же интересах заткнуться и оставить тебя в покое.

Йен упал духом, думая, что он собирается перейти от неосведомленного соучастия в мошенничестве к чему-то гораздо более криминальному.

— Но ему же причинят…

— Вреда? Нет, если у него хватит мозгов.

Можно ли верить Саймону? Ведь он и сам не мог этого знать. Но Йена хорошо защищало само незнание того, что должно случиться… а если повезет, его оставят в покое. Довериться блаженной уверенности Саймона Блума казалось лучшим вариантом.

Тесть воспринял его молчание как согласие.

— Не волнуйся об этом. Считай, что проблема уже решена.

— Спасибо, Саймон.

— Я давно за тобой слежу, Йен, и знаю, что ты воздаешь должное прелестям Энди. Продолжай заботиться о моей девочке, — сказал он и отключился.

Йен и Энди переглянулись и одновременно сказали: «По-моему, Саймон вполне может быть гангстером. — И добавили: — Тьфу-тьфу-тьфу», — чтобы не сглазить.

— Можно ли придумать лучшее местечко, чтобы выпить по стаканчику на ночь? — спросил Йен.

В ответ Энди просто заперла дверь кабинета в его магазине.

Глава 60

Кэссиди никогда еще не видела мистера Келли таким уставшим: под его глазами набухли мешки, волосы на затылке спутались, словно он забыл их расчесать; мятую синюю рубашку преподаватель даже не заправил в брюки и не удосужился надеть один из двух своих пиджаков, которые обычно чередовал.

Мистер Келли понял, что все они заметили его необычный вид.

— Представьте, что у нас сегодня профессиональный праздник. Я одет не в традиционный костюм внештатного учителя, а как занятый делом журналист. Вот так выглядит профессионал, трое суток гонявшийся за зацепками.

Все поглядывали на него с недоумением, а Кэссиди вдруг разволновалась, думая, что догадалась, где он за этими зацепками гонялся.

— Кёртис «Рой» Ройял, с его лишенным воображения прозвищем, заключен в тюрьму до суда, и большинство из нас верили, что его вина будет доказана. Одна из ваших одноклассниц, однако, — тут он глянул на нее, но так быстро отвел взгляд, что Кэссиди усомнилась, заметил ли это кто-то еще, — полагала, что мы сделали недостаточно для устранения разумных сомнений. И хотя из-за потерянных выходных я не раз проклинал ее имя, она, вероятно, оказалась права. Кто догадается, чем я занимался?

Все терялись в догадках. Кэссиди догадалась, но не хотела поднимать руку. Поэтому руку поднял Тэйт, которому она все рассказала. Кэссиди готова была расцеловать его.

— Проверяли стукача?

— Умница, Тэйт, — похвалил мистер Келли, на сей раз более выразительно посмотрев на Кэссиди. — И обратите внимание на жесткий сленг. С такой подачей вы можете стать судебным репортером, государственным защитником или даже детективом. Но поскольку меня специально проинструктировали не посвящать подобные вам нежные молодые души в механизмы нашей судебной системы, пришлось взять на себя смелость и самому познакомиться с субъектом, обвинившим Роя, в обмен на смягчение наказания в ходе предстоящего судебного разбирательства. В итоге я узнал, что вечером в субботу, восьмого февраля того самого учебного года, Рой якобы угрожал жизни Далласа Уокера из-за неудачной наркосделки. Каким мог бы стать следующий логический шаг?

— Написать этому типу благодарственное письмо? — фыркнув то ли со смехом, то ли со стоном, воскликнул Ноа.

— Есть какие-то менее глупые идеи? — без улыбки спросил мистер Келли.

— Попытаться выяснить, кто еще там присутствовал, — подняв руку, предположила Ханна, — и убедиться, может ли еще кто-то подтвердить его слова.

— Точно. А это, учитывая характер той вечеринки и давность времени ее проведения, было нелегко. Мне удалось, однако, найти трех гостей той тусовки. Я смог опросить их. Одного по электронной почте, другого по телефону, а к третьему пришлось съездить лично в мужской приют Элджина в сорока милях отсюда.

Кэссиди поняла, что рассказ мистера Келли о его действиях является частью урока. Но он описывал их так неопределенно, что ожидание развязки убивало ее. Пытаясь прочесть выражение его лица, она лишь пришла к выводу, что он не выглядел довольным. Но, возможно, просто очень устал и ему не до проявлений радости…

— И что же вы выяснили? — вырвалось у нее.

Вздохнув, он занял обычное место на краю своего письменного стола.

— Все они подтвердили, что Рой присутствовал на той вечеринке, и все знали его как торговца наркотиками. Один из них подтвердил, что Даллас Уокер тоже был там с никому не известной юной девушкой. Другой вспомнил какую-то потасовку, но не смог вспомнить, кто именно и с кем дрался.

— То есть свидетельствам стукача ничто не противоречит, — заметил Тэйт, — хотя и ничего к ней не добавляет.

— Верно, — согласился мистер Келли. — Однако все они подтвердили еще один факт: там не было самого этого стукача.

Никто не знал, как это воспринять, хотя Кэссиди так обрадовалась, что даже вскрикнула, отчего Фелиция глянула в ее сторону, закатив глаза. Если стукач получил эти сведения из вторых рук и у департамента шерифа нет более убедительной информации, то разве смогут они доказать вину Роя? Это обвинение с самого начала было достаточно шатким.

— А вы собираетесь поговорить с детективом Гаврасом?

— Я уже встретился с ним сегодня утром, и в том числе поэтому выгляжу так паршиво и устало. Детектив воспринял эту новость со своей обычной благосклонностью, явно свидетельствовавшей, как его тошнит от нашего вмешательства в его дела. Но я ручаюсь, что он разберется в этой неувязке.

— И тогда с Роя снимут обвинение? — спросил Тэйт.

— Я занимаюсь такими расследованиями уже давно и успел понять, что предсказать ничего невозможно, но если обвинения против Роя будут сняты, то, кроме меня, вы сможете поблагодарить еще одного человека: Кэссиди Коупленд.

Судя по тому, как все смотрели на нее, Кэссиди усомнилась, нужно ли ей такое признание. Большинству из них, казалось, как раз хотелось, чтобы Роя признали виновным, а не невиновным. Но она знала, что им придется смириться с фактами.

Теперь оставалось дождаться того, как в офисе шерифа округа Лейк воспримут эту новость.

Глава 61

По мере того как они проходили по кампусу мимо нового литературного центра, который со стороны выглядел полностью готовым к проведению мероприятий, но, очевидно, еще не обзавелся внутренней отделкой, Энди невольно посмеивалась над тем, как по-разному реагировали двойняшки на свой первый законный визит в Глен-лейк.

Оуэн бежал впереди, как ищейка по следу, повсюду заглядывая, на все забираясь и бросая тоскливые взгляды на сестру, отказавшуюся к нему присоединиться.

Они еще не видели Кэссиди, но уже общались с ней утром в семейном групповом чате:

Есть ВАЖНЫЕ НОВОСТИ, — сообщила она.

Про университет??? — спросила Уитни.

Оуэн, всегда поддерживающий младший брат, на всякий случай заранее выразил свои соболезнования: Жаль, если все они отвергли тебя.

Да, про университет, — написала Кэссиди. — Меня приняли в Амхерст.

Ее приняли также в Сиракузы, Северо-Восточный и в Колби, но, учитывая традиции Коуплендов, она, похоже, склонялась к отцовской альма-матер.

Terras irradient[80], — написал Йен.

Это значит: «Земля радиоактивна», — услужливо перевел Оуэн.

Поздравляю, Кэссиди, — добавила Энди.

Чуть погодя Кэссиди прислала еще одно сообщение: Но это не самая крутая новость.

А какая круче??? — поинтересовалась Уитни.

УЗНАЕТЕ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ, — ответила Кэссиди, закончив сеанс связи.

«Сегодня вечером» должна была состояться презентация журналистского семинара. Так же как Энди когда-то была ключевым организатором поэтического турнира (оглядываясь назад — с ужасающим названием), Кэссиди числилась в инициативной группе по организации мероприятия нынешнего семинара. Такие презентации обычно привлекали скромную аудиторию, однако поскольку ее назначили на вечер перед весенними каникулами, то все подобные им семьи, планируя отправиться в отпуск из аэропорта О’Хара, собрались в школе, обеспечив более масштабный прием. И уж если говорить более конкретно, то интерес к делу, освещенному в национальных новостях, гарантировал, что свободными в зрительном зале будут разве что стоячие места.

Когда они подошли к зрительному залу, Энди удивилась, заметив с обеих сторон от входной двери двух помощников шерифа округа Лейк, в парадной форме и с оружием на ремне.

— А зачем тут копы? — задыхаясь от бега, жизнерадостно спросил Оуэн, догнав семью.

Энди вопросительно глянула на Йена.

— Чтобы держать подальше репортеров, — мгновенно предположил тот. — Они не хотят, чтобы журналисты провалили школьное мероприятие. В конце концов, это частное учреждение.

— Тем не менее не думаете ли вы, что это весьма иронично? — спросила Уитни. — Не пускать одних репортеров на репортажи других репортеров?

«У девочки острый ум, в некотором смысле даже круче, чем у Кэссиди, — с тревогой подумала Энди. — Надеюсь, она закончит Гленлейк без каких-либо трагических литературных семинаров».

— Эта презентация только для учащихся и их семей, — просто добавила она.

Они пришли немного раньше времени, поэтому ждали на ступеньках, пока Оуэн сжигал часть своей неуемной тринадцатилетней энергии, активно занимаясь паркуром между ограждениями лестницы, колоннами и каменными скамьями. Вечер выдался прохладный, но весна определенно уже вступала в свои права.

Кэтрин Генри, бывшая дежурная преподавательница по общежитию Энди, направилась к ним, прогуливаясь под руку с Шэрон Лизандер. Миссис Лизандер, постоянно повышая свое образование, превратила должность заместителя по административным вопросам в должность заместителя директора. Йен, вероятно, правильно полагал, что она достигла предела своей карьеры. Отчасти потому, что неизменно оставалась трудолюбивой «рабочей лошадкой», а не призовым рысаком. И, вероятно, потому, что ей уже было далеко за пятьдесят…

Миссис Генри направилась прямиком к Уитни.

— Поздравляю вас, юная леди! Ваша мать сообщила мне приятные новости, и теперь я с радостным волнением жду, когда же очередная ученица из славного семейства Коупленд приедет сюда в следующем году.

Уитни просияла.

— Вы будете следовать по стопам своей матери? — спросила женщина, выразительно глянув на Энди, которая продолжала усиленно улыбаться, хотя внутренне содрогнулась от этой мысли.

— Она больше склонна к точным наукам, — быстро ответил Йен, — но обожает читать и, я уверен, будет успешно осваивать тонкости английского языка.

— Замечательно, — сказала миссис Генри, приветливо помахав Оуэну; тот также помахал в ответ, хотя, вероятно, даже не знал, кому махал.

— Примите и мои поздравления, — добавила Шэрон. — Добро пожаловать в Гленлейк!

— Спасибо! — оживленно воскликнула Уитни.

— И поздравляю вас также с успехами Кэссиди, — продолжила Шэрон, взглянув на Йена и Энди. — После сегодняшнего вечера ее акции вырастут вдвое больше.

Замечание прозвучало загадочно, но, не желая показывать свою неосведомленность, Энди предпочла ничего не уточнять. Вскоре и так все выяснится.

Они еще немного поболтали, но поскольку преподаватели и студенты продолжали прибывать, Уитни настояла, чтобы они поскорее пошли в зал, опасаясь, что там займут все хорошие места.

— Да, однако, поднабралось народа, — пробурчал Йен, заметив, как быстро заполнились партер и балкон и как прибывшие позже уже просто стояли сзади у стены. На одной стороне сцены, возбужденно что-то обсуждая, сидели Уэйн Келли и его семинаристы. Энди пришлось махать пару минут, прежде чем Кэссиди заметила их в толпе зрителей и помахала в ответ.

И вот пришло время начать презентацию. Директор Скэнлон произнес краткую вступительную речь, поблагодарив всех пришедших и процитировав — без тени иронии — основные этапы долгой истории литературной программы Гленлейка. Затем он представил миссис Генри, а та, в свою очередь, представила всем Уэйна Келли, зачитав, по-видимому, всю его биографию, словно решила убедить аудиторию, что человек, которого им предстоит услышать, на самом деле уважаемый и талантливый журналист.

— …Вы много читали об этом происшествии в газетах, — подытожила она, — и обитателям Гленлейка порой трудно было вспоминать эту печальную историю. Но не все в этом деле известно… и последние новости вы услышите первыми!

Волна легкого шума прокатилась по рядам аудитории, когда на сцену вышел Уэйн Келли и вкратце описал проект журналистского семинара. Он поименно перечислил своих семинаристов, и они, поочередно вставая, робко улыбались и махали своим родителям. Затем руководители групп — Ханна, Тэйт, Роуэн, Фелиция и Кэссиди — встали в полукруг за подиумом и начали программу презентации, по очереди, согласно сценарию, обобщая известные факты, использованные ими методы журналистики и оглашая результаты поисков. Энди порадовалась, что дети Джорджины не учились здесь, потому что не хотела бы видеть ее смущение, когда Тэйт процитировал пару избранных цитат из интервью, включая весьма «игривую» оценку личности преподавателя поэтического факультатива.

Или, может, даже пожалела, что подруга не видит этого.

Мысль о том, что Даллас пытался поцеловать Джорджину, затмила размышления о том, каким милым, умным мальчиком кажется Тэйт и как он похож на молодого Йена.

Двойняшки сидели с удивительно сосредоточенным видом, особенно когда начала говорить их старшая сестра. Увлеченный показом фотографий с места преступления, Оуэн так подался вперед, что практически дышал в шею сидевшей перед ним женщины.

Но пока не прозвучало ничего нового. Все сообщения семинаристов не выходили за рамки того, что они с Йеном уже знали. Презентация определенно не включала того, что они узнали о странной карьерной истории Кёртиса Ройяла. Упоминаний о браслете, способном вскрыть так много тайн, что лучше б он остался на дне озера, тоже не было. Даже когда Кэссиди подводила итог последним событиям, исключая одного подозреваемого за другим, Энди, хоть убей, не могла понять, когда же начнутся КРУТЫЕ НОВОСТИ.

Но вот Кэссиди, явно нервничая, умолкла, прочистила горло и, склонившись, глотнула воды из бутылки под трибуной. И, встретив ободряющий взгляд Уэйна Келли — Энди внимательно следила за выражениями их лиц, но не нашла ничего, о чем стоило бы беспокоиться, — перевернула страницу.

— Мы подготовили эту презентацию, полагая, что наше резюме будет касаться предстоящего суда над Кёртисом Ройялом и того факта, что истинный конец этого дела будет неизвестен до тех пор, пока его не признают виновным или невиновным. Однако вчера вечером мы узнали о новом повороте в этой истории. Основываясь на исследовательской работе нашего класса и особенно на репортажах удостоенного наград журналиста Уэйна Келли, офис шерифа округа Лейк рассмотрел новые улики и возобновил расследование. Они, в свою очередь, нашли новые доказательства и представили их прокурору округа Лейк. В связи с чем, — Кэссиди посмотрела в зал и, несмотря на дальность расстояния, встретилась с взглядом Энди, — прокурор отменил обвинение в убийстве. Сегодня утром Кёртиса Ройяла освободили из окружной тюрьмы.

Шум, прокатившийся по залу, не перерос в гвалт, но за коллективным вздохом последовали разрозненные взволнованные возгласы.

— Что происходит? — спросила Энди, вцепившись в руку Йена.

Тот мрачно молчал, ожидая логичного завершения этого объявления.

Двойняшки пребывали в восторге.

Уэйну Келли пришлось встать со своего места и взять микрофон, чтобы успокоить зрителей. Затем, с уважением взглянув на Кэссиди, он сменил ее на трибуне.

— Новые свидетельства, полученные департаментом шерифа, убедили детективов в том, что Даллас Уокер — по неизвестным нам причинам — либо покончил с собой, либо умер в результате несчастного случая. Ранее считалось, что его ударили по затылку, но следствие пришло к выводу, что фактически он получил травму головы после того, как машина сорвалась со скалы и утонула в озере.

Все изначальные переживания по поводу смерти Далласа вернулись, взметнувшись тошнотворной жаркой волной.

— Хотя результатом нашего расследования нельзя в полной мере назвать освобождение невинно осужденного человека, — повысив голос, продолжил Келли, — я считаю, что вклад учащихся Гленлейка в это дело является весьма значительным достижением, поскольку без их изысканий оправдания могло бы не произойти. Вы все должны гордиться своими сыновьями и дочерями, однако одна школьница заслуживает особого упоминания, поскольку именно ее настойчивость заставила меня копнуть глубже — именно так, как я и призывал копать своих семинаристов. И такую похвальную настойчивость проявила Кэссиди Коупленд.

Кэссиди покраснела как помидор, но смогла улыбнуться, когда зал взорвался аплодисментами. Миссис Генри и Шэрон Лизандер встали и хлопали стоя, что побудило и другие группы зрителей подняться со своих мест. Энди казалось, что она приросла к стулу, но последовала общему примеру, почувствовав, как Йен мягко потянул ее за руку.

Она стояла и аплодировала, оцепенев от шока.

— Кэссиди, пожалуйста, представь нашего следующего оратора, — предложил Уэйн Келли, вновь отступая в сторону.

Улыбаясь во весь рот, Кэссиди приблизилась к микрофону.

— Полагаю, будет уместно выслушать самого Кёртиса Ройяла!

Энди рухнула на свое место, когда на сцену, неуклюже шаркая, вышел Рой в плохо сидящем костюме и галстуке, которые, без сомнения, приобрел для появлений в зале суда. Блеклая синяя татуировка змеилась прямо над белым воротником рубашки. Он ссутулился и стал вдвое менее амбалистым, чем ей помнилось, однако остался таким же мерзким и пугающим на вид.

Рой мазнул по лбу носовым платком, вытащил листок бумаги из кармана и, стараясь не смотреть в зал, уставился на трибуну.

Энди почувствовала укол жалости, осознав, что ему, вероятно, было гораздо комфортнее в тюремной камере, чем перед полным зрителей залом.

— Я верил в высшие силы, — монотонно начал Рой, наклоняясь слишком близко к микрофону, — верил, что мне не придется сгнить и умереть в тюрьме. Но иногда мне начинало казаться, что меня никто не слышит. А потом явился ангел. Она выслушала мою историю. Она поверила мне. Бог вселился в нее, и теперь я свободен. Господь наставил ее на путь истинный, и теперь я свободен.

Рой повернулся к Кэссиди. Она стояла возле кулис рядом с мистером Келли, миссис Генри и Шэрон Лизандер. Его голос сорвался, когда он, наконец подняв глаза, прищурился от яркого света.

— Спасибо, Кэссиди. Спасибо, мистер Келли. Спасибо, школа Гленлейк. И спасибо всем вам.

Под аплодисменты зрителей Кэссиди и преподаватели направились к трибуне. Энди внутренне содрогнулась, когда Рой заключил их дочь в объятия.

— Мы должны гордиться, — прошептал Йен, громко хлопая, — верно ведь?

Позднее, уже в приемном зале, Кэссиди окружили взволнованные родители, чьи комплименты и вопросы казались тонко завуалированными попытками определить: почему она превзошла их собственных детей? Какие колледжи согласны с такой оценкой? Вместо того чтобы пробиваться к дочери, Энди решила пробиться к мистеру Келли.

Йен отстал от нее на шаг.

— Ваша дочь — это просто нечто! — заметил журналист. — Я так горжусь ею…

Энди слышала, как Кэссиди повторила слово «интуиция» и отбарабанила длинный список приславших приглашение колледжей.

— Так же как и мы, — поддакнул Йен.

— Так это все-таки было самоубийство? — спросила Энди.

Йен мягко обнял ее за плечи.

— Или несчастный случай, — добавил Келли. — Нельзя исключать воздействие наркотиков или алкоголя. Мне говорили, что Даллас злоупотреблял и тем, и другим.

— А как быть с травмой на затылке?

— Судя по всему, он не пристегнул ремень безопасности. Невозможно сказать, в каком положении он находился, когда машина ударилась о воду. Голова могла удариться о крышу, рулевое колесо или даже верхнюю часть спинки сиденья.

— В этих старых машинах еще не было подголовников, — вставил Йен, — и слишком много жестких и твердых углов.

— Точно, — подхватил Келли.

Когда разговор перешел на обсуждение автомобилей, Энди обвела взглядом зал и заметила Роя. Тот стоял в одиночестве около стола с десертами и жевал печенье.

Глядя прямо на нее.

— Извините, я отойду на минутку.

Поборов желание сбежать, Энди подошла к нему.

— Ты выглядишь почти так же, — прищурившись, оценил он. — А может, даже лучше.

По телу Энди побежали мурашки. Точно так же, как и в первый раз, когда она встретила его в «Салуне Кайла» на праздновании дня рождения Далласа. В тот вечер, что ей никак не удавалось забыть. Энди вспомнила его ветхий дом и решила, что сейчас нервничает ничуть не меньше, чем тогда.

— Признаюсь, никогда не думала, что увижу вас снова.

— Впрочем, меня никогда особо не интересовали малолетки, — усмехнулся Рой, как будто она ничего не говорила.

— Я сказала бы, что это хорошо, раз вы работаете в школе.

— Ну да. Они здесь не одобряют такие шалости.

Энди смотрела, как группа детей подлетела к столу и забрала все пирожные с соседнего подноса.

— Вот уж никогда не думал, что твой ребенок будет защищать меня. Это что-то… То есть, учитывая…

— Мой муж, а теперь и Кэссиди знают о моей связи с Далласом, — понизив голос, сообщила Энди, — но больше никто ничего об этом не знает.

— Надо же, как интересно…

— И мне хотелось бы, чтобы так и осталось.

— Никому не говорил ни слова… И теперь, Бог ведает, твой секрет останется похоронен во мне.

— Спасибо.

— Нет, это тебе спасибо, — ответил Рой, захватив горсть печенья, и, завернув его в салфетку, сунул в карман пиджака. — Думаю, мне пора сматываться отсюда.

— Рой… А как, по-твоему, Даллас умер на самом деле?

Рой пристально посмотрел на нее.

— Расплачиваясь за свои грехи, — туманно ответил он и направился к выходу.

Когда Энди вернулась к Йену и Уэйну Келли, Рой уже исчез.

Глава 62

— Если он не совершал самоубийства… — продолжала повторять Энди, не в состоянии закончить это рассуждение в удобоваримом для каждого из них смысле.

А когда она не произносила его вслух, Йен просто чувствовал, что она думает об этом, также не смея закончить мысль.

— Без толку думать об этом. У нас нет фактов.

В чем, несмотря на неоднократные попытки, так и не смог убедить ее. Независимо от того, что он говорил, чувство вины в связи с вероятностью того, что Даллас — намеренно или непреднамеренно — совершил самоубийство, продолжало разъедать душу его жены.

Шестидневные каникулы в Плая-дель-Кармен они проводили, щедро намазывая тела кремом от загара, нежась на пляжах или плавая в одном из огромных бассейнов курорта. Но, как он сам, так и Энди, они лишь всячески поддерживали видимость беспечного удовольствия ради детей.

— Вся закавыка сводится к работе Роя в Гленлейке, — задумчиво произнес Йен. — Вовсе не случайно, что кто-то покровительствовал ему все эти годы.

Пытаясь доказать, что Рой в чем-то замешан, он позвонил Джеральду Матисону, не обращая внимания на расходы, связанные с международным роумингом.

— Я все думал, когда же вы вновь позвоните мне, — сказал бывший заместитель директора, ответив после второго гудка. Видимо, на сей раз Йен не помешал его тренировке, поскольку голос звучал спокойно.

— Почему же?

— Потому что только теперь об этом и можно говорить! Не поймите меня неправильно, мы все будем рады оставить этот год позади. Но разве не удивительно? Ваша дочь и ее учитель вновь подняли репутацию школы на должную высоту.

— Да, наверное, — вяло согласился Йен.

— Какой-то у вас голос не радостный…

— Мне нужно время, чтобы привыкнуть к мысли о невиновности Роя, — ответил Йен, прохаживаясь по пустынному коридору между внутренним двором отеля и служебным выходом.

— Я не виню вас за это. Между нами, выглядит-то он как особо опасный тип с плаката «Разыскивается».

— В том-то и дело. Что для меня остается загадкой: почему такого типа вообще держали на работе в Гленлейке?

Теперь настал черед Матисона умолкнуть.

— Я говорил с его начальником, Тедом Орзибалом. Тот сообщил, что худшего сотрудника не припомнит. Мы с женой просмотрели досье Роя, там полно жалоб на поведение, но эти жалобы не дали никаких положительных результатов. Я также видел записку, в которой вы написали, что собираетесь разобраться с этим, но никаких разборок не последовало.

— Вы заставляете меня нервничать.

— С чего бы? — небрежно поинтересовался Йен, поспешив посторониться, когда ритмичное громыхание возвестило о приближении тележки, забитой мешками с мусором. Он кивнул везущему ее уборщику.

Матисон вздохнул так громко, что в наушнике затрещали помехи.

— Все дело в Дэрроу. Сам Дэрроу велел мне нанять его и держать в штате. А почему, я по сей день понятия не имею.

Йен не поверил в это, но не стал спорить, решив, что Матисон будет более полезным, если сочтет, что ему успешно удалось снять с себя ответственность.

— Тогда почему Роя не уволили после смерти Дэрроу?

— Даже не знаю… Может, к тому времени он стал более надежным сотрудником? В любом случае я и думать о нем забыл.

Этому Йен тоже не поверил.

— А теперь Рой снова вернется на работу?

— Никто этого не хочет, но его же оправдали… Он может подать на нас в суд, если мы его уволим. Но может, нам повезет и он просто уйдет на пенсию…

— А пока, значит, он останется в штате как всегда?

— Я не вижу иного выхода.

* * *

Когда они привезли Кэссиди в школу после весенних каникул, Йен предложил провести дополнительный день в Гленлейке, прежде чем отправиться домой. Уитни и Оуэн могли бы присмотреться к нынешним первогодкам и прочувствовать, что их ждет. А они с Энди тем временем могли бы еще немного покопаться в секретах прошедших лет.

Жена, однако, была не в восторге от этой мысли.

— Стоит ли будить лихо? — сказала она, в основном потому, что больше не хотела ничего копать. Даллас давно в мире ином. И хотя это была не ее вина, что он покончил с собой или так напился, что решил сверзиться на машине со скалы, возможно, из-за нее, его беременной семнадцатилетней ученицы; Энди просто уже хотела перестать думать об этом.

Но потом Кэссиди поддержала идею отца. И уже в следующее мгновение Энди осознала, что их четверо против нее одной и что они дружно едут в кампус Гленлейка.

Кэссиди, обняв всех на прощание, убежала к друзьям, причем все они вели себя так, будто не виделись много месяцев. Йен тоже откололся, отправившись «докапываться до истины» и договорившись встретиться с нею позже.

Энди скептически отнеслась к его детективному рвению, но, зарегистрировав Уитни и Оуэна, порадовалась их явному оживлению. Пожалуй, то, что они проведут день с девятиклассниками, которые покажут им их будущую обитель, по-настоящему ценно.

Она сама в школьные годы воспринимала Гленлейк именно так.

Когда Кэтрин Генри материализовалась рядом и тепло обняла ее, Энди почти успокоилась.

— Сегодня немного тише, чем в последний раз, когда мы виделись, — заметила миссис Генри. — Тогда выстроилась столь длинная очередь желающих поздравить тебя с такой замечательной дочерью, что у меня не было шансов.

— Да, мы очень гордимся ее успехами, — повторила Энди, казалось, уже тысячный раз.

— Меньшего я и не ожидала. Знаешь, я никогда не придавала особого значения разным «легендарным» парам, но действительно думаю, что вы с Йеном — идеальный дуэт.

— Несмотря на давнее юношеское сближение, нам повезло до сих пор сохранить прочные отношения.

— Прочные основы помогают легче пережить сложные времена.

Энди судорожно вдохнула.

— Сложные времена?

— Вся эта ситуация с Далласом, должно быть, тяжела для тебя, учитывая, как близко ты его знала… — Миссис Генри ничуть не изменила свой беспечный тон.

Целую неделю Энди с трудом удавалось сдерживаться. Опасаясь, что шлюзы вот-вот откроются, она промолчала.

Значит, и миссис Генри знала…

— Моя милая, — Кэтрин повернулась и посмотрела ей в глаза, — вся ответственность лежала на Далласе Уокере. Он отвечал за все свои действия. Ты ни в чем не виновата.

Рано потеряв мать, Энди долгие годы пыталась связывать любые проявления радости, боли и горя с ее образом. И только когда Кэтрин Генри стала курировать их общежитие, позволила кому-то заполнить внутреннюю пустоту, пусть даже только отчасти. И сейчас, спустя много лет, все поняла по лицу Кэтрин.

Она знала.

Она знала всё с самого начала.

— Откуда вы…

— Поначалу, — миссис Генри вздохнула, — я предпочла не верить ходившим среди преподавателей слухам, несмотря на то, что видела, как он смотрел на тебя.

Энди вдруг подумала о Миранде Дэрроу. Она ведь тоже знала, хотя и не вспомнила имя. «Мне кажется, ее имя заканчивалось на гласную букву…»

— После того как наткнулась на тебя и Сильви Монтгомери, страдавших от «гриппа» в туалете, я сходила к медсестре, решив разобраться в том, что с вами происходит.

— Сильви страдала булимией.

— Верно. Но ты-то не страдала. Поговорив с медсестрой, я вернулась в туалет и заглянула в мусорный бак, где надеялась обнаружить выброшенный тампон. Но нашла тест на беременность.

— Она прервалась… быстро, — безучастно вставила Энди.

— Не важно, что случилось. Я ничуть не пожалела, что Даллас Уокер исчез.

— А что с ним произошло? — спросила Энди, осознав, как жалобно прозвучал ее голос.

— Отношения между учителями и учащимися всегда представляли проблему в школах-интернатах, — ответила миссис Генри монотонным наставительным тоном. — До недавнего времени, если учитель склонял учащихся к сексуальным отношениям, его тихо просили уйти в отставку. В некоторых школах подобным типам даже предоставляли хорошие рекомендации для того, чтобы они могли получить работу в других учебных заведениях.

— Расскажите мне.

— Я поняла, что обязана доложить о том, что обнаружила в мусоре, — продолжила Кэтрин, не поднимая глаз. — Я просто пыталась защитить тебя.

— И тогда Далласа вызвали на ковер…

— Никогда в жизни я не могла бы представить, что он погибнет… — Слезы заструились по морщинкам внезапно постаревшего лица. — Я тут совершенно ни при чем.

— Но вам известно, кто при чем.

— Гленлейк всегда славился своей программой приглашенных писателей, — провозгласила Кэтрин так, словно долгие годы твердила себе эти самые слова. — Они просто не могли позволить действиям одного человека разрушить то, что так долго строили.

* * *

Когда Йен говорил, что собирается докопаться до истины, то порадовался, что Энди не спросила, где именно он планирует это делать. Потому что когда Йен поехал искать дом, адрес которого нашел в досье, то сам задавался тем же вопросом.

Свернув с четырехполосного шоссе, он долго колесил по пригороду, пока не оказался на извилистой сельской дороге, где наконец нашел улицу и номер дома, указанные на столбике с почтовым ящиком, державшимся всего на одном гвозде. Медленно заехав на подъездную дорожку, увидел грязный и покосившийся белый фермерский дом, скрытый за разросшимися деревьями. С одной стороны к нему пристроился новый, из гофрированных металлических листов гараж на три машины, а с другой, на заднем дворе, стоял потрепанный дорожный фургон, выглядевший, однако, более пригодным для жизни, чем сам дом.

Заглушив двигатель машины, Йен отпрянул в глубь салона, когда слюнявый ротвейлер, положив свои лапы на дверцу, принялся рычать на него через стекло.

Все стереотипы подтвердились.

Он даже не собирался выходить из машины, пока не открылась входная дверь и появившийся на покосившемся крыльце Рой не отозвал собаку.

— Место, Пушкарь!

Пес неохотно исполнил приказ хозяина.

Йен вышел из машины, оставив дверцу открытой на случай, если придется быстро нырнуть обратно. Собака отступила только наполовину и настороженно наблюдала за ним.

— Меня зовут Йен Коупленд.

— Мне известно, кто ты, — спустившись с крыльца, проворчал Рой, искоса глянув на него.

Йен не представлял, как лучше задавать вопросы так, чтобы Рой не захлопнул перед ним дверь или, того хуже, не натравил на него собаку. «Как вы столько лет продержались в Гленлейке, учитывая ваши прогулы, дерьмовое отношение к работе и полное отсутствие трудовой этики?»

— Тогда я знал твою жену, а теперь знаю и твою дочь тоже.

Вспомнив, как этот когда-то здоровенный Рой однажды разгромил Далласа на бильярде, Йен внезапно понял, как нужно играть, чтобы победить.

— Да, мы оба знаем кое-что друг о друге, — ответил он.

Рой удивленно приподнял бровь, словно предлагал продолжать начатое.

— Сразу после исчезновения Далласа вы предпочли, чтобы Гленлейк начал платить вам за работу. И они собираются продолжать платить, вне зависимости от того, будете вы работать или нет.

— Ты же не думаешь, что они уволят меня? — спросил Рой, заглотив наживку.

— Я знаю, что не уволят.

— Потому что выглядело бы неприлично вышвырнуть парня, не позволив ему появиться на работе из-за того, что он побывал в тюряге. Тем более что обвинение сняли и его признали невиновным.

Настал критический момент, и Йен выдал свою догадку с такой уверенной небрежностью, на какую только был способен.

— Но мне-то известно, что невиновность твоя липовая.

Рой скрестил на груди руки и выразительно глянул на ротвейлера.

Йен шагнул вперед.

— Мне нужно знать, как именно сдох Даллас.

— Несчастный случай.

— Ты серьезно думаешь, что я куплюсь на это? — хмыкнул Йен, надеясь, что бравада не приведет его к собственной непреднамеренной смерти.

Рой поднял глаза и пожал плечами, словно плевать хотел, как будут восприняты его слова.

Йен подумал, что собеседник потерял интерес к разговору.

— Мы оба знаем секреты друг друга. Это — страховка того, что никто из нас ничего не расскажет. Мне просто хочется знать, как именно он умер.

Рой обдумал сказанное. Очевидно, приведенные доводы убедили его.

— Можешь поверить, что они наняли частного детектива следить за той девчонкой? Думаю, он увидел всех нас вместе, и кто-то напел ему, что я как-то раз здорово отшил вашего поэта. Не секрет, что я раньше любил помахать кулаками. В общем, детектив хотел, чтобы я немного побил Далласа. Напугал его до усрачки, чтобы он перестал там, в школе, портить прекрасный девственный товар.

— Господи! Так тебе заплатили за то, чтобы ты избил его?

— Я прикинул, что поколочу его разок-другой и он так перепугается, что схватит в охапку свой бильярдный кий вместе с поэтическими книжонками да отвалит подобру-поздорову. Но Даллас, должно быть, считал себя дюже крутым. Не успел я глазом моргнуть, как он налетел на меня с таким видом, будто был мастером всех боевых искусств, вместе взятых, типа Джеки Чан и Шварценеггер в одном флаконе. Ну, я врезал ему разок, а он грохнулся и ударился своим чертовым затылком…

Помолчав немного, Рой качнул большим пальцем в сторону трейлера на заднем дворе.

— Мы пытались подраться вон там. Ступеньки к моему трейлеру сделаны из шлакоблоков. Он упал на угол. Подергался пару минут, ну и, как поется в песне, «это было все, что она написала»[81].

— Несчастный случай, — констатировал Йен.

— Никто не хотел убивать его.

— А потом ты избавился от его тела и машины, отправив их на дно озера Лумис?

— Подождал до полуночи, поехал туда и спустил его со скалы. Охренительно долго пришлось домой тащиться… Но, общем-то, вполне себе решение.

— Было, пока не обнаружили его машину вместе с трупом.

— Вот уже это вообще не должно было доставить мне неприятностей.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну я тогда сходил к директору…

— Дэрроу?

— Ну да. Объяснил, что дело чисто случайное: его кадр набросился на меня как очумелый, вот и кончилось плохо. Я сказал, что если ему нужно, чтобы я помалкивал, то придется достойно обеспечить меня.

— И они предоставили тебе пожизненную работу в кампусе.

— Ну, я-то выполнил свою часть сделки. Иногда даже появлялся, чтобы никто не спрашивал, почему мне платят зарплату.

— Пока не попал в тюрьму.

— Я использовал свой единственный телефонный звонок. Ясно же, что для ваших шишек из школы слишком много зависит от того, буду ли я молчать, чтобы позволить мне просидеть там долго. А потом вдруг заявилась твоя дочь… До сих пор не знаю, как они всё устроили, но ведь это они мозговитые умники, а не я.

Уходя, Йен задавался вопросом, успеет ли он отъехать достаточно далеко, чтобы Рой не увидел, как он остановится и выблюет рвущийся наружу завтрак.

* * *

Казалось, что прошла вечность, прежде чем Энди заметила, как Йен заезжает на гостевую парковку.

Пока он вылезал из машины, она успела добежать до него.

— Даллас не совершал самоубийства.

— Я знаю, — сказал Йен, впервые в жизни глянув на нее каким-то безумным взглядом. — Только что виделся с Роем.

— Ох, ты же жутко рисковал… Ведь именно Рой убил Далласа.

— Его нанял Дэрроу.

— И они, значит, содержали его все эти годы…

— Правда, ему велели только припугнуть Далласа, чтобы он оставил тебя в покое, — мрачно добавил Йен. — Рой сказал, что произошел несчастный случай, и в этом, по крайней мере, я ему верю.

— Боже мой, — простонала Энди, — что же нам делать…

— Я уже позвонил и договорился, Скэнлон ждет нас.

Йен взял ее за руку и повел в административное здание, мимо стойки регистрации и вверх по деревянной лестнице к директорскому кабинету.

В коридоре их встретила Шэрон Лизандер.

— Я боюсь, что директор не может дать ответы на любой из интересующих вас вопросов.

— И почему же? — спросил Йен. Если он и удивился, то не показал этого.

Лизандер, не ответив, предложила им следовать за ней по коридору в конференц-зал, напротив ее офиса.

— Потому что он ничего не знает. Ни он, ни я в то время еще не работали здесь… Начинайте, Джеральд, — сказала она, закрыв дверь.

Усиленный голос Джеральда Матисона донесся из черного приемника, стоявшего в центре стола для переговоров.

— Тогда возникла сложная ситуация.

— Проводится ли в Гленлейке политика, направленная на борьбу с совращением несовершеннолетних, путем найма головорезов для нанесения побоев? — спросил Йен, подойдя к аппарату.

— Это было решение Дэрроу, — поспешно ответил Матисон; голос его звучал слишком громко, но никто не шевельнулся, чтобы уменьшить звук. — И Даллас также принял собственное решение. Вместо того чтобы принять это предупреждение, он решил пойти… на обострение конфликта.

Энди обхватила голову руками. Кусочки ужасной головоломки наконец встали на место.

— Рой скрыл следы убийства, а Гленлейк прикрыл самого Роя.

— Конечно же, никто не хотел, чтобы Даллас умер, — вставила Лизандер с удивительным хладнокровием. — Власти, возможно, ошибочно пытались найти внесудебное решение этих неприятностей. Никому не хотелось разоблачать школьные проблемы или, разумеется, ученицу и ее семью.

— «Проблемы» являлись человеком, — заметила Энди, — несмотря на его неуместные взгляды и действия.

Ладони Йена лежали на полированной столешнице. Она видела, как у него побелели костяшки пальцев.

— И все было хорошо, пока Тэйт не нашел машину.

— После того как Кёртиса Ройяла арестовали, нам предстояло сделать трудный выбор.

— Вы могли позволить виновному предстать перед судом за совершенное преступление, — решительно заявил Йен.

— И позволить на этом судебном процессе уничтожить школу Гленлейк?

— То есть вы использовали власть и престиж заведения для давления на офис шерифа округа Лейк, чтобы там вынесли вердикт о самоубийстве и освободили Роя до того, как он заговорил о школьном соучастии, — с горечью произнес Йен.

— К счастью, у нас имелась ваша замечательная дочь, — заметила Лизандер. — Дети выглядят как герои. Они не только восстановили репутацию Гленлейка, но и весьма убедительно показали нашу приверженность социальной справедливости.

— И это все? — как-то отстраненно спросила Энди. — Мы просто продолжаем жить, как будто здесь никогда не происходило ничего криминального?

— Либо так, либо одно из выдающихся образовательных учреждений нашей страны, подготовившее бесчисленное множество замечательных кадров, навлечет на себя позор, последствия которого будут ощущаться годами.

— Прославленное наследие Коуплендов будет навсегда запятнано дешевым скандалом, и видные места в нем будут занимать ваши имена, включая имя вашей дочери, — заметил Матисон. — Неужели вы хотите этого? Я лично уверен, что никто в школе, ни в прошлом, ни в настоящем, не пожелал бы такой огласки.

— Будет жаль, если школа развалится в тот самый год, когда ваши двойняшки начинают свою учебу, — добавила Лизандер. — Я слышала, что сегодня они провели потрясающий день.

Глава 63

Йен оглядел толпу выпускников, родителей и других родственников, выискивая среди них свою жену. Он на мгновение потерял ее из виду в водовороте девушек в белых платьях и юношей в костюмах цвета хаки с форменными блейзерами.

Прошлой ночью разыгралась сильная гроза, и дождь так хлестал в окна их номера в гостинице «Олд роуд», что Йен задался вопросом, удастся ли вообще провести церемонию. Но утром дождь прекратился, а после полудня горячее солнце рассеяло темно-серые облака. В бой поспешила бригада рабочих, очищая тротуары, подкладывая фанеру под стулья и перемещая как можно больше сидений к кирпичной ландшафтной колоннаде. Во второй половине дня, ко времени начала выпускного мероприятия, воцарился душный весенний день, пусть даже ветви деревьев, недавно раскрывших свои листочки, все еще сочились дождевой влагой.

Йен оставил двойняшек в группе таких же будущих первогодков под сводами буфетного павильона. Ни он, ни Энди не нашли в себе сил придумать, как предотвратить их неизбежное поступление в Гленлейк, не нагрузив избыточно неприглядными знаниями об этом месте.

Поглядывая под ноги, Йен прошел через стайки витающих в облаках выпускников и их гордых родителей, по-прежнему не обнаружив жену. Неужели он забыл, где они договорились встретиться, или ее втянули в очередной разговор?

Представляя раскрасневшееся лицо Кэссиди, сходящей со сцены с аттестатом в руке, Йен вспомнил трепетное волнение их собственного выпуска так ярко, словно это было только вчера. Он радовался тому, что они с Энди помирились… и хотя порой в то время еще чувствовал некоторую отстраненность, ему не хотелось разбираться в ее причинах. Тогда он мог думать только о том, что, несмотря на жестокий перерыв, будущее вернулось в верное русло.

За утренним бранчем Кэссиди удивила их, заявив, что хочет учиться не в Амхерсте, а в Нью-Йоркском университете.

— Пап, я ничего не имею против семейной альма-матер, — пояснила она. — Мне просто нужно время, чтобы разобраться в самой себе и понять, чем я лично хочу заниматься.

Каким-то образом он умудрился не поморщиться, услышав почти точную цитату, очевидно нечаянную, из наследия ее семнадцатилетней матери. Но не мог усомниться в логике этих слов. Потому что Кэссиди действительно стремилась найти себя.

Заметив стоявших в сторонке Шэрон Лизандер и Кэтрин Генри, Йен убедился, что Энди нет поблизости, прежде чем решительно уклониться от встречи. Хотя, в общем, и не ожидал, что она сама захочет общаться с кем-то из них.

Несмотря на жизнерадостные лица, будущее представлялось не таким безоблачным и полным возможностей, каким могло бы. Темные тайны в сердце школы Гленлейк коснулись лишь нескольких из студентов, но он не мог выкинуть из головы образ школьной развращенности, тянувшейся, подобно цепким щупальцам, абсолютно ко всем присутствующим. Разложение будет распространяться до тех пор, пока кто-то не положит этому конец, и те, кто раскрыл ему секрет, рассудили верно. Правильно это или нет, но он не осмелится разрушить учреждение, в создание которого его предки вложили так много сил и средств.

Йен думал, сможет ли когда-нибудь простить себя за это.

Наконец он увидел Энди рядом с Коупом и Биз. Коуп щеголял в яркой летней шляпе, а огромные солнцезащитные очки Биз прикрывали не только глаза, но и половину лица. Йен не смог заставить себя поделиться с родителями своими открытиями. Зная их любовь к Гленлейку, он понимал, что это может разбить им сердце.

Энди, любовь всей его жизни, смело подставив плечи солнцу, затенила глаза ладонью и призывно помахала другой рукой.

— Мы собираемся пойти прочитать выпускную страницу Кэссиди, — сообщила она, когда Йен приблизился к ним.

Они вместе прошли по кампусу в библиотеку Холмса и обнаружили страницу Кэссиди на недавно отремонтированном третьем этаже, далеко от тех стен, где висели страницы Йена и Энди. И уж никто не знал, где сейчас находилась сама Кэссиди.

Встав полукругом, они начали знакомиться с ее выпускной страницей.

* * *

Внезапно загрустив, Кэссиди захотела ненадолго уединиться. Выбравшись из толпы, она стояла под деревом, поглядывая на кампус и стараясь запечатлеть его в памяти. Девушка думала о том, что мир зеленого сельского Гленлейка подобен затерянному оазису, ужасно далекому от взрослого мира Нью-Йоркского университета. Что было хорошо: ее нервировали и одновременно влекли реалии большого города, его хаотическая многолюдная жизнь.

Кэссиди с трудом приняла решение учиться так далеко от Тэйта, но ведь сам он ничуть не колебался, выбрав Университет Дьюка в Дареме. Однако, несмотря на то что ее родители, видимо, переживут свои секреты и останутся Легендарной Парой, она, сочиняя выпускную страницу, поняла, что должна написать свою собственную историю. И вообще, школьные парочки чаще всего распадаются.

Но не стоило торопиться с концовкой. Они с Тэйтом планировали встретиться летом, и если он действительно приедет навестить ее в Нью-Йорке, как обещал, то они посмотрят, что будет дальше.

Ее заметил проходивший мимо мистер Келли.

— Последний взгляд?

— Я еще вернусь сюда. Осенью здесь начнут учиться мои младшие брат и сестра.

— Когда вы увидите школу в следующий раз, она покажется вам намного меньше, — усмехнувшись, заметил Келли.

— Как продвигается ваша книга?

— Вяло, — признался он, печально рассмеявшись. — Преподавание журналистских расследований для старшеклассников оказалось гораздо более трудоемким, чем я ожидал.

— Надеюсь, вы не собираетесь об этом писать?

— Ни в коем случае. Я слишком глубоко увяз в другом проекте. Если повезет, для его окончания найду очередное место преподавателя, только лучше б оно оказалось в какой-нибудь скучной школе.

— По-моему, Гленлейк неповторим.

— Слушай, Кэссиди, мне было приятно видеть тебя на семинаре. Ты умна и трудолюбива. Уверен, ты далеко пойдешь.

Неожиданно для самой себя она вдруг заключила его в объятия. Это было быстро, и он в ответ лишь неловко приобнял ее, но это мимолетное сближение воскресило в памяти все странности с мамой, и девушка пожалела об этом, прежде чем отступить назад.

Мистер Келли явно смутился.

— Удачи! — сказал он, уходя.

Потом Кэссиди увидела пристальный, немного сердитый взгляд Тэйта и догадалась, что он все видел.

Она широко улыбнулась ему и начала, не торопясь, двигаться в его сторону.

Он это переживет.

* * *

Выпуск-2019: Кэссиди Коупленд

25 марта 2019 года, понедельник

Думаю, большинство людей живут своей жизнью, не встретив учителя (допустим, мистера Келли), который мог бы отозвать их в сторонку перед уроком (допустим, перед семинаром по журналистике) и сообщить им (то есть МНЕ), что они сыграли роль в освобождении невиновного человека из тюрьмы, где его могли осудить за УБИЙСТВО.

Моя жизнь вовсе не закончена, мне еще предстоит пройти долгий путь и достичь большего. Но будет довольно круто, если это событие и окажется Самым Главным Моментом моей жизни.

Честно говоря, я мало писала в этом дневнике. Мне приходилось заставлять себя что-то писать. И тем не менее, как и многие другие, я потратила много времени в течение четырех лет, размышляя о том, что стоило бы написать на выпускной странице.

Хм, а не пытаюсь ли я одним ударом выбить мяч за ограду?

Теперь, когда я готова покинуть Гленлейк и выяснить, что там еще есть в большом мире, я очень рада, что смогла оставить свой след в нашей школе. Жизнь Гленлейка, должно быть, определяется не только хорошими оценками, традициями и подготовкой очередного поколения лидеров. Если мы хотим стать настоящими людьми, нам также нужно заботиться о мире за пределами нашего маленького оазиса. И больше всего на свете я горжусь тем, что благодаря Гленлейку мне удалось изменить к лучшему жизнь одного человека.

Надеюсь, социальная справедливость станет моим наследием и частью новой школьной традиции.

* * *

— За то, что седьмое поколение Коуплендов выжило и расцвело в Гленлейке! — подняв воображаемый бокал, провозгласил Коуп, когда они дочитали выпускную страницу Кэссиди.

Йен заметил, что в данный момент они оказались одни в библиотечном отделе документальной литературы.

— Седьмое поколение, — задумчиво подхватила Биз, — весьма поэтично…

— Нечто библейское, — сказал Коуп.

— Вовсе нет, — резко возразил Йен. — Это ирокезы проповедуют, что любые ваши действия отзываются на будущих поколениях.

Заслуженное чувство гордости дочерью за то, что на самом деле было ловко сфабрикованными и коррумпированными махинациями, наполнило его невыразимой грустью. Ведь его замечательную, доверчивую девочку использовали таким образом…

— Ну, разве не ради них мы всё делаем? — спросил Коуп. — Ради следующих поколений.

— Это приятное чувство, — сухо заметила Биз. — Но иногда мы делаем кое-что и ради того, чтобы защитить нынешнее поколение.

Йену не понравились выражение лица матери и тон ее голоса. В них чувствовалось что-то жесткое, что-то, чего он не видел и не слышал с… выпускного года.

— На что вы намекаете? — спросила Энди, как будто у нее возникло такое же отвратительное осознание, как и у него.

Неужели они тоже знали?

— Случается всякое. У молодых горячая кровь, страсти кипят… Но мы не можем позволить им разрушить необходимые нам учреждения.

— Так вы причастны к этому, — побледнев, констатировала Энди.

— Разумеется, мы ничего не приказывали, — добавил Коуп, — хотя оплатили услуги частного детектива. Нам нужно было узнать, ради кого ты оставила Йена, чтобы помочь ему вернуться в нормальную колею. А потом сделали солидное пожертвование для покрытия текущих выплат Рою. Мы не собирались стоять в стороне, позволив продолжаться той истории. Особенно после того, как узнали, что он возил тебя в какой-то наркопритон. Нельзя было позволить погубить единственную настоящую любовь нашего сына.

Энди выглядела потрясенной, и Йен понял, какое бремя она несла с тех пор, как узнала, что Даллас бросил ее не по своей воле.

— А доносчик появился не с вашей подачи? — задумчиво спросила она.

— Нет, — ответил Коуп, — порочный выбор компаньонов на совести самого Роя.

— Мы любим нашего сына больше всего на свете, а он полюбил тебя. Мы хотели помочь освободиться от ситуации, в которую ты попала, — пояснила Биз с невыносимым самодовольством. — Так же как Коуп и все попечители все эти годы помогали другим учащимся, удаляя из школы плохих сотрудников.

— С помощью избиений или угроз избиения? — уточнила Энди.

— Всем остальным хватало намека, — резко бросил Коуп.

Йен удивлялся, почему ему было так трудно сказать что-либо. Почему он чувствовал себя посторонним наблюдателем. Он думал о том, что его тоже обманули. Ведь родители давно знали, что происходит.

— Энди, он же мучил тебя, и мы не могли позволить этому продолжаться, — пояснила Биз в тот момент, когда в дальнем конце стены появилась очередная группа родителей с упирающимся сыном на буксире, чтобы ознакомиться с его выпускной страницей. — Он не захотел уехать и все хвалился той глупой книгой стихов, что собирался опубликовать, заявляя, что она сделает его знаменитым и откроет всем глаза на то, какие нравы царят в таких заведениях, как Гленлейк.

— «Девушка Гленлейка», — тихо пробурчал Йен, вспомнив название из дневника Энди. — А его смерть вообще была несчастным случаем?

— Так сообщил Рой Линку Дэрроу, — пожав плечами, ответил Коуп. — Будь я проклят, если б мы позволили этому ублюдку разрушить нашу школу.

К ним приближалась другая семья, еще только ищущая страницу своего ребенка. Пора было уходить, если они не хотели быть подслушанными.

— Мы сочли своим долгом уберечь вас обоих… от греха подальше, — призналась Биз. — Чрезмерная родительская опека — так вы, по-моему, называете это теперь. Верно?

Глава 64

На протяжении многих лет Энди искала в «Гугле» по запросам «Даллас Уокер» и «Дэвид Даллас Уокер», искала по названиям стихотворений и даже по фразам, как у плохих поэтов. По какой-то причине использование реальных поэтических строк никогда не приходило ей в голову, пока Энди не наткнулась на один выцветший листок бумаги на дне старой шкатулки с драгоценностями, полной одиночных сережек и других забытых безделушек.

Она ввела в строку ввода начало стихотворения, которое Даллас спрятал в дупле дерева, где они обменивались сообщениями.

Если все вокруг так напоминает о тебе…

На первой странице результатов была ссылка на осенний выпуск 1997 года неизвестного поэтического журнала под названием «Редкие странствия» в формате PDF.

Там обнаружилось стихотворение Далласа Уокера «И я люблю».

Стихотворение, очевидно, посвященное ей.

Примечательно, что журнал все еще существовал как онлайн-издание. Просмотрев часто задаваемые вопросы, Энди узнала, что в течение последних десятилетий он также функционировал как издательство, выпуская один-два поэтических сборника в год. Большинство из них — антологии, но некоторые — сборники работ отдельных поэтов. Энди использовала веб-форму, чтобы узнать, были ли представлены или опубликованы какие-либо дополнительные работы Далласа Уокера, и онлайн-консультант ответила сообщением, в котором говорилось, что она изучит данный вопрос.

Энди удивилась, когда две недели спустя ей позвонил сам издатель.

— Я получил рукопись от Далласа Уокера сразу после того, как согласился опубликовать первую часть в осеннем выпуске нашего журнала, — сообщил он с мягким южным акцентом. Похоже, что он был эксцентричным стариком. — Я ответил, что мне понравились стихи и я хочу издать его книжку, но ответа не дождался. Узнав, что он исчез, я пытался поговорить с бывшей женой, но она не захотела работать со мной. На том все и закончилось.

— А у вас, случайно, не сохранилась та рукопись?

— Сладкая моя, вы разговариваете с последним представителем рода барахольщиков. У меня хранится каждый клочок бумаги, когда-либо попадавший в мои руки. К сожалению, все старые вещи лежат в архиве, а я уже передвигаюсь не так шустро, как раньше…

Но когда Энди намекнула, что она, возможно, захочет заплатить за покупку рукописи, издатель оживленно сказал, что, «вероятно, сможет поручить найти ее одному из своих практикантов». Учитывая, что публикация поэзии чаще всего убыточна, вливание денег оказалось мощным стимулом, и через месяц Энди стала обладательницей единственного известного экземпляра «Девушки из Гленлейка».

Как и ожидалось, рукопись содержала тонко завуалированные, но не менее охренительные заявления о его любви к юной особе:

Половина жизни в любви,

Век невинности

Запускает цепочку распада…

Были высказаны и на редкость проницательные, даже прозорливые замечания о недостатках и потенциальных опасностях существования школ-интернатов:

Старики учат детей обычаям старых,

Желая лишь молодость вновь вернуть…

Но, кроме нескольких выразительных отсылок к скалам над озером Лумис, в стихах не встречалось никаких упоминаний о бюсте Огастеса Коупленда или особого описания особняка директора Дэрроу. Не встретилось даже восприятия Далласом своего коттеджа.

О жизни, любви и о красоте свежего осеннего дня он мог писать где угодно.

Задиристый ветер жалит наши щеки,

Мертвые листья загораются нежным цветом

Заходящего солнца, мы залетаем в наш дом,

Согретый любви теплом…

Слово bloom встречалось в каждом третьем стихотворении. Даллас Уокер был очаровательным, талантливым социопатом, способным оставить после себя наследие, полное терзаний и тайн. Но заслуживал ли он того, чтобы заплатить самую высокую цену за свой бесшабашный подход к искусству и жизни?

И чего заслуживала она за то, что поддалась его чарам?

В некотором смысле Йен, читавший эту рукопись с полудня в своем кабинете, страдал больше всех.

Энди не знала, чего ожидать, когда сообщила мужу, что не только нашла рукопись, но приобрела права на нее. Она прочитала каждое стихотворение десятки раз, прежде чем поделиться своей идеей о публикации этой книги.

Жить с открывшимся знанием, пояснила она, будет во многом сложнее, чем с тем секретом, который она планировала унести с собой в могилу. Энди приняла реальность того, что попалась в расставленные Далласом силки, но, как и Кэссиди, не могла принять несправедливость его приговора. Выпуск книги в мир мог стать ее жестом против соучастия.

Кроме того, стихи были хорошими.

Энди ожидала, что Йен будет возражать, доказывая, что она подвергает себя риску разоблачения, не говоря уже о его родителях, их детях и в конечном итоге самом Гленлейке. И разве не по тем же причинам в первую очередь у них не было иного выбора, кроме как хранить молчание?

Появившись перед самым ужином, Йен сразу подошел к бару и налил себе бурбона.

— Очевидно, книга не может называться «Девушка из Гленлейка».

— Естественно, — согласилась она. — Но ты одобряешь саму идею публикации?

— Ты понимаешь, что кто-то свяжет это с Гленлейком?

— Понимаю. Но только так я смогу жить с правдой, которую мы вынуждены похоронить.

— С другой стороны, — помолчав, спросил Йен, — много ли народу вообще читает поэтические сборники?

— Надеюсь, достаточно, чтобы покрыть расходы на издание.

— Твое издательство, тебе и решать.

Энди забрала у него стакан виски, поставила на стол и заключила мужа в объятия.

— Кстати, я запомнил строчку, которая могла бы стать хорошим названием, — добавил Йен.

— Какую?

— «Утонуть с другими…»

Примечания

1

Изначально «баронами-разбойниками» называли мелких феодалов средневековой Европы, взимавших подати за проезд через свои земли; сейчас это презрительное прозвище основателей крупных промышленно-финансовых корпораций, сколотивших свои состояния в период первичного накопления капитала во второй половине XIX и начале XX вв., в частности в годы Гражданской войны и Реконструкции, причем зачастую при помощи обмана и грубой силы.

2

«Филадельфия инквайрер» — ежедневная утренняя газета, основанная в 1829 г.; является одним из наиболее влиятельных и распространенных изданий на Северо-Востоке США.

3

Американский онлайн-магазин рецептурных и солнцезащитных очков, располагающийся в Нью-Йорке.

4

«Общество мертвых поэтов» — «оскароносный» художественный фильм, снятый в 1989 году австралийским режиссером П. Уиром (1944), где показана история учителя английского языка и литературы, который вдохновляет своих учеников изменить свою жизнь, пробуждая в них интерес к поэзии и литературе.

5

Уильям Карлос Уильямс (1883–1963) — один из крупнейших американских поэтов.

6

Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) — ирландский англоязычный поэт, драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе (1923).

7

Курт Дональд Кобейн (1967–1994) и Эдди Веддер (р. 1964) — американские рок-музыканты и авторы песен, виднейшие представители стиля гранж.

8

Боб Марли (1945–1981) — ямайский рок-музыкант, гитарист, вокалист, композитор; яркий представитель стиля рэгги.

9

Брайан Гай Адамс (1959) — канадский рок-музыкант, фотограф, гитарист, автор и исполнитель песен.

10

Имеется в виду его песня «Люси в небе с алмазами» («Lucy In The Sky With Diamonds» — название вызвало большую полемику в прессе из-за того, что первые буквы образуют аббревиатуру «LSD», которая ассоциировалась с одноименным наркотиком).

11

Джон Леннон (1940–1980) — британский рок-музыкант, певец, поэт, композитор, художник, писатель, один из основателей и участников группы «Битлз».

12

Сильвия Плат (1932–1963) — американская поэтесса и писательница, считающаяся одной из основательниц жанра исповедальной поэзии в англоязычной литературе.

13

Стикбол — уличная разновидность бейсбола.

14

Брюс Фредерик Джозеф Спрингстин (р. 1949) — американский рок-певец, автор песен и музыкант; обладатель многочисленных премий, в т. ч. премии «Оскар», и двадцатикратный лауреат премии «Грэмми».

15

Вирджиния Вульф (1882–1941) — британская писательница и литературный критик, ведущая фигура модернистской литературы первой половины XX в.

16

Граница между сном и бодрствованием.

17

В данном случае имеется в виду европейский футбол.

18

«Дом у дороги» (в русском переводе также известен как «Придорожная забегаловка») — американский боевик (1989).

19

Эдвин Арлингтон Робинсон (1869–1935) — американский поэт, писатель и драматург, лауреат Пулитцеровской премии; мастер циклов, цитируется стихотворение «Мастер бильярда» из одноименного цикла.

20

В древнегреческих мифах место постоянного пребывания бога искусств Аполлона.

21

Колледж Смит — частный женский гуманитарный колледж, названный по имени Софии Смит (1796–1870), благодаря завещанию и средствам которой он был основан.

22

«Би-Фифти-Ту-з» (The B-52s) — американская рок-группа новой волны, основанная в 1976 г.; их песня «Хижина любви» («Love Shack») вышла в 1989 г.

23

«Брукс бразерс» — одна из старейших марок мужской одежды в США, основанная в 1818 г.; в настоящее время производит одежду для мужчин, женщин и детей, а также предметы интерьера.

24

Танец котильон возник во Франции в XVIII в.; оригинальных движений в нем нет, он объединяет в себе другие танцы — вальс, мазурку, польку. Обычно котильон, забавный игровой танец, исполнялся в конце бала.

25

«Стаканчик Джелло» (Jell-O shot) — алкогольный мармелад. Стал популярным с 80-х гг. XX в. Содержит смесь желе с водкой, шнапсом или другим крепким алкогольным напитком.

26

Пабло Неруда (1904–1973) — чилийский поэт, дипломат и политический деятель.

27

Цитата из пьесы У. Шекспира «Цимбелин», акт V, сцена 4, перевод А.И. Курошевой.

28

Игра слов — многозначное английское слово: «Bloom» означает: цветок, цветение, расцвет, свежесть, очарование; название созвучно фамилии героини Энди Блум.

29

«Выходной день Ферриса Бьюллера» — культовый американский комедийный фильм (1986).

30

Джеймс Мерсер Лэнгстон Хьюз (1902–1967) — американский поэт, прозаик, драматург и колумнист; известен как один из ведущих и влиятельных писателей культурного «Гарлемского ренессанса» и первооткрыватель «джазовой поэзии».

31

Уолт Уитмен (1819–1892) — американский поэт и публицист, новатор свободного стиха; цитируется название его поэмы из сборника «Листья травы» (1855).

32

«Комедия чудаков» — разновидность эксцентричной «социальной комедии» в американском кинематографе 1930-х гг.; главными ее героями были странноватые типы, идеалисты, чьи поступки, разговоры и образ жизни являлись своего рода протестом против общества в период Великой депрессии.

33

Клейтон, он же Клейтон-тамм, также известный как Догтаун — некогда ирландский анклав в Сент-Луисе.

34

Аэраторы — электрические и механические устройства для насыщения вина кислородом и удаления из бутылки возможного осадка.

35

Всемирная выставка проходила в Сент-Луисе в 1904 г.

36

Леонард Норман Коэн (1934–2016) — канадский поэт, писатель, певец и автор песен.

37

Сильвия Плат отравилась угарным газом, сунув голову в духовку.

38

Томми Ли (наст. Томас Ли Басс, р. 1962) — рок-музыкант, барабанщик группы «Мотли крю», муж Памелы Андерсон с 1995 по 1998 г.

39

Марка шоколадных конфет.

40

«Степной волк» — чикагская театральная компания, основанная в 1974 г.; названа по роману «Степной волк» Г. Гессе.

41

Театр Гудмана, основанный в 1925 г., назван в честь чикагского драматурга К.С. Гудмана, умершего во время Великой пандемии гриппа в 1918 г.

42

Театр «Чикаго», построенный в 1921 г., является исторической, архитектурной и социокультурной ценностью города, где проходят различные шоу, выступления и концерты.

43

Спортивный автомобиль компании «Додж».

44

Уильям Блейк (1757–1827) — английский поэт, художник и гравер. Почти непризнанный при жизни, в настоящее время он считается важной фигурой в истории поэзии и изобразительного искусства романтической эпохи.

45

Профессор Плам — один из персонажей фильма «Улика», культовой английской комедии с элементами детективного триллера (1985).

46

Таос — город на севере штата Нью-Мексико.

47

Имеется в виду черно-белая американская драма режиссера Р. Россена, вышедшая на экраны в 1961 г., известная также под названиями «Мошенник» и «Бильярдист».

48

Пул в одну лузу — разновидность игры в пул, где игрокам засчитываются шары, забитые только в две угловые лузы.

49

Пусть покупатель будет бдителен (лат.).

50

Сэр Энтони Джеймс Леггетт (р. 1938) — британо-американский физик, лауреат Нобелевской премии по физике (2003); профессор Иллинойского университета.

51

Имеется в виду колоритный персонаж знаменитого романа американского писателя К. Кизи «Пролетая над гнездом кукушки».

52

Нэнси Дрю — литературный и кинематографический персонаж, девушка-детектив, известная во многих странах мира. Была создана Э. Стратемаэром. Впервые появилась в книге «Нэнси Дрю и тайна старых часов» (1930).

53

«Самородок» — американская «оскароносная» спортивная кинодрама (1984).

54

«Скажи что-нибудь» — американский романтический фильм (1989).

55

Малхолланд-драйв — фешенебельный район неподалеку от Лос-Анджелеса, где проживает много голливудских знаменитостей.

56

Букв.: Стальной Молоток.

57

«Бисти бойз» — американская рэп-рок-группа, образованная в 1979 г.

58

Развитие лобной доли завершается к 25 годам, последним из всех отделов головного мозга; именно поэтому подросткам крайне трудно выносить сложные суждения, и именно поэтому они иногда принимают иррациональные решения.

59

«Коломбо» — популярнейший американский детективный телесериал, выходивший в эфир с 1968 по 2003 г.

60

«Безумцы» — популярный американский телесериал о рекламном агентстве с Мэдисон-авеню, выходивший в эфир с 2007 по 2013 г.

61

«ХО» — здесь и далее символьное обозначение для «hugs and kisses», аналог нашего выражения «целую и обнимаю» или «обнимашки и целовашки». Символ «X» обозначает сложенные бантиком губы как для поцелуя; а символ «О» обозначает сомкнутые в объятиях руки.

62

Общепринята следующая система обозначения сложности горнолыжных трасс: «зеленая» — для начинающих; «синяя» — низкого уровня сложности; «красная» — среднего уровня сложности; «черная» — высокого уровня сложности.

63

Словить кант — зацепиться кантом лыжи за снег.

64

«Новичок года» — американский спортивный комедийный фильм (1993).

65

Имеются в виду герои знаменитого романа «Убить пересмешника» американской писательницы Харпер Ли (1960).

66

Сленговое выражение для винтажного автомобиля с форсированным двигателем.

67

«You Shook Me All Night Long» — песня австралийской рок-группы AC/DC.

68

Ани Дифранко (р. 1970) — американская певица, лауреат премии «Грэмми», активистка феминистического и других социальных движений.

69

Фиона Эппл Макэфи-Мэггарт (р. 1977) — американская певица, автор песен и пианистка, трехкратная обладательница премии «Грэмми».

70

Название восходит к известной цитате «Дайте мне Свободу или дайте мне Смерть!» одного из отцов-основателей США, Патрика Генри (1736–1799), из его знаменитой речи на Втором Вирджинском совете 23 марта 1775 г. в Ричмонде, шт. Вирджиния.

71

Легкий утренний завтрак (фр.).

72

Праздник в честь святого Патрика — небесного покровителя Ирландии; в это время празднующими обычно потребляется большое количество спиртного.

73

Хилл — исторический итало-американский район Сент-Луиса; на улице Маркони-авеню находятся семейные магазины деликатесов, сэндвичные и пекарни, а в окрестностях Шоу-авеню и Уилсон-авеню расположены траттории, пиццерии и элитные рестораны итальянской кухни.

74

Суть игры в слова «Скраббл» заключается в составлении слов на доске в клетку по правилам кроссворда; русский аналог — игра «Эрудит».

75

«Бритва Оккама» — методологический принцип, в кратком виде гласящий: «Не следует множить сущности без необходимости»; этот принцип получил название от имени английского монаха-францисканца, философа-номиналиста Уильяма из Оккама (ок. 1285–1349). В философии под термином «бритва» понимается инструмент, помогающий отбрасывать (сбривать) маловероятные, неправдоподобные объяснения.

76

Набор оттисков напечатанного материала для проверки и правки.

77

Спортивный напиток, поддерживающий водно-солевой баланс во время тренировок.

78

Судороги мышечной стенки кровеносных сосудов, пищевода, кишечника и других полых органов.

79

Лилиан Пулитцер Руссо (1931–2013), более известная как Лилли Пулитцер, прославилась как предприниматель, модельер и американская светская львица; она основала собственную компанию по производству одежды и аксессуаров с яркими, красочными цветочными принтами, завоевав особую популярность в высшем обществе.

80

«Пусть они просветят этот мир» (лат.) — девиз частного гуманитарного университета г. Амхерст, штат Массачусетс.

81

Упоминается песня «That’s all she wrote», написанная в 1975 г. американским автором песен, певцом и продюсером Дж. Фуллером (р. 1938).

Content

Линда Кейр
Темное озеро

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Примечания