Герберт Фрэнк

Зеленый мозг. Долина Сантарога. Термитник Хеллстрома

Фрэнк Герберт

Зеленый мозг; Долина Сантарога; Термитник Хеллстрома

© Herbert Properties LLC, 1966, 1968, 1972, 1973, 1994, 1996

© Перевод. В. Миловидов, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

* * *

Зеленый мозг

I

Он был похож на незаконнорожденного отпрыска индейца из племени гуарани и дочери нищего фермера, этакой красотки из дикой глуши, которая, захотев вырваться из рабства унылой повседневности, нечаянно для себя и окружающих взяла и нагуляла пузо.

Выбранный им внешний вид был безупречен, за исключением тех моментов, когда, оказавшись в почти непроходимой чащобе, он забывал о маскировке и о том, кто он на самом деле.

Его кожа приобретала зеленоватый оттенок и сливалась с фоном, состоявшим из листьев и лиан. При этом грязноватого цвета рубашка, драные штаны, разлохмаченная соломенная шляпа и сандалии на подошве из старых покрышек, казалось, перемещались в пространстве самостоятельно, без участия призрачного тела.

Однако такое происходило с ним все реже и реже по мере того, как он уходил от верховьев Параны, из глубинки штата Гояс, где жили мужчины с горящими глазами и выстриженными челками.

Когда он добрался до районов, где всем заправляли бандейранты, охранявшие границы и попутно совершавшие вылазки в приграничные районы, он научился полностью управлять тем, что умные люди называют «эффект хамелеона».

Наконец он вышел из густых джунглей на открытую местность, перерезанную сетью грунтовых дорог, ведущих к фермам, созданным в рамках плана освоения диких земель Красной зоны. Интуиция подсказывала, что он приближается к одному из пропускных пунктов, где бандейранты фильтруют всех проходящих, и почти человеческим жестом тронул припрятанную под рубашкой седулу де грациас аль сакар, удостоверение, подтверждающее наличие белой крови. Время от времени, когда рядом не было человеческих существ, он вслух произносил свое имя – Антонио Рапосо Таварес.

Звуки, из которых складывалось его имя, казались слишком резкими и грубоватыми, но он понимал, что с ним ему будет безопаснее и спокойнее, чем с любым другим. Все знали, что индейцы штата Гояс в свои имена вставляют самые сложные созвучия. Так ему сказали и крестьяне на ферме, где он ночевал прошлой ночью.

Когда их вопросы по поводу того, кто он сам и куда держит путь, стали слишком настойчивыми, он уселся на крыльце дома и, достав флейту из кожаного чехла, который свисал у него с плеча, заиграл. Это был оригинальный инструмент андских индейцев, священный символ тех мест. Если индеец гуарани прикладывал свирель к губам, все разговоры заканчивались, утонув в благоговейном молчании.

Крестьяне пожали плечами и ушли.

Он медленно тащился по дороге. Сложное искусство ходьбы, не сразу им освоенное, привело его наконец туда, где человеческие существа пребывали в изобилии. Впереди он заметил красно-коричневые крыши и хрустальную башню. К ней причаливали и от нее отлетали прочь аэрокары. Видом своим все это напоминало муравейник.

Вдруг он почувствовал, как им овладевают инстинкты, а им, как он твердо знал, ни в коем случае нельзя давать воли. Если он проиграет инстинктам, то не выдержит испытания, ожидавшего его впереди. Он сошел с дороги, по которой взад и вперед сновали люди, и, сосредоточившись, стал собирать воедино стремившиеся обрести независимость фрагменты той ментальной сущности, какой он был, во всяком случае, пока. В результате его усилий родилась мысль, она пронзила и связала воедино все, в том числе и отдаленные, части его индивидуальности: мы маленькие зеленые рабы, служащие единому целому.

После этого он продолжил движение по направлению к пропускному пункту. Мысль, вернувшая ему целостность, заодно придала ему вид самый подобострастный – отличная защита от взглядов человеческих существ, которых вокруг него становилось все больше и больше. Те, кто его послал, знали, как люди ведут себя в разных ситуациях, какие позы принимают и какие надевают маски. Они понимали, что подобострастие для индейца – лучший камуфляж.

Вскоре грунтовая дорога уступила место двухполосной асфальтированной, с тропинками для пешеходов по обеим обочинам, а та, в свою очередь, тянулась параллельно четырехуровневому шоссе, на котором заасфальтированными были даже пешеходные дорожки. По шоссе мчались автомобили, по воздуху – аэрокары, и с каждой минутой их становилось все больше и больше, как и пешеходов.

До сей поры он не привлекал особого внимания. А беглые насмешливые взгляды местных жителей можно было не замечать. Опаснее те, кто всматривается пристально – в подобных взглядах таилась смертельная опасность. Но таких он пока не видел.

Подобострастие прикрывало его как щит.

Утро разгоралось, и солнце, разогревая воздух, выдавливало из лежавшей вокруг дороги земли влажную вонь, смешивая ее с запахом пота, который источали снующие вокруг человеческие существа. Была в этом запахе ясно различимая горечь, и он с тоской вспомнил сладкие, такие знакомые ароматы далеких джунглей. Но запахи, которые его теперь обволакивали волнами и негромко стучали в ушах, несли еще одну угрозу, внушавшую беспокойство. Эти запахи свидетельствовали о все большей концентрации инсектицидов.

Люди были вокруг – все ближе и ближе, теснее и теснее; их движение замедлялось по мере того, как толпа подходила к бутылочному горлышку пропускного пункта.

Наконец все застопорилось.

И двинулось вновь.

И опять остановилось, чтобы снова двинуться и на несколько шагов приблизиться к цели.

Наступал момент истины, и избежать его было невозможно.

Он стоял и терпеливо ждал – так ведут себя индейцы в ситуации кризиса. Ему хотелось дышать чаще и глубже – это было бы средством компенсации эффектов невыносимой жары, но он сдержал дыхание, чтобы ничем не выделяться из толпы. Лучше уж температура! Здесь, вдали от своих джунглей, настоящие индейцы стараются дышать бесшумно.

Движение и остановка.

Движение и остановка.

Теперь был виден и сам пропускной пункт.

Там, по обе стороны окруженного кирпичными стенами затененного узкого коридора в два ряда стояли бандейранты в белых мундирах, пластиковых шлемах, перчатках и тяжелых башмаках. За ними открывалась залитая солнечным светом городская улица, куда и выливалась толпа после прохода через этот строй.

Вид этой улицы пробудил во всех частях его существа страстное желание оказаться там, по ту сторону пропускного пункта. И сразу в нем проклюнулось и выросло иное чувство – ни в коем случае не поддавайся раздирающим тебя инстинктам!

Нельзя ни расслабиться, ни отвлечься. Каждая составляющая его сущности обязана быть начеку, готовая принять и преодолеть любую боль.

Толпа вновь качнулась вперед и остановилась. Теперь он оказался перед первым из охранников, дюжим блондином с розовой кожей и голубыми глазами.

– Шаг вперед! – приказал тот. – Живее!

Рука в перчатке подтолкнула его к очередным двоим стражам, стоявшим справа.

– Имя! – раздался голос сзади.

– Антонио Рапосо Таварес.

– Штат?

– Гояс.

– Обработайте его получше, – велел блондин. – Наверняка он с гор.

Он попал в руки очередной парочки. Один из охранников надел ему на лицо дыхательную маску, другой напялил на тело большой пластиковый пакет. Из пакета торчала трубка, а снаружи, из-за стен коридора, доносился звук какой-то работающей техники.

– Двойную дозу! – крикнул в ту сторону один из бандейрантов, и сразу пакет, в котором оказалось запертым его тело, наполнился голубым газом. Газ хлынул в маску, и, сделав невольный вдох, он ощутил, как острый нож вскрывает его внутренности, как тысячи несущих боль иголок вонзаются во фрагменты, составляющие его тело, пытаясь разорвать на части.

Он чувствовал, что умирает. Это и называется агонией?

Нет, подумал он. Нельзя поддаваться. Держись!

Но боль не прекращалась, и связи, на которых держалась его целостная сущность, слабели. Еще немного, и он…

– С этого хватит! – крикнул тот, который орудовал пакетом.

Пакет сняли, маску стащили. Чьи-то руки подтолкнули его вдоль коридора, по направлению к солнечному свету:

– А ну-ка, поживее! Не держи очередь!

Запах ядовитого газа проникал повсюду. Это был новый газ – деконструктор. Те, кто его отправлял, к этому газу не подготовили. Он ждал чего угодно, был готов к радиации, ультразвуку, химическим веществам, но не к этой гадости.

Солнце буквально ударило в него, когда он вышел из коридора на открытое место. Он нырнул в проход, заставленный фруктовыми лотками. Продавцы торговались с покупателями или просто стояли, подперев бока жирными руками и наблюдая за своим товаром. Некоторые его части видели в лежавших повсюду фруктах надежное для себя убежище, но, как бы он ни был выбит из колеи полученной дозой отравы, фрагменты его сущности, отвечавшие за целостность всего организма, отбросили эти мысли подальше. Поборов соблазн, он, насколько мог, побыстрее проскочил мимо покупателей и досужих зевак, которых на рынке было предостаточно.

– Не хотите ли свежих апельсинов? – услышал он чей-то голос, и маслянистая рука с зажатыми в ладонь фруктами появилась около его носа. – Свежие апельсины из Зеленой зоны. Без всяких жучков и прочей гадости.

Он увернулся от руки и апельсинов, хотя их аромат едва не лишил его последних сил.

За углом находилась узкая боковая улица. Еще один поворот, и слева, вдали, открылась манящая перспектива зеленых далей – загородная зона, свободная от домов. Он повернул в ту сторону и ускорил шаг, машинально рассчитывая время, которым еще располагал. Понимал – до зелени совсем недалеко. Яд пропитал одежду, однако чистый воздух вымывал его, и мысль о близкой победе, словно антидот, помогала справиться с последствиями отравления.

У нас все получится!

Зелень все ближе и ближе – деревья и папоротники, буйно разросшиеся по берегам реки. Он уже слышал шум бегущей воды, но единственным маршрутом к воде и деревьям был мост, по которому ехали машины и шли толпы людей.

Выхода не было – он слился с толпой, стараясь избегать прямых контактов. Соединения, скреплявшие фрагменты, из которых состояли его ноги и спина, начали ослабевать, и он понимал: случайный толчок в спину или столкновение, и эти связи распадутся. А это – конец!

Мост закончился, и справа он увидел дорожку, ведущую вниз, к реке. Повернув, он неожиданно столкнулся с одним из двух крестьян, которые несли поросенка в сетчатом слинге, держа его с двух сторон. От удара поверхность, имитирующая кожу на его правом бедре, не выдержала, и он почувствовал, как она сползает под брюками вниз.

Крестьянин, с кем он столкнулся, отступил на два шага, едва не выронив поросенка.

– Осторожнее! – закричал он.

А его напарник проворчал:

– Чертовы пьянчужки!

Но в этот момент поросенок завизжал и отвлек их.

Это дало ему шанс. Проскользнув мимо крестьян, он бросился по тропинке к реке. Уже была видна вода, бурлящая после прохода через барьерные фильтры, и клочья пены на ее поверхности – там работали очистные вибрационные устройства. И в этот момент он услышал, как один из крестьян, несших поросенка, сказал:

– Не думаю, что он пьян, Карлос. Кожа у него сухая и горячая. Наверное, он болен.

Эти слова заставили его ускорить шаг – он все слышал и понял. Имитирующий кожу лоскут на бедре сполз почти до лодыжки. Ослабевшие плечевые и спинные мускулы уже едва поддерживали равновесие тела. Тропинка резко свернула и потянулась вдоль сырого глинистого берега, нырнув в туннель из зарослей кустов и папоротника. Он знал, что те двое уже не видят его, а потому, придерживая рукой сползавшую под брюками имитацию кожи, принялся пробираться через зеленый туннель.

В конце туннеля он увидел первую пчелу-мутанта. Она была мертва, поскольку оказалась в зоне вибрационной фильтрации без средств защиты. Пчела была из тех, что напоминают бабочек – с переливчатыми желто-оранжевыми крылышками. Она лежала в чашечке зеленого листа в самом центре светлого пятна, выбитого из сырого полумрака солнцем, сияющим над зарослями.

Он двинулся дальше, зафиксировав в памяти цвет и форму пчелы. Как считали те, кто его послал, пчелы могли бы быть хорошими посредниками, хотя у них имелись серьезные недостатки. Главный заключался в том, что пчела – по определению – была неспособна вступить с человеческим существом в успешный рациональный контакт. Человек просто не отреагировал бы на резонные доводы, если их ему каким-либо образом представила пчела. А люди должны услышать голос разума, в противном случае жизни на Земле придет конец.

Тем временем сзади раздался звук топающих ног – кто-то спешил по тропинке.

Погоня?

Но почему его преследуют?

Неужели его раскрыли?

Нечто, похожее на страх, пронзило его и придало энергию уже готовым распасться частям. Увы, этой энергией он уже не мог распорядиться, и ему осталось лишь медленно пробираться сквозь растительность. А скоро и вообще он сумеет только ползти! Все глаза, которые имелись в его распоряжении, судорожно искали укрытие.

И нашли!

Слева, в папоротниках, был едва виден узкий проход. В него вели маленькие следы человеческих существ. Дети! Он направился по этим следам и вскоре оказался на узенькой тропинке. Игрушечные аэрокары, красный и голубой, валялись на дорожке. Ковыляя, он пошел по глинистой поверхности тропинки дальше.

Дорожка подвела его к земляной стене, по ней вверх карабкались ползучие растения. Внизу, у основания стены, находился вход в неглубокую пещеру, перед которым лежало еще несколько игрушек. Он нагнулся, переполз через игрушки и забился в благословенную черноту этого импровизированного укрытия.

Ниже пещеры, метрах в пяти, протопали две пары ног, и сразу послышались голоса.

– Он пошел к реке. Думаешь, собирался в нее сигануть?

– Да кто ж знает? Но то, что он болен, это точно!

– Вот, смотри! Кто-то побежал туда, вниз.

Голоса стали плохо различимыми, слившись с бульканьем воды. Эта парочка двинулась вниз по тропе, так и не найдя его убежища.

Почему они гнались за ним? Он ведь никого не ранил.

Неужели они что-то заподозрили? Вряд ли!

Но обдумать то, что происходит, времени не было.

Сначала он сделает то, что должен сделать. Активизировав специально предназначенные для этого части своего тела, он принялся закапываться в землю. Глубже и глубже он зарывался в землю, выбрасывая ее избыток наружу, так, чтобы сложилось впечатление, будто пещера обвалилась.

Прежде чем остановиться, он прошел десять метров. Запасов энергии у него оставалось ровно столько, чтобы завершить следующую стадию. Он повернулся на спину, отбросив умершие части своих ног и спины, и из его нутра появилась королева в сопровождении воинов охраны. На бедрах у него открылись отверстия, из них хлынула пена – при затвердевании она сформирует кокон, защитную зеленую раковину для королевы и ее отпрысков.

Это была полная победа. То, что нес сюда, в город человеческих существ, он доставил в целости и сохранности.

Теперь остается только ждать. Через двадцать дней он наберется новой энергии, пройдет все стадии пресуществления и превратится в тысячи подобных самому себе сущностей, и у каждой будут совершенно аутентичные одежда и удостоверения личности, и каждая будет как две капли похожа на человека.

И все они будут похожи друг на друга.

Их ждут иные пропускные пункты, впрочем, не столь строгие, и другие барьеры – не такие высокие.

Да, человеческая оболочка – это то, что надо! Интеграция с этими существами оправдала себя. Они многое узнали, изучая пленных, захваченных в джунглях. Правда, понять человеческое существо чрезвычайно трудно, практически невозможно. Даже когда им предоставляли пусть и ограниченную, но свободу, воздействовать на их рассудок рациональными средствами не получалось. Самая тесная интеграция не вела автоматически к полноценному контакту.

И оставался главный вопрос: сможет ли самая тесная интеграция предотвратить катастрофу, к которой движется планета? Да, с человеческими существами непросто: нужно будет доказать им, что они не хозяева этой планеты, а ее рабы и слуги. Даже если для доказательства этого факта придется применить жестокость.

Королева, подталкиваемая стражами, зашевелилась на холодной земле. Все части его тела, связанные единой коммуникационной сетью, пришли в движение, занялись выяснением того, кто выжил, кто погиб, сколько сил было потрачено, сколько осталось. Да, на сей раз они узнали много нового относительно того, как можно прятаться от людей. И все кластеры новой колонии разделят это новое знание. По крайней мере, один из них доберется до города на Амазонке, ведь именно оттуда пришло к ним понимание того, что смерть-ради-всех – гораздо выше и лучше, чем жизнь.

Один из них доберется. Непременно.

II

Пастельного цвета дым плавал в воздухе кабаре. От каждого стола, из вентиляционного отверстия в его центре вверх поднимался дым особого цвета, который был визитной карточкой стола: здесь – бледно-лиловый, чуть дальше – розовый, как кожа младенца, а в углу – зеленый, пробуждающий воспоминания об индейских одеждах, сотканных из растущей в пампасах травы. Только что пробило девять часов вечера, и кабаре «Клещ», лучшее в Байи, начало свою ежевечернюю развлекательную программу. Первым номером был танец гигантских муравьев. Мелодия, выводимая оркестром колокольчиков, задавала чувственный ритм для группы танцоров, выступавших в стилизованных костюмах, а их усики бодро раскачивались в клубах дыма.

На низких диванах восседали завсегдатаи кабаре. Своей расцветкой одеяния присутствующих женщин напоминали роскошные цветы джунглей. Это богатство подчеркивалось белыми костюмами сопровождавших их кавалеров, а местами многоцветие женских нарядов – как знаки пунктуации – прерывали сияющие белые мундиры бандейрантов. Это была Зеленая зона, и бандейранты здесь могли отдохнуть и расслабиться после трудной службы, которую они несли либо в Красных джунглях, либо на их границе. Посетители говорили сразу на десятке языков, и звуки их бесед, как деловых, так и светских, вместе с дымом поднимались к потолку.

– Сяду-ка я за розовый стол, на удачу. Цветом он как женская грудь, верно?

– Мы залили все затвердевающей пеной, а потом вошли и уничтожили гнездо. Там были муравьи-мутанты, такие же, как в Пиратинги. Миллионов десять-двадцать!

Доктор Рин Келли минут двадцать прислушивалась к разговорам. Самое интересное в них – подводные течения, обнажающие сложность и напряженность отношений, казалось, беззаботно болтающих посетителей.

– Новые яды отлично работают, – говорил за ее спиной бандейрант, которому задали вопрос о тех мутантах, что выживают после обработки, – но окончательная зачистка – это адова работа. Все вручную. Как в Китае – там они последних жуков убивали голыми руками.

Рин почувствовала, как едва заметно пошевелился ее спутник, сидевший напротив, и поняла: он услышал. Она подняла голову и через янтарный дым посмотрела в его миндалевидные глаза. Он улыбнулся, и Рин подумала, почти с восхищением: до чего же все-таки выдающимся человеком был этот доктор Трэвис Хантингтон Чен-Лу. Высокий, с плоским квадратным лицом выходца из Северного Китая и коротко стриженными черными волосами, сохранившими свой цвет, несмотря на то, что владельцу их уже стукнуло шестьдесят. Наклонившись к доктору Рин Келли, он прошептал:

– Нигде не спрятаться от сплетен, верно?

Рин покачала головой, в десятый раз за вечер, вероятно, задав себе вопрос: а какого черта почтенный доктор Чен-Лу, региональный директор Международной экологической организации, так называемой МЭО, настоял на том, чтобы она явилась сюда сегодня вечером, в ее первый день в Байи? Ответ, впрочем, был очевиден. Этот китаец приказал ей прилететь из Дублина, чтобы она как тайный агент информационной службы МЭО добыла для них некие секретные сведения. Как обычно, в качестве цели ей определят какого-нибудь парня, и его она должна будет обработать, что называется, по полной. На это, по крайней мере, Чен-Лу намекнул ей во время дневного инструктажа. Но пока он не определил объект, на который доктор Рин должна обрушить свои чары.

– Говорят, что многие растения умирают в условиях дефицита пыльцы, – услышала она женский голос, доносившийся из-за спины, и замерла. Опасные беседы здесь ведут!

Но бандейрант, сидящий там же, отозвался:

– Перестань, крошка. Ты говоришь точно так, как тетка, которую арестовали в Итабуне.

– Что за тетка?

– Да она распространяла карсонитскую литературу в деревне по ту сторону границы. Полиция ее взяла, когда она уже успела избавиться от двадцати экземпляров. Бо`льшую часть они забрали, но ты знаешь, насколько опасны подобные книжки, особенно вблизи границ Красной зоны.

На входе послышался шум, раздались радостные выкрики:

– Привет, Джонни! А вот и счастливчик Жуан!

Вместе с прочими посетителями кабаре Рин повернула голову ко входу, отметив, что ее спутник продемонстрировал полное безразличие к происходящему. Семеро бандейрантов, войдя в зал, притормозили, словно уперлись в барьер приветственных слов.

Возглавлял эту компанию офицер с командирским знаком отличия на лацкане – золотой бабочкой, и доктор Рин сразу обратила на него внимание. Это был среднего роста смуглокожий человек с волнистыми черными волосами, кряжистый, однако двигающийся с неожиданной грациозностью. Тело его излучало силу. Лицо же, по контрасту с телом, было узким и аристократическим, и доминировал на нем аккуратный нос с горбинкой. Среди его потомков наверняка можно было найти аристократов высшей пробы.

Рин для себя определила тип, под который подпадал этот офицер – брутально-привлекательный. И вновь отметила, насколько умело Чен-Лу демонстрирует абсолютное равнодушие ко всему, что его окружает. Так вот зачем (или за кем) они явились сюда в этот час!

Подумав так, она вдруг особенно остро ощутила собственное тело. Роль, отведенная ей во всей этой истории, на мгновение подняла в ней волну отвращения. Она так много отдала, чтобы оказаться здесь в это время, но чего от нее хотят? Никому она не нужна как доктор Рин Келли, энтомолог! Только как Рин Келли, ирландская красавица, женщина, выполняющая совсем иные обязанности, да еще и получающая от этого немалое удовольствие! Если бы она не любила эту свою работу, то вряд ли питала бы к ней порой такую ненависть.

Рин понимала, как смотрится на фоне пышных смуглокожих женщин, собравшихся в кабаре. Рыжеволосая и зеленоглазая, с тонкой светлой кожей, украшенной веснушками на плечах, лбу и носу, она казалась в этой оранжерее экзотическим цветком, да еще и в платье с глубоким вырезом и золотым значком МЭО на груди.

– Что это за человек, там, у входа? – спросила она.

Улыбка, подобная легкой ряби от утреннего бриза, скользнула по губам Чен-Лу.

– Который из них, дорогая? – уточнил он, обернувшись к входу. – Там их… семеро.

– Хватит притворяться, Трэвис!

Миндалевидные глаза изучающе посмотрели на нее, а затем вновь обратились к группе у входа.

– Это Жуан Мартино, командир бандейрантов и сын Габриэля Мартино.

– Жуан Мартино? – переспросила Рин. – Именно тот, кому удалось полностью очистить земли Пиратинги?

– Он на этом прилично заработал, дорогая. Вполне достаточно для Джонни Мартино.

– Сколько?

– Вот что значит практичная женщина! – усмехнулся китаец. – Они поделили между собой пять тысяч крузадо.

Чен-Лу откинулся на спинку дивана, поморщившись на едкий дым, поднимавшийся из отверстия в столе. И подумал: Пять тысяч – хорошие деньги, чтобы уничтожить Джонни Мартино, если возбудить против него дело. А с помощью Рин я обязательно добьюсь своего. Барон Байи будет счастлив заполучить такую красотку. И вот что мы будем иметь: Джонни Мартино, капиталист, синьор Байи, прошедший подготовку у янки.

– По Дублину ходят слухи, правда, не подтвержденные, будто он замешан в деле, – произнесла Рин.

– Слухи? И что говорят?

– Обсуждают проблемы в Пиратинги. В их связи упоминают его имя и имя его отца.

– Понимаю.

– Необычные слухи, должна я заметить.

– Вы находите их зловещими?

– Скорее странными.

Странными… Слово ударило его, вызвав гнетущее ощущение, напомнившее о письме, которое принес курьер и которое заставило его вызвать Рин. Письмо было из Китая и начиналось так: «Ваша странная медлительность в решении стоящей перед нами проблемы заставляет нас поставить перед вами весьма неприятные вопросы». Из всего письма он выделил это предложение и это слово. Чен-Лу понимал нетерпение, которое скрывалось за полученным письмом – вести о надвигающейся на Китай катастрофе могли в любой момент стать всеобщим достоянием. А он знал, что в головной конторе есть люди, которые ему не доверяют, просто потому, что среди его предков были белые.

Понизив голос, он проговорил:

– «Странные» – это не то слово, каким можно охарактеризовать то, что бандейранты делают в Зеленых зонах.

– А я слышала совершенно дикие истории, – прошептала Рин, – про их секретные лаборатории и эксперименты. Работают там над мутациями, что незаконно.

– Заметьте, Рин, – отозвался Чен-Лу, – что все истории о странных, гигантских насекомых, которые мы слышали в последнее время, исходят именно от бандейрантов. Вот в чем тут единственная странность.

– Но это логично. Люди находятся на переднем крае, где может происходить подобное.

– Конечно, вы как энтомолог не должны верить в эту чушь.

Рин пожала плечами, чувствуя себя некомфортно. Конечно, он прав. Обязан быть прав.

– Логика, – продолжил Чен-Лу. – Использовать непроверенные слухи, чтобы поддерживать предрассудки среди местного населения? Вот единственная логика, которую я тут вижу.

– Вы хотите, чтобы я поработала с командиром бандейрантов? – спросила она. – Что вы собираетесь выяснить?

Вы должны выяснить то, что я попрошу вас выяснить, подумал Чен-Лу. Вслух же он произнес:

– А почему вы решили, что ваш объект – Мартино? Это тоже из разряда слухов?

– Разумеется, нет, – отозвалась она, ощущая, как в ней поднимается злость. – Или у вас не было особой цели, чтобы вытаскивать меня из Дублина? Просто желали полюбоваться моей красотой?

– Лучше не скажешь! – воскликнул Чен-Лу и, повернувшись, позвал официанта. Тот подошел и, склонившись, стал слушать, после чего, отойдя к группе, все еще стоявшей у входа, начал говорить с Жуаном Мартино.

Командир бандейрантов оценивающе посмотрел на Рин, после чего перевел взгляд на Чен-Лу. Тот приветственно кивнул.

Несколько женщин, словно бабочки, окружили группу. Краска, наложенная на веки и ресницы, делала их похожими на насекомых с фасеточными глазами. Мартино же, отделившись от своих, направился к столу, над которым поднимался янтарный дым. Остановившись напротив Рин, он поклонился Чен-Лу.

– Доктор Чен-Лу, полагаю? – спросил он. – Какое удовольствие видеть вас! Но как региональный директор МЭО смог опуститься до столь неизысканных удовольствий? – Он обвел рукой шумное задымленное помещение кабаре. И подумал: Я сказал ему все, что хотел, и так, чтобы он понял.

– Имею же я право хотя бы немного развлечься, – отозвался Чен-Лу. – К тому же есть шанс сочетать приятное с полезным и поприветствовать нашего нового сотрудника.

Встав с дивана, он взглянул сверху вниз на Рин и произнес:

– Рин! Хочу познакомить вас с синьором Жуаном Мартино. Джонни, а это – Рин Келли, из Дублина, наш новый энтомолог.

Чен-Лу подумал: Это враг! Не ошибись. Враг!

Мартино поклонился в пояс:

– Очарован!

– Для меня большая честь встретиться с вами, синьор Мартино, – сказала Рин. – Я слышала о ваших подвигах… даже в Дублине.

– Даже в Дублине, – шепотом повторил он. – Судьба часто была ко мне благосклонна, но никогда она не была так благосклонна, как сейчас.

И он уставился на Рин с обескураживающей откровенностью, размышляя, какие особые обязанности могут быть у этой красотки? Она любовница Чен-Лу?

Наступившую тишину неожиданно прервал раздавшийся позади Рин возглас:

– Да змеи и грызуны оказывают еще и более сильное давление на цивилизацию! Так говорят…

На посетительницу зашикали.

Мартино наконец оторвал взгляд от Рин и, обернувшись к Чен-Лу, произнес:

– Трэвис! Никак не могу понять, как такой очаровательной женщине можно было дать степень доктора?

Китаец усмехнулся:

– Осторожнее, Джонни. Доктор Келли – наш новый директор-исполнитель.

– Надеюсь, разъездной директор-исполнитель.

Рин холодно посмотрела на него, но под этой холодностью скрывался интерес. Прямота, с которой вел разговор этот бандейрант, одновременно и пугала, и возбуждала.

– Я много слышала о риторических талантах латиноамериканцев, – сказала она. – В генеалогическое древо каждой семьи здесь вмонтирован кусок нашего ирландского Камня красноречия.

В голосе ее послышались низкие горловые нотки, и Чен-Лу улыбнулся.

– Не присоединитесь к нам, Джонни? – пригласил он.

– Спасибо! Вы избавляете меня от необходимости навязываться, – ответил Мартино. – Но вы ведь знаете, со мной мои братья по оружию!

– Похоже, их уже взяли в плен, – заметил китаец и кивнул в сторону входа, где стоял лишь один офицер из отряда бандейрантов – остальных женщины увели к столику в углу, от которого поднимался голубой дым.

Оставшийся поглядывал то на своих товарищей, кого похитили женщины, то на Мартино.

Рин рассмотрела этого человека. Пепельно-серые волосы, моложавое лицо, пересекаемое по щеке шрамом от кислоты. Он напомнил Рин звонаря из их церкви в Вексфорде, в Ирландии.

– Это Виеро, – объяснил Мартино, проследив за направлением ее взгляда. – Мы зовем его Падре. В настоящий момент он еще не решил, кого ему следует защищать – моих братьев или меня. Думаю, я нуждаюсь в его защите больше, чем кто бы то ни было.

Он жестом позвал Виеро, после чего сел рядом с Рин.

Подошел официант с большим полупрозрачным фужером, полным золотистого напитка, и поставил его перед Мартино. Из фужера торчала стеклянная трубочка.

Не обращая внимания на фужер, Мартино, не отрываясь, смотрел на Рин.

– Готовы ли вы, ирландцы, присоединиться к нам? – спросил он.

– В чем?

– В реорганизации мира насекомых.

Взглянув на Чен-Лу, который не выказал никакой реакции на вопрос бандейранта, она вновь посмотрела на Мартино.

– Ирландцы разделяют точку зрения канадцев и американцев из Северной Америки. Мы немного подождем.

Похоже, ее ответ обеспокоил Мартино.

– Но ведь вы должны понимать свою выгоду, – заметил он. – У вас нет змей. А потому…

– Все, что мы имеем, – продолжила Рин, – создано Святым Патриком по воле Господа. И я не думаю, что бандейранты могут с ними двоими тягаться.

Проговорила она это сердито и уже через мгновение пожалела об этом.

– Должен был вас предупредить, Джонни, – сказал Чен-Лу, – у нее ирландский темперамент.

А сам подумал: Конечно, он ломает комедию ради меня, маленький хитрец.

– Понимаю, – отозвался Мартино на слова Рин. – Если Бог не счел необходимым освободить нас от насекомых, то и нам не следует этим заниматься.

Она встревоженно посмотрела на него.

Чен-Лу подавил поднявшуюся в груди ярость. Этот коварный латиноамериканец пытается поймать Рин в капкан и делает это вполне уверенно!

– Увы, мое правительство, – сказал китаец, – не признает факта существования Бога. Возможно, если бы Бог предложил обменяться посольствами…

Чен-Лу похлопал Рин по руке, почувствовал, что та дрожит, и продолжил:

– Тем не менее МЭО полагает, что уже в этом десятилетии мы начнем борьбу к северу от Рио-Гранде.

– Это МЭО полагает или Китай?

– Оба.

– Даже если североамериканцы будут возражать?

– Ожидается, что они услышат доводы разума.

– А ирландцы?

Рин удалось улыбнуться:

– Ирландцы всегда были весьма неразумны.

Она протянула руку к своему бокалу, но тут ее внимание привлек стоящий около стола, одетый в белый мундир бандейрант Виеро.

Мартино поднялся и еще раз поклонился Рин.

– Доктор Келли, – сказал он, – позвольте представить вам одного из моих братьев по оружию, Падре Виеро. – И, повернувшись к Виеро, произнес: – А эта красотка, уважаемый Падре, не кто иная, как местный директор-исполнитель МЭО.

Виеро кивнул и сел на краешек дивана со стороны Мартино.

– Очарован, – пробормотал он.

– Моих боевых товарищей отличает чрезвычайная застенчивость, – сказал Мартино, вновь заняв место около Рин. – Они предпочитают мочить муравьев.

– Джонни, а как ваш отец? – спросил Чен-Лу.

Мартино ответил, не сводя глаз с Рин:

– Все его время отдано делам на Мату-Гросу.

И после небольшой паузы:

– У вас чудесные глаза.

И вновь Рин была обескуражена его прямотой. Она взяла стоявший перед командиром бандейрантов фужер с золотистым напитком и поинтересовалась:

– Что это?

– Весьма свирепое зелье, бразильская медовуха. Попробуйте. В ваших глазах сверкают золотистые огоньки в тон этому напитку.

Рин подавила желание возразить и поднесла фужер к губам. Ей было действительно любопытно. Но не успела она пригубить, как встретилась глазами с Виеро, который уставился на ее прическу.

– Это что, действительно натуральный цвет? – спросил тот.

Мартино рассмеялся и покачал головой:

– Падре!

Чтобы сгладить неловкость, Рин пригубила медовуху, нашла напиток густым и наполненным ароматами цветов, которые буйно распускаются весной на просторах пампасов; была в нем и некая острота, укрывшаяся под мягкой сладостью сахара.

– Нет, я серьезно! – не унимался Виеро. – Это такой цвет?

Чен-Лу склонился к нему через стол и объяснил:

– У многих ирландских девушек такой цвет волос, Виеро. Это означает буйный темперамент.

Рин поставила фужер на стол, пытаясь понять, что же она чувствует. Между ее боссом и этим Виеро складывались вполне товарищеские отношения, и ей было жаль, что она их не разделяет.

– Ну, и куда теперь, Джонни? – спросил китаец.

Бросив взгляд на своего подчиненного, Мартино внимательно посмотрел на Чен-Лу. Какого черта этот чиновник задает подобные вопросы, причем здесь и сейчас? Он же полностью осведомлен относительно всего, что происходит.

– Странно, что вы не в курсе наших дел, – произнес Мартино. – Вечером мы отбываем в Сьерра-дус-Паресис.

– За большим жуком Мамбуки, – добавил Виеро.

Неожиданно лицо Мартино побелело от ярости.

– Виеро! – выпалил он.

Рин переводила взгляд с одного на другого. Над столом повисла странная тишина, которая, казалось, отзывалась покалыванием в руках и плечах.

В том, что разворачивалось сейчас перед ней, было нечто пугающее, отталкивающее, но и содержащее изрядную долю эротики. Ее тело отозвалось на происходящее, причем с ненавистью, хотя точную причину этого отклика она не могла назвать. Единственное, что Рин поняла: вот для чего Чен-Лу вызвал меня, чтобы обворожить Мартино и затем легко им манипулировать. Я сделаю это, но, что мне более всего ненавистно, так это то, что получу от этого удовольствие.

– Шеф, – отозвался Виеро, – вы же сами знаете…

– Знаю! – рявкнул Мартино. – Не хуже тебя.

Виеро кивнул с выражением боли на лице.

– Они говорят, – начал он, но командир его перебил.

– Да, мы все знаем, – сказал он, едва сдерживаясь. – Да, там есть мутанты.

И подумал: А почему Чен-Лу нужно, чтобы мы раскрыли все именно сейчас? Хочет послушать, как я спорю с одним из своих людей?

– Мутанты? – переспросил китаец.

– Мы видели то, что видели, – произнес Виеро.

– Описать это никто не берется, – добавил Мартино. – Вероятно, это лишь продукт каких-то диких суеверий. Это все, что я знаю.

– Правда, шеф?

– Со всем, что есть там, мы не побоимся встретиться.

– О чем вы говорите? – вмешалась Рин.

Чен-Лу откашлялся и подумал: нужно ей показать, в какие крайности способен впасть враг. Пусть увидит вероломство этих бандейрантов. И, когда он объяснит ей, что делать, она выполнит все, с большим желанием.

– Рассказывают там одну историю, Рин, – начал Чен-Лу.

– Да уж, историю, – усмехнулся Мартино.

– Значит, это не история, а просто слух. Кое-кто из бандейрантов Диего Алвареса говорил, что в Сьерра-дус-Паресис они видели богомолов три метра ростом.

Виеро с напряженным лицом наклонился к Чен-Лу. Шрам на его щеке побелел.

– Алварес там потерял шесть человек и только после этого ушел. Вы знали про это, синьор? Шесть человек. И он…

В это время к столу подошел приземистый смуглокожий человек в испачканном белом мундире, с круглым лицом и глазами индейца. Остановившись позади Мартино, он подождал, а потом склонился к уху командира бандейрантов и принялся что-то шептать.

Рин уловила лишь несколько слов – человек говорил очень тихо, да еще на каком-то варварском наречии, которым пользуются люди глубинных районов Бразилии. Были слышны только слова – «площадь», «толпа»…

Мартино кусал губы.

– Когда это было, Рамон? – спросил он.

Тот, выпрямившись, произнес уже громче:

– Только что, шеф.

– Прямо на площади?

– Да, в паре кварталов отсюда.

– И кто там? – спросил Чен-Лу.

– Тезка этого кабаре, – сказал Мартино.

– Клещ?

– Говорят, он.

– Но ведь это Зеленая зона! – воскликнула Рин и удивилась страху, который неожиданно охватил ее.

Мартино встал.

Чен-Лу, взглянув на командира бандейрантов, вдруг сменил мину полной бесстрастности на выражение крайней заинтересованности.

– Прошу извинить меня, доктор Келли, – сказал Мартино.

– Куда вы идете? – спросила она.

– Есть работа.

– Клещ? – поинтересовался китаец. – А это не ошибка?

– Никак нет, синьор, – ответил за командира Рамон.

– Разве у нас нет специальных средств, чтобы предотвращать подобное? – спросила Рин. – Наверняка это существо проникло в Зеленую зону вместе с каким-то грузом…

– Вряд ли, – покачал головой Мартино. – И, обратившись к Виеро, сказал:

– Поднимай людей. Том сядет за руль, а Лон займется светом.

– Слушаюсь, – ответил бандейрант и, встав, направился к столику в углу, где шумели и веселились его товарищи.

– Что вы имеете в виду под «вряд ли»? – поинтересовался Чен-Луи.

– Там один из тех, в кого вы отказываетесь верить, – ответил Мартино и, повернувшись к Рамону, отправил его к Виеро.

Тот покинул столик.

– Так, может, вы объясните? – настаивал китаец.

– Ладно. Это существо полметра длиной, оно плюется кислотой, – негромко сказал Мартино.

– Но это же невероятно!

Рин покачала головой.

– Клещи неспособны… – начала она.

– Не волнуйтесь, – тронул ее за руку Чин-Лу. – Это – обычная шутка бандейранта.

– Если вам угодно так думать, – усмехнулся Мартино. – Надеюсь, вы заметили шрам на лице Виеро. Вот так мы шутим. – Он повернулся к Рин и, поклонившись, сказал:

– Прошу меня извинить, синьора.

Рин встала. Клещ полметра длиной?

Старые слухи, которые доносились до нее на том конце планеты, вдруг вспомнились отчетливо, наполнив ее ощущением нереальности происходящего. У каждого вида есть пределы физического роста. Такого насекомого просто не может быть. Или может? В Рин проснулся энтомолог. Логика и квалификация одержали верх над женщиной и тайным агентом. Всего через несколько минут она разрешит вопрос, который волнует ее как ученого. Ответ находится в двух кварталах от казино. На главной площади. Кроме того, Чен-Лу не захочет, чтобы она расставалась с Жуаном Мартино.

– Мы идем с вами, – произнесла Рин.

– Это решено, – произнес китаец, вставая.

Рин взяла командира бандейрантов под руку и прошептала:

– Так покажите мне этого невероятного клеща, синьор Мартино!

Мартино, положив свою ладонь поверх ее руки, почувствовал электрическое тепло, пронзившее его существо. Необычайная женщина!

– Вы так прекрасны, что, когда я думаю о кислоте…

– Я уверен, что этот объект слухов не причинит нам неприятностей, – сказал Чен-Лу. – Ведите нас, Джонни!

Мартино вздохнул. До чего же упрямы бывают люди! Но теперь у него появился шанс достучаться до самого верха и убедить высшее начальство в том, в чем обычные бандейранты давно убеждены. Да, региональный директор Чен-Лу просто обязан пойти с ними. Мартино неохотно передоверил руку Рин китайцу.

– Конечно, Трэвис, – кивнул он. – Но, прошу вас, держите нашу красавицу подальше от того места, где мы будем работать. Слухи порой жалят весьма болезненно.

– Мы примем все необходимые меры предосторожности, – отозвался китаец. Он не скрывал иронии.

Люди из отряда Мартино уже направлялись к двери. Командир повернулся и поспешил вслед за ними, не обращая внимания на шум, который провожал покидавших казино бандейрантов.

Рин, идя рядом с Чен-Лу, поразилась, увидев, сколько решимости кроется в фигурах шагающих впереди них мужчин. Те, кто намеревается обмануть, так не ходят. Значит, история с полуметровым клещом – не обман?

III

Бело-голубой свет струился из висевших над улицей фонарей. Люди в разноцветных костюмах, принадлежавших разным культурам и разным районам, шли мимо кабаре к главной площади.

Мартино, идя впереди своих людей, прибавил скорости, и они присоединились к потоку. Люди узнавали бандейрантов, уступали дорогу, приветствовали белые мундиры.

– Это Жуан Мартино и его братья по оружию…

– …Бенито Алвареса в Пиратинги…

– …Жуан Мартино…

На площади уже стоял белый грузовик отряда эрмосильских бандейрантов, который осветил своими прожекторами фонтан, находившийся в самом центре. Чуть в стороне расположились еще грузовики, а также автомобили местного начальства. Эрмосильский грузовик, как можно было судить по его виду, недавно вернулся из Красной зоны: нижняя часть его передних крыльев была покрыта грязью, передний бампер перерезала трещина, которая опоясывала весь кузов; два из четырех подъемников цветом отличались от прочих, что свидетельствовало о спешном ремонте в полевых условиях.

Мартино двинулся туда, куда был направлен свет прожекторов. Полицейские и эрмосильские бандейранты, сдерживавшие толпу, узнали его и пропустили.

– Где Рамон? – спросил Мартино у Виеро.

– Отправился за нашим грузовиком вместе с Томом и Лоном, – ответил Падре.

И, присмотревшись к фонтану, произнес:

– А где этот выродок? Я его не вижу.

Мартино показал на фонтан:

– Смотри туда!

Толпа, удерживаемая на расстоянии полицией и бандейрантами, находилась метрах в пятидесяти от фонтана. Его верхняя часть состояла из каскада колец, и с них прозрачным водопадом стекала вода. Площадь перед фонтаном была выстлана плиткой с изображениями бразильских птиц. Плитка заканчивалась десятисантиметровым бордюром, он отгораживал двадцатиметровый круглый газон, в центре которого располагалась рифленая внешняя чаша фонтана. Внутри чаши находилась другая чаша, на ее краю сидела тварь, за которой теперь предстояло охотиться бандейрантам. На газоне были видны желтые полосы мертвой сожженной травы. Мартино пальцем показал на эти полосы.

– Кислота, – прошептал Виеро.

Прожектор остановился, зафиксировав движение внутри фонтана. Толпа отозвалась на это обеспокоенным гулом голосов.

– А вот и он, – сказал Мартино. – Ну что, теперь подозрительные чиновники из МЭО нам поверят?

Не успел он закончить фразу, как сидевшее в фонтане существо выпустило мерцающую струю, которая, прорвав завесу воды и взметнув вверх клубы пара, обрушилась на газон. Похоже, кислота зацепила кого-то из стоящих вокруг фонтана стражей порядка – раздался стон, и из внешнего круга, сформированного толпой любопытных, со стороны эрмосильского грузовика, раздвигая зевак, стал пробираться врач с саквояжем, водруженным на голову.

– Кто-нибудь уже пострадал? – спросил Мартино.

Один из стоящих сзади полицейских ответил:

– Алварес. Хотел захватить эту тварь, но у него был только ручной щит и ручной эжектор. А с обычным щитом с этой гадиной не справиться – слишком быстрая. Вот и получил струю себе в руку.

Виеро потянул Мартино за рукав, указав на толпу позади полицейского кольца. По направлению к фонтану пробирались Чен-Лу и Рин Келли. Люди, видя их значки МЭО, расступались и давали дорогу.

Не успев дойти до передней линии оцепления, Рин помахала Мартино рукой и воскликнула:

– Синьор Мартино! Это невероятно! Говорят, у него размер в семьдесят пять сантиметров и вес три-четыре килограмма.

– Они что, не хотят верить собственным глазам? – усмехнулся Виеро.

Тем временем Чен-Лу подошел к полицейскому, который сообщил Мартино о том, что произошло с Алваресом, и попросил пропустить внутрь. Тот кивнул, и полицейские расступились перед ним и Рин.

Приблизившись к командиру бандейрантов, китаец посмотрел на Рин, а затем на Мартино.

– И все-таки я не верю, – произнес он. – Я бы дорого заплатил, чтобы получить эту штуку в руки, в целости и сохранности…

– Во что вы не верите? – спросил Мартино.

– Я уверен, что это робот. А вы как считаете, Рин?

– Скорее всего.

– И сколько вы дадите? – поинтересовался Мартино.

– Десять тысяч крузадо, – ответил китаец.

– Тогда отведите подальше нашу красавицу Рин Келли, – велел Мартино и, повернувшись к Виеро, спросил:

– Так где же Рамон с грузовиком? Найди его. Мне нужен наш щит из бронестекла и ударный эжектор.

– Слушаюсь, шеф!

– Да, и контейнер для образцов, самый большой.

Вздохнув, Виеро отправился выполнять приказ.

– Так что это за штука? – обратился Чен-Лу к Мартино.

– Не знаю.

– Но вы же дали понять, что бандейранты постоянно сталкиваются с этими тварями в Красной зоне.

– Я не могу отрицать то, что видел собственными глазами, – произнес Мартино.

– Но почему мы никогда с ними не сталкивались?

Мартино сглотнул, чтобы сдержать поднимающуюся в нем ярость. Этот кретин, который носа своего не высунет за границы Зеленой зоны, не верит тому, в чем бандейранты убедились, рискуя собственными шкурами!

– Это ведь интересный вопрос, не так ли? – не унимался китаец.

– Интереснее то, что мы выбираемся из Красной зоны живыми, – прорычал командир.

Вмешалась Рин:

– Однако существование такого насекомого противоречит законам физики.

Китаец кивнул:

– Материал, из которого оно создано, не сможет обеспечить прочность структуры. Тем более при той активности, какую это существо демонстрирует. Если это, конечно, не робот.

– Я уверен, что вы, энтомологи, правы абсолютно во всем, – сказал Мартино.

Рин внимательно посмотрела на него. Злобный цинизм командира бандейрантов удивил ее. Он не защищался, наоборот, атаковал! Вел себя так, словно был уверен, что эта невероятная штука в фонтане – гигантское насекомое. Хотя в кабаре, в разговоре, считал иначе.

– Вы видели нечто подобное в джунглях? – спросил Чен-Лу.

– А вы видели шрам на физиономии Падре?

– И о чем этот шрам свидетельствует?

– Мы видели… то, что видели.

– Но насекомое просто не может вырасти до таких размеров! – настаивала Рин. Она повернулась и принялась вглядываться в темное существо, которое шевелилось за тонкой стеной воды, струившейся с фонтанных колец.

– Мне рассказывали то же самое, – произнес Мартино.

Он ведь тоже не поверил, когда ему доложили о богомолах три метра ростом, которые завелись в Сьерра-дус-Паресис. Мартино знал все, что по этому поводу говорят энтомологи, что утверждает Рин. Они правы, насекомые неспособны вырастать до таких размеров. Может, это действительно роботы. Но кто будет строить подобные чудовища?

– Наверняка это увеличенная механическая копия клеща, – заявила Рин.

– Однако кислота – реальная, – покачал головой Чен-Лу. – Взгляните на желтые полосы на траве.

Мартино понимал: все, чему он учился, заставляло его быть на стороне Рин и этого китайца. Когда Виеро впервые сообщил ему о богомолах из Сьерра-дус-Паресис, он предпочел отмахнуться. Мартино отлично понимал, как распространяются слухи. Помимо бандейрантов в Красной зоне было не так много людей; сами же бандейранты, чего греха таить, в основном были люди малообразованные и суеверные, которых привлекала, с одной стороны, романтика освоения диких земель, а с другой – деньги.

Командир бандейрантов покачал головой. Он был с Падре в тот день, когда на тропинке в лесу штата Гояс того полоснуло струей кислоты. И видел… то, что видел.

И вот теперь эта тварь засела в фонтане!

Громкий гул двигателя отвлек Мартино. Толпа разошлась, освободив проезд, и появился грузовик, за рулем которого сидел Рамон. Грузовик подъехал к своему эсморильскому товарищу, и из него выскочил Виеро. Мотор затих.

– Шеф! – крикнул Виеро. – Почему бы нам не подогнать его прямо к фонтану? Можно использовать как прикрытие.

Жестом предложив Падре замолчать, Мартино обратился к Чен-Лу:

– У грузовика не хватит маневренности. Вы же видите, как увертливо это создание.

– Но вы так и не сказали, что это, – заметил китаец.

– Объясню, когда увижу его в контейнере.

Виеро подошел и встал рядом с командиром.

– Мы бы просто придавили его грузовиком, – сказал он.

– Нет, – возразил Мартино. – Доктору Чен-Лу нужен неповрежденный экземпляр. Так что используем несколько пенных бомб и захватим эту тварь.

Виеро вздохнул, отошел к грузовику и что-то сказал тем, кто сидел внутри. Оттуда стали доставать необходимое оборудование. Мартино, повернувшись к полицейскому, который помогал сдерживать толпу, попросил:

– Можете передать сообщение владельцам машин, стоящих с противоположной стороны фонтана?

– Разумеется, синьор.

– Нужно, чтобы они выключили фары. Иначе они меня ослепят. Понятно?

– Конечно!

И полицейский тотчас же передал сообщение офицерам.

Мартино приблизился к задней части грузовика и взял эжектор. Проверил зарядный цилиндр, извлек его, достал другой и, перезарядив эжектор, вновь проверил.

– Контейнер держите поблизости, – велел он Виеро. – Как только мы обездвижим эту тварь, он нам понадобится.

Виеро выкатил щит – пластину способного противостоять кислоте бронестекла на двухколесной моторной тележке. На правой стороне щита был предусмотрен паз для эжектора.

После этого из грузовика появились два защитных костюма – многослойные фиберглассовые комбинезоны серебристого цвета, покрытые гибкой тканью, нечувствительной к кислоте.

Мартино надел один и проверил застежки. Виеро надел другой костюм.

– Лучше бы со щитом работал Том, – заметил Мартино.

– У него нет моего опыта, шеф, – отозвался Виеро.

Командир кивнул, после чего принялся осматривать пенные бомбы и вспомогательное оборудование. Подвесил на скобу с внутренней стороны щита дополнительные зарядные цилиндры. Все это он проделал быстро и молча, с легкостью и экономией движений, свидетельствовавшими о большом опыте. Толпа позади грузовика замерла в напряженном ожидании, и лишь изредка слышался чей-то шепот.

– Это чудище все еще в фонтане, шеф, – произнес Виеро.

Ухватив щит за ручки, он вывел его на мозаичную плитку, при этом правое колесо тележки оказалось на покрытой голубым оперением шее кондора, изображенного на плитке. Мартино установил эжектор в паз щита.

– Проще было бы убить его, – усмехнулся он.

– Эти твари дьявольски увертливы, – заметил Виеро. – И мне это не нравится. Если он прорвется за щит, костюмы нам не помогут. Это как тонкой сеткой останавливать водопад.

– Так не позволяй ему прорываться!

– Сделаю все, что в моих силах, шеф.

Мартино внимательно посмотрел на гигантское насекомое, сидящее на краю фонтана по ту сторону льющейся сверху стены воды.

– Принеси фонарь, – велел он. – Может, нам удастся его ослепить.

Виеро выполнил приказ и через мгновение с его пояса свисал мощный фонарь.

– Ну, пошли, – сказал командир, и Виеро, сняв тележку с тормоза, включил мотор.

Раздался негромкий ровный гул. Виеро повернул регулятор скорости, и щит двинулся по покрытому плиткой пространству к газону, кольцом охватывающему фонтан.

Струя кислоты, прорвав поток воды, вылетела из фонтана и упала на траву в десяти метрах от щита. Белый маслянистый дым вскипел на газоне и, поднявшись над травой, был отнесен влево легким ветром. Определив направление ветра, Мартино знаком велел Виеро скорректировать положение щита.

Еще одна струя кислоты вырвалась из фонтана и упала в траву на таком же расстоянии.

– Он явно хочет нам что-то сказать, – пошутил Виеро.

Медленно пересекая газон, исполосованный кислотой, бандейранты приближались к фонтану. И вновь оттуда поднялась едкая струя. Виеро отклонил щит назад. Кислота ударила в стекло и потекла вниз. Острый запах попал в ноздри зевак на площади. Толпа отозвалась ошеломленным гулом.

– Какого черта они стоят так близко? – воскликнул Виеро. – Если эта тварь поднатужится…

– Конечно, безопаснее было бы пристрелить зверя, – заметил Мартино.

– Пристрелить десять тысяч крузадо?

– Ты прав. Мы должны помнить, во имя чего рискуем.

– Я тоже делаю это не из любви к искусству. – Виеро продвинул щит еще на метр вперед.

На щите, там, куда ударила кислота, стало формироваться туманное пятно.

– Ничего себе! – поразился Виеро. – Бронированное кислотозащитное стекло – и то не держит!

– Похоже на щавелевую кислоту, – заметил Мартино. – Только сильнее. Теперь иди медленнее. Мне нужно попасть точнее.

– Почему не используем пенную бомбу?

– Виеро!

– А, понял! Вода!

Насекомое двинулось направо. Виеро повернул щит. Насекомое остановилось и направилось в обратную сторону.

– Не шевелись, – попросил Мартино и, найдя на стекле щита пока незамутненный фрагмент, принялся разглядывать гигантского клеща.

Тот двигался взад и вперед, вполне различимый на краю внутренней чаши фонтана. Он был похож на своего миниатюрного тезку – как карикатура напоминает прототип. Сегментированное тело покоилось на пружинистых рифленых лапках, поросших жесткой щетиной. Вверх торчали коротенькие усики, на концах которых застыли сверкающие капли.

Неожиданно существо вскинуло трубчатый нос и выпустило струю, целясь прямо в щит. Мартино нырнул под его защиту.

– Нужно подобраться поближе, – сказал он. – После того как я выстрелю, у него не должно быть времени на восстановление.

– Чем у вас заряжен эжектор, шеф?

– Нашей особой смесью – соляная кислота пополам с сулемой в бутиловом коагуляте. Я хочу спеленать ему лапы.

– Неплохо бы еще и забить ему нос.

– Вперед, старина! – воскликнул Мартино.

Виеро двинул щит вперед, склонившись, чтобы разглядеть насекомое за пеленой кислотно-водного тумана, клочьями висевшего над газоном. Гигантский клещ, словно пританцовывая, раскачивался из стороны в сторону, после чего повернулся и по краю внутренней чаши перебрался направо. Затем развернулся и выпустил по нападавшим новую струю кислоты. Струя засверкала в свете прожекторов, как нитка бриллиантов. Виеро едва успел развернуть щит, чтобы отразить атаку.

– Клянусь всеми святыми, – прошипел он, – но мне совсем не нравится работать так близко от этой твари, шеф. Мы же не матадоры!

– И это не бык, брат мой. У него нет рогов.

– А я бы сейчас предпочел рога.

– Мы много говорим, Падре! Вперед!

Виеро повиновался, приблизив щит на расстояние двух метров от фонтана.

– Бейте его!

– У нас только одна попытка, – отозвался командир. – Мы не можем повредить этот экземпляр. Доктору он нужен целым и невредимым.

И мне тоже, подумал он.

Мартино нацелил жерло эжектора на клеща, но тот, перемахнув край внешней чаши, прыгнул на газон, а потом обратно в фонтан. Толпа отшатнулась. Кто-то закричал. Мартино и Виеро, пригнувшись за щитом, наблюдали за танцующей тварью.

– Какого черта он не остановится хотя бы на секунду? – произнес Мартино.

– Шеф, если он проберется под щит, нам конец! Чего вы ждете? Стреляйте!

– Я должен хорошенько прицелиться.

Жерлом эжектора Мартино сопровождал прыгающего из стороны в сторону пляшущего клеща. С каждым мгновением насекомое смещалось все дальше и дальше вправо. Неожиданно оно сделало резкий рывок и бросилось на противоположную сторону фонтана. Теперь его отделяла от Мартино и Виеро более плотная стена воды, но прожектора достали его и там, и видно было, что эта тварь по-прежнему сидит на краю внутренней чаши.

Мартино не мог отделаться от мысли, что клещ вполне сознательно вынуждает их двигаться за ним. Он хочет, чтобы они оказались в какой-то особой позиции. Мартино поднял прозрачное забрало, закрывавшее лицо, и левой рукой вытер пот со лба. Ночь выдалась жаркой, хотя от фонтана поднимался холодный туман с острым запахом кислоты.

– Он пытается загнать нас, – произнес Виеро. – Если между нами и ним будет фонтан, как мы его поймаем?

– Все решаемо, – отозвался Мартино. – Если эта тварь станет прикрываться фонтаном, то мы вызовем подкрепление. От двух команд ему не уйти.

Виеро принялся двигать щит вокруг фонтана.

– Я по-прежнему считаю, что мы могли бы использовать грузовик, – сказал он.

– Он слишком большой и неуклюжий, – возразил Мартино. – Кроме того, грузовик может испугать клеща, и тот бросится в толпу. Я думаю, он понимает, что это его шанс сбежать от нас.

– Шеф! У меня такие же мысли.

В этот момент клещ бросился в их сторону, но потом столь же резко остановился и попятился. При этом его нос был нацелен точно на щит бандейрантов. Теперь он мог бы быть отличной целью, если бы не слишком плотная завеса воды, стекающей с колец фонтана.

– Ветер дует нам в спину, шеф, – предупредил Виеро.

– Знаю, – кивнул Мартино. – Надеюсь, у него не хватит ума выстрелить поверх наших голов, чтобы кислота опустилась на нас сзади.

Клещ сдвинулся туда, где бетонные структуры фонтана закрывали его от прожекторов. Там, в тени, он и метался из стороны в сторону – мутное темное пятно.

– Шеф, по-моему, он не собирается там оставаться вечно, – предположил Виеро.

– Придержи щит, Падре! Думаю, ты прав. Нужно было бы очистить площадь. Если эта тварь рванет в толпу, многие пострадают.

– Согласен.

Мартино помолчал и, приняв решение, приказал:

– Виеро! Направь на него свет от фонаря. Попробуй ослепить. А я сдвинусь вправо и достану его оттуда.

– Шеф!

– У тебя есть идея получше?

– Давайте хотя бы отодвинем щит подальше, на газон. Вы будете от него на дистанции.

Неожиданно клещ соскочил с внешней чаши фонтана на траву. Виеро, включив фонарь, ударил по нему струей ослепительного света.

– Шеф! Бейте его!

Мартино попытался прицелиться, но паз в щите помешал ему развернуть эжектор на нужный угол. Выругавшись, Мартино ухватился за ручки тележки, но не успел он повернуть щит, как позади клеща вдруг вздыбился кусок газона размером с канализационный люк, и оттуда с резким скрипучим звуком поднялось нечто, формой напоминающее голову, украшенную тремя рогами.

Клещ метнулся назад и исчез в образовавшемся провале.

Толпа на площади кричала, охваченная животным страхом и яростью. Сквозь этот крик Мартино слышал, как молится Виеро:

– Дева Мария, Святая Богоматерь…

Мартино попытался оттянуть щит в нужную для атаки позицию, но Виеро мешал, стараясь направить тележку назад. Щит развернулся, и бандейранты, не защищенные бронированным стеклом, оказались перед поднявшимся из земли существом, которое за эти мгновения выросло еще на полметра. Освещенное прожекторами, оно предстало перед Мартино во всем своем ужасном обличье. Существо напоминало гигантского жука-оленя с тремя рогами, но ростом – значительно выше среднего человека.

Мартино рванул эжектор из паза и направил его на рогатое чудовище.

– Шеф! – умолял Падре. – Шеф!

Мартино сбросил предохранитель, установил эжектор на две секунды и нажал на спуск, бормоча:

– Раз, два…

Ядовитый коагулят вырвался из жерла эжектора и ударил в чудовище. Ошеломленное, оно на мгновение замерло, затем дернулось и со скрипучим воем, перекрывшим рев толпы, принялось выбираться из дыры в газоне.

Толпа затихла, завороженно глядя на поднявшееся над фонтаном существо – его хитиновая оболочка переливалась в свете прожекторов черными и зелеными бликами.

Мартино слышал испускаемые монстром чавкающе-сосущие звуки – такие звуки издает фонтан, когда в нем иссякает вода.

Он аккуратно прицелился в голову чудища и одним движением опорожнил весь зарядный цилиндр – десять секунд. Жук дернулся и принялся уползать обратно, в дыру, одновременно стараясь освободиться от застывающего коагулята бешено работающими лапами.

– Шеф! – умоляюще воскликнул Виеро. – Уходим, прошу вас!

Он развернул тележку так, что щит вновь оказался между ними и гигантским насекомым, и стал втаскивать своего командира в безопасную зону. Не обращая на это внимания, Мартино выхватил запасной зарядный цилиндр, вбил его в слот эжектора, а в левую руку взял пенную бомбу. Он не испытывал никаких эмоций, кроме желания покончить с этой тварью. Но не успел Мартино замахнуться, чтобы бросить бомбу, как щит отбросило назад тугой струей жидкости, пущенной гигантским жуком.

– Бежим! – крикнул Виеро.

Дважды повторять было не нужно. Укрываясь щитом, они отпрянули и остановились, лишь когда выбрались за пределы радиуса атаки. Мартино, тяжело дыша, посмотрел назад. Рядом с ним дрожал Виеро. Гигантская фигура жука осела в отверстие в газоне и стала медленно скрываться под землей. Чудовище отступало, но это было самое ужасное из отступлений, которые когда-либо видел Мартино. Монстр был готов в любую секунду предпринять новую смертоносную атаку. Наконец жук исчез, земля над ним в последний раз вздрогнула и закрыла отверстие.

Словно по сигналу, толпа взревела, и это был крик ужаса. Даже не различая слов, Мартино понял это. Отбросив забрало, он прислушался. До него долетали обрывки фраз.

– Это был жук, вне сомнений!

– А вы слышали новости с побережья?

– Заражен весь регион!

– …в монастыре Монте-Очоа… детский приют…

Но чаще всего звучал вопрос:

– Что это?

– Что это было?

– Что за…

Мартино почувствовал, что справа кто-то подошел, повернулся и увидел Чен-Лу, который внимательно рассматривал место, где только что исчезло гигантское насекомое. Рин Келли с ним не было.

– Ну и что это было, Джонни? – спросил китаец.

– Выглядело как гигантский жук-олень, – ответил Мартино и удивился тому, насколько спокойно звучал его собственный голос.

– Он был в полтора раза выше человека, – пробормотал Падре. – Шеф, все эти истории про Сьерра-дус-Паресис…

Мартино обратился к Чен-Лу:

– Я слышал, как люди говорили про монастырь Монте-Очоа, про побережье и приют. Что там такое?

– Рин отправилась выяснить, – ответил китаец. – Были какие-то тревожные сообщения. А пока я распорядился вывести людей с площади. Им приказано разойтись по домам.

– Что это за сообщения?

– Нечто, говорят, жуткое. В монастыре, на побережье и в приюте.

– А конкретно?

– Рин узнает. Она этим как раз занимается.

Мартино сделал паузу и, показав на фонтан, произнес:

– Нечто жуткое произошло и у нас. Теперь-то вы верите в то, о чем мы вам докладываем уже не первый месяц? Вы все видели своими глазами.

– А что я видел? – усмехнулся китаец. – Стреляющего кислотой робота, да какого-то человека в маскарадном костюме.

Он помолчал и, пристально глядя на стоявших перед ним бандейрантов, произнес:

– Что меня интересует, так это мера вашего участия в этом цирке.

Виеро негромко выругался. Мартино несколько мгновений выждал, чтобы подавить волну гнева, и негромко проговорил:

– На человека в костюме жука это не похоже.

Он покачал головой. Не время поддаваться эмоциям. Нужно включить знания и рассудок. Насекомые неспособны вырастать до таких размеров. Силы гравитации? Тогда что это?

– Нам нужно, по крайней мере, взять с газона образцы кислоты, – сказал он. – И исследовать отверстие.

– Я уже вызвал службу безопасности, – произнес Чен-Лу и, отвернувшись, принялся размышлять о том, что напишет в докладе, который отправит своему начальству в МЭО, а также в секретном сообщении собственному правительству.

– Вы видели, как эта тварь скрылась в земле, когда я ударил ее из эжектора? – спросил Мартино. – Заряд состоит из едких веществ. Если бы это был человек, он бы кричал от боли.

– Это мог быть защитный костюм, – заметил, не оглядываясь, китаец.

Он думал о Мартино. Этот командир бандейрантов явно обескуражен произошедшим. Ничего! Инцидент послужит ему на пользу. Чен-Лу это прекрасно понимает.

– Вы же видели, как он вылез из этой дыры, – вмешался Виеро. – Своими собственными глазами.

Послышались возмущенные выкрики – толпу теснили с площади.

Мартино смотрел, как работают полицейские, а затем обратился к Виеро:

– Падре!

– Да, шеф?

– Принеси из грузовика карабины с разрывными пулями.

– Уже иду, – отозвался Виеро и направился к грузовику.

Машина стояла поодаль, окруженная компанией бандейрантов. Мартино многих знал: больше всего было людей из команды Алвареса, но были и эрмосильцы, и бандейранты из Джунитцы.

– Зачем вам разрывные пули? – поинтересовался китаец.

– Хочу исследовать эту дыру в земле.

– Скоро подъедут люди из службы безопасности. Нам следует дождаться их.

– Нет, я иду туда немедленно.

– Мартино, я говорю вам…

– Вы – не правительство Бразилии, доктор, – резко заявил тот. – Мое правительство поручило мне выполнение специальной задачи. И я обязан сделать это, какие бы…

– Мартино! Вы уничтожите свидетельства…

– Доктор! Когда мы столкнулись тут с этой тварью, вас здесь не было. Вы стояли на краю площади, в полной безопасности, пока я зарабатывал право спуститься в эту дыру.

Узкие глаза китайца от ярости превратились в щелочки, но он сдержал гнев и, подождав, когда вновь сможет контролировать свой голос, произнес:

– В таком случае я иду с вами.

– Как угодно.

Мартино посмотрел на грузовик, из которого доставали карабины. Виеро принимал оружие, укладывая на газон. Высокий бритый негр с рукой на перевязи подошел к Виеро. На негре была белая униформа обычного бандейранта, хотя на левом плече красовалась золотая эмблема командира. Его сморщенная физиономия была искажена болью.

– А вот и Алварес, – сказал Чен-Лу.

– Вижу.

Чен-Лу встал перед Мартино и изобразил печальную улыбку:

– Джонни! Не будем воевать друг с другом. Вы знаете, с какой целью МЭО прислала меня в вашу страну.

– Да. Китай уже завершил работы по своим насекомым. Вас можно поздравить с победой!

– У нас не осталось никого, кроме мутировавших пчел, кто мог бы распространять болезни или пожирать еду, предназначенную для людей.

– Я знаю, Трэвис, – кивнул Мартино. – И вы приехали сюда, чтобы облегчить нам жизнь.

Чен-Лу нахмурился, уловив нотки недоверия в словах бандейранта, и произнес:

– Именно так.

– Тогда почему вы не позволяете нашим наблюдателям и людям из ООН поехать к вам и все увидеть собственными глазами?

– Джонни! Вы же прекрасно знаете, как долго наша страна страдала от притеснений со стороны белых империалистов. Многие наши люди до сих пор считают, что любые контакты с иностранцами опасны. Они везде видят шпионов.

– Но вы же лично принадлежите всему человечеству, верно, Трэвис? И видите все с более широких позиций, чем ваши соотечественники?

– Разумеется. Моя прабабка была англичанкой, урожденной Трэвис-Хангтингтон. В нашей семье традиция – на все смотреть с более широких позиций.

– Забавно, что ваша страна все еще вам верит, – усмехнулся Мартино. – Вы, хотя и частично, но тоже белый империалист.

К ним подошел негр в белом мундире, и Мартино повернулся, чтобы поприветствовать его.

– Бенито! – воскликнул он. – Мне жаль, что у тебя так получилось с рукой.

– Привет, Джонни! – отозвался Алварес. – Бог защитил меня. Я поправлюсь. – Взглянув на карабины, которые принес Виеро, он добавил: – Я слышал, Падре зарядил их разрывными. Разрывные нам нужно только в одном случае.

– Я хочу заглянуть в эту дырку, Бенито.

Алварес повернулся к Чен-Лу.

– И вы не возражаете, доктор? – спросил он.

– Конечно, я возражаю, но против Джонни у меня нет власти, – ответил Чен-Лу.

Желая сменить тему, он внимательно посмотрел на забинтованную руку Алвареса и поинтересовался:

– Рука серьезно повреждена? Я попрошу посмотреть вас своего хирурга.

– Все нормально, док. Рука заживет, – улыбнулся Алварес.

– Он действительно хочет знать, ранен ты или нет, – сказал Мартино.

Чен-Лу бросил на бандейранта обеспокоенный взгляд и вновь натянул на лицо маску равнодушия.

Виеро, протянув один из карабинов командиру, произнес:

– Шеф, нам обязательно нужно туда лезть?

– А почему доктор сомневается, ранена у меня рука или нет? – спросил Алварес.

– Да он слышал разные истории, – отозвался Мартино.

– Какие?

– Что бандейранты якобы заинтересованы в том, чтобы проблема не решалась, а потому сами заражают регионы, заселяя их новыми насекомыми из своих тайных лабораторий.

– Глупые сплетни! – возмутился Алварес.

– Это какие же бандейранты так делают? – воскликнул Падре, ухватившись за карабин так, словно хотел направить его на Чен-Лу.

– Спокойно, Падре, – остановил его Алварес. – Не следует верить подобным историям. Там никогда нет ни имен, ни конкретных адресов. Так, вранье!

Мартино посмотрел через газон на место, где исчез под землей гигантский жук. Гораздо веселее поболтать о таких вещах, чем самому пойти и сунуть нос туда, куда уползла эта тварь. Ночной воздух был напоен ощущением угрозы и… истерики. И самым странным было то, что повсюду, во всех людях, которые сновали по площади, крылось это нежелание что-либо делать. Словно только что завершилась одна из самых крупных битв большой войны.

Ну что ж, подумал он, это и есть война.

Они тут, в Бразилии, ведут эту войну уже восемь лет. Китайцы закончили такую же у себя дома за двадцать два года. Здесь, они сказали, все можно решить в десять лет. А если все-таки двадцать два, как в Китае? Осталось еще четырнадцать – и эта мысль настолько захватила Мартино, что почти лишила его сил.

– Вы же должны признать, что тут происходят весьма странные события, – сказал Чен-Лу.

– Это мы признаем, – согласился Алварес.

– А почему никто не подозревает карсонитов? – спросил Виеро.

– Отличный вопрос, Падре, – отозвался Алварес. – У этих карсонитов мощная поддержка – неприсоединившиеся страны. США, Канада, Англия, вся Европа.

– Те страны, у которых никогда не возникало проблем с насекомыми, – заметил Виеро.

Удивительно, но против этой версии запротестовал именно Чен-Лу.

– Все не так, – заявил он. – Неприсоединившимся странам на все наплевать. Ну, за исключением того, что они рады, что мы так глубоко завязли в этой войне.

Мартино кивнул. Именно так говорили его однокашники в школе в Северной Америке. Всем им было безразлично.

– Ладно, – сказал он. – Пойду и исследую эту дыру.

Алварес протянул руку и, взяв карабин у Виеро, повесил на здоровое плечо и взялся за рукоятку щита.

– Я пойду с тобой, Джонни, – произнес он.

Мартино взглянул на Виеро, по испуганному лицу которого скользнула тень облегчения, и повернулся к негру.

– А твоя рука? – спросил он.

– У меня еще одна, здоровая. Больше мне и не нужно.

– Трэвис, а вы держитесь сразу за нами, – обратился Мартино к китайцу.

– Только что прибыли люди из службы безопасности, – сообщил Чен-Лу. – Притормозите на секунду, и мы оцепим площадь. Я попрошу их взять щиты.

– Это умно, Джонни, – заметил Алварес.

– Мы пойдем медленно, – отозвался Мартино. – Падре, возвращайся к нашему грузовику. Пусть Рамон переведет его на ту сторону площади и поставит на край газона. А эрмосильцы направят фары своей машины туда, куда мы идем. – И он указал в сторону фонтана.

– Да, шеф! – воскликнул Виеро и побежал выполнять приказ.

– А мы не разозлим того, кто там сидит? – спросил Чен-Лу. – Он на нас не бросится?

– Нам всем интересно с ним познакомиться, – сказал Алварес.

– Ну что ж, идем! – проговорил Мартино.

Чен-Лу отправился вправо, где из боковой улицы появился грузовик МЭО. Толпа, все еще не расходившаяся по домам, сопротивлялась полиции, пытавшейся вытеснить зевак с площади.

Алварес включил двигатель тележки, на которой был установлен щит, и они зашагали по газону.

– Джонни, – негромко спросил Алварес, – так почему все-таки доктор не подозревает карсонитов?

– У него лучшая в мире шпионская сеть, – ответил Мартино. – И ей можно верить.

Он не сводил взгляда с растревоженной земли газона, с той таинственной точки, куда они направлялись.

– С другой стороны, ему нужно выставить нас в невыгодном свете.

– Верно. Хотя Трэвис Хантингтон Чен-Лу вряд ли допустил бы такую ошибку.

И подумал: Странно! Эта полоса земли в равной степени и притягивает, и отталкивает!

– Мы с тобой часто были соперниками и враждовали по поводу разных контрактов, – сказал Алварес, обращаясь к Мартино. – Пожалуй, порой нам нужно вспоминать, что у нас общий враг.

– Ты знаешь его имя?

– Этот враг поджидает нас в джунглях, в саванне и под землей. Китайцам потребовалось двадцать два года…

– У тебя есть подозрения на их счет? – спросил Мартино, заметив, насколько напряженным был взгляд Алвареса. – Они ведь так и не пустили наших специалистов с инспекцией.

– Китайцы – параноики. Они были такими задолго до того, как схлестнулись с Западом, и Запад лишь подтвердил диагноз. Подозревать китайцев? Нет, вряд ли.

– А я подозреваю, – вздохнул Мартино. – Подозреваю всех.

Печаль овладела им при этих словах. Это была сущая правда – он всех подозревал, и даже Бенито. И Чен-Лу, и даже красотку Келли.

– Я часто размышляю о древних инсектицидах, – продолжил он. – Помнишь, насекомое становилось только сильнее после обработки этими ядами?

Послышавшийся сзади звук заставил Мартино остановиться и обернуться. Это был Виеро, толкавший тележку с оборудованием. Там лежала длинная монтировка, защитный костюм для Алвареса и пакеты сухой взрывчатки.

– Шеф, – пробормотал Падре, поравнявшись с командиром. – Я подумал, вам могут понадобиться эти вещи.

Теплое чувство поднялось в груди Мартино, и, обращаясь к Падре, он сказал, стараясь скрыть эмоции:

– Следуй за нами, но только осторожно. Понял?

– Да, шеф! Когда было иначе?

Виеро протянул защитный костюм Алваресу:

– А это для вас, шеф Алварес. Хватит с вас и одной раны.

– Спасибо, Падре, – отозвался негр. – Но я предпочитаю свободу движений. К тому же на мне столько шрамов, что одним больше, одним меньше – не имеет значения.

Мартино окинул взглядом площадь и увидел, как через нее к фонтану движутся еще щиты.

– Быстрее! – велел он. – Мы должны прийти первыми.

Алварес включил двигатель, и их щит покатил к фонтану.

Виеро, идя чуть сзади, негромко сообщил своему командиру последние новости:

– Шеф! Люди около грузовиков рассказывают всякие истории. Говорят, какое-то существо на побережье подгрызло сваи, на которых стоял большой склад. Склад рухнул. Погибло много народу.

– Чен-Лу намекал на эту историю.

Вскоре они добрались до края фонтана.

– Здесь? – спросил Алварес.

– Притормози! – велел Мартино.

Он принялся изучать траву, выискивая точное место, где скрылось чудовище. Сожженная трава, старые следы от их тележки…

– Вот это место, – сказал он и, передав карабин Виеро, попросил его дать ему монтировку, а также пакет со взрывчаткой.

Виеро протянул ему пакет пластида с детонатором – такие они использовали в Красной зоне, когда разоряли гнезда насекомых, спрятанные в земле. Опустив забрало, Мартино взялся за монтировку.

– Виеро! Прикрой меня со своего места, – сказал он. – А ты, Бенито, посвети мне.

– Уже, – отозвался Алварес, врубив мощный фонарь.

– Шеф! – произнес Виеро. – А как же щит? Вы его не используете?

– Времени нет, – ответил Мартино и вышел из-за щита на открытое место.

Луч от фонаря ударил в землю прямо перед ним. Он нагнулся и принялся концом монтировки ощупывать землю. Неожиданно Мартино почувствовал пустоту, и монтировка едва не провалилась. Он продолжал исследовать пустое пространство под тонким слоем дерна, но тут монтировка наткнулась на нечто металлическое.

– Падре, сюда! – позвал он.

Виеро склонился над землей рядом с ним:

– Что?

– Здесь, под дерном, металлический люк. А чуть впереди от этого места – пустота, – объяснил Мартино, ткнув монтировкой в землю. – Пробей дерн стволом и стреляй.

Виеро проткнул слой дерна стволом карабина и дважды нажал на курок. Яростный скребущий звук донесся из-под земли, после чего внизу что-то заплескалось. Виеро вновь выстрелил. Разрывные пули с гулким звуком бухали под землей. Вдруг внизу, под дерном, послышались журчание, плеск и чавканье, словно косяк губастых рыб кормился с поверхности.

И тишина.

Еще больше фар, прожекторов и фонарей теперь освещали газон. А по всему его периметру стояли щиты, за которыми укрывались люди в униформе – бандейранты и сотрудники службы безопасности МЭО.

– Падре! – сказал Мартино. – Я открываю люк. Будь готов!

– Да, шеф!

Мартино подцепил монтировкой край люка, в качестве точки опоры подставил под нее ногу и нажал. Люк медленно поднялся. Он был залеплен липким составом, который плетьми тянулся за ним. По едкому запаху серной кислоты и сулемы Мартино понял, что это – тот коагулят, каким он обстрелял гигантского жука. Вскоре крышка люка перевернулась и упала на траву.

Рядом с Мартино оказались люди с фонарями. В их свете внизу открылся поток маслянистой черной воды. Пахло рекой.

– Они пришли по реке, – произнес Алварес.

Появился и Чен-Лу.

– Участники маскарада, похоже, сбежали, – усмехнулся он. – Очень удобно.

Чен-Лу подумал о том, насколько правильные указания он дал Рин. Мы должны внедриться в их ряды. Вот он, наш главный враг – командир бандейрантов, получивший образование в стане американских империалистов. И он пытается уничтожить нас. Иного ответа нет.

Мартино не отреагировал на шутку китайца, он слишком устал, чтобы злиться на него. Выпрямившись, он оглядел площадь. Казалось, воздух застыл в предвестии некой беды. Несколько людей наблюдали за происходящим из-за щитов, наверное, это были официальные лица. Остальные же зеваки были давно вытеснены на прилегающие улицы.

К площади по проспекту направлялся небольшой красный автомобиль со стеклами, отражающими свет прожекторов. Своими фарами автомобиль выхватывал из темноты людей и машины, стоявшие на площади. Охранники пропустили автомобиль внутрь круга, образованного щитами, и Мартино опознал на его борту логотип МЭО. Машина остановилась, и из нее выпрыгнула Рин Келли, переодевшаяся в зеленый рабочий комбинезон. Под желтыми фонарями, освещавшими площадь, комбинезон обрел цвет выбеленной солнцем травы.

Не спуская с Мартино глаз, Рин пересекла газон. Она думала: Его нужно уничтожить, он враг, и это очевидно.

Мартино же любовался ею, восхищаясь изяществом и женственностью доктора Келли. Униформа только подчеркивала эти качества ирландской красотки.

Она остановилась перед ним и быстро произнесла:

– Синьор Мартино! Я явилась, чтобы спасти вашу жизнь.

Он покачал головой, не уверенный, что понял ее слова.

– Что?

– Сейчас здесь начнется ад.

Мартино услышал далекие крики толпы.

– Сюда идет толпа, – сказала Рин. – Вооруженная.

– Да что происходит, черт возьми? – воскликнул он.

– Сегодня вечером погибло много людей. Среди них женщины и дети. В Монте-Очоа обрушился склон холма. Оказалось, он весь изрыт норами.

– Приют для сирот, – сказал Виеро.

– Да, – кивнула Рин. – Приют и монастырь в Монте-Очоа сгорели. И вы знаете, кого во всем обвиняют? Бандейрантов.

– Я поговорю с этими людьми! – заявил Мартино. Как могут угрожать ему и его товарищам те, ради кого они рискуют своими жизнями! – Это абсурд! Мы не сделали ничего…

– Шеф, – вмешался Виеро. – Толпа не слышит доводов разума.

– Двоих из Лифкадо уже линчевали, – сообщила Рин. – У вас есть шанс спастись, если вы уедете прямо сейчас. В машинах хватит места для всех.

Виеро тронул командира за руку:

– Шеф! Она дело говорит!

Мартино молча стоял, слыша, как его братья по оружию передают друг другу содержание слов Рин.

– Толпа…

– Приют…

– Нас обвиняют…

– И куда же нам бежать? – спросил он.

– Эти беспорядки, похоже, носят локальный характер, – заметил Чен-Лу.

Он вслушивался в шум, производимый толпой.

– Вы можете отправиться к отцу, в Куяба. Возьмите с собой своих людей. Остальные могут скрыться на базах в Красной зоне.

– Но почему я должен…

– Я отправлю к вам Рин, когда мы разработаем план действий.

– Я должна знать, где вас найти, – сказала Рин. И подумала: В доме отца, в самом центре Гояс, как Трэвис и подозревал.

– Но мы ничего не сделали! – не унимался Мартино.

– Прошу вас, – настаивала она.

Виеро тянул его за рукав.

Мартино глубоко вздохнул и наконец произнес:

– Падре, отправляйся с нашими людьми в Красную зону. Там безопаснее. Я возьму свой аэрокар и полечу в Куяба. Мне надо обсудить с отцом, что тут происходит. Все-таки он – префект. Кто-то должен взять ситуацию под контроль и заставить людей слушать.

– Слушать что? – спросил Алварес.

– Работы нужно… временно прекратить, – продолжил Мартино. – Нужны исследования.

– Но это глупо! – возмутился негр. – Кто это будет слушать?

Горло у Мартино пересохло. Он сглотнул. Ночь вокруг была холодной, давящей… и толпа подходила все ближе. Полиция и военные не смогут долго сдерживать этого злого многоголового монстра.

– Они тебя не услышат, – сказал Алварес. – Даже если ты прав.

Рев толпы подтвердил правоту его слов. Власти не могут признать своих неудач. Они и находятся у власти потому, что дали определенные обещания. А если эти обещания они не выполняют, то находят козла отпущения.

Наверное, именно так все с ними и произошло.

И Жуан позволил Виеро отвести себя к грузовикам.

IV

Пещера располагалась высоко над черными влажными камнями ущелья, через которое река Гояс несла свои воды к океану. Мысли пульсировали, проходя через лежащий внутри пещеры мозг. Невеселые мысли, и были они вызваны тем, что мозг слышал по радио: человеческий голос сообщал о волнениях в Байи, о нескольких убитых толпой бандейрантах, о воинском десанте, сброшенном для восстановления порядка и законности…

Радио представляло собой портативный приемник, работающий от батареек. Его слегка дребезжащий звук раздражал сенсоры мозга, но он просто обязан был следить за новостями из мира людей, пока, по крайней мере, работают батарейки. Вероятно, впоследствии вместо них можно будет использовать биохимические клеточные структуры, но технические знания мозга были ограниченны, и он еще не знал, как поступить. Нет, теоретически он был подготовлен отлично, чему способствовали фильмотеки, в большом количестве оставленные людьми в Красной зоне, а вот практические знания и навыки… Здесь он чувствовал слабину.

Был тут, кстати, и портативный телевизор, но диапазон, в котором он работал, оставлял желать лучшего. К тому же он уже и не работал.

Новости закончились, и зазвучала музыка. Мозг приказал выключить радио и теперь лежал в уютной тишине, предаваясь пульсирующим в его недрах мыслям.

Он представлял собой массу шириной примерно четыре метра и толщиной в метр. Себя он осознавал как Высшее Единство; постоянная готовность мыслить и действовать была его основной характеристикой, а единственное, что его раздражало, так это необходимость быть привязанным к этой пещере как к убежищу.

Поверх мозга лежала мобильная сенсорная маска, которую он мог по собственной воле активировать и придать ей любую форму – диска, воронки, даже гигантского человеческого лица. Сейчас сенсоры были направлены на вход в пещеру, откуда внутрь струился серенький утренний свет.

С одной стороны мозга пульсировал желтый мешок, он гнал в него темную вязкую жидкость. Бескрылые насекомые ползали по его поверхностным мембранам, проверяя, все ли в порядке, производя мелкий ремонт и снабжая питательным составом нуждающиеся в этом части мозга.

Ульи специализированных насекомых громоздились под потолком пещеры. Они производили кислоты, разлагали их и получали кислород. Одни занимались перевариванием, другие – выращиванием мускул, необходимых для накачки мозга питательными веществами и кислородом.

Резкий кислотный запах наполнял пещеру.

Насекомые влетали и вылетали. Они задерживались перед сенсорами мозга, чтобы, раскачиваясь в воздухе и жужжа, станцевать несколько па. Особым образом стрекотали, формировали группы, передавая свежие данные своей диспозицией, меняли цвет и шевелили антеннами усиков.

Таким образом было получено сообщение из Байи: «Сильный дождь… земля промокла… норы, в которых находились наши агенты, разрушены… наблюдатель был обнаружен и атакован, но осуществляющий его прикрытие координатор спас его через туннель, ведущий к реке… речные туннели стали причиной разрушения поверхностных структур… мы не оставили свидетельств нашего пребывания на поверхности, за исключением визуальных… те из нас, кто не смог уйти, были уничтожены… среди человеческих существ есть жертвы…»

Жертвы среди людей, подумал мозг. Значит, радио не врет.

А это – катастрофа!

Мозг почувствовал нехватку кислорода; обслуживающий персонал принялся за работу, ускорив ритм работы желтого мешка.

Люди считают, что стали объектом атаки. Как следствие – будет активирована сложнейшая системы защиты человечества. Преодолеть эту систему, используя разумные средства, будет сложно, а то и невозможно!

Как применить разумные средства воздействия к одному из самых неразумных существ на этой планете?

Людей трудно понять, особенно в том, что касается их богов, а также способов, какими они аккумулируют ресурсы.

Совокупное название для всех этих способов (если верить книгам) – «бизнес». Название-то есть, а вот смысл этого слова от мозга ускользает. Цель бизнеса – деньги. Но деньги нельзя есть, они не конденсируют энергию, из них не построишь жилище. Мазанки из плетня и глины, которые возводят бедняки, были бы надежнее и теплее, чем дома из денег.

И, тем не менее, человеческие существа делают все, чтобы завладеть как можно большим их количеством. Наверное, эти бумажки и металлические кружки действительно важны для них, как и их концепция Бога, который также представляет собой некое высшее единство, хотя местоположение и материал, из какого он создан, неопределимы. Есть от чего сойти с ума!

Мозг чувствовал, что где-то должен быть ключ к пониманию этих вещей, но где – он не знал.

Мозг погрузился в размышления. Какая это все-таки удивительная вещь – мыслительная форма бытия, в рамках которой внутренняя энергия трансформируется в воображаемую реальность планов и чистых схем, порой весьма далеко отстоящих от забот, связанных с необходимостью выживания! Каким любопытным, тонким и, в конечном счете, прекрасным было это сделанное человеческими существами открытие, ныне адаптированное к тому, чтобы удовлетворять нужды совершенно иных существ! Эта восхитительная и вдохновляющая способность управлять вселенной, существующей исключительно в пределах воображения!

Мозг прервал размышления и, обратив внимание на себя, попытался симулировать в себе человеческие эмоции. Страх и ощущение причастности к роду – это он понимал. А вот вариант страха, который на человеческом языке называется ненавистью, или болевые рефлексы – здесь все обстояло гораздо труднее.

Правда, порой мозг вспоминал, что в свое время был частью человеческого существа и испытывал подобные эмоции, но такого рода воспоминания его неизменно раздражали. С людьми он давно разошелся и теперь лишь незначительно напоминал свой человеческий прототип. Мозг был крупнее и на несколько порядков сложнее содержимого человеческой головы. Самые мощные системы кровообращения из тех, что поддерживают человеческий мозг, не смогли бы напитать его.

Он был Мозгом, функциональной частью некоего Рода, более важной, чем сами королевы.

– Какого типа человеческие существа были убиты? – спросил он.

Ответ пришел в негромком стрекотании: «… рабочие, женщины, человеческие существа, не достигшие стадии зрелости… несколько увядших королев…»

Женщины и существа, не достигшие зрелости!

На экране его сознания появилось старое индейское проклятие, источник которого был утрачен. Месть за смерть женщин и детей будет скорой и беспощадной. Поэтому действовать нужно быстро и решительно.

– Какие есть новости от наших посланцев, пересекших барьеры? – спросил Мозг.

Пришел ответ: «… местонахождение группы посланцев неизвестно…»

– Их нужно найти, – распорядился он. – Они обязаны оставаться в укрытии до более удобного момента. Передайте этот приказ немедленно.

Гонцы отправились доносить приказ до тех, кому он был предназначен.

– Мы должны отловить больше разнообразных образчиков человека, – отдал мозг следующий приказ. – Необходимо найти среди них самого уязвимого лидера. Отправьте наблюдателей, курьеров и группы захвата. Сделайте это как можно скорее.

Отдав приказания, мозг слушал, как его подчиненные отправились их выполнять. Они сделают это, невзирая на расстояния и препятствия, которые встретят на своем пути. Неожиданно в глубинах его сознания зашевелились неудовлетворенность и разочарование. Откуда такому взяться? Ответа на данный вопрос мозг не знал.

Приподняв сенсорную маску на круглых опорах, он сформировал глаза и направил их на вход в пещеру.

Оказывается, сейчас белый день.

Остается только ждать.

Ожидание – самый сложный период существования.

Мозг принялся анализировать эту мысль, формируя всевозможные следствия и выводя взаимодействия с целью найти и обосновать альтернативные процессу ожидания способы времяпрепровождения. Заняться физическим ростом? Тогда ожидание уже не будет так тяготить.

Эти мысли были продуктом того, что вспомогательный персонал воспринял как некое интеллектуальное несварение, и они принялись яростно жужжать над ним, прикрывать его от внешних опасностей, кормить с удвоенной силой, а также формировать фаланги воинов около входа в пещеру.

Эти действия вспомогательного персонала не на шутку обеспокоили мозг.

Он понимал, что` привело его верных слуг в столь активное движение – охрана драгоценной сердцевины рода была обязанностью любого живущего здесь существа. От того, насколько успешно эта обязанность выполнялась, зависело выживание всех. Примитивно организованные сообщества не могли изменить этот стиль поведения. Но меняться было необходимо! Быть мобильным и гибким во всем – от потребностей до способности к суждению. Ведь каждая ситуация уникальна, не похожа на прочие, и нужно уметь меняться вместе с изменчивым миром.

Я должен учиться и учить, подумал мозг.

Он ждал сообщений от своих крошечных наблюдателей, которых отправил на Восток. Ему была необходима информация из этого региона, чтобы восполнить пробелы в той картине, что он создал, анализируя сведения, полученные у шпионов-слухачей. Нужна полная, исчерпывающая картина того, что происходит. Тогда, имея важные доказательства, он сможет сдвинуть человечество с маршрута, который приведет к гибели всю планету.

Пока же придется подождать, подумал мозг.

И он озадачился проблемой легкой модификации генома бескрылой пчелы – так можно было бы улучшить систему выработки кислорода.

Синьор Габриэль Мартино, префект Пограничного союза Мату-Гросу, нервно расхаживал по своему кабинету. Проходя мимо большого узкого окна, через которое в комнату вливался вечерний свет, он что-то бормотал себе под нос, а время от времени останавливался и смотрел на своего сына Жуана, который сидел под книжным шкафом в кресле, обтянутом кожей тапира.

Старший Мартино был сух и поджар. Седые волосы и глубоко посаженные карие глаза над орлиным носом свидетельствовали об аристократической породе, а узкий сжатый рот и выдающийся подбородок – о несгибаемом характере. Черный костюм традиционного покроя соответствовал положению и должности префекта, безупречная белая сорочка резко контрастировала с тканью костюма, а на запястьях, когда их хозяин поднимал руки, сверкали золотые запонки.

– И вот теперь я стал всеобщим посмешищем, – прорычал он, глядя на сына.

Жуан выслушал это сообщение молча. Проведя неделю под словесным обстрелом, который устроил ему отец, он научился ценить молчание. Жуан бегло осмотрел свой белоснежный мундир бандейранта, брюки, заправленные в сапоги – все хрустит и сияет, – и вспомнил о людях, которые, обливаясь по`том, теперь вели разведку в Сьерра-дус-Паресис.

В кабинете быстро темнело, голубоватый свет дня уступал черноте тропической ночи, которую подгоняли отдаленные всполохи молний на горизонте. Молнии прорезали видимую из окна часть неба и врывались в кабинет электрическими отблесками. Вспышки сопровождались раскатистым громом. Словно подчиняясь посланному извне сигналу, в доме вспыхнул свет, и желтое сияние заполнило пространство кабинета.

Префект остановился перед Жуаном.

– Почему мой славный сын, шеф братства бандейрантов, разделяет эти бредни карсонитов? – спросил он.

Жуан посмотрел вниз, на пол под своими сапогами. Сражение на площади в Байи, бегство от разъяренной толпы, произошедшие всего неделю назад, казалось, канули в вечность, и к ним имел отношение кто-то другой, но никак не он. Сегодня же день прошел в бесконечных визитах важных политиков, которые, входя в кабинет префекта, вежливо приветствовали знаменитого Жуана Мартино, после чего начинали тихие разговоры с его отцом.

Жуан знал – отец борется за него. Но старший Мартино мог это делать исключительно теми средствами, какие были ему привычны – через систему принятых в политике ритуалов, закулисного маневрирования, обмена обязательствами, демонстрацией власти, там, где она имела значение. Ему даже в голову не приходила мысль, что Жуан что-то подозревает или в чем-то сомневается. Бандейранты, включая людей Алвареса и эрмосильцев, имевшие дела в Пиратинги, стали опасными. И это положение было необходимо исправить.

– Отложить переселение? Остановить «Марш на Запад»? Ты сошел с ума? За счет чего, как ты думаешь, мне удается держаться в седле? Мне! Потомку благородных дворян, чьи предки были первыми правителями новых территорий! Мы не выскочки, чья родословная была подчищена услужливыми историками, и, тем не менее, кабокло называют меня «отцом бедняков». Ты считаешь, я заслужил это имя благодаря своей глупости?

– Отец, если бы вы только…

– Помолчи! Жаркое на огне, каша варится. Все будет хорошо.

Жуан вздохнул. Ему было и стыдно, и противно оказаться в его нынешнем положении. Префект, у которого в последнее время стало сдавать сердце, почти отошел от дел и вернулся к работе лишь из-за неприятностей, обрушившихся на голову сына. Жаль, что так получилось… но не может же отец быть таким слепым!

– Провести исследования? – с издевательской усмешкой проговорил префект. – Что ты собираешься исследовать? Нам не нужны ни исследования, ни новые вопросы. Правительство благодаря работе, которую провели мои друзья, уверено, что у нас все нормально. А ответственность за трагедию в Байи они готовы возложить на карсонитов.

– Но у них же нет никаких доказательств! – возразил Жуан. – И вы сами признали это.

– В такой момент не требуются никакие доказательства. Все, что нам нужно – это снять с себя подозрения. Кстати, карсониты вполне могли бы учинить то, что произошло.

– А могли бы и не учинять.

Но старик словно не слышал его.

– На прошлой неделе, – продолжил он, нервно жестикулируя, – накануне твоего приезда я по просьбе министра сельского хозяйства беседовал с фермерами из Луцелии. И, ты знаешь, этот сброд рассмеялся мне в лицо, когда я сказал, что в этом месяце мы увеличим Зеленую зону на десять тысяч гектаров. Они сослались на тебя, сообщив, что даже ты в это не веришь! Теперь я понимаю, почему они так говорят. Да уж! Марш на Запад!

– Вы же видели доклады из Байи, – произнес Жуан. – Там работали специалисты из МЭО.

– МЭО? Этот скользкий китаец, чья физиономия не выражает вообще ничего? Он гораздо хитрее, чем самые хитрые пройдохи Байи. А эта его новая докторесса, которую он повсюду посылает все разнюхивать и выведывать! Его мать всех святых! Его мисс безупречность! Так он о ней отзывается. А ты знаешь, что о ней говорят другие? Я тебе расскажу. Вчера я слышал…

– Я не хочу это слушать!

Старик, замолчав, уставился на сына:

– Вот как!

– Что вы имеете в виду? – спросил Жуан.

– То самое и имею! – отозвался отец.

– Она очень красивая женщина!

– Я это слышал. И многие мужчины отведали этой красоты, как они утверждают.

– Я вам не верю!

– Сын мой! Послушай старого человека, чей опыт стал основой его мудрости. Это опасная женщина. Телом и душой она принадлежит МЭО, организации, которая постоянно вмешивается в наши дела. Ты же – известный специалист, мастер своего дела, чьи успехи способны вызвать самую черную зависть. Об этой женщине говорят как о докторе энтомологии, но, по сути, она – профессионал слишком широкого профиля, и некоторые из ее профессий…

– Прошу вас, отец! Я не желаю этого слышать.

– Как угодно!

Жуан помолчал и произнес:

– Предполагается, что вскоре она приедет сюда, и мне не хотелось бы, чтобы ваше отношение к ней…

– Она может и отложить свой визит к нам, – сказал префект.

Жуан внимательно посмотрел на отца:

– Почему?

– В прошлый четверг, как раз на следующий день после твоей битвы с чудовищами в Байи, ее отправили в Гояс. То ли сразу ночью, то ли утром, это неважно.

– И что?

– Ты, конечно, знаешь, зачем она туда поехала. Слышал истории о секретной базе бандейрантов. Она должна была влезть в эти проблемы и привезти полную информацию. Но вот неизвестно, жива ли она.

Жуан резко вскинул голову.

– Это как?

– В штабе МЭО в Байи говорят, что она… опаздывает. Вероятно, что-то произошло. И теперь великий и могучий Трэвис Хантингтон Чен-Лу сам отправляется туда, чтобы разыскивать свою докторессу-энтомолога. Что ты по этому поводу думаешь?

– Похоже, он очень привязан к ней. Я видел их вдвоем в Байи. Однако эта история о…

– Привязан? Да уж, лучше не скажешь.

– Вы все видите в дурном свете, отец, – заметил Жуан и глубоко вздохнул.

Душа его наполнилась щемящей пустотой при мысли, что эта прекрасная женщина – воплощение истинной красоты – может лежать мертвая или изуродованная, в глуши, где способны жить лишь чудовища, для которых джунгли – дом родной.

– Надеюсь, ты не собираешься отправиться на поиски?

Жуан не обратил внимания на отцовскую колкость.

– Отец! Мы обязаны сделать перерыв и понять, что идет не так. До этого возобновлять работы – преступление.

– Если ты такое говорил в Байи, то я не могу винить их в том, что они обратили свою ненависть на тебя, – усмехнулся префект. – Наверное, эта толпа…

– Вы же знаете, с чем мы столкнулись на площади!

– Все это ерунда. Но ерунда – вчерашняя. Ты должен остановиться. Я запрещаю тебе нарушать возникшее равновесие. Это – приказ.

– Люди уже ни в чем не подозревают бандейрантов, – с горечью сказал Жуан.

– Некоторые подозревают, и подозревают именно тебя. Полагаю, у них есть все основания – достаточно послушать то, что ты мне тут наговорил.

Жуан разглядывал сверкающие мыски своих сапог. Эта сияющая чистотой поверхность – символ жизни его отца.

– Жаль, если я вас расстроил, отец, – произнес он. – Порой я сожалею, что мне пришлось стать бандейрантом, но… – Жуан пожал плечами и продолжил: – Но, не будучи одним из них, как бы я узнал о том, про что вам рассказал? Правда заключается в том…

– Жуан! – Голос отца задрожал. – Ты смеешь сидеть здесь и объяснять мне, каким образом позоришь честь нашей семьи? Разве ты не помнишь клятву, которую давал, когда вступал в ряды братства бандейрантов?

– Тогда все было не так, отец.

– Неужели? И как же все было тогда?

Жуан достал командирскую эмблему из нагрудного кармана и принялся вертеть ее в руке.

– Я свято верил в наше дело. Мы выводили пчел-мутантов и заполняли ими пустые ниши в экологической системе. Это был… великий экологический поход! И я верил в него. Как и весь народ Китая, мы говорили себе: «Только полезные виды имеют право на существование». И я действительно так считал. Но это было давно, отец! С тех пор я понял, что у нас нет полной ясности того, что полезно, а что – нет.

– То, что я послал тебя в Америку, было моей ошибкой, – сказал префект. – И только я виноват в том, что с тобой произошло. Там ты впитал в себя карсонитскую ересь. Им, в своей Америке, просто жить, не принимая участия в нашей экологической перестройке. У нас в стране миллионы голодных, а они купаются в роскоши. Но слышать все это от собственного сына!

– Отец! – произнес тихо, но настойчиво Жуан. – Вы же видите, что происходит в Красной зоне. Это трудно объяснить, но растения там выглядят гораздо более здоровыми. Фрукты…

– Это – вре́менное положение, – возразил префект. – Мы сформируем пчел, которые будут способны удовлетворить наши нужды. Насекомые-разрушители отнимают пищу у людей. Эти твари должны быть уничтожены и заменены теми, кто будет нам полезен.

– Птицы умирают, отец.

– Мы спасаем птиц. В наших запасниках для них есть любые виды пищи. И мы предоставим им новые виды…

– Некоторые виды растений уже исчезли из-за отсутствия насекомых, переносивших их пыльцу.

– Ни одно полезное растение не погибло!

– А что произойдет, – спросил Жуан, – если насекомые прорвут наши барьеры до того, как мы уничтожим естественных хищников? Что тогда будет?

Старший Мартино затряс тонким пальчиком перед лицом сына:

– Прекрати нести эту чушь! Я не хочу больше об этом слышать!

– Пожалуйста, успокойтесь, отец!

– Успокоиться? Да как я могу успокоиться перед лицом… перед лицом всего этого? Ты здесь прячешься, как последний преступник! В Байи и Сантарене бунтует народ, а ты…

– Отец! Прекратите!

– Ты знаешь, что еще мне говорили эти мамелуко в Луцелии? Что бандейранты специально заражают Зеленую зону насекомыми, чтобы не остаться без работы. Что ты на это скажешь?

– Это чепуха, отец!

– Конечно! Но эта чепуха – естественное следствие тех пораженческих разговоров, что ты ведешь, а их я сегодня наслушался достаточно. Наши поражения только прибавляет веса обвинениям, которые нам предъявляют.

– Поражения? Что вы имеете в виду, отец?

– Я неясно выразился? Поражения!

Префект Мартино дошел до своего рабочего стола и вернулся обратно. Встав перед сыном и сложив руки на груди, он спросил:

– Ты ведь получаешь информацию из Пиратинги?

– Как и из прочих мест, – ответил Жуан.

– Там на границе стояли твои люди?

– Да. И через нас блоха не проскочила.

Префект покачал головой:

– Еще неделю назад там была Зеленая зона. А вот сегодня… – Он показал на свой стол и продолжил: – Ты видел доклад? Там все кишит!

– Я не могу отследить работу каждого бандейранта Мату-Гросу, – заявил Жуан. – Если они…

– МЭО дает нам на очистку шесть месяцев. – Старший Мартино вскинул руки в жесте негодования. – Шесть месяцев!

– Если бы вы обратились к своим друзьям в правительстве и убедили их…

– Убедить в чем? В необходимости политического самоубийства? Моих друзей? А ты знаешь, что МЭО угрожает всей Бразилии введением эмбарго – как они это сделали с Северной Америкой? – Он опустил руки и спросил: – Можешь ли ты представить, какое давление на нас оказывается? Какие разговоры я должен слушать по поводу бандейрантов и собственного сына?

Жуан с такой силой сжал свою командирскую эмблему, что она впилась в его ладонь. Неделя, проведенная в отцовском доме, это больше, чем он мог выдержать. Как хорошо было бы оказаться сейчас в Сьерра-дус-Паресис, вместе со своими, и готовиться к новой битве! Отец слишком долго занимается политикой и уже неспособен измениться – Жуан осознал это с тоскливым чувством. Он посмотрел на отца. Если бы только он так не волновался! Это же плохо сказывается на его сердце.

– Отец, вы напрасно волнуетесь!

– Напрасно волнуюсь? – переспросил префект. – Он склонился к сыну. – Мы уже перешли линии – в Пиратинги и в Тефе. Там же плодородные земли, ты понимаешь? И люди на земле. Они обрабатывают ее, производят продукцию.

– Мы не говорили о полной очистке Пиратинги. Мы сделали там много, но…

– Мы-то исходили из того, что вы справились со своей задачей! А как я теперь буду объяснять, почему эти земли вновь заражены? Как ты мне это объяснишь?

– Я не могу этого объяснить. Пока.

Жуан вернул эмблему в карман. Получалось, что убедить отца ему все-таки не удается, несмотря на неделю упорных усилий. Усталость и разочарование нахлынули на него, задрожала ниточка нерва на нижней челюсти.

И все-таки старика нужно склонить на свою сторону. Кого-то обязательно надо склонить. Кто-то в политическом весе его отца должен прийти в Бюро, схватить их за грудки и заставить себя слушать.

Префект вернулся к столу и сел. Взял старинное распятие, вырезанное из слоновой кости еще великим Алейжадинью, поднял, надеясь, очевидно, восстановить душевное равновесие, а потом, охнув, осторожно положил распятие на стол. Глаза его расширились.

– Жуан, – прошептал префект.

Неужели сердце?

Жуан вскочил и бросился к отцу:

– Отец! Что с вами?

Старик дрожащим пальцем показал на распятие. Там, по терновому венцу, по лицу Христа, исполненному страдания, по его напряженным мускулам ползло насекомое. Оно было цвета слоновой кости и формой напоминало пчелу – с тем лишь исключением, что крылья и грудка были украшены бахромой, а на кончиках чрезвычайно длинных усиков красовались пушистые шарики.

Старший Мартино потянулся за свернутой газетой, чтобы убить насекомое, но Жуан остановил его.

– Подождите! Это что-то новенькое. Прежде я таких не видел. Дайте мне фонарик. Мы должны проследить за ним и узнать, где у него гнездо.

Префект пробормотал что-то себе под нос, вытащил из ящика стола фонарь и передал сыну. Пока не включая свет, Жуан принялся рассматривать насекомое.

– Какое странное! – сказал он. – Посмотрите, как оно соответствует своим цветом слоновой кости распятию!

Тем временем насекомое направило свои усики-антенны на склонившихся над ним людей.

– Нечто подобное кто-то уже видел, – продолжил Жуан. – В прошлом месяце, возле одной из пограничных деревень, внутри Зеленой зоны, около реки. Помните сообщение? Два фермера нашли такое же насекомое, когда искали странного больного бродягу. Просто они там все бдительные. Недавно у них была эпидемия, хотя это совсем к делу не относится.

– Еще как относится! – резко произнес отец. – Чем меньше будет насекомых, которые переносят болезни, тем меньше будем болеть!

– Возможно, – сказал Жуан, но по его тону было ясно, что он не очень верит тому, что говорит отец.

Он вновь обратил внимание на насекомое:

– Не думаю, что наши экологи хорошо разбираются в том, о чем рассуждают. И я не верю нашим китайским консультантам. Они столь цветисто рассказывают о выгодах жизни без насекомых, но ведь они не пускают нас с инспекцией! Мы так и не увидели их Зеленую зону. От них – только извинения. Всегда – только извинения. Наверняка у них проблемы, которыми они не хотят делиться с остальным миром.

– Ты говоришь глупости, – прорычал старший Мартино, хотя по тону было понятно, что он не очень-то и хочет защищать свое мнение. – Они достойные люди, с небольшими исключениями, которые я могу назвать. И их способ существования ближе к нашему социализму, чем к разлагающемуся капитализму Северной Америки. Твоя проблема в том, что ты смотришь на них глазами своих американских учителей.

– Бьюсь об заклад, что это насекомое не является результатом естественной мутации. Похоже, мы имеем дело с чьими-то планомерными действиями. – И, обратившись к отцу, попросил: – Найдите мне какой-нибудь контейнер, чтобы я мог отправить это создание в лабораторию.

Отец не двинулся с места.

– Что ты скажешь по поводу того, где нашел его? – спросил он.

– Здесь, где же еще?

– Ты что, нисколько не сомневаясь, вновь подвергнешь нас нападкам?

– Но, отец!

– Ты не понимаешь, что они скажут? Ты нашел это в доме собственного отца. Насекомое странного нового вида. А может, предположат они, эти Мартино сами выращивают новые виды, чтобы заразить ими Зеленую зону?

– Отец, вы неправы. Мутации – обычное дело в случаях, когда виду угрожает опасность. А опасность есть – яды, барьерные вибрации, ловушки. Передайте мне тот контейнер. Отец! Я не могу оставить это насекомое. Дайте контейнер!

– И ты скажешь, где его нашел?

– У меня нет выхода. Мы должны будем поставить кордон, закрыть эту зону, искать гнезда. Конечно, это может быть и случайностью…

– Или чьей-то намеренной попыткой поставить меня в дурацкое положение, – заявил отец.

Жуан внимательно посмотрел на него. Эту версию нельзя отрицать. У его отца враги были везде. Да и карсонитов со счетов сбрасывать нельзя. У них повсюду друзья и сочувствующие. А некоторые из них – настоящие фанатики, те не погнушаются ничем! И все-таки…

Неожиданно Жуан принял решение. Он вновь обратил свое внимание на неподвижное насекомое. Отца можно убедить, и теперь он нашел отличный рычаг, чтобы поднять эту ношу.

– Посмотрите на это создание, отец! – воскликнул он.

Префект нехотя перевел взгляд на насекомое.

– Яды, которые мы использовали против них раньше, – произнес Жуан, – убили слабых и оставили тех, у кого был иммунитет к этой угрозе, исходящей от людей. Только носители этого иммунитета стали основой воспроизводства. Те яды, что мы используем сейчас, не оставляют подобных лазеек. К тому же эти смертельные для насекомых вибрации на барьерах… – Он пожал плечами и продолжил: – Это – жук. И каким-то образом он прошел через барьеры, отец. Я вам кое-что покажу.

Из нагрудного кармана Жуан извлек тонкий длинный свисток из прозрачного металла.

– Были времена, когда с помощью этой штуки я убил бесчисленное множество жуков, – сказал он. – Я настраивал его на частоту, которая заставляла их вылезать из всех щелей.

Жуан приложил свисток к губам и принялся дуть, одновременно вращая колесико на конце свистка, настраивая частоту. Префект не услышал ни малейшего звука, однако опыт подсказал ему, что свисток издает звуки в ультразвуковом диапазоне, не воспринимаемом человеческим ухом.

Жук начал вращать своими усиками-антеннами. Жуан вынул свисток изо рта. Усики перестали вращаться.

– Он реагирует, вы видите, – сказал Жуан. – Это, вне всякого сомнения, жук. Он слышит звук, но не двигается. Отец, мы столкнулись с проявлением некоего враждебного нам интеллекта, который управляет этими созданиями. И они весьма далеки от полного исчезновения. По-моему, они собираются нанести ответный удар.

– Враждебного интеллекта? – усмехнулся префект. – Ты в своем уме?

– Вы должны поверить мне, отец! – воскликнул Жуан. – Все только сомневаются, когда бандейранты докладывают о том, что видели. Люди смеются и говорят, что мы слишком долго торчали в джунглях, что такие истории можно слушать из уст необразованных фермеров. А потом начинают подозревать нас в том, в чем подозревают.

– И имеют на это все основания.

– Вы не верите собственному сыну?

– А что мой сын сказал из того, чему я мог бы поверить?

Старший Мартино теперь полностью соответствовал своей роли префекта: выпрямившись, он холодно смотрел на Жуана.

– В прошлом месяце в штате Гояс Антонил Лисбоа потерял троих человек, – произнес Жуан.

– Это был несчастный случай, – парировал префект.

– Они были убиты муравьиной кислотой и маслом копаху.

– Они неосторожно обращались со своими собственными ядами. Люди теряют бдительность, когда…

– Ничего подобного, – возразил Жуан. – Муравьиная кислота была слишком высокой концентрации и идентична той, что вырабатывают насекомые. Люди были просто залиты ею.

– Ты хочешь сказать, что насекомые, подобные этому… – Префект показал на неподвижного жука, сидящего на распятии. – …что слепые и глухие создания…

– Они не слепые и не глухие.

– Я имел это в виду не в буквальном смысле. Я хотел сказать – лишенные интеллекта, – уточнил префект. И, подумав, добавил: – Ты не можешь серьезно утверждать, что подобные существа сознательно напали на людей и убили их!

– Нам еще предстоит выяснить, как были убиты эти люди, – сказал Жуан. – У нас есть лишь тела и свидетельства их смерти. Но были и другие смерти, отец. Есть люди, пропавшие без вести, а также сообщения о странных существах, которые атакуют бандейрантов. С каждым днем все более очевидным становится то…

Он неожиданно замолчал, заметив, что жук сполз с распятия на стол и сразу изменил свой цвет, слившись с полированной деревянной поверхностью.

– Прошу вас, отец! Дайте мне контейнер!

Жук добрался до края стола. Откинул усики-антенны назад, затем устремил вперед.

– Я дам тебе контейнер лишь в том случае, если ты пообещаешь не открывать место, где нашел жука, – заявил префект.

– Отец, я…

Жук спрыгнул со стола на середину комнаты, резво добежал до стены, поднялся по ней и исчез в щели возле окна. Жуан нажал кнопку фонарика, пересек комнату к окну и стал светить в щель, где исчез жук.

– Как давно образовалась эта щель, отец? – спросил он.

– Очень давно. Здесь был дефект в кладке. Он и проявился во время землетрясения за несколько лет до смерти твоей матери.

Жуан несколькими быстрыми шагами пересек комнату, миновал арку коридора, спустился по лестнице, прошел через еще одну комнату и короткий коридор, после чего через решетчатые ворота выбрался во внешний сад. Настроил фонарь на максимальную яркость и направил его на стену возле оконного пролета.

– Что ты делаешь? – спросил отец.

– Выполняю свою работу, – отозвался Жуан и посмотрел на отца, который вышел в сад вслед за ним.

Вернувшись к изучению стены, Жуан направил луч фонаря на камни под окном, после чего, согнувшись, стал рассматривать землю под домом, высвечивая каждый бугорок и выемку. Затем двинулся прочь от дома, к кустам и на лужайку перед домом.

Сзади слышались шаги отца.

– Видишь его? – спросил он.

– Нет.

– Нужно было раздавить.

Жуан выпрямился. Посмотрел на черепичную крышу и карнизы дома. Уже совсем стемнело, и лишь свет из кабинета да фонарик позволяли различать хоть какие-то детали. Неожиданно раздалось пронзительное стрекотание. Оно донеслось из внешнего сада, который граничил с дорогой и каменной стеной. Даже когда источник стрекотания затих, звук, казалось, еще висел над домом, над лужайкой перед ним и над садом. Жуану он напомнил охотничий крик хищника в джунглях. Холодок потек у него по спине. Он повернулся в сторону ведущей к дому дорожки, на которой оставил свой аэрокар, и направил туда луч фонаря.

– Какой странный звук, – проговорил отец. – Я… – Он замолчал, уставившись на газон. – Что это? – спросил он.

Газон, казалось, пришел в движение и двинулся на них, как волна, набегающая на берег пляжа. Волна уже отрезала их от входа в дом. Находилась она в десяти шагах от отца и сына, но двигалась быстро и неотвратимо.

Жуан взял отца под руку. Ни на мгновение не забывая о его слабом сердце, он заговорил спокойно, надеясь не испугать старика:

– Мы должны добраться до моего аэрокара, отец. Придется бежать прямо через них.

– Кого это «них»?

– Они – это насекомые, похожие на того, что мы видели внутри. Их здесь миллионы, и они атакуют. Возможно, это даже не жуки, а нечто вроде боевых муравьев. Мы должны добраться до машины. Там у меня есть и оборудование, и боеприпасы, чтобы отогнать их. Там мы будем в безопасности, отец. Это – аэрокар бандейранта. Мы должны бежать, отец. Нельзя споткнуться и упасть в их гущу.

– Я понимаю.

Они побежали. Жуан держал отца под руку, освещая путь фонарем. Только бы его сердце выдержало! Они ворвались в толпу насекомых, но те расступались перед ними и сразу смыкали ряды за их спинами.

Белое пятно аэрокара было видно в пятнадцати метрах впереди.

– Жуан! – хрипло воскликнул старик. – Мое сердце!

– Мы справимся! Быстрее!

Последние несколько метров он буквально нес отца на руках.

И вот перед ними – широкие задние двери аэрокара, ведущие в лабораторный отсек. Жуан рывком открыл машину, ударил ладонью по выключателю на левой стене и потянулся за защитным костюмом и эжектором.

И, пораженный, замер.

В освещенном желтым светом салоне машины сидели двое. Если судить по виду, это были индейцы, из самой что ни на есть глуши, с ярко сверкающими глазами и коротко остриженными волосами под соломенными шляпами. Они выглядели как близнецы, причем, это сходство распространялось и на их одежду – серую от грязи, сандалии и наплечные кожаные сумки. Похожие на жуков насекомые кишели вокруг, покрывая стены, инструменты и емкости с химикатами.

– Какого черта? – выпалил Жуан.

Один из странной парочки поднял флейту, которую держал в руках и, жестикулируя ей, произнес хриплым, странно звучащим голосом:

– Входи. Мы не навредим тебе, если ты подчинишься.

Почувствовав, как тело отца обвисает, Жуан взял его на руки. Каким легким оказалось это тело! Старик судорожно дышал, лицо было синеватого цвета, на лбу выступили крупные капли пота.

– Жуан, – прошептал он, – боль… в груди.

– Лекарство! Где ваше лекарство?

– Дома, – отозвался отец. – В столе.

– Похоже, он умирает, – произнес один из индейцев.

Все еще держа отца на руках, Жуан резко повернулся к непрошеным гостям и закричал:

– Я не знаю, кто вы такие, и почему напустили сюда своих жуков, но мой отец умирает, и ему нужна помощь! Прочь с дороги!

– Подчинись, или вы оба умрете, – сказал тот, что был с флейтой. – Входи.

– Ему нужны лекарства и врач! – Теперь Жуан почти умолял, глядя на то, как индеец наставлял на него флейту. Похоже, это было оружие.

– Какая часть отказала? – спросил второй индеец, с любопытством рассматривающий префекта. Тот дышал все натужнее и чаще.

– Сердце, – ответил Жуан. – Для вас, фермеров, это ничего не…

– Мы не фермеры, – возразил хозяин флейты. – Сердце?

– Насос, – произнес второй.

– Насос, – кивнул тот, что был с флейтой. Он встал с длинного сиденья, располагавшегося в передней части лаборатории, и жестом указал Жуану:

– Положи отца сюда.

Второй индеец встал и посторонился.

Несмотря на тревогу за жизнь отца, Жуан не мог не заметить, насколько странной была внешность этой парочки – кожа их была словно покрыта чешуйками, а глаза сияли. Может, они находятся под воздействием какого-нибудь экзотического наркотика, который встречается лишь в джунглях?

– Положи отца сюда, – проговорил владелец флейты и вновь показал на сиденье. – Помощь…

– Будет, – сказал другой индеец.

– Помощь будет, – кивнул первый.

Жуан вгляделся в насекомых, облепивших стены, и удивился тому как спокойно они сидели будто чего-то ожидали. И все как один напоминали того жука из кабинета префекта!

Дыхание отца стало прерывистым и поверхностным. Жуан ощущал его на своих руках и груди. Отец умирает, в отчаянии подумал он.

– Помощь будет, – повторил индеец с флейтой. – Если будешь подчиняться, мы вам не навредим. – И, подняв флейту, повторил: – Подчинись!

Ошибки быть не могло. Это было оружие.

Жуан медленно вошел в аэрокар, приблизился к длинному сиденью и, наклонившись, осторожно положил отца на его поверхность.

Хозяин флейты жестом попросил его отойти, и он подчинился. Другой индеец склонился над старшим Мартино и приподнял тому веко. В этом жесте была профессиональная точность, поразившая Жуана. После этого индеец мягко надавил на диафрагму больного, снял с того ремень и, ослабив галстук, расстегнул ворот рубашки. Затем своим узловатым коричневым пальцем приложился к артерии на шее старика.

– Очень слабый, – проговорил он.

Жуан не мог поверить своим глазам – фермер-деревенщина вел себя как опытный врач. Осматривавший отца индеец сказал:

– Больница.

– Больница? – переспросил тот, что был с флейтой.

Первый издал низкий стрекочущий звук.

– Больница, – понимающе произнес хозяин флейты.

Это стрекотание! Жуан уставился на индейца, который по-прежнему стоял возле отца. Этот звук был похож на то, что они слышали в саду!

Неожиданно индеец с флейтой ткнул его в плечо пальцем и произнес:

– Ты! Садись вперед и веди этот…

– Аэрокар, – подсказал диагност.

– Аэрокар, – подтвердил флейтист.

– В больницу? – уточнил Жуан.

– В больницу, – кивнул индеец.

Жуан вновь посмотрел на отца. Тот лежал неподвижно. Индеец же, который осматривал его, теперь фиксировал тело ремнями, готовя к полету. Жуан, несмотря на волнение, удивился, насколько уверенно и компетентно действует этот тип, несмотря на внешность фермера из глубинки.

– Подчиняйся! – велел индеец с флейтой.

Жуан открыл люк в передний отсек, проскользнул внутрь и почувствовал, что вооруженный индеец следует за ним. Несколько капель дождя упали на ветровое стекло аэрокара. Жуан протиснулся в кресло пилота, закрыл люк, и кабина погрузилась в темноту. Соленоиды с глухим стуком привели люковые задрайки в положение «закрыто». Жуан включил свет на приборной доске и увидел, что индеец с флейтой устроился сзади, на пассажирском кресле, наставив на него свой инструмент.

Какая-нибудь духовая трубка, стреляющая дротиками, подумал Жуан. Может быть, ядовитыми.

Он нажал кнопку зажигания и, пока турбины набирали обороты, пристегнулся. Индеец с флейтой сидел не пристегнутый. Зря. Если аэрокар начнет резко маневрировать, может получить травму.

Жуан, повернув тумблер в левом нижнем углу приборной доски, включил маленький монитор, на котором отобразился лабораторный отсек. Задние двери аэрокара так и остались открытыми. Он закрыл их с помощью гидравлического привода. Отец лежал на сиденье, пристегнутый ремнями, индеец сидел рядом.

Турбины, между тем, вышли на максимальные обороты.

Жуан включил внешние огни и задействовал гидростатическую передачу. Аэрокар поднялся над землей сантиметров на пятьдесят, после чего, слегка накренившись, полетел вперед и вывернул на улицу. Поднявшись еще метра на два, Жуан увеличил скорость и повел аэрокар по направлению к огням бульвара.

– Поверни в сторону горы, – произнес индеец. И показал направление.

Там, у подножья холмов, располагалась клиника Алессандро.

Жуан заложил вираж над боковой улицей, ведущей к бульвару, усилил тягу и добавил скорости. Одновременно этим же движением он включил внутреннюю связь с лабораторным отсеком, активировав микрофон и усилитель, установленный под сиденьем, на котором лежал его отец.

Микрофон, чувствительный настолько, что падение иголки превращал в пушечный выстрел, уловил лишь отдаленное шипение и шелестящее посвистывание. Жуан увеличил мощность. Микрофон должен был передавать в кабину звуки сердцебиения человека, лежащего на сиденье, но кроме шипения и шелеста Жуан ничего не слышал.

Слезы выступили у Жуана на глазах, и он тряхнул головой, чтобы сбросить их. Мой отец умер, подумал он. Его убили эти чокнутые индейцы. Жуан посмотрел на монитор и увидел, что оставшийся в лабораторном отсеке индеец положил ладонь под спину его отца и, похоже, массировал ее. Ритм шипения, доносившегося оттуда, соответствовал ритмическим движениям, которые производил индеец. Волна ярости поднялась в душе у Жуана, и он был уже готов бросить аэрокар вниз, на мостовую, чтобы убить себя и этих тварей.

Аэрокар приближался к окраине города. Городские здания остались позади и сменились небольшими домиками. Вокруг них раскинулись сады, укрытые экранами, непроницаемыми для насекомых. Жуан поднялся над экранами и направил машину прочь от города.

В клинику, подумал он. Но ведь уже поздно! Он прислушался. Нет, никакого сердцебиения, и только медленное ритмическое посвистывание да гудение, напоминающее гудение цикады – то громче, то тише.

– К горам, туда, – велел индеец.

Рука его была перед глазами Жуана, и в свете огней, горевших на приборной доске, он понял, почему кожа индейцев показалась ему чешуйчатой: рука и пальцы состояли из тех самым жуков, которые формировали единое оформленное целое и действовали в унисон, цепко держась друг за друга своими когтистыми лапками.

Жуки!

Жуан повернулся, посмотрел в глаза индейца и понял причину их неестественного блеска – они были сложены из тысяч крохотных фасет.

– Больница там, – сказало существо, сидевшее в пассажирском кресле.

Жуан сосредоточился на инструментах управления аэрокаром, пытаясь не потерять самообладания.

Это были не индейцы. Более того, это были не люди. Рядом с Жуаном в кресле пассажира сидело существо, имитирующее человека и состоящее из конгломерата насекомых, действующих по единому плану.

И, сделав это открытие, Жуан сразу подумал о деталях. Как они борются с гравитацией и поддерживают свой вес? Чем питаются и как дышат? Каким образом разговаривают?

Все личные соображения в сознании Жуана уступили место намерению получить как можно больше достоверной информации, фактов и материальных свидетельств происходящего и доставить все это в одну из крупных правительственных лабораторий, где подвергнуть тщательному анализу.

Увы, даже смерть отца не могла повлиять на его решение. Жуан знал – он должен захватить в плен одно из этих созданий и предъявить его ученым. Протянув руку и включив передатчик, Жуан поставил аэромаяк в режим «домой». Только бы кто-нибудь из его братьев по оружию не спал и сидел сейчас перед приборами, отслеживая эфир!

– Еще направо, – проскрипел индеец.

Этот скрипучий, стрекочущий звук! Как все-таки эти создания имитируют звуки человеческой речи? Здесь же необходима сложная и тонкая координация различных органов!

Жуан посмотрел налево. Наверху плыла луна, освещая линию башен, где дислоцированы команды бандейрантов. Это – первый барьер. Скоро аэрокар вылетит за пределы Зеленой зоны и помчится над районом, где живут самые бедные фермеры, переселенные сюда в рамках плана освоения новых районов. Потом будет еще один барьер и наконец Большая Красная зона, простирающаяся широкими полосами через штат Гояс и внутренние территории Мату-Гросу до Анд, где действуют команды уже из Эквадора. Впереди Жуан видел огни этих бедных ферм; за ними, дальше, царила темнота.

Аэрокар летел быстрее, чем было нужно, но Жуан не хотел снижать скорости, чтобы не вызвать подозрений.

– Поднимись выше, – велел сидевший сзади флейтист.

Жуан исполнил приказ, подняв машину на высоту триста метров. Впереди, с более короткими интервалами, чем раньше, маячили башни бандейрантов. Приборы среагировали на вибрацию, испускаемую барьерами. Жуан покосился на своего соседа. Похоже, вибрация не оказала никакого воздействия на это создание.

Пролетая над барьером, Жуан взглянул вниз, на землю. Ни у кого на земле это не вызовет вопросов. Это же аэрокар, принадлежащий бандейрантам! Сигнал, испускаемый радиомаяком, сообщит: командир возвращается к своим братьям по оружию после заключения выгодного контракта и спешит поделиться с ними радостью. Охранники барьера, разумеется, распознали его сигнал, и они понимают, что Жуан Мартино только что получил работу в Сьерра-дус-Паресис. Все нормально!

Жуан вздохнул. Слева от аэрокара извивалась в лунном свете река Сан-Франсиску, а у подножья гор лентами тянулись реки помельче.

Он должен найти гнездо этих созданий – куда бы они его ни тащили.

Жуан подумал, а не включить ли приемник? Нет! Если его люди начнут рассказывать, что у них и как, эти псевдоиндейцы его заподозрят, и последствия будут самыми непредсказуемыми. А бандейранты, если он им не ответит, заподозрят что-то неладное. И последуют по его маршруту.

Если, конечно, кто-нибудь из них услышит сигнал его маяка.

– Как далеко мы летим? – спросил Жуан.

– Очень далеко, – ответил флейтист.

Ну что ж, если полет будет долгим, нужно набраться терпения. Я должен быть терпелив, как паук, ждущий, когда зашевелится, задергается его ловчая сеть.

Текли часы: два, три, четыре…

Внизу, под аэрокаром, простирались бесконечные джунгли. Луна уже склонялась к земле, готовая скрыться за горизонтом. Теперь они находились в самой сердцевине Красной зоны, где впервые, хотя и с катастрофическими результатами, были использованы обычные яды. И здесь же были обнаружены первые мутации.

Штат Гояс.

И именно сюда, как говорил отец Жуана, отправилась Рин Келли. Неужели она сейчас там, где-нибудь внизу? Застывшие в холодном свете луны джунгли притихли.

Штат Гояс.

Регион, который был оставлен для последней атаки. Здесь будут использованы мобильные барьеры, и их введут в бой, когда кольцо станет достаточно узким.

– Долго еще? – спросил Жуан.

– Скоро, – отозвался владелец флейты.

Жуан активировал заряд, предназначенный для того, чтобы в аварийной ситуации разъединить лабораторный блок и кабину аэрокара. Короткие крылья пилотажной гондолы и ракетные двигатели быстро перенесут его туда, где все находится под контролем бандейрантов.

Вместе с образцом, который к тому времени будет успешно обездвижен, надеялся Жуан.

Он попытался рассмотреть что-либо в зарослях, несущихся под днищем аэрокара, потом перевел взгляд на горизонт. Неожиданно внизу что-то блеснуло. Похоже, лунный луч отразился от кузова грузовика. Может ли такое быть? Не исключено.

– Скоро? – спросил он флейтиста.

– Прямо перед нами, – проскрипел тот.

От стрекочущих обертонов в голосе этого существа мурашки бежали по коже.

– Мой отец… – произнес Жуан.

– Больница… для отца… перед нами, – проговорил хозяин флейты.

Приближался рассвет, и Жуан уже видел на горизонте первые проблески зари. Ночь прошла невероятно быстро. А вдруг похитившие их с отцом существа использовали против них какой-нибудь наркотик, искажающий восприятие времени? Нет, вряд ли! Жуан постоянно был начеку, каждое мгновение адекватно реагируя на те испытания, которые предлагали ему возникающие обстоятельства. Для скуки и усталости просто не было времени – он обязан был регистрировать каждую примету на местности, едва различимую в ночной темноте, а также следить за существами, в плену которых он фактически находился. К тому же в кабине остро пахло щавелевой кислотой, что свидетельствовало о постоянном процессе производства кислорода из кислоты.

Но как эти существа координируют работу отдельных жуков, формирующих единое тело? Эти монстры напоминают разумных существ и действуют как разумные существа. Или они притворяются, и всем управляет единый мозг? Но что это за мозг и где он находится?

Рассвет вступал в свои права, и постепенно под аэрокаром открылось во всей своей красоте плато Мату-Гросу – котел кипящей всеми оттенками зелени, переливающейся через край мира. Жуан выглянул в боковое окно и увидел, как длинная тень от аэрокара плывет по открытой местности, посреди которой, окруженное густой зеленью, матово блестит металлической крышей некое строение – может, фермерский дом, брошенный при переселении; барак, в котором жили рабочие кофейной плантации; или же склад на берегу небольшой реки, обеспечивавшей когда-то обильные урожаи.

Жуан отлично знал этот район и мог с закрытыми глазами представить его карту, которой пользовались бандейранты: пять градусов широты на шесть градусов долготы. Прежде это был совершенно оторванный от остального мира кусок земли, где на фазендах трудились независимые белые, черные и коричневые фермеры, привязанные к древней системе сельского хозяйства, установленной еще португальцами. Отсюда, кстати, были родом родители Бенито Алвареса. Густые джунгли с узкими реками, поросшими пышным кустарником и папоротниками; саванны и сложные, запутанные отношения разных биологических систем, формирующих ткань здешней жизни.

То тут, то там, где реки сужались и текли бурным потоком, громоздились остатки гидроэлектростанций, давно покинутых и вытесненных солнечными батареями и атомными реакторами.

Такой уж она была – глубинка штата Гояс, даже в нынешний продвинутый век она оставалась островком примитивной жизни, с обилием насекомых и старыми болезнями. Последний оплот насекомых в Западном полушарии, штат Гояс ждал прихода новых технологий, которые сразу перенесут его в двадцать первый век.

Все, что необходимо для атаки, которую бандейранты поведут на этот участок джунглей, поступит из Сан-Паулу несколькими путями – по воздуху, по многоэтажным транспортным магистралям, а затем на примитивных дизельных поездах до Итапиры, откуда, перегрузившись на речные суда, поднимется к Бахусу, и уже оттуда – на аэрокарах – до Регисту и Леопольдины на реке Арагуая.

А когда все закончится, сюда вернутся люди, временно живущие вдоль границы Зеленой зоны и в городских трущобах.

Турбулентность тряхнула аэрокар, вернув Жуана из состояния задумчивости к реальности, требующей постоянного внимания. Он бросил через плечо взгляд на своего спутника, сидевшего в прежней позе – внимательный и терпеливый как индеец, которого он так ловко изображал. Присутствие этого чудовища постепенно начинало давить Жуану на нервы, и он с трудом превозмогал растущее отвращение к этому существу.

Сияющие поверхности технического чуда, которое представлял собой аэрокар, никак не сочетались с присутствием этого существа, сотканного из мириадов насекомых. Какое право он имел находиться здесь, когда сферой его законного обитания были джунгли, простирающиеся внизу?

Жуан вновь посмотрел на зеленое море джунглей. Он знал, что внизу, под ним, простирается зона, которая кишит насекомыми всех видов – ленточными червями, прячущимися в корнях травы; личинками, зарывающимися в жирный чернозем; скачущими туда-сюда жуками, быстрыми в полете осами, все еще священными для редких местных жителей халикозными мухами, клещами, сфецидами, браконидами, шершнями, белыми термитами, хоботными личинками, различными кровососами, трипсами, муравьями, вшами, москитами, мотыльками, экзотическими бабочками, богомолами, а также результатами бесконечных рядов мутаций, затронувших все эти виды.

Это будет битва, и она потребует гигантских издержек. Если, конечно, люди ее уже не проиграли.

Нет, я не должен так думать, решил Жуан. Из уважения к отцу. Не должен… пока.

На картах МЭО этот регион был отмечен разными оттенками красного. Большое красное пятно было окружено серым кольцом с розовыми вкраплениями, показывающими места, где проживали один-два вида насекомых, выстоявших против ядов, огня, липучек, сонотоксинов – комбинации ядов и звуковых вибраций, которые гнали насекомых из насиженных ими мест на верную смерть, – а также против всевозможных механических ловушек и хитрых приманок, имевшихся в распоряжении бандейрантов.

Вся эта зона будет поделена на квадраты в тысячу гектаров, и каждый такой кусок выставят на торги, в которых будут участвовать независимые команды бандейрантов. Выигравшая команда начнет работу по очистке.

Мы, бандейранты, являемся идеальными хищниками, подумал Жуан. Не случайно эти существа имитируют нас.

Но насколько успешна мимикрия, которой они пользуются? И насколько они смертоносны как хищники – вот в чем вопрос!

– Туда! – проговорило существо, сидевшее сзади.

Рука, состоявшая из множества частей, протянулась вперед и показала на видимую в сером свете утра темную полосу джунглей. Густой туман, висящий над этим местом, свидетельствовал о том, что омывается он рекой, спрятавшейся среди растительности.

Это все, что мне нужно, подумал Жуан. Я легко найду это место. Он нажал на рычаг, расположенный на полу кабины, и аэрокар выпустил облако оранжевого тумана, который, осев на находящуюся внизу территорию площадью не менее километра, должен был сделать ее заметной среди самых плотных джунглей. Нажав на рычаг, Жуан начал отсчет – через пять секунд произойдет автоматическая отстыковка кабины от лаборатории.

Резкий толчок, вызванный взрывом разделяющих зарядов, должен был размазать флейтиста по задней стенке пилотажного отсека, тем более, что он так и не пристегнулся. Не оглядываясь, Жуан выпустил крылья и, врубив ракетные двигатели, резко повернул вниз и налево. Ему стал виден отделившийся лабораторный отсек, который, продолжая двигаться на восток, медленно снижался. Мягкую посадку ему обеспечат выведенные в режим посадки основные турбины.

Я вернусь, отец, подумал Жуан. Ты будешь похоронен среди родных и друзей.

Зафиксировав ручки управления, Жуан повернулся, чтобы посмотреть, что происходит с его пассажиром, и едва не ахнул.

Вся задняя стенка кабины была усеяна насекомыми, роившимися вокруг некоего пульсирующего желто-белого объекта. Грязные рубашка и штаны были разорваны, но насекомые уже ремонтировали их, соединяя нитки и куски ткани. Желто-белый пульсирующий предмет был похож на некий мешок, а под ним, сквозь массу мельтешащих жуков просматривалась некая скелетоподобная структура. Она напоминала скелет человека, только состояла, вероятно, из темного хитина.

Прямо на глазах Жуана это существо восстанавливало свои формы – жуки сцеплялись длинными усиками и свивались когтистыми лапками.

Флейты не было видно, а кожаную сумку толчком отшвырнуло в угол, но сверкающие глаза уже злобно уставились на Жуана. Понемногу формировался и рот. Желтый мешок сжался, и из пока незаконченного рта вырвался скрипучий звук:

– Ты обязан слушаться!

Жуан сглотнул, обернулся к ручкам управления и бросил машину в резкий штопор.

Звенящий шелест и стрекот поднялись сзади. Звук был столь высоким и резким, что, казалось, проникал до самых костей. Что-то поползло по шее. Жуан прихлопнул и раздавил насекомое.

Главное теперь – спастись! Он взглянул вниз, на землю, увидел справа светлое пятно на поверхности саванны и в то же мгновение краем глаза заметил, как рядом с аэрокаром закладывает вираж лабораторный отсек его машины, на борту которого красуется эмблема его команды бандейрантов.

Белое пятно превратилось в группу палаток, над ней развевался оранжево-зеленый флаг МЭО. Неподалеку текла неширокая река.

Жуан почувствовал укол в щеку. Эти твари забрались в его волосы и кусали, кололи десятками иголок. Резко вырубив ракетные двигатели, он направил планирующий аэрокар на свободную площадку возле палаток. Теперь насекомые покрыли всю внутреннюю поверхность машины, в том числе ветровое стекло. Не видя почти ничего, Жуан мысленно произнес короткую молитву, резко взял на себя ручку управления, почувствовал, как аэрокар коснулся мягкой земли и, содрогаясь, полз по ней. Не дожидаясь, пока машина остановится окончательно, Жуан раскрыл фонарь, расстегнул замок ремня безопасности и, резким движением перевалив через борт аэрокара, распластался на земле.

Закрыв глаза, он принялся кататься по земле, ощущая, как сотни тоненьких иголок впиваются в незащищенные части его тела. Неожиданно некие руки подхватили Жуана и поставили на ноги, на лицо опустилась защитная маска, а со всех сторон в тело ударили струи сухого спрея.

Откуда-то издалека он услышал голос, напоминающий голос Виеро:

– Бегите, шеф! Сюда!

С приглушенным ревом заработал эжектор. Струя ударила его в спину. Еще и еще раз. Жидкость, запахом напоминающая нейтрализатор, окатила Жуана. В этот момент позади раздался странный глухой звук, и чей-то голос произнес:

– Святая Богоматерь! Вы только посмотрите на это!

V

Жуан сел, стащил маску и огляделся. Трава вокруг буквально кишела насекомыми.

– Ты всех убил внутри кабины? – прозвучал голос.

– Всех, кто шевелился, – послышался хриплый ответ. Человек, произнесший это, явно испытывал боль.

– Есть там что-нибудь, что можно использовать?

– Радио выведено из строя.

– Естественно. Это первое из того, что они делают.

Жуан узнал своих людей – Виеро, Тома, Рамона, Питера, Лона…

Позади его братьев по оружию стояла еще одна группа, и среди них была Рин Келли. Ее рыжие волосы были растрепаны, на лице – пыль и копоть, а в зеленых, словно остекленевших, глазах застыло выражение дикого ужаса. Она не сводила взгляда с Жуана.

Он посмотрел направо и увидел свой аэрокар, лежавший на боку. Площадка, на которой сгрудились палатки, была окружена рвом, заполненным пеной и ядовитым спреем. По ту сторону рва простиралась саванна. Рядом с Жуаном, держа в руках зарядные цилиндры для эжекторов, стояли двое в униформе МЭО.

Жуан посмотрел на Рин. Какая разница с тем, что он видел в кабаре «Клещ» в Байи! На ней была простая униформа МЭО. На ее зеленой ткани засохли пятна красно-бурой грязи. Глаза – холодные и враждебные.

– Есть в этом некая поэтическая справедливость – предатели получают за все сполна, – произнесла она.

В голосе Рин звучала истерика, и Жуану потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить ее слова. Предатели? Что она имеет в виду? Сопровождавшие ее люди из МЭО имели такой же усталый, потрепанный вид. Подошел Виеро и помог Жуану встать.

– Шеф! Что случилось? – воскликнул он. – Мы поймали ваш сигнал, но вы не отвечали.

– Позднее, – отозвался Жуан, все еще не спускавший глаз с Рин и ее спутников. Те с трудом скрывали свою злость, причем Рин едва держалась на ногах – не то от ярости, не то от плохого самочувствия.

Люди отряхивали мертвых насекомых с мундира Жуана. Боль от уколов и укусов стихала – работал нейтрализатор.

– Чей там скелет в вашем аэрокаре? – спросил один из людей МЭО.

Не успел Жуан ответить, как Рин заявила:

– Смерть и скелеты – это ничего не значащие пустяки для предателя Пиратинги.

– Они сошли с ума, и этим все объясняется, – сказал Виеро.

– Ваши питомцы повернули свое оружие против вас, не так ли? – не унималась Рин. – А этот скелет – все, что осталось от одного из них?

– Что за болтовня про скелеты?

– Ваш шеф знает.

– Вы не могли бы объяснить, что все это значит? – спросил Жуан.

– Я не буду ничего объяснять, – отрезала Рин. – Пусть ваши друзья это объясняют.

И она показала на край джунглей, которые начинались за саванной. Жуан увидел шеренгу человеческих фигур, одетых в белые мундиры бандейрантов. Они стояли среди кишащей в тени пальм и лиан кипени насекомых, но те их не трогали. Взяв у одного из своих людей бинокль, он направил его на белую шеренгу.

Жуан знал, на что смотреть, а потому сразу увидел то, что искал.

– Падре! – произнес он.

Виеро наклонился к нему, потирая укус на щеке.

Жуан негромко объяснил ему, что к чему, и протянул бинокль, чтобы Падре сам увидел чешуйчатую поверхность кожи и фасеточное сверкание глаз у этих так называемых бандейрантов.

– Вот так номер! – присвистнул Виеро.

– Ну что, узнали своих друзей? – усмехнулась Рин.

Жуан проигнорировал вопрос.

Падре протянул бинокль членам своей команды, объясняя, куда и на что смотреть. Подошли те двое из людей МЭО, которые помогали Жуану освободиться от насекомых, стали прислушиваться, после чего тоже уставились в сторону джунглей. Один из них перекрестился.

– Эта канава по периметру! – сказал Жуан. – Что в ней?

– Порошковый нейтрализатор, желе и пена.

– Это их не остановит.

– Уже остановило.

Жуан кивнул. Перспективы казались ему самыми неблагоприятными. Он обратился к Рин:

– Доктор Келли, а где ваши люди?

Жуан окинул взглядом стоявшую перед ним команду МЭО.

– В ваших полевых группах обычно более шести человек. Где остальные?

Рин стиснула зубы, но промолчала.

– Не хотите говорить? – Он посмотрел на потрепанные палатки. – А где ваше оборудование, грузовики, лабораторный бокс, вездеходы?

– Странно, что вы спрашиваете об этом, – наконец произнесла Рин.

В ее голосе, наряду с ироническим тоном, звучала нотка неуверенности, и, что было совершенно очевидно, сама Рин была на грани истерики.

– Около километра отсюда, в лесу, – сказала она и кивнула в сторону, – стоит наш грузовик с тем, что вы называете оборудованием. Колеса грузовика были съедены кислотой еще до того, как мы сообразили, что к чему. То же самое случилось и с подъемниками.

– Кислота?

– Выглядела как щавелевая, но действовала скорее как соляная, – вмешался в разговор один из спутников Рин, блондин нордического типа со свежим кислотным ожогом под правым глазом.

– Начните с самого начала, – попросил Жуан.

– Нас отрезали…

– Восемь дней назад, – сообщила Рин.

– Да, – подтвердил блондин. – Они уничтожили наше радио и грузовик. Они похожи на гигантских клещей. Стреляют кислотой метров на пятнадцать.

– Как тот, которого мы видели на площади в Байи? – уточнил Жуан.

– У меня в лабораторной палатке есть три мертвых экземпляра, – сказала Рин. – Они координируют свои действия, у них кооперация. Увидите сами.

Покусывая губы, Жуан размышлял.

– Я слышала часть из того, что вы говорили своим людям, – продолжила Рин. – Вы ждете, что мы поверим в это?

– Мне безразлично, поверите вы или нет, – заявил Жуан. – Как вы добрались сюда?

– Пришлось пробиваться, – ответил блондин. – Захватили из грузовика все, что смогли, и добрались сюда. Выкопали траншею, залили ее ядом, пеной и маслом копаху. Нам удалось сдержать их спреем карамуру. Били из эжекторов.

– Сколько вас?

– В грузовике было четырнадцать, – сказала Рин.

Она внимательно смотрела на Жуана. Его манера разговаривать, вопросы – все свидетельствовало о невиновности. Рин попробовала найти уязвимые места в этом предположении, но не справилась с задачей. Ясно мыслить у нее сейчас не получалось, и она это понимала. Наверняка в укусах насекомых, которые атаковали их и пробились через заслон карамуру, содержался какой-то наркотик. Но вот какой – ее лаборатория так и не сумела определить.

Жуан потер шею, где укусы начинали гореть. Он осмотрел своих людей, оценил их состояние и вооружение, сосчитал количество эжекторов, отметив отдельно, сколько запасных зарядных цилиндров у них есть в сумках, висевших на шее.

Здесь, внутри периметра, лежал и его аэрокар. Хотя, залив его спреем, люди наверняка повредили контуры управления. Впрочем, в километре от лагеря, в саванне, находился большой грузовик МЭО.

– Нужно пробиваться к грузовику, – сказал Жуан.

– Нашему грузовику? – уточнила Рин. – Она посмотрела в сторону саванны и продолжила: – Боюсь, слишком поздно, бандейрант. С ним было все кончено уже через несколько минут после того, как мы его бросили. – Рин рассмеялась, поддавшись подступающей истерике. – Думаю, через пару дней здесь останется совсем мало предателей. Вы попались в собственную ловушку.

Жуан резко повернулся и взглянул на лежавший в стороне аэрокар. Тот стал крениться на левый бок.

– Падре! Томми! Винс! Заберите…

Он замолчал, видя, как машина, словно сплющиваясь с одного бока, заваливается еще больше.

– Мне нужно было бы предупредить вас, – сказала Рин, – чтобы вы держались подальше от траншеи, а если подходите, сначала обработайте противоположный берег. Эти твари стреляют кислотой на пятнадцать метров, а кислота, как вы видите, не жалеет ни металл, ни пластик.

– Вы сошли с ума! – воскликнул Жуан. – Почему вы сразу не сообщили? Мы могли бы…

– Я не обязана ни о чем вас предупреждать.

В разговор вмешался блондин из ее команды:

– Доктор Келли, но, вероятно, мы могли бы…

– Успокойтесь, Хогар, – сверкнув глазами, оборвала его Рин. – Не пора ли вам проведать доктора Чен-Лу?

– Трэвиса? – удивился Жуан. – Он здесь?

– Он прибыл вчера, с сопровождающим. Тот мертв, – объяснила Рин. – Они искали нас. К несчастью, нашли. Боюсь, доктор Чен-Лу не переживет эту ночь. – Она посмотрела на блондина: – Хогарт!

– Уже иду, – отозвался тот и направился к палаткам.

– Ваши лучшие друзья убили восемь моих человек, – сказала Рин и покосилась на стоявших поодаль бандейрантов. – Смерть всей вашей компании будет ничтожной платой за эту потерю, предатели!

– Вы сошли с ума! – воскликнул Жуан, почувствовав, как в нем поднимается злость. Неужели Чен-Лу умирает? Впрочем, с этим можно подождать. Прежде всего – работа.

– Перестаньте изображать невинность, – не унималась Рин. – Мы видели, чем занимаются ваши коллеги, каких монстров они произвели. Вас погубила собственная жадность, потому что ваши создания отбились от рук.

– У вас нет никаких доказательств, – возразил Жуан. – И не может быть. – Он посмотрел на Тома и приказал: – Не спускай глаз с этих ненормальных. Нельзя, чтобы они нам помешали.

Взяв эжектор и запасные зарядные контейнеры, Жуан кивнул троим своим людям:

– Вы идете со мной.

– Шеф! Что вы собираетесь делать? – спросил Виеро.

– Забрать из их грузовика то, что еще можно спасти, – ответил Жуан.

Виеро вздохнул, взял у одного из своих братьев по оружию эжектор и заряды и велел оставаться с Томом.

– Ну что ж, если вы собираетесь покончить с собой, мы вам мешать не станем, – усмехнулась Рин.

Жуану немалого труда стоило не развернуться к ней и не обрушиться на нее с каскадом ругательств. Голова его раскалывалась от злости и тягостной необходимости сдерживаться. Он подошел к траншее недалеко от лежавшего на боку аэрокара, выпустил на ее противоположный берег мощную струю спрея и, кивнув своим спутникам, перепрыгнул на ту сторону.

Потом Жуан будет неохотно вспоминать это время, проведенное в саванне.

Спасти им удалось лишь восьмую часть того, что было в грузовике МЭО – настолько быстро пришлось возвращаться к палаткам. Сам Жуан и трое из его команды были обожжены кислотой, причем Виеро и Лон – серьезно. Забрали они, в основном, еду. Передатчика же так и не нашли.

Атаковали их со всех сторон, из густой травы. Они отбивались, но используемые ими средства лишь на время обездвиживали врагов, сдерживая их наступление. Атаки прекратились лишь после того, как Жуан и его спутники оказались внутри спасительного периметра.

– Первым делом эти твари решили лишить нас связи, – прохрипел Виеро. – Но как они до этого дошли?

– Не хочу даже думать об этом, – отозвался Жуан и принялся обрабатывать ожоги на теле Падре, у которого были обожжены щека и плечи, а одежда свисала дымящимися лохмотьями.

Сбрызнув ожоги нейтрализатором, Жуан повернулся к Лону. Кожа у того буквально свисала со спины, и он тяжело дышал. Подошла Рин и принялась помогать с обработкой ран. Но говорить она отказывалась, даже отвечать на самые простые вопросы.

– У вас есть еще такой же нейтрализатор?

Молчание.

– Вы брали образцы кислоты?

Молчание.

– Как был ранен Чен-Лу?

Молчание.

Наконец Жуан добрался и до ожогов на собственной левой руке. Нейтрализовав кислоту, он наложил на ожоги пластырь. Затем, сжав зубы, чтобы превозмочь боль, обратился к Рин:

– Где клещи, которых вы убили?

Молчание.

Ярость в душе Жуана готова была выплеснуться наружу.

– Вами владеет слепая мегаломания, – сухо произнес он. – Но не нужно слишком долго испытывать мое терпение.

Лицо Рин побледнело; сверкнув глазами, она сжала губы, но промолчала.

Рука у Жуана пульсировала болью, и он чувствовал, что с его глазами, особенно с восприятием цвета, что-то не так. Было еще кое-что: Жуан был разгневан на эту женщину, однако впечатление складывалось такое, будто злился не он, а кто-то другой. И ощущение дистанцированности от собственной личности сохранялось, хотя он это и сознавал.

– Вы нас провоцируете, – заявил он. – Хотите, чтобы я попросил своих людей разобраться с вами? Мы от вас устали.

Эти фразы, казалось, исходят не от него. Или, наоборот, Жуан говорил совсем не то, что хотел, словно слова сами слетали с уст, помимо его воли.

– Вы не посмеете! – воскликнула Рин, вспыхнув.

– Ну что ж, тогда побеседуем? Только не нужно мелодрамы. Подобного удовольствия я вам не предоставлю.

Жуан потряс головой – он совсем не это хотел сказать.

Рин зло посмотрела на него:

– Вы… наглый…

Жуан, будто глядя на себя со стороны, отметил, что физиономия его скривилась в иронической усмешке, а голос произнес:

– Ничто из того, о чем вы говорите, не заставит меня выйти из себя.

Вскоре ощущение разлада с самим собой усилилось. Жуан увидел, как Рин размерами становится все меньше и меньше, пока не превращается в малоприметную точку. Он уловил далекий гул и задал себе вопрос: а не в ушах ли у него шумит?

– Что это за звук? – спросил он.

– Какой звук, шеф? – уточнил Виеро, стоявший у него за спиной.

– Вот этот гул.

– Река, шеф. Там резкое сужение в скалах и пороги. – Виеро показал на высокие черные утесы, поднимающиеся над джунглями. – Реку хорошо слышно, когда от нее дует ветер, – объяснил он. – И, посмотрев по сторонам, сказал: – Шеф!

– В чем дело? – Жуан начинал злиться на Падре.

– На пару слов, шеф!

Виеро повел его прочь от Рин, в сторону палаток, возле которых находился блондин с нордической внешностью. Лицо у него было серым, за исключением красной каймы вокруг ожогов.

Жуан посмотрел на Рин. Она отвернулась и стояла со сложенными на груди руками. Напряженная неподвижность ее фигуры, сама ее поза показались Жуану нелепыми, и он с трудом подавил смех. Приблизившись к блондину, Жуан попытался вспомнить его имя. Как Рин его звала? Хогар? Да, Хогар.

– Этот человек, – сказал Виеро, показывая на Хогара, – говорит, что женщина-доктор была укушена насекомыми, которые проникли через их барьеры.

– Да, в самый первый вечер, – прошептал Хогар.

– И с тех пор она на себя не похожа, шеф, – заметил Виеро. – И нам приходится всячески потакать ей, шеф.

Жуан облизал губы. Ему было жарко, а голова слегка кружилась.

– Насекомые, которые ее укусили, были точь-в-точь как те, что мы сняли с вас, – сообщил Хогар.

Он что, смеется надо мной?

– Я хотел бы видеть Чен-Лу, – сказал Жуан. – Причем немедленно.

– Он отравлен и сильно обожжен, – объяснил Хогар. – По-моему, он умирает.

– Где же он?

– В этой палатке, но я…

– Он в сознании?

– Синьор Мартино! Чен-Лу в сознании, однако его состояние не позволяет ему вести долгие…

– Здесь приказываю я!

Хогар и Виеро обменялись взглядами.

– Шеф! Может… – начал Виеро.

– Я хочу увидеться с доктором Чен-Лу прямо сейчас! – заявил Жуан и шагнул в палатку.

Внутри палатки было темно и мрачно, особенно по сравнению с залитой утренним солнечным светом саванной, оставшейся за пологом, и Жуану потребовалось несколько секунд, чтобы приспособиться к полумраку. Следом за ним вошли Виеро и Хогар.

– Прошу вас, синьор Мартино, – проговорил блондин.

– Шеф, может, позднее? – произнес Падре.

– Кто здесь? – раздался тихий голос.

Жуан увидел лежащего на койке человека в бинтах и узнал Чен-Лу.

– Это Жуан Мартино, – сказал он.

– О, Джонни! – Голос доктора окреп.

Хогар протиснулся к койке и, встав около нее на колени, попросил:

– Доктор, не волнуйтесь. Вам нельзя!

В тоне Хогарта Жуан уловил фамильярность. Он подошел к койке и посмотрел на Чен-Лу. Лицо доктора осунулось, словно после длительного голодания, а глаза запали.

– Джонни, – прошептал Чен-Лу, – мы спасены?

– Увы, – ответил Мартино. – К сожалению, нет.

И удивился – зачем он это сказал? Какая глупость!

– Да, это плохо, – вздохнул Чен-Лу. – Значит, все уйдем вместе?

И подумал: Какая ирония – на одном жертвенном костре сгорим и я сам, и жертва, которую я собирался принести. Абсурд и бессмыслица!

– Надежда еще есть, – проговорил Хогар.

Жуан заметил, как Падре перекрестился.

– Пока живу, надеюсь? – усмехнулся доктор. – Так, что ли? – Он посмотрел на Жуана и сказал: – Джонни! Я умираю.

И подумал: Мы все здесь умрем. И там, на родине, в Китае, тоже все умрут. Какая разница, от чего умирать, от яда или от голода?

Хогар, взглянув на Мартино, произнес:

– Синьор! Прошу вас, уходите!

– Нет! – возразил Чен-Лу, – пусть он останется. У меня есть кое-что ему сказать.

– Вам нельзя утомляться, синьор!

– Да какая разница? – сказал доктор. – И, обратившись к Мартино, проговорил: – Ну что, маршируем на запад? Так, Джонни? Жаль, что мне трудно смеяться!

Жуан покачал головой. У него болела спина, а кожу на руках словно кололи иголками. Внутри палатки вдруг стало необычайно светло.

– Смеяться? – шепотом переспросил Виеро. – О, Матерь Божия!

Чен-Лу немного помолчал, а потом спросил:

– Знаете, почему мое правительство не допускает ваших наблюдателей? Ирония судьбы! Наш великий поход вышел Китаю боком. Земля умерла и больше не родит. Ничто не помогает – ни удобрения, ни химикаты. Ничто!

Жуан вдруг поймал себя на том, что с трудом понимает смысл фраз Чен-Лу. Земля умерла? Земля умерла! Что это такое?

– Нас ждет голод, какого еще не знало человечество, – хрипло продолжил доктор.

– Это из-за отсутствия насекомых? – уточнил Виеро.

– А из-за чего же еще? – отозвался китаец. – Больше ничего не менялось. Но мы сломали ключевые звенья в экологической цепи. Мы даже знаем, какие звенья. А что толку? Уже слишком поздно.

Мертвая, бесплодная земля, подумал Жуан. Интересная идея! Виеро, встревоженный молчанием своего шефа, склонился к Чен-Лу и спросил:

– Почему же вы не предупредите остальных, пока и у них не стало слишком поздно?

– Не говорите глупостей! – воскликнул доктор, и в его голосе прозвучали прежние жесткие командные нотки. – Лучше мы лишимся всего, чем потеряем лицо. Я объясняю это вам потому, что умираю, да и вам суждено пережить меня ненадолго.

Хогар выпрямился и отошел от койки, словно боялся испачкаться.

– Нам нужен козел отпущения, вы же понимаете, – продолжил Чен-Лу. – Поэтому меня сюда и послали – найти такого. У нас более высокие цели, чем просто спасти жизни наших людей.

– Вы же в любой момент могли взвалить всю вину на североамериканцев! – заметил Хогар.

– Боюсь, что данный ресурс мы уже исчерпали, и наши люди сыты подобными объяснениями по горло. Мы сами устроили катастрофу, и тут не скроешься. И все-таки мы надеялись найти кого-нибудь, кого можно было бы обвинить в наших бедах. Яды нам поставляли англичане и французы. Этот вариант мы использовали, однако без видимых результатов. Нам помогали русские. Но ведь сами русские не рискнули вычищать всю свою страну и сделали это лишь до Урала. И они вполне могли показать нам, что в своих бедах мы виноваты сами. Сами дураки, чего ж других винить?

– Так почему же русские ничего не сказали? – спросил Хогар.

Жуан посмотрел на него. Бессмысленные слова. Бессмысленные слова…

– Русские тихо и спокойно выводят свое Предуралье из Зеленой зоны, – ответил Чен-Лу. – Вновь заселяют насекомыми… Последний приказ, какой я получил от своего правительства – найти какое-нибудь новое, типично бразильское насекомое, которое было бы способно уничтожать наши посевы. И тогда мы могли бы обвинить в наших бедах… Кого, как вы думаете? Ваших бандейрантов.

Обвинять бандейрантов, подумал Жуан. Да, все нынче обвиняют их.

– Самое необычное, что я увидел в вашей Зеленой зоне, – сказал доктор после минутного размышления, – это… Знаете, что я увидел?

– Вы – настоящий дьявол, – проворчал Виеро.

– Нет, я просто патриот, – возразил Чен-Лу. – А вам не любопытно узнать, что я увидел в вашей Зеленой зоне?

– Говорите, и пусть вас в аду припекут черти! – воскликнул Виеро.

Лучше не скажешь, подумал Жуан.

– Я увидел симптомы той же беды, что поразила мою бедную страну. Плоды стали меньше, урожаи падают, листва жухнет, растения бледнеют. Сейчас все это происходит медленно, но скоро это заметят все.

– Так, может, они остановятся, пока не поздно? – предположил Виеро.

Какая глупость, подумал Жуан. Кто из нас способен остановиться, пока не поздно?

– Наивный вы человек! – вздохнул Чен-Лу. – Ваши правители ничем не отличаются от наших. Они озабочены только своим выживанием. И ничего не увидят, пока их не стукнет по макушке. Обычное дело со всеми правительствами.

Жуан вдруг почувствовал, что в палатке стало темно, хотя несколько мгновений назад ее заливал яркий свет. Ему стало жарко, а голова закружилась так, словно он выпил. Чья-то ладонь легла на его плечо. Он посмотрел на нее, потом скользнул взглядом по предплечью, плечу, лицу и встретился глазами с… Рин. Она стояла перед ним, в ее глазах мелькали слезы.

– Жуан, – произнесла Рин. – Синьор Мартино. Я вела себя так глупо!

– Вы слышали? – спросил ее Чен-Лу.

– Да, – кивнула она.

– Жаль, – сказал китаец. – Я хотел сохранить в вашей душе хоть какие-то иллюзии.

Странный разговор, подумал Жуан. Какая странная личность эта Рин. Какое странное место эта палатка, у которой потолок вдруг становится стеной.

Что-то ударило его в спину и по голове.

Я упал, подумал он. Разве это не странно?

Последнее, что Жуан услышал перед тем, как потерять сознание, был крик Виеро:

– Шеф!

Потом ему приснилась Рин, она парила над ним и говорила:

– Какая разница, кто отдает приказы?

И единственное, на что он был способен в этом своем сне, так это зловеще смотреть на нее и думать – как же он ненавидит эту женщину, несмотря на ее красоту.

– Да какая разница? – раздался чей-то голос. – Все мы в ближайшее время умрем.

А другой голос произнес:

– Смотри-ка. Здесь еще один. И выглядит как Габриэль Мартино, префект.

Жуан чувствовал, как проваливается в пустоту, голова его зажата фиксаторами, и он неотрывно смотрит на монитор, расположенный на приборной доске аэрокара. На экране он видит огромного жука-оленя с лицом отца, префекта Мартино. И голос, напоминающий звон цикады, постоянно повторяет:

– Не волнуйся, не волнуйся, тебе вредно…

Жуан очнулся с криком, рвущимся из горла, и, одновременно осознавая, что это – не крик, а лишь воспоминание о нем. Тело его купалось в струях пота. Рядом сидела Рин и отирала его лоб. Выглядела она бледной и изможденной, с ввалившимися глазами. Интересно, а эта вполне эмансипированная Рин Келли действительно сидит над ним или же это – продолжение забытья? Если она реальна, то почему никак не реагирует на то, что он открыл глаза?

Жуан попытался что-то сказать, но в горле пересохло. Движение его губ, однако, привлекло внимание Рин. Она склонилась над ним и заглянула в лицо. Потом отвела руку назад, извлекла из-за спины фляжку и вылила несколько капель Жуану в рот.

– Что это? – прохрипел он.

– То же самое, что было у меня, – ответила Рин, – только в более тяжелой форме. Нейротоксин, который находился в укусах насекомых. Постарайтесь не напрягаться.

– Где мы?

Она внимательно посмотрела на него, понимая, что он ждет более развернутого ответа, чем тот, который она может дать.

– Мы в той же самой ловушке, где и были. Но теперь у нас есть шанс выбраться отсюда.

В глазах Жуана стоял вопрос, который он был не в состоянии произнести.

– Ваш аэрокар можно было отремонтировать, – добавила Рин. – Контуры управления были повреждены, но Виеро, похоже, удалось их восстановить.

Она проверила у него пульс, приложила к шее термометр.

– Температура упала, – сообщила она. – А проблемы с сердцем у вас возникали?

Жуан сразу подумал об отце, но этот вопрос был обращен не к старшему Мартино.

– Нет, – прошептал он.

– У меня есть несколько энергетических пакетов. Прямое питание. Если у вас особых проблем с сердцем нет, могу предложить вам один.

– Спасибо.

– Я использую вену на вашей левой ноге. Мне ставили это на левую руку, так я в течение часа видела голубые и красные огни.

Рин наклонилась к контейнеру, который стоял около койки, и вытащила из него плоский черный картридж. Затем стянула одеяло с левой ноги Жуана и принялась прилаживать пакет. Жуан чувствовал, как Рин манипулирует с его ногой, но он по-прежнему был как в тумане, и ему казалось, будто она делает это где-то очень далеко, почти за горизонтом.

– Таким образом мы вытащили и доктора Чен-Лу, – сообщила Рин, натягивая одеяло на его ногу.

Значит, Трэвис не умер! Жуан понимал всю важность этой информации, но не мог ее оценить.

– Там, конечно, был не только нейротоксин. – добавила она. – То есть у меня и у доктора Чен-Лу. Виеро нашел кое-что еще и в воде.

– Воде?

Рин восприняла это слово как просьбу, а потому вылила Жуану в рот несколько капель воды из фляжки.

– На вторую ночь мы выкопали колодец, – принялась рассказывать она. – Рядом река, и, ясно, грунтовых вод предостаточно. Но вода была отравлена ядами, частично нашими. Виеро попробовал первым, оказалось – горько. Мои тесты показали, что там есть еще кое-что – галлюциноген, производящий эффекты, напоминающие шизофрению. И он – не человеческого происхождения.

Жуан чувствовал, как энергия вливается в него из картриджа, присоединенного к ноге. Неожиданно он ощутил голод – хороший симптом.

– Это совершили… они?

– Вероятно, – кивнула Рин. – Мы сделали фильтры. И у всех нас разная степень сопротивляемости. Хогара, например, этот галлюциноген совсем не берет. Хотя его и не кусали. А вас кусали, и, наверное, это было отягчающим фактором.

Она вновь пощупала пульс Жуана и спросила:

– Вам лучше?

– Да.

Судороги, которые сводили его бедренные мускулы, ослабевали.

– Мы изучили скелет, найденный в вашем аэрокаре, – продолжила Рин. – Интересная вещь! Один в один – человеческий, за исключением системы скоб и отверстий. За них и цеплялись насекомые, чтобы управлять скелетом. Он очень легкий и в то же время прочный. Материал похож на хитин.

Жуан размышлял над ее словами, чувствуя, как энергия вливается в его тело. С каждой секундой он становился сильнее. Сколько же времени прошло с тех пор, как он отключился? А у них уже и аэрокар исправлен, и скелет изучен.

– Как долго я был без сознания? – спросил он.

– Четыре дня, – ответила Рин, посмотрев на часы. – Почти минута в минуту. Сейчас еще очень рано.

Жуан сообразил, что ее веселость наигранная. Что Рин скрывает? Не успел он сформулировать вопрос, как зашуршал полог палатки и внутрь ворвался луч солнца. Кто-то вошел.

Из-за спины Рин показался Чен-Лу. Он словно состарился на пятьдесят лет с тех пор, когда Жуан видел его в последний раз. Кожа лица обвисла и покрылась морщинами, щеки впали. Двигался китаец осторожно, словно был из хрусталя и боялся разбиться.

– Вижу, что пациент проснулся, – произнес он.

Голос доктора удивил Жуана своей силой – будто вся физическая энергия этого человека была сконцентрирована в его голосовых связках.

– У него стоит энергопакет, – пояснила Рин.

– Мудро, – кивнул Чен-Лу. – Впрочем, у нас не так много времени. Вы объяснили ему, что и как?

– Сказала только, что мы починили его аэрокар.

Такие фразы нужно формулировать весьма осторожно, подумал Чен-Лу. Эти латиноамериканцы – чувствительный народ, когда речь заходит об их чести.

– Мы хотим использовать ваш аэрокар, чтобы спастись, – произнес Чен-Лу.

– Но это невозможно! – воскликнул Жуан. – Аэрокар способен поднять только троих.

– Трое и будет, все верно. Только их не нужно будет поднимать. Да он и не сможет.

– Что вы имеете в виду?

– Ваше приземление было довольно жестким: поврежден правый поплавок полозкового шасси, а еще пробит нижний бак, и большая часть горючего вытекла, прежде чем мы смогли это заметить. Да и приборы не в лучшем состоянии, даже после того, как над ними поколдовал Падре.

– Тем не менее больше трех человек он не возьмет, – настаивал Жуан.

– Если мы не можем передать сообщение по радио, мы его отвезем, – сказала Рин.

Хорошая девочка, подумал Чен-Лу. Он ждал, пока Жуан осмыслит ее слова.

– Кто отвезет? – наконец спросил Жуан.

– Я, – ответил Чен-Лу. – Я единственный здесь знаю, что произошло у меня в стране, и должен предупредить ваших людей, пока не поздно.

Жуан вдруг вспомнил то, о чем они говорили несколько дней назад, в палатке у кровати умирающего доктора. Там были Хогар, Виеро… И Чен-Лу упоминал…

– Земля умерла, – произнес он.

– Ваши люди должны узнать об этом, пока не поздно, – сказал Чен-Лу. – Поэтому одним из пассажиров буду я. А вторым – Рин… – Он пожал плечами и продолжил: – Разве мы с вами не рыцари? К тому же она весьма толковая и энергичная.

– Итого – два, – подсчитал Жуан.

– А третьим будете вы, – сообщил доктор, явно ожидая бурной реакции.

Но Жуан лишь тихо заметил:

– В этом нет никакого смысла. – Приподнявшись на койке, он оглядел себя. – Я провел здесь четыре дня, и…

– Но у вас есть то, чего нет ни у кого другого, – вмешалась Рин. – Связи в политических кругах. И вы сумеете заставить людей слушать себя.

Жуан уронил голову на подушку.

– Даже мой отец не хочет слушать меня, – вздохнул он.

Рин посмотрела на Чен-Лу, а потом на Жуана.

– У вас же есть собственные связи среди политиков, Трэвис, – сказал Жуан. – И не хуже, чем у меня.

– Может, и хуже, – возразил доктор. – Но вы вблизи видели этих существ. Вы – свидетель. А мы еще и скелет прихватим.

– Мы все всё видели.

– Мы поставили вопрос на голосование, – заявила Рин. – И ваши люди настаивают, чтобы вы отправились с нами.

Жуан переводил взгляд с Рин на Чен-Лу и обратно.

– Здесь останется двенадцать человек! Что с ними будет?

– Теперь только восемь, – прошептала Рин.

– Вот как? И кто погиб? – спросил Жуан, едва справившись со спазмом, подступившим к горлу.

– Хогар и Том из вашей команды, и двое из моей – Кардин и Льюис.

– Как это произошло?

– У них есть вещица, которая напоминает флейту, – объяснил Чен-Лу. – Такая была у создания, которое сидело в вашем аэрокаре.

– Это пневматическая трубка для стрельбы отравленными дротиками, – произнес Жуан.

– Ничего похожего, – покачал головой доктор. – Они развиваются гораздо быстрее нас. Это – акустический дезинтегратор. Он разрушает красные кровяные тельца. Чтобы достать нас, им требуется подойти достаточно близко, но мы их не подпускаем с тех пор, как все это поняли.

– Мы просто обязаны вывезти эту информацию, – сказала Рин.

Естественно, подумал Жуан.

– Но лучше бы вам взять с собою кого-нибудь посильнее, чтобы не провалить дело, – заметил он.

– Через пару часов вы будете сильнее любого из нас. Все мы в весьма плохом состоянии.

Жуан уставился на серый потолок палатки, сквозь который пробивался солнечный свет. Горючего мало, инструменты управления ненадежны. Конечно, они хотят пробиться к реке и уплыть по ней в кабине его аэрокара. Аэрокар защитит их от насекомых.

Рин встала.

– Отдыхайте и восстанавливайте силы, – сказала она. – Вскоре я принесу вам еды. У нас только полевой рацион, но хорошо уже то, что он насыщен энергией.

А что это за река? Жуан попытался вспомнить название. Наверное, это Итапура. Он принялся за расчеты времени и расстояния. Получалось, что по реке им придется плыть от семисот до восьмисот километров. А сезон дождей – на самом пике.

Нет, у нас нет никаких шансов.

VI

Рисунок танца, исполняемого насекомыми на потолке пещеры, показался мозгу восхитительным. Игра цвета и движения была безупречной, и он легко прочитал сообщение: «Доклад от наблюдателей в саванне. Подтвердите полномочия».

Мозг дал сигнал продолжить, и насекомые вновь затанцевали: «Три человека собираются бежать в маленьком аэрокаре. Аэрокар не летает, но они намерены уплыть по реке. Что мы должны сделать?»

Мозг начал обрабатывать полученные данные. За попавшими в ловушку человеческими существами наблюдение ведется уже двенадцать дней. Есть много информации относительно того, как ведут себя люди в состоянии стресса. Эта информация расширила и уточнила данные, которые были получены от пленников, находящихся под прямым контролем. Более эффективными стали средства обездвиживания и уничтожения людей. Однако проблема была не в том, как убивать их. Важно было научиться общаться с ними в отсутствие страха и агрессии с обеих сторон.

Многие люди, как, например, этот старик с манерами гранда, высказывали предложения, в них был явный смысл. Но можно ли им доверять? Вот он, главный вопрос!

Мозгу отчаянно не хватало информации, как повели бы себя люди в условиях, которые он бы контролировал, но без того, чтобы они осознавали и замечали этот контроль.

Обнаружив наблюдателей в Зеленой зоне, люди начали проявлять непомерную активность. Использовали сонотоксины, углубили барьеры, возобновили атаки на Красную зону.

Заботило мозг еще одно обстоятельство – неизвестная судьба четырех симулякров, проникших за барьеры непосредственно перед катастрофой в Байи. Лишь один из них вернулся. Его доклад звучал так: «Нас стало двенадцать. Шесть симулякров рассредоточились, чтобы покрыть зону, где были захвачены двое людей высокого положения. Один симулякр был уничтожен. Четыре деструктурировались и занялись воспроизводством».

Обнаружение и разоблачение этих четырех симулякров в тот момент стало бы настоящей катастрофой – для мозга это было очевидно.

Когда и где они объявятся? Это зависело от местных условий – температуры, наличия и качества еды, химического состава почвы и атмосферы, уровня влажности. Тот, одинокий, симулякр, которому удалось вернуться, сообщил, что не знает, куда направилась четверка. Мы должны их найти, думал мозг. Самостоятельность в действиях индивидуальных симулякров недопустима! И вообще, создание симулякров было ошибкой. Большое количество идентичных особей могло привлечь ненужное внимание и обернуться новыми катастрофами.

То, что симулякры не представляли особой угрозы, а их способности наносить людям вред были весьма ограниченными, не имело в современных условиях никакого значения. С другой стороны, лишь ироническую улыбку сейчас могли вызвать претензии симулякров на роль переговорщиков с лидерами человеческого общества, как будто с людьми можно вести беседу, опираясь на логику и разум!

Мозг вспомнил слова человека по имени Чен-Лу. «Земля умерла…» Этот Чен-Лу предложил способ решения их общей с людьми проблемы. Но какими были его истинные намерения? Можно ли доверять этому китайцу?

Мозг отложил момент принятия решения и обратился к своим подданным:

– Кто из человеческих существ намерен бежать?

К подобного рода деталям следует подходить предельно тщательно, и мозг теперь это отлично понимал. Роевое сознание, в тенденции, пренебрегало индивидуальностью. Симулякр как реализация этой тенденции стал явной ошибкой.

На первый взгляд, проблема представлялась достаточно простой, но это была обманчивая простота – под поверхностным слоем рациональности лежали темные глубины, где правили бал эмоциональные триггеры. Ох уж эти эмоции! Да, разуму в его поступательном движении к истине, добру и красоте приходится преодолевать слишком много барьеров.

Курьеры продолжали передавать данные с постов наблюдения. Теперь из их па складывались имена: «латентная королева, Рин Келли, а также мужские особи, Чен-Лу и Жуан Мартино».

Мартино, подумал мозг. Тот самый человек, летевший в переднем отсеке аэрокара. То, что произошло между ним и стариком – прекрасный материал для изучения квази-роевых отношений, которые связывают человеческие существа. Ценные отношения, нужно заметить! А еще в аэрокаре будет Чен-Лу.

В сознание насекомых, танцующих на потолке, была в свое время встроена функция обязательного повторения информации – избыточность способствовала стопроцентному прохождению данных по каналу коммуникации. А потому они повторили вопрос: «Какие действия необходимо осуществить?»

– Передать всем подразделениям, – сказал мозг. – Троим людям в аэрокаре разрешаю спастись по реке. Организуйте минимальное сопротивление, чтобы не сложилось впечатления, будто мы потворствуем их побегу. Пусть аэрокар сопровождают боевые группы, готовые обезвредить его пассажиров в случае необходимости. Как только машина достигнет реки, ликвидируйте всех, кто останется в лагере.

Курьеры на потолке принялись складывать сообщение в элементы танца, после чего малыми группами вылетели из пещеры.

Мозг полюбовался цветом и красотой движения своих подданных, после чего снизил уровень чувствительности сенсоров и, погрузившись в себя, принялся размышлять над проблемой белковой несовместимости.

Мы должны продемонстрировать свою несомненную полезность для человечества, думал мозг, и быть в этом абсолютно убедительными. Если нам удастся это сделать, к людям может прийти понимание того, что взаимозависимость различных биосистем есть основа самой жизни.

Мы нужны им, а они нужны нам. Это очевидно, но не для них, и груз доказательства этой аксиомы лежит на наших плечах. Если нам не удастся этого сделать, Земля действительно умрет.

– Скоро стемнеет, шеф, – сказал Виеро. – Тогда и отправитесь.

Открыв фонарь кабины, он заглянул внутрь.

Жуан стоял в стороне, все еще ощущая слабость и морщась от периодических судорог, которые схватывали его левую ногу над тем местом, где находился энергетический пакет. Прямое питание и специализированные гормоны, поставляемые из пакета, были лишь приблизительно ориентированы на нужды конкретного человека, и организм Жуана довольно напряженно реагировал на эту интервенцию.

– Под кресло я положил еду и то, что может понадобиться в экстренных случаях, – сообщил Виеро. – Еще еда будет находиться в ящике лебедки. У вас будет два эжектора с двадцатью зарядными цилиндрами и один карабин с разрывными пулями. Простите уж, что боеприпасов маловато. Под вторым сиденьем лежит дюжина пенных бомб, а здесь, в углу, я закрепил ручной эжектор. Заряжен полностью.

Виеро выпрямился и посмотрел на палатки, после чего шепотом обратился к Мартино:

– Шеф! Я не верю Чен-Лу. Я слышал, что он говорил, когда думал, будто умирает. Не может же человек так сильно измениться!

– Мы должны воспользоваться этим шансом, – сказал Жуан. – Только вместо меня должен отправиться кто-либо из вас – тот, кто посильнее.

– Прекратим эти разговоры, шеф! – И вновь Падре перешел на шепот: – Подойдите поближе, словно мы прощаемся.

Жуан, поколебавшись мгновение, исполнил просьбу Падре и сразу почувствовал, как нечто тяжелое и металлическое опустилось в висевший на ремне подсумок, оттянув его. Жуан запахнул полевую куртку, чтобы скрыть подсумок, и спросил:

– Что это?

– Эта штука принадлежала моему деду. Пистолет «Магнум» калибра.475. Там пять патронов, и здесь – еще пара дюжин.

Виеро опустил коробку с патронами в боковой карман куртки Жуана.

– В вашей ситуации особой пользы от него не будет, – заметил он, – но против людей работает эффективно.

Почувствовав, как слезы подступают к его глазам, Жуан проглотил горький комок, вставший в горле. Все в команде Мартино знали, что Падре постоянно таскает с собой этот старый пугач и никогда с ним не расстается. То, что Виеро решился на это сейчас, свидетельствует о том, что он, вероятно, собирается умереть.

– Да пребудет с вами Бог! – сказал Виеро.

Жуан повернулся и посмотрел на реку, чья гладкая поверхность была в пятистах метрах от лагеря. С места, где он стоял, виден был и противоположный берег, покрытый дикой растительностью, освещенной послеполуденным солнцем. Джунгли поднимались там вверх волнами, в лучах солнца четко отделенные друг от друга. Снизу растительность была темно-зеленой, а выше – полынно-белесой, с желтыми, красными и охряными пятнами. Над пальмами и кустарником возвышалась огромная гирантера, на ней свили себе гнезда местные соколы, а слева от нее нагромождение лиан закрывало заросли деревьев пониже.

– Горючего там на пятнадцать минут? – спросил Жуан.

– Да. Может, плюс минута, – отозвался Виеро.

Если, кроме течения реки, у нас ничего больше не будет, нам не справиться.

– Шеф! На реке иногда дует ветер, – сказал Виеро.

Господи! Неужели он думает, что мы поплывем под парусом? Жуан посмотрел на Виеро, на его изможденное лицо, похожее скорее на маску.

– Ветер – вещь опасная, – продолжил Падре. – Поэтому я использовал один из грейферных якорей, чтобы сделать подводный парус. Он будет плыть под водой, выровняет аэрокар по течению и обеспечит хоть какую-то тягу.

– Отлично, Падре! – одобрительно кивнул Жуан.

И подумал: Кому нужен этот фарс? Все равно мы умрем, рано или поздно, здесь или где-нибудь вниз по течению. Там же семьсот километров, а то и восемьсот! И столько препятствий – быстрины, пороги, водопады. А тут еще и сезон дождей начинается, и река превратится в кромешный ад водоворотов и плавника. Даже если они не утонут, их запросто достанут насекомые с их кислотой и хитрыми ядами.

– Проверьте все хорошенько, шеф, – произнес Виеро и указал в сторону аэрокара.

Да, заняться делом, чтобы не думать… Он уже осмотрел машину, но еще одна проверка не помешает. В конце концов, их жизни будут зависеть от этого железа… По крайней мере, некоторое время. Их жизни…

А возможно ли все-таки спасение? Есть ли хотя бы малая надежда? Этот аэрокар предназначен для работы в джунглях. Для насекомых он непроницаем и вообще построен с расчетом противостояния внешней агрессии. Нет, нельзя тешить себя пустыми надеждами, подумал Жуан. Однако он принялся осматривать машину – в который раз и просто на всякий случай!

Белая краска на поверхности аэрокара была почти полностью смыта кислотой. Сплющенный при посадке поплавок полозкового шасси, которое представляло собой продолжение изгиба днища аэрокара, был вручную выпрямлен и приведен в рабочее состояние. Теперь по нему можно было забраться на крыло, и оттуда – в кабину. Весь аэрокар без лабораторного отсека был длиной около пяти метров, причем последние два метра занимали ракетные двигатели, которые обычно прятались в специальном отсеке между лабораторией и кабиной, теперь же были открыты со всех сторон. В разрезе кабина аэрокара представляла собой овал. Его полуовальные секции завершались переборкой, на ее левой части располагалось переплетение гнездовых и вилочных коннекторов, когда-то соединявших кабину с лабораторным отсеком, а справа был люк, выходивший на крыло, с которого можно было спуститься на шасси.

Жуан осмотрел люк, удостоверился, что все коннекторы должным образом заизолированы, после чего взглянул на правый поплавок шасси. Рваная дыра на нем была заделана тканью и бутиловым герметиком.

Ощущался запах ракетного топлива, а потому Жуан опустился на колени и заглянул под аэрокар, где находилось днище нижнего бака. Виеро выкачал горючее, навел пластырь на пробоину, после чего вновь залил топливо.

– Будет держать, если вы во что-нибудь не врежетесь, – сказал он.

Жуан кивнул, обошел машину, забрался на левое крыло и посмотрел в кабину. В носу кабины – два кресла для пилотов, а сзади, у переборки – ящик для инструментов, который также можно использовать в качестве сиденья. По всему интерьеру – пятна ядовитого спрея. Размером же интерьер был всего два на два с половиной метра. Ветровое стекло выходило на закругленный нос аэрокара. Боковые окна заканчивались у крыльев, а поверху, от носа к задней переборке тянулась полоса прозрачного поляризованного пластика.

Жуан сел в левое кресло, проверил ручки управления. Ручки болтались. На новых датчиках уровня горючего и тяги цифры были выведены от руки. Сзади Жуан услышал голос Виеро.

– Пришлось использовать то, что было под рукой, шеф, – сказал тот. – А было мало чего. Я рад, что люди из МЭО оказались такими дураками.

– Неужели? – усмехнулся Жуан, продолжая осматривать аэрокар.

– Когда они бежали от своего грузовика, то забрали прежде всего палатки. Я бы, кстати, взял побольше оружия. Но из их палаток я смог позаимствовать растяжки и материал для пластыря и заплат.

Жуан закончил с осмотром машины.

– На трубопроводах нет автоматических клапанов, так? – спросил он.

– Починить их было нельзя, шеф, – ответил Виеро. – Но у вас все равно горючего мало.

– Достаточно, чтобы разорвать нас в куски или унести черт знает куда, если полетит управление.

– Для этого я поставил здесь эту большую ручку, шеф. Я вам говорил. Включаете и выключаете – так и пойдет, толчками.

– Если, конечно, я не дам двигателям слишком много горючего, – покачал головой Жуан.

– Здесь, под ручкой, я положил полено. Это будет ограничитель. Я протестировал его, он работает. У вас будет, конечно, не самый быстрый корабль, но скорости ему хватит.

– На пятнадцать минут, – усмехнулся Жуан.

– Ну, это лишь предположение, шеф.

– Если все будет в порядке, можно успеть пройти сто пятьдесят километров. А если нет, то наши останки размажет на сто пятьдесят метров.

– Сто пятьдесят километров – это менее половины пути до ближайшего населенного пункта.

– Я не спорю. Просто размышляю.

– Ну как? Все готово? – раздался полный фальшивой жизнерадостности голос Чен-Лу.

Жуан посмотрел в сторону китайца – тот стоял у края левого крыла, ссутулившись и всей позой выражая крайнюю степень слабости. Однако Жуан уже знал – все это притворство.

Китаец первым поправился, и у него было больше времени для восстановления. Правда, он был ближе всех к смерти! Жуан нахмурился, решив, что просто поддается своему воображению.

– Готова машина или нет? – поинтересовался Чен-Лу.

– Будем надеяться, – отозвался Жуан.

– Поездка предстоит опасная?

– Не более опасная, чем воскресная прогулка в парке.

– Садимся? – спросил китаец.

Жуан посмотрел на тени, протянувшиеся от палаток, на оранжевый тон уходящего солнца. Неожиданно он почувствовал, что ему трудно дышать. Наверное, это от напряжения. Жуан глубоко вдохнул, и это помогло ему если не успокоиться, то хотя бы умерить страх.

Виеро ответил за командира:

– Минут через двадцать, синьор доктор. – И, тронув Жуана за плечо, сказал: – Мои молитвы будут с вами, шеф.

Жуан внимательно посмотрел на него и спросил:

– Ты точно не хочешь плыть вместо меня?

– Не будем это обсуждать, шеф, – отозвался Виеро и сошел с поплавка.

Из лабораторной палатки появилась Рин Келли с небольшим саквояжем. Она подошла и встала рядом с Чен-Лу.

– Еще минут двадцать, дорогая, – произнес китаец.

– Я не уверена, что должна ехать с вами, – сказала Рин. – Вероятно, кто-нибудь другой смог бы…

– Все решено, – резко и даже зло проговорил Чен-Лу. – Никто не позволит вам остаться. Кроме того, вы нужны мне, чтобы держать под контролем этого бразильца. У женщин лучше получается управлять мужчинами.

– Все-таки я не уверена, что это лучший вариант.

Чен-Лу посмотрел на Жуана:

– Может, вы поговорите с ней, Джонни? Наверняка вы не хотели бы, чтобы она осталась тут.

Здесь или там – никакой разницы, подумал Жуан. Вслух же произнес:

– Как вы и сказали, решение принято. А потому садитесь и пристегивайтесь.

– Как нам сесть? – уточнил Чен-Лу.

– Вы тяжелее, – объяснил Жуан, – а потому садитесь сзади. Вряд ли мы оторвемся от земли до того, как достигнем реки, но все возможно. Поэтому нужен небольшой крен назад.

– Нам обоим сесть сзади? – спросила Рин.

И она поняла, что согласна с общим решением. А почему бы и нет? Хотя она разделяла пессимизм Жуана.

– Шеф!

Жуан посмотрел на Виеро, который только что закончил последний осмотр шасси.

Чен-Лу и Рин перешли к правому борту и стали забираться внутрь аэрокара.

– Как там, внизу? – поинтересовался Жуан.

– Постарайтесь основной вес перенести на левый полоз, шеф, – попросил Виеро. – Так будет надежнее.

– Хорошо.

Устроившись в правом переднем кресле, Рин принялась осматривать ремни безопасности.

– Мы пришлем подмогу, как только сможем, – сказал Жуан, понимая, насколько пусты и лишены смысла его слова.

– Конечно, шеф.

Отойдя от аэрокара, Виеро приготовил бомбомет.

Из палаток вышли остальные. Все они были вооружены.

«Никаких прощальных объятий, – подумал Жуан. – Правильно. Обычная работа».

– Рин, а что у вас в саквояже? – спросил Чен-Лу.

– Кое-что из личных вещей, – отозвалась она. – И письма. Попросили передать близким.

Рин нервно сглотнула.

– Ясно, – усмехнулся Чен-Лу. – Без соплей не обошлось.

– Что в этом плохого? – буркнул Жуан.

– Ничего.

Виеро вновь появился у крыла и произнес:

– Как и договаривались, шеф! Вы даете сигнал, что готовы, а мы работаем пенными бомбами вдоль вашей дорожки. Это их задержит, и вы успеете добраться до реки. Да и трава будет скользкой.

Жуан кивнул и в очередной раз принялся обдумывать бросок к реке. Ни одна из ручек управления не была теперь на своем месте. Ключ зажигания – слева, переключатель скоростей торчал из приборной доски, а не из пола между креслами, как положено. Он установил триммер руля и поработал элеронами.

Ночь опускалась на саванну. Густая трава лежала, как зеленое море. Река, находившаяся перед ними в пятистах метрах, шириной была всего метров пятьдесят – непростая мишень, если они наберут слишком высокую скорость. На этой широте не бывает сумерек. Он должен рассчитать все по секундам и воспользоваться последними лучами солнца, чтобы промчаться по саванне и достичь реки в тот самый момент, когда ее накроет спасительная темнота.

Эти твари стреляют кислотой на пятнадцать метров. Значит, подумал Жуан, у них есть только узкая полоса фарватера, чтобы избежать нападения, если бить по ним будут с обоих берегов. Неизвестно, какие чудища у них имеются в запасе. Может, летающие. Или бегущие по воде!

Жуан повернулся к Чен-Лу и Рин:

– Приготовьте эжекторы. Как только мы окажемся на воде, они могут начать атаку, чтобы не позволить нам уйти.

– Мы готовы, – отозвался китаец. – Оружие в ящике подо мной?

– Да.

Жуан опустил фонарь кабины и щелкнул затвором.

– У этой модели аэрокара по бокам есть бойницы, – произнес он. – Видите?

– Умный дизайн, – кивнул Чен-Лу.

– Это была идея Виеро. Такие есть во всех наших машинах. – И он помахал Виеро, который кивнул и взялся за оружие.

Жуан включил огни на крыльях.

Все заметили сигнал, и потоки спрея обрушились на пространство саванны, отделяющее лагерь от реки. Пенные бомбы начали ложиться по всему маршруту следования аэрокара. Жуан нажал кнопку зажигания, увидел предупредительный сигнал, выждал, пока огонек, замигав, погаснет, и, одобрительно кивнув, дал скорость.

Ракетные двигатели взревели и вынесли аэрокар за пределы периметра. Не успел Жуан ослабить тягу, как осознал, что машина поднялась в воздух и летит по направлению к реке, причем собирается клюнуть носом из-за сопротивления поплавков полозкового шасси, которое при нормальном полете обычно убирается.

Времени разбираться с шасси не было, и Жуан резко вывернул нос туда, где саванна спускалась к реке между двумя полосами джунглей. Здесь река разливалась широким плесом, а за ней, на горизонте, возвышались голубые холмы. Аэрокар перешел в режим глиссады, поплавки коснулись воды, машина несколько раз подпрыгнула и, замедляя ход, поплыла к середине плеса.

Нос ее опустился.

И только теперь Жуан вспомнил, что должен был поберечь правый поплавок.

Аэрокар плыл вперед, теряя скорость. Затаив дыхание, Жуан ждал – если заплата на поплавке оторвалась, аэрокар начнет крениться направо. Но тот спокойно и ровно плыл по речной глади.

– Неужели нам это удалось? – спросила Рин. – Мы вырвались?

– Похоже на то, – отозвался Жуан и одернул себя – на что-то надеяться пока рано.

Чен-Лу, передавая вперед эжекторы, сказал:

– Мы застали их врасплох. – И вдруг воскликнул: – Смотрите! Смотрите!

Жуан развернулся, насколько позволили ему его ремни безопасности, и взглянул назад, на оставленную за кормой саванну и лагерь. Место, где стояли палатки, представляло собой серый холм, который вздымался странными протуберанцами, сразу рассыпавшимися и обрушивающимися вниз. Жуан понял, что этот холм состоит из миллионов насекомых, напавших на лагерь, и содрогнулся.

Водоворот подхватил аэрокар и развернул так, что бывший лагерь скрылся из виду – словно некий инстинкт, живущий внутри Жуана, заблокировал от него сцену, которую он не смог бы вынести. Гладь реки перед ним отражала последние лучи солнца, а потом стемнело, и лишь тонкий серп луны на мрачнеющем небосклоне сиял во всем своем великолепии.

Виеро… Том… Рамон…

Слезы застили глаза Жуана.

– Мой Бог! – прошептала Рин.

– Бог! – усмехнулся Чен-Лу. – Еще одно имя для непреодолимых сил судьбы!

Рин закрыла лицо ладонями. Она чувствовала, что играет роль в некоей космической драме, но не знает ни сценария, ни своих слов, ни того, что произойдет с ней в следующем акте.

Бог – бразилец, думал Жуан, вспоминая поговорки, которые были в ходу среди его соотечественников. Ночью Бог исправляет ошибки, которые бразильцы совершают днем. Бог и внушает страх, и придает уверенности человеку.

Как любил говорить Виеро, верь в Святую Богоматерь, но и сам не плошай.

Жуан почувствовал на коленях холод металла. Это был эжектор. Я все равно не смог бы ничего сделать, подумал он. Слишком велико расстояние.

VII

– Вы же говорили, что аэрокар не полетит! – сказал мозг с упреком.

Его сенсоры считывали с потолка схему танца курьеров, в поисках дополнительной информации вслушивались в издаваемый ими легкий гул. Но конфигурация танцевальных па, исполняемых светящимися фосфористым блеском насекомыми, была ясной и однозначной, как картина звездного неба за входом в пещеру.

Мозг пульсировал, требуя химической подпитки, и слуги оживленно суетились, исполняя его желания. Таких ощущений, столь близких к ужасу, мозг еще не испытывал. Опираясь на сложную систему логических умозаключений, он определил это ощущение как эмоцию и принялся анализировать поступающие от курьеров сведения, искать ему параллели.

Аэрокар пролетел совсем небольшое расстояние и приземлился на водную гладь, где его двигатели стихли.

Но он летел! Он может летать!

Система обработки информации, которой пользовался мозг, впервые была поражена сомнениями в собственных возможностях. Опыт, оказывается, может существовать отдельно от сознания.

«Предположение, что аэрокар не сможет оторваться от земли, исходило от самих людей, – выводили курьеры на потолке. – Мы использовали их результаты оценки состояния машины».

Неплохая формулировка. Мозгу трудно будет в чем-то обвинить курьеров, и так они смогут избежать наказания.

Этот факт нужно было внести в исходное сообщение. И вообще, следует сделать кое-какие изменения в программе подготовки курьеров, подумал мозг. Необходимо, чтобы они, не вмешиваясь в содержание самого сообщения, указывали и источник информации, и степень его надежности. Как этого достичь? Его нынешние курьеры руководствуются четкими рефлексами и привязаны к системе, основанной на принципе самоограничения. Вероятно, нужно выводить и воспитывать новых курьеров.

Следуя за этой мыслью, мозг ушел еще дальше от созданий, спровоцировавших ее появление. Теперь он понимал, как сам был порожден актом мимикрии, который по природе своей являлся чистым рефлексом. Но, будучи продуктом рефлекса, мозг овладел инструментами обратной связи, что и изменило суть рефлексов, его породивших.

«Что мы должны сделать с машиной, плывущей по реке?» – спросили курьеры.

Обретя это новое, глубинное понимание своей сути, мозг увидел, что` лежало в основании этого вопроса – рефлекс выживания.

А выживание нужно обеспечивать.

– Машине разрешено некоторое время плыть беспрепятственно, – заявил мозг. – Запрещаю любые формы агрессии. Вместе с тем нужно быть готовым к любому развитию событий, а потому на аэрокар, под покровом ночи, приказываю доставить наших новых микро-киллеров, несущих смертельные для человеческих существ яды. Им предписывается инфильтрироваться во все, самые мельчайшие отверстия и щели машины и ждать, не предпринимая без моего приказа никаких действий, но быть готовым уничтожить пассажиров аэрокара при первой необходимости.

Мозг замолчал, уверенный в том, что все его приказы будут выполнены. И, исполненный нового понимания своей сущности, принялся исследовать свое сознание так, словно это был совершенно автономный, отдельный от него самого феномен. Начатый им исследовательский эксперимент был одновременно и неимоверно привлекательным, и пугающим, поскольку теперь в мозге как единой сущности появилось второе «я», способное спорить с первым и совершать независимые поступки.

Бремя решений – обдуманных решений – вот наказание, которое сознание налагает на наше единое существо. Обдуманные решения могут разрушить это единство, раздробить его на фрагменты. И как только люди способны нести этот груз – груз необходимости ежесекундно и ежечасно принимать решения?

Откинув голову назад, к переборке, Чен-Лу смотрел на пористый бок луны цвета расплавленной меди, висевшей над горизонтом.

Вытравленная кислотой полоса по диагонали пересекала стекло окна и по внешней обшивке тянулась куда-то вниз, к нижним изгибам корпуса. Китаец проследил направление полосы и вдруг в том самом месте, где заканчивалось окно, увидел цепочку крохотных черных точек, словно маленькие букашки маршировали по стеклу.

Он моргнул, и они исчезли. Неужели они были плодом его воображения? Чен-Лу подумал, а не предупредить ли остальных? Но Жуан был занят своей боевой колесницей, а Рин, шокированная гибелью лагеря, уже более часа пребывала в состоянии, близком к истерике, и ее нужно будет как-то возвращать в рабочее состояние.

Наверное, мне это просто привиделось, решил Чен-Лу. Пятна перед глазами – такое бывает, если из источников света – одна луна.

Река сузилась до размеров лишь раз в пять или шесть больших, чем размах крыльев аэрокара. Кроны высоченных деревьев свисали над потоком.

– Джонни! Зажгите на минуту фонари на крыльях, – попросил Чен-Лу.

– Зачем?

– Не нужно! Они нас увидят! – возразила Рин.

Она вслушалась в собственный голос и испытала недоумение – как я могла дойти до такого? Я же энтомолог. И, с чем бы мы ни столкнулись, это нечто есть вариация уже существующего. Однако рассудок был неспособен успокоить ее. В глубине души Рин поселился некий первобытный страх, с которым не могли справиться ни факты, ни логика.

– Включите рассудок, – сказал Чен-Лу, стараясь говорить помягче. – Что бы ни напало на наш лагерь, это «нечто» знает, где мы находимся. А мне нужно просто проверить, насколько основательны мои подозрения.

– Вы думаете, за нами следят? – спросил Жуан.

Он включил огни, и в их ярких лучах заплясали, заклубились крохотные точки – целая толпа белокрылых существ.

Течение вынесло аэрокар к изгибу реки. Свет от его крыльев коснулся берега, и в поле обзора выползли переплетающиеся корни, цепляющиеся за глинистый откос. Вскоре из темноты явился узкий остров, по его берегам рос тростник, сгибающийся под напором воды, а выше, над тростником и травой, горели отраженным светом чьи-то налитые кровью глаза.

Жуан выключил свет.

В наступившей темноте пассажиры аэрокара слышали лишь жалобное жужжание насекомых, да металлическое кваканье тропических лягушек, на которое, пусть и с небольшим запозданием, своим комментарием ответили толпы красных обезьян, оглашающих джунгли кашляющим лаем.

Присутствие лягушек и обезьян было фактом значимым. Правда, этот факт следовало оценить, подумал Жуан. Перед аэрокаром мельтешили стаи летучих мышей, проносясь над поверхностью реки, они на лету пили из нее воду.

– Они следуют за нами, – бормотала Рин. – И следят, следят…

Летучие мыши, обезьяны, лягушки – все они живут на реке и от нее зависят. Но ведь Рин сказала, что вода в реке отравлена, подумал Жуан. Зачем лгать по такому поводу? Он попытался рассмотреть в темноте ее лицо, но увидел лишь изможденную, отрешенную от всего и всех тень.

– Надеюсь, мы в безопасности, – произнес Чен-Лу, – пока кабина закрыта, а воздух поступает через фильтры.

– А открывать будем лишь днем, – кивнул Жуан, – когда все видно, и, если нужно, можно использовать эжекторы.

Рин крепко сжала зубы, чтобы унять дрожь. Откинувшись на спинку кресла, она посмотрела на небо сквозь прозрачную полосу, тянувшуюся вдоль крыши кабины. Мириады звезд наполняли небосклон, и, когда Рин опустила голову, она увидела их мерцающее отражение на маслянистой глади воды. Внезапно на нее нахлынуло чувство полного одиночества, тягостное, стократ усиленное ощущением тесноты, в которую загнали их аэрокар стены джунглей, зажавшие реку с обеих сторон.

Ночь была напоена тяжелыми дразнящими запахами, с которыми не справились бы никакие фильтры. И Рин показалось, будто джунгли живут вполне осознанной жизнью, она распознала в ночи некую враждебную мыслящую субстанцию, которая могла запросто поглотить ее без каких бы то ни было колебаний. Ощущение реальности этой субстанции, созданной ее воображением, наполнило ее. Единственным атрибутом, который Рин была способна ей приписать, была ее безмерность – и больше ничего… Но она была, реально существовала.

– Джонни, какова здесь скорость течения? – спросил китаец.

Хороший вопрос, подумал Жуан.

Он склонился, чтобы взглянуть на высотомер.

– Высота здесь восемьсот тридцать метров, – произнес он. – Если я произвел локацию корректно, то уровень реки на расстоянии в триста километров опустится на семьдесят метров.

Он мысленно построил уравнение и добавил:

– Конечно, я могу утверждать только приблизительно, но скорость течения здесь – от шести до восьми узлов.

– А нас не могут искать? – спросила Рин. – Я просто подумала…

– А вы не думайте, – отозвался Чен-Лу. – Единственное, кого могут искать, так это меня. Я знал, где искать вас… – Он колебался, боясь сказать слишком много. – Только несколько моих помощников знали, куда я еду и зачем, – закончил он.

Китаец надеялся, что, услышав нотку предостережения в его голосе, Рин не будет настаивать на продолжении разговора; этому бразильцу совсем не обязательно знать все.

– Вам же известно, как я сюда попал, – произнес Жуан. – Если кто-нибудь захочет найти меня, где он станет искать?

– Но все равно есть шанс, верно? – спросила Рин, и по ее тону можно было понять, как отчаянно она верит в это.

– Шансы всегда есть, – усмехнулся Чен-Лу.

И подумал: Вы должны успокоиться, красотка Рин. Когда мне понадобится ваша помощь, времени для страхов и истерики не будет.

И он принялся размышлять, что нужно будет сделать, если они все-таки доберутся до цивилизации, чтобы дискредитировать Жуана Мартино, возглавляющего команду бразильских бандейрантов. Рин придется ему помочь, естественно. Жуан – отличный кандидат на роль козла отпущения, если, конечно, Рин согласится помочь. Разумеется, если она начнет упрямиться, придется ее уничтожить.

В пещеру над речной тесниной уже пришла ночь, когда мозг получил очередное сообщение о людях, плывущих на аэрокаре. Большинство из тех разговоров, что вели человеческие существа, касались их собственных напряженных отношений, а также ситуации, в какой они оказались. Им было ясно, что они находятся в капкане, а он, по неведомым им причинам, пока не захлопывается. Большинство этих разговоров можно было проанализировать позднее, но один пункт в них требовал немедленной реакции. Мозг почувствовал нечто, напоминающее огорчение, оттого, что, основываясь исключительно на собственной логике, не предусмотрел надвигающуюся проблему.

– Необходимо отправить достаточное количество боевых групп, – приказал мозг. – Они должны сопровождать аэрокар, пребывая в невидимости и прячась в прибрежной растительности, но обязаны быть готовы вылететь над рекой и спрятать аэрокар от любого специального поискового или случайно пролетающего воздушного средства.

Одно из крыльев аэрокара стало тереться о свисающие в воду корни мангровых зарослей, и этот звук вывел Жуана из состояния дремоты. Он оглянулся и сквозь темноту увидел Чен-Лу. Тот не спал.

– Пора вам вставать, Джонни, и заступать на пост, – произнес китаец. – Рин спит.

– Мы часто таким образом касались берега? – прошептал Жуан.

– Не очень, – отозвался Чен-Лу.

– Мне следует установить подводный парус, который сделал Виеро.

– Парус не предотвратит касаний берега, – возразил китаец. – К тому же он зацепится за что-нибудь в воде и нас затормозит.

– Падре заизолировал крюки на грейферах, – объяснил Жуан. – Вряд ли зацепятся. А сейчас ветер дует против течения и будет дуть так до утра. Парус прибавил бы нам скорости.

– Но как вы его установите?

Жуан посмотрел в окно, подумал и кивнул:

– Вы правы. Нужно подождать до утра.

Рин беспокойно зашевелилась.

Жуан включил огни на крыльях. Лучи света ударили в плывущие по бокам аэрокара стены джунглей, выхватив из темноты стволы пальм саго, белеющие на фоне зарослей бамбука. Одновременно в лучах света проявились и два клубившихся столба мелких крылатых тварей.

– Наши маленькие друзья по-прежнему с нами, – вздохнул Чен-Лу.

Жуан выключил фонари.

Дыхание Рин вдруг стало прерывистым, словно ей не хватало воздуха. Жуан взял ее за руку и тихо спросил:

– С вами все в порядке?

Рин почувствовала его присутствие и испытала древнее как мир желание женщины ощущать рядом мужское плечо. Она устроилась поудобнее рядом с Жуаном и пробормотала в полусне:

– Как жарко! Здесь когда-нибудь бывает прохладнее?

– Она спит и видит сны, – прошептал Чен-Лу.

– Но тут действительно жарко, – произнес Жуан.

Его смутило, что Рин показала, что он ей нужен. Жуан понимал: Чен-Лу это изрядно позабавило.

– Ближе к утру мы сможем немного отдохнуть от жары, – проговорил Жуан. – Почему бы вам не поспать, Трэвис?

– Так я и поступлю, – кивнул китаец и вытянулся на узком ящике для инструментов, думая: Неужели мне придется убить их обоих? Какие идиоты, эти Рин и Джонни! Их тянет друг к другу, и они отчаянно борются с этим!

Ночной бриз раскачивал аэрокар. Рин, дыша глубоко и мирно, устроилась поближе к Жуану. Тот смотрел в окно.

Луна спряталась за холмами, и теперь только звезды высвечивали темные тени деревьев по краям потока. Гипнотическое движение неясных силуэтов убаюкивало Жуана, но он, напрягаясь изо всех сил, вглядывался в темноту за бортом. И лишь неспешное течение реки и ленивые дуновения ночного ветра нарушали вселенский покой, окружавший аэрокар с тремя пассажирами.

Ночь пробудила в душе Жуана мистическое ощущение тайны. Эта река была населена призраками людей, когда-то плывших по ней. Но жили в ней и другие, новые призраки, и их присутствие Жуан так явственно ощущал! Сама ночь была наполнена ими, и даже лягушки, чувствуя их, молчали в поросших водорослями плавнях.

Слева от них, в джунглях, какое-то существо издало лающий звук. И Жуану неожиданно почудилось, будто он слышит бой барабана. Далеко… очень далеко – вибрация, которую скорее ощущаешь кончиками нервов, чем слышишь ушами. Прозвучала – и затихла.

Индейцев вывели из Красной зоны, и он это знал хорошо. А кто тогда бил в барабан? Наверное, это игра воображения или просто биение пульса. Жуан замер, вслушиваясь, но уловил лишь мерное дыхание Чен-Лу и легкие вздохи Рин.

Река расширилась, а течение ее стало спокойным.

Прошел час, потом другой. Время будто замедлило свой ход, подчинившись плавному течению реки. Одиночество заполнило душу Жуана. Аэрокар, в котором они нашли убежище, казался ему хрупким и ненадежным. Как он ухитрялся доверять свою жизнь этой уязвимой игрушке, когда летал в ней над джунглями?

Нет, у нас не получится то, что мы задумали, подумал Жуан.

Тишину прервал низкий рокочущий голос Чен-Лу:

– А это точно Итакоаса? Вы уверены, Джонни?

– Да, – шепотом отозвался Жуан. И, в свою очередь, спросил: – Где здесь ближайший пункт цивилизации?

– Форпост бандейрантов в Санта-Мария де Грао-Куяба.

– Километров семьсот-восемьсот?

– Примерно.

Рин потянулась во сне, и Жуан почувствовал, что его мужское начало реагирует на ее женственность. Он заставил себя отвлечься от этих ощущений и сосредоточился на реке, извилистом коварном потоке с множеством порогов и глухих рукавов. На этой водной дороге их подстерегают опасности, и среди них существует еще одна, о которой он не сообщил своим спутникам – эти воды населены кровожадными пираньями.

– Сколько порогов впереди нас? – спросил Чен-Лу.

– Восемь или девять, – ответил Жуан. – Это зависит от сезона и уровня воды.

– Нам придется использовать ракетные двигатели, чтобы перелететь пороги?

– Боюсь, машина не выдержит столько взлетов и приземлений. Правый поплавок шасси…

– Виеро отлично поработал. Он выдержит.

– Будем надеяться.

– У вас слишком печальные мысли. С такими нельзя отправляться в столь рискованное путешествие, – заметил китаец. – Сколько нам плыть до Санта-Мария?

– Если повезет, то недель шесть. Вы хотите пить?

– Да. А сколько там у нас воды?

– Литров десять. И у нас еще есть ведерко, чтобы черпать из реки.

Китаец протянул Жуану фляжку, и тот глотнул из нее. Вода была теплая и отдавала затхлостью. Он вернул фляжку.

Вдалеке прокричала птица: «Тута… тута».

– Что это? – удивился Чен-Лу.

– Всего лишь птица.

Жуан вздохнул. Птичий крик наполнил его душу дурными предчувствиями – он был подобен знамениям, которым так верили в прошлом, когда еще были живы языческие предрассудки. Виски его пульсировали, словно реагируя на ночные звуки. Жуан пристально вглядывался в темноту; в игре светляков, скрывающихся в прибрежной растительности, он видел глаза дьявола, а в густом воздухе джунглей ощущал его дыхание.

Почти полная безнадежность их положения тяжелым грузом давила на Жуана. Наступал сезон дождей, и от них до ближайшего убежища было несколько сотен километров, на которых их подстерегали водовороты и водопады. Кроме того, их преследовал чей-то враждебный интеллект, чьим оружием являлись сами джунгли.

Жуан потянул носом воздух, уловив легкий аромат мускуса, исходящий от Рин, и вдруг осознал, насколько желанной для него была эта женщина.

Река негромко билась в днище аэрокара. Жуан почувствовал тайную связь с этим черным потоком, который, извиваясь, нес их на себе к океану.

Прошел час… И еще один.

Вскоре на небе справа Жуан увидел бордовые тона приближающегося рассвета. Обезьяны-ревуны приветствовали наступающее утро радостным уханьем и воем. Производимый ими шум разбудил птиц, они начали галдеть в тенистых джунглях – трещать, чирикать и пищать во всех тональностях и на все лады.

Жемчужный блеск окрасил небо и превратился в молочно-серебряный свет, придавший определенности очертаниям мира, окружающего мирно плывущий по фарватеру аэрокар. Жуан посмотрел на запад, увидел холмы, которые волнами громоздились друг на друга и тянулись вверх, к нижним отрогам Анд, и понял, что они вышли на высокое плато в среднем течении реки.

Аэрокар, словно гигантский водяной жук, плыл по большой воде на фоне плотного ряда деревьев, украшенных яркими пятнами тропических цветов. По берегам медленное течение, наталкиваясь на препятствия, нехотя свивалось в ленивые водовороты. Клубы тумана свисали над поверхностью воды, как складки кисеи.

Рин проснулась, выпрямилась и взглянула в окно. Река, обрамленная двумя рядами склонившихся друг к другу деревьев, была похожа на неф готического собора.

Жуан потер плечо, на котором лежала голова Рин, и внимательно посмотрел на женщину. На лице ее застыло детское, вполне невинное выражение, а рыжие волосы растрепались. Она зевнула, улыбнулась Жуану и сразу нахмурилась, вспомнив, где и с кем находится. Покачав головой, Рин повернулась к Чен-Лу.

Китаец спал, отвернувшись к задней переборке, головой в угол. Неожиданно Рин осознала, что Чен-Лу являет собой воплощенное былое величие, словно он был древним идолом из прошлого своей страны. Он дышал с легкими, едва слышными хрипами. Кожа его была усеяна глубокими порами, а черты лица обрели жесткость, которой Рин раньше не замечала. Седая щетина выросла вдоль верхней губы, и Рин поняла, что китаец красит свои волосы – признак тщеславия.

– Жарко? – произнес Жуан.

– Нет. Стало прохладнее, – отозвалась Рин.

Она взглянула в боковое окно и увидела плети водных растений, извивавшихся в толще воды. Аэрокар, испытывая давление разнонаправленных струй потока, словно танцевал, подчиняясь ритмам реки, и было в этом танце некое скрытое изящество.

– Чем это пахнет? – спросила Рин.

Жуан втянул воздух. Слабо пахло ракетным топливом, немного – по`том, плесенью. Именно последнее, как понял Жуан, заинтересовало Рин.

– Это плесень, – ответил он.

Она осмотрела интерьер кабины, увидела коричневые тона потолочного покрытия, хром приборной доски, после чего положила ладонь на ручку управления и слегка подвигала ею.

Плесень, подумала она.

Итак, джунгли проникли к ним внутрь и основали здесь свой плацдарм.

– Скоро начнется сезон дождей, – произнесла она. – Чем это грозит?

– Проблемами. Высокой водой, порогами.

В разговор вмешался проснувшийся Чен-Лу:

– Зачем все видеть в дурном свете?

– Лучше уж так, – усмехнулась Рин.

Неожиданно Жуан ощутил голод. Его руки задрожали, а рот пересох от жажды.

– Дайте воды, – попросил он китайца.

Чен-Лу протянул ему фляжку. Вода булькала в ее глубине. Жуан предложил воды Рин, но та покачала головой, почувствовав странный приступ тошноты.

Яд, который был в воде, заставляет меня отказываться от еды и питья, подумала она. От звука, с каким Жуан поглощал воду, ей едва не стало плохо. Как жадно он это делает, подумала Рин и отвернулась.

Жуан вернул фляжку Чен-Лу. А этот китаец умеет притворяться! Сначала вы слышите его голос, ясный и трезвый. Он наверняка лишь притворялся, будто спит, а сам лежал и подслушивал.

– Я хочу есть, – сказала Рин.

Чен-Лу достал еду, и они принялись молча жевать. Рин захотелось пить, и, не успела она объявить об этом, как Чен-Лу протянул ей фляжку. Он заранее предугадал ее желание! Следил за Рин, анализировал ее эмоции и мысли. Это было не очень приятное открытие. Она отпила из фляжки и молча вернула ее китайцу.

Тот улыбнулся.

– Похоже, наши маленькие друзья нас оставили, – произнес Жуан. – Если, конечно, они не спрятались на крыше или под крыльями.

– Я тоже заметил, – кивнул Чен-Лу.

Жуан принялся изучать берега – насколько позволяла линия обзора. Никакого проявления жизни! Ни звука! Солнце поднялось достаточно высоко, чтобы прогнать с реки остатки тумана.

– Будет чертовски жарко, – предположила Рин.

Жуан кивнул.

Жара буквально падает на вас, подумал он. Только сейчас было прохладно, а в следующий момент зной бьет вас по голове, как горячая сковородка. Жуан расстегнул ремни безопасности, отодвинул кресло вбок и соскользнул в узкий проход между передними креслами, после чего добрался до задней переборки и, взявшись за задрайки, открыл задний люк.

– Вы куда? – спросила Рин и тут же вспыхнула, услышав собственный вопрос.

Чен-Лу ухмыльнулся.

Как ее возмутило бессердечие Чен-Лу – несмотря на то, что он попытался смягчить эффект от ее реакции фразой:

– Нам придется заполнить слепые зоны системы западных условностей, Рин.

Издевка по-прежнему звучала в его словах, и она отвернулась.

Открыв люк, Жуан внимательно исследовал его края: никаких следов насекомых. Осмотрел поплавки, двигатели и поверхность крыльев. Насекомых не было. Жуан закрыл люк снаружи.

Как только они остались одни, Рин повернулась к Чен-Лу.

– Вы невыносимы! – воскликнула она.

– Ну, прошу вас, доктор Келли!

– Не пудрите мне мозги этими разговорами – дескать, мы профессионалы, и это превыше всего! Вы по-прежнему невыносимы!

Китаец понизил голос и произнес:

– Пока его нет, мы должны кое-что обсудить. Оставим в покое личности. Это проблема МЭО.

– Единственная проблема, которая касается МЭО, это как доставить в ее головную контору те сведения, что мы получили.

Китаец уставился на нее. Он предполагал именно такую реакцию, но нужно было найти способ сдвинуть Рин с этой точки зрения. Есть у бразильцев одна пословица, подумал он и произнес вслух:

– Говоришь об обязанностях, говори и об оплате.

– Я по своим счетам уже заплатила, – заявила Рин.

– Я и не предлагал вам платить.

– Значит, вы собираетесь меня купить?

– Другие собираются.

Рин внимательно посмотрела на китайца. Он намерен рассказать Жуану о ее прошлом в отделе расследований МЭО? Ну и пусть! Но она не зря подвизалась на шпионском поприще и кое-чему научилась. Что, интересно, на уме у этого китайца?

– Хотите услышать больше? – спросил Чен-Лу.

Рин молчала.

– Пока вы должны заловить Жуана Мартино в свои сети и сделать рабом любви. Пусть его единственным желанием станет служить вам и только вам. Вам это будет нетрудно.

Я делала это и раньше.

Рин отвернулась. Да, делала. Помнила о своих обязанностях, только и всего.

Сидя за ее спиной, Чен-Лу кивнул. Все в жизни осталось, как прежде, ничто не поменялось. Она выполнит все, как нужно, просто повинуясь отлаженному ритуалу. Люк открылся, и в кабине появился Жуан.

– Никого и ничего, – сообщил он и опустился в кресло. – Люк я захлопнул, но не запер, на тот случай, если кому-нибудь нужно выйти.

– Рин? – спросил Чен-Лу.

– Нет! – дрожащим тоном произнесла она.

– Тогда я сам воспользуюсь счастливой возможностью, – усмехнулся китаец. Он встал, открыл люк и спустился на поплавки.

Даже не оборачиваясь, Рин была уверена, что люк только выглядит закрытым. На самом деле Чен-Лу оставил узкую щель и приник к ней ухом. Она принялась рассматривать напоминавшую ртуть поверхность реки. Аэрокар, казалось, завис в недвижном голубом воздухе, который медленно наполнялся жаром. Как только жар достигнет предельных величин, воздух запылает и взорвется.

Жуан посмотрел на нее:

– С вами все в порядке?

Странный человек, подумала Рин.

– Что-то у нас не так, – заметил Жуан. – Вы с Трэвисом шептались, пока меня не было. Не знаю, о чем вы говорили, но вы были явно не в себе.

Рин попыталась сглотнуть, но горло пересохло. Чен-Лу, естественно, стоит за люком и слушает.

– Да он… просто дразнил меня, – сказала она.

– Дразнил?

– Ну да!

– По поводу чего?

Рин отвернулась и стала изучать возвышавшиеся справа пушистые холмы, за которыми увидела белую вершину с тонзурой вулканического пепла на макушке. Безмятежность горного пейзажа вдруг передалась и ей.

– По поводу вас, – ответила она.

Жуан посмотрел на свои руки, недоумевая, с какой стати ее признание так озадачило его и смутило. Неожиданно Рин принялась напевать какую-то песенку. У нее был красивый голос – глубокий, с интимными обертонами.

Но Жуан узнал песню и удивился сделанному Рин выбору. Даже после того, как она замолчала, мелодия все еще буквально витала вокруг него, как туман. Это была грустная народная песня, обработанная Лоркой для исполнения в сопровождении гитары:

«Отложи свой топор, седовласая Смерть,

Рано мне в глубину твоих черных морей.

Рано мне покидать бытия круговерть,

Я – один из твоих самых верных друзей!

И пускай моя жизнь безмятежно течет

Как река, огибая утрат острова,

Я утратам своим потерял былой счет,

Ибо смерть, а не жизнь перед жизнью права».

Рин всего лишь напевала эту песню, но слова-то в песне были, и Жуан их знал!

Он взглянул на левый берег.

Берег зарос манговыми деревьями, чья густая темно-зеленая листва местами разнообразилась более светлыми листьями тропической омелы и пушистыми кронами пальм чонта. Прямо над кронами деревьев парили два черно-белых стервятника. Они медленно передвигались в выжженном, стального цвета небе, словно нарисованные.

Кажущаяся безмятежность сцены не могла обмануть Жуана. Не об этой ли обманчивой безмятежности поется в той песне?

Стайка райских танагр, сверкнув бирюзовым оперением, пролетела над рекой и, нырнув в джунгли, исчезла, будто их и не было.

Заросли манговых деревьев на левом берегу разошлись, и перед Жуаном открылась прогалина, поросшая травой, красно-бурая земля под которой была изрыта неширокими ямами.

Люк открылся, и Жуан услышал, как вошел Чен-Лу. Он захлопнул и задраил люк.

– Джонни! Там что-то двигается в деревьях за этой полосой травы, – сказал он. – Видите?

Жуан посмотрел туда, куда указывал китаец. Да, действительно, нечто передвигалось в тени деревьев – множество фигур, которые поддерживали темп, чтобы не отставать от аэрокара.

Жуан поднял эжектор.

– Далековато будет, – заметила Рин.

– Да, – кивнул Жуан. – Я просто хочу, чтобы они держались на расстоянии.

Он принялся возиться с задвижкой орудийного порта, но не успел открыть порт, как фигуры вышли из тени на солнце.

Жуан замер.

– Матерь Божия, матерь Божия, – шептала Рин.

Фигуры стояли группой на открытой местности, будто специально решили показать себя.

В большинстве своем они были антропоморфны, хотя среди них находились и гигантские копии насекомых – богомолов, жуков, а также некие незнакомые науке формы с хлыстоподобными хоботками. Антропоморфные существа были как две капли воды похожи на индейцев, похитивших Жуана и его отца.

Но среди этой толпы идентичных друг другу фигур стояли и существа, резко отличающиеся от всех прочих особой индивидуальной формой. Одно из них напоминало префекта, отца Жуана, а рядом с ним стоял… Виеро! А дальше – те, кто остался в лагере, и из группы Жуана, и люди из МЭО.

Жуан протолкнул жерло эжектора сквозь орудийный порт.

– Нет! – воскликнула Рин. – Подождите! Посмотрите на их глаза. У них остекленевший взгляд. Это могут быть наши друзья, только под наркотиком!

Или еще хуже, подумал Жуан.

– Не исключено, что они – заложники, – предположил Чен-Лу. – Есть верный способ проверить – кого-нибудь из них подстрелить.

Он встал и выдвинул инструментальный ящик.

– Вот, возьмите карабин…

– Заткнитесь! – рявкнул Жуан, вытащив из порта эжектор и закрыв порт.

Чен-Лу молча покусывал губы. Эти латиноамериканцы так далеки от реальности! Положив карабин обратно в ящик, китаец уселся на свое место. А что? Вполне можно было выбрать в качестве мишени какого-нибудь наименее важного субъекта. Сразу получили бы ценную информацию. А если сидеть сложа руки и ничего не делать, то не получишь ничего.

– Не знаю, как вас, – проговорила Рин, обращаясь сразу к обоим мужчинам, – но меня в школе учили по друзьям не стрелять.

– Понимаю, Рин, – кивнул китаец. – Но разве это наши друзья?

– Пока неизвестно наверняка.

– Вот именно! И как же нам выяснить это?

Он указал в сторону фигур, которые остались за спиной, на прогалине, а течение понесло аэрокар вдоль джунглей дальше.

– Здесь ведь тоже нечто вроде школы, Рин, – усмехнулся Чен-Лу. – Тут нам тоже преподают урок.

Опять двусмысленность, подумала она.

– Джунгли – школа прагматизма, – сказал китаец. – Она учит безальтернативности. Спросите у джунглей, что такое хорошо и что такое плохо? У них есть лишь один ответ: выжил – хорошо. А погиб – и говорить не о чем.

И он продолжает настаивать, чтобы я соблазнила синьора Джонни Мартино, в то время как тот еще не оправился от шока, подумала она. И это действительно так – опасность, шок и ужас. А бесследно это не проходит.

Рин вздохнула. Но что будет с ней?

– Если бы это были индейцы, – произнес Жуан, – я бы знал, зачем они затеяли подобное представление. Но это не индейцы. Мы даже не можем понять, как думают эти создания. Индейцы бы устроили спектакль, чтобы поиздеваться и сказать: «Ты будешь следующим». Но эти твари… – Он покачал головой.

Аэрокар погрузился в тишину, и в нем воцарилось давящее на нервы одиночество, стократ усиленное жарой и монотонным движением джунглей за бортом.

Чен-Лу задремал, думая: Пусть жара и ничегонеделание выполнят за меня мою работу.

Жуан рассматривал свои руки.

Прежде он не попадал в ситуацию, где страх и отсутствие дела заставляли его заглянуть себе в душу. Этот новый опыт одновременно и испугал, и удивил его.

Страх – наказание, которое наше сознание налагает на самое себя за грех самонаблюдения, подумал он. Я должен себя чем-то занять. Но чем? Сном?

Жуан боялся спать, поскольку не хотел видеть плохие сны.

Пустота… Хороший будет приз…

Когда-то в прошлом он достиг сияющей вершины, где все, что он делал, было свободно от любых осложнений, как предшествующих, так и последующих. Никаких сомнений. Только действие, чистое, рефлекторное действие… Это и есть то, что называется жизнью. Теперь же все, что с ним когда-либо происходило, стало объектом интроспекции, изучения и переоценки. Одновременно с этим Жуан понимал, что интроспекция запросто даст слабину, потому что есть в его душе воспоминания, которые могут легко вырваться из-под власти разума и поработить сознание.

Откинув голову на спинку кресла, Рин смотрела в небо. Кто-то должен начать нас искать. Должен… должен…

И Жуан, сидящий слева… Он тоже должен…

Рин сглотнула, удивившись, откуда вдруг явилась к ней эта мысль. Усилием воли она переключила свое внимание на небо, такое голубое – чистая поверхность, на которой может быть изображено что угодно.

Спасатели могут появиться с минуты на минуту. Рин перевела взгляд на горы, возвышавшиеся на западе. Они то вырастали, то уменьшались в размерах по мере того, как река влекла аэрокар вперед. Об этом нельзя думать, иначе эмоции захватят нас и лишат стойкости. Эмоции – непосильное бремя.

Рин потянулась и вложила свою руку в ладонь Жуана. Он даже не посмотрел на нее, но его пожатие было чем-то большим, чем просто дружеское. Чен-Лу заметил это и улыбнулся. Жуан внимательно изучал проплывающий мимо берег. Аэрокар медленно двигался между занавесями густых лиан, обрамляющих зачарованный поток реки, который выносил их за очередной поворот, где их взору предстали во всей своей красоте три высоченных дерева, чьи листья своим ярким красным тоном контрастировали с окружающей зеленью. Жуан перевел взгляд на поверхность воды, совершавшую свою привычную работу, подрывая корни, цепляющиеся за глинистый берег.

Ее рука в моей руке, думал он. В моей руке. Ладонь ее была слегка влажной, нежной, но властной. Жар пронизывал неподвижный воздух и волнами накатывал на аэрокар. Словно движущийся вход в ад, солнце медленно плыло над их головами, спускаясь к заснеженным вершинам гор.

Рука в моей руке…

Пора было готовиться к ночи.

Вечерние тени, легшие по берегам реки, вытянулись и направились к сияющим на горизонте горам, постепенно поднимаясь все выше по их склонам.

Как только солнце нырнуло за горный хребет, Чен-Лу сел на своем инструментальном ящике.

Рожденный закатом аметистовый туман окрасил реку впереди рубиновым цветом, будто не вода, а кровь текла вокруг аэрокара. В наступающей темноте замерло все. Мгновение – и все вокруг поглотила влажная ночь.

Ночь – время боязливых и кровожадных, подумал Чен-Лу. Ночь – мое время, но я совсем не боязлив. И он улыбнулся, увидев, как две тени на передних сиденьях слились в одну. Зверь о двух спинах, вспомнил китаец цитату и едва не рассмеялся – такой забавной она показалась сегодня ночью.

Вслух же он произнес:

– Сейчас я буду спать, Джонни, а в полночь вы меня разбудите. Наступит моя смена.

Негромкие ритмические звуки, доносившиеся с переднего кресла, приостановились, а затем возобновились вновь.

– Хорошо, – хрипло отозвался Жуан.

Ох уж эта Рин, подумал Чен-Лу. Отличный инструмент, даже когда не хочет исполнять свои обязанности.

VIII

Доклад, хотя и интересный деталями, мало что нового сообщил мозгу о человеческих существах. Демонстрация, устроенная на берегу реки, вызвала у них страх и смятение. Иного было трудно ожидать. Китаец показал практичность, которая остальным двоим была несвойственна. Этот факт следовало учитывать как значимый, так же, как и то, что китаец намерен любыми способами спарить бандейранта и рыжеволосую женщину.

Время покажет, что из всего этого получится.

Пока же мозг испытывал нечто, близкое по сути другой человеческой эмоции – обеспокоенности.

Троица в аэрокаре уплывала все дальше и дальше от пещеры над речным потоком, а потому в систему получения информации, ее обработки, формулирования ответа и передачи приказа исполнителям вкрадывался фактор задержки.

Сенсоры мозга воспринимали повтор сообщения, выведенного на потолке пещеры танцующими курьерами.

Аэрокар приближался к порогам, его пассажиры могли быть убиты и, таким образом, безвозвратно потеряны. Либо они повторили бы попытки улететь на этой своей машине. Здесь и крылась причина обеспокоенности мозга, затруднявшая процесс принятия решений.

Аэрокар уже продемонстрировал свою способность летать.

Оценка ситуации – принятие решения.

Мозг начал формулировать приказ для боевых групп:

– Боевым группам предписывается захватить аэрокар до того, как он достигнет первых порогов. Человеческие существа должны быть схвачены живыми, если будет такая возможность. Если возникнет необходимость кем-то из них пожертвовать, устанавливаю следующие приоритеты: наиболее ценным из людей для нас является китаец, затем – латентная королева и второй мужчина.

Насекомые на потолке пещеры станцевали полученное сообщение, добавили к нему фиксирующие модуляции и вылетели из пещеры навстречу начинающемуся дню.

Настала пора активных действий.

Вглядываясь поверх передних кресел в гладь воды, расстилающуюся перед аэрокаром, Чен-Лу наблюдал, как лунная дорожка заползает под его днище. Там, где гладь реки морщили водовороты, лунный свет ложился на воду тонкой паутиной, а потом тек к берегам широкими полосами цветного шелка.

С передних кресел до него доносилось ровное дыхание спящих.

Теперь, вероятно, мне не придется убивать этого олуха Джонни, подумал Чен-Лу.

Через боковое окно в кабину заглядывала бронзовеющая луна, собирающаяся скрыться за горизонтом. Темные пятна морей на ее поверхности напоминали чье-то лицо. Виеро?

Но он же мертв, этот приятель Джонни, подумал китаец. То, что мы видели у реки, было симулякром, копией. Никто не сумел бы пережить ту атаку на лагерь. Наши друзья просто скопировали дорогого Падре. Интересно, как Виеро принял смерть? Как иллюзию или катастрофу?

Бессмысленный вопрос.

Повернувшись во сне, Рин теснее прижалась к Жуану и что-то прошептала.

Да, наши друзья не станут надолго откладывать атаку, размышлял Чен-Лу. Наверное, они просто ищут наиболее удобное место и время. Где это произойдет – в теснине, среди порогов, в самом узком месте реки? Где?

Каждая тень за окнами аэрокара казалась источником опасности, и Чен-Лу удивился самому себе – как можно позволять собственному уму создавать причины для страха? И, тем не менее, напрягая все органы чувств, он слушал ночь за бортом аэрокара. Там же царила тишина, тишина ожидания, выдающая чье-то присутствие в глубине джунглей.

Но это абсурд!

Китаец откашлялся.

Жуан повернулся и ощутил на своем плече голову Рин. Как спокойно она дышит!

– Трэвис, – прошептал он.

– Что?

– Не пора?

– Спите, Джонни! У вас еще есть пара часов.

Жуан закрыл глаза, поудобнее устроился в кресле, но сон не возвращался. Что-то было не так. Нечто требовало его внимания, и это нечто все дальше и дальше отодвигало сон.

Плесень. Запах плесени. Он стал значительно сильнее, чем был прежде, и в нем присутствовал дополнительный оттенок – запах ржавчины.

Глубокая печаль охватила Жуана. Он понял, что аэрокар медленно, но верно гибнет, а ведь эта машина была для него символом цивилизации. Что как не гибель и разрушение человека и человечества провозвещали эти запахи? Погладив Рин по голове, Жуан подумал: Ну почему бы тогда нам не ухватить здесь свою порцию счастья? Ведь завтра мы будем уже мертвы! А может, случится и нечто худшее, чем смерть…

И он вновь провалился в сон.

Шум и гам, издаваемые стаей длиннохвостых попугаев, сообщил о наступлении утра. Птицы галдели и сплетничали, сидя в кустах, обрамляющих реку. Вскоре к этой толпе присоединились и птицы помельче.

Жуан услышал птичий крик, и ему немалых усилий стоило подняться из глубин сна на поверхность. Он проснулся весь в поту, ощущая странную слабость.

Ночью Рин отодвинулась от него и теперь, свернувшись калачиком, спала в своем кресле.

Жуан медленно приходил в себя. Густой туман стелился над поверхностью реки перед аэрокаром и за его кормой. Сырость и нездоровое тепло наполнили за ночь закрытую кабину. Во рту у Жуана было горько и сухо.

Он выпрямился и, склонившись вперед, внимательно посмотрел наружу, на носовую часть аэрокара.

– Ищете соглядатаев? – услышал он голос Чен-Лу.

Откашлявшись, Жуан произнес:

– Смотрю, какая погода. Похоже, скоро начнется дождь.

– Не исключено.

Серое небо! Словно пустая грифельная доска, приготовленная в качестве декорации для одинокого стервятника, который медленно парил, не двигая крыльями, над вершинами деревьев. Вот он грациозно развернулся, два раза взмахнул крыльями и улетел вверх по течению.

Жуан опустил голову и заметил, что ночью аэрокар стал частью дрейфующего острова, состоящего из бревен и веток, переплетенных гибким плющом и заросших мхом. Судя по толщине и плотности мха, остров плавал по реке не первый год.

В это время аэрокар попал в водоворот, который разлучил его с плавучим островом.

– Где мы? – спросила Рин, проснувшись.

Она села и выпрямилась. Жуан посмотрел на нее, но она отвела взгляд. В чем дело? Она что, стыдится?

– Мы там, дорогая Рин, где и были, – отозвался Чен-Лу. – На реке. Вы голодны?

– Еще как! – воскликнула она.

Они ели быстро и молча, и Жуан все больше убеждался в том, что Рин избегает его. Она первой отправилась через люк наружу и пробыла там достаточно долго. Когда же вернулась, то вновь легла в свое кресло и притворилась, будто спит.

Ну и черт с ней, подумал Жуан. Он вышел наружу, с силой захлопнув за собой люк.

Чен-Лу наклонился и прошептал Рин на ухо:

– Ночью вы вели себя превосходно, дорогая.

Она ответила, не открывая глаз:

– Горите в аду!

– Я не верю в ад.

– А я верю?

– Конечно.

– Каждый верит в свое, – произнесла Рин и вновь закрыла глаза.

По какой-то причине, которую китаец был не в состоянии понять, слова Рин разозлили его.

– Вы – настоящая дикарка. Общение с местными не идет вам на пользу, – язвительно усмехнулся он.

– Вы говорите как кардинал Ньюман. Вот и трахайтесь с ним.

– Вы не верите в первородный грех?

– Я верю только в то, что ад многолик, – ответила Рин и внимательно посмотрела на Чен-Лу.

– И каждому уготован его собственный?

– Ваши слова, не мои.

– Но вы это и сказали.

– Не может быть!

– Именно! Так и было.

– Что вы кричите? – спросила Рин.

Чен-Лу взял паузу, чтобы успокоиться, после чего прошептал:

– А как Джонни? Он действительно хорош?

– Гораздо лучше, чем могли бы быть вы.

Жуан открыл люк и вошел, не дав китайцу ответить, и первое, что он увидел, были устремленные на него глаза Рин.

– Привет, шеф! – тепло улыбнулась она.

Жуан кивнул и сел на свое кресло.

– Приближаемся к порогам, – сообщил он. – Есть такое ощущение. Кстати, о чем это вы тут кричали, Трэвис?

– Да ни о чем, – отозвался Чен-Лу, сдерживая ярость.

– Разбирали идеологический вопрос, – усмехнулась Рин. – Трэвис все еще остается воинствующим атеистом. Я же верю в небеса. – И она погладила Жуана по щеке.

– Почему вы решили, что мы приближаемся к порогам? – спросил Чен-Лу, решивший сменить тему разговора. Ему не нравилась опасная игра, в которую с ним играла Рин.

– Течение ускорилось, – объяснил Жуан.

Он посмотрел на реку через лобовое стекло. Она изменила свой облик – поток стал быстрее и интенсивнее. Холмы подступали к берегу, сделав русло у`же. Возникло больше и водоворотов.

Компания длиннохвостых обезьян принялась преследовать аэрокар по берегу. Они трещали и орали, ловко перескакивая с ветки на ветку, и прекратили свою игру, когда аэрокар ушел за поворот реки.

– Когда я вижу на берегу какое-нибудь существо, то обязательно задаю себе вопрос: это действительно то, что я вижу? – произнесла Рин.

– Это действительно обезьяны, – отозвался Жуан. – Думаю, есть вещи, которые наши маленькие друзья пока не научились имитировать.

Русло реки выпрямилось, а холмы приблизились. Густые заросли железного дерева уступили место рядам пальм саго, на которые сзади наваливались мощные волны тропической зелени. Лишь иногда плотный слой листвы прерывался гладкими красными стволами гауявиьйи, склонившей свои ветви к потоку.

За следующим поворотам на глаза им попалась длинноногая розовая птица, она кормилась на мелководье. Тяжело поднявшись над водой, птица полетела вниз по течению.

– Пристегните ремни, – сказал Жуан.

– Это обязательно? – спросил Чен-Лу.

– Да.

Услышав щелчки сзади и справа, он пристегнулся сам и проверил панель управления, которую переоборудовал Виеро. Зажигание, свет, газ… Потрогал ручку управления, почувствовал, что она болтается. Короткая молитва о заплатке на правом поплавке. Готовность номер один!

Рев порогов докатился до них из-за деревьев лишь слабым рокотом. Жуан почувствовал, как течение резко ускорилось. Оно вынесло аэрокар за очередной поворот и развернуло, после чего они оказались в начале примерно километровой прямой, в конце которой явственно различили кипение белой воды. Пена и плотный туман поднимались над водой. С каждой секундой рев порогов усиливался, пока не превратился в барабанный бой.

Жуан оценил ситуацию: по обеим сторонам потока росли высокие деревья, русло сузилось до минимума, пороги обрамлены высокими мокрыми черными скалами. Путь оставался лишь один – вперед и только вперед.

Необходимо четко рассчитать соотношение расстояний и структуры потока. Поплавки аэрокара должны в нужный момент попасть в продольную волну, которая перенесет машину через каменную гряду и выбросит на гладкую воду.

Это произойдет именно здесь, думал Чен-Лу. Наши друзья все точно рассчитали. Сжимая в руках эжектор, китаец старался держать в поле своего внимания сразу оба берега.

Рин крепко вцепилась в ручки кресла и вжалась в его спинку. Они неслись в самый центр мальстрёма без всякой надежды выжить.

– Там что-то в деревьях, справа! – воскликнул Чен-Лу. – И что-то над нами!

Густая тень накрыла аэрокар и воду, по которой он мчался навстречу порогам. Трепещущие белые формы заслонили обзор.

Жуан нажал кнопку зажигания. Сосчитал – раз, два, три. Рука вцепилась в сектор газа.

Моторы взревели, заглушив рокот приближающихся порогов. Пробив тучу насекомых, аэрокар вылетел из тени на свободный участок воды. Работая попеременно тягой обоих моторов, Жуан отвернул в сторону, чтобы избежать первой гряды камней. Спидометр на приборной доске не функционировал, и скорость Жуан контролировал визуально еще и по тому, насколько сильно его спину вдавливало в спинку кресла.

Только не взорвись! Только не взорвись, молил он.

– Сеть! – вдруг закричала Рин. – Они поставили сеть поперек реки!

Металлическая сеть поднималась над порогами подобно змее. Жуан машинально надавил на ручку газа. Аэрокар подпрыгнул, перелетев через лоснящийся черной водой омут, после чего попал в новую струю, понесшую их к черным скалам. Сеть выросла прямо перед ними, но в этот момент аэрокар оторвал поплавки от воды и стал тяжело набирать высоту. Выше… выше.

Жуан увидел, как по ту сторону сети река обрывается водопадом, и пенящаяся вода летит вниз, словно пытаясь ускользнуть от громоздящихся по краям потока черных скал.

Что-то дернуло аэрокар снизу. Раздался скрежещущий звук. Машина клюнула носом, затем, подчиняясь ручке управления, вновь пошла вверх. Грохот сотряс аэрокар, а вокруг него вздыбились столбы водяных брызг.

Обернувшись, Жуан увидел падающие в воду позади валуны – ими, вероятно, была закреплена ловушка, которую они сорвали. Раскачиваясь и вздыхая, машина шла вверх, набирая высоту. Жуан ослабил давление на ручку газа. Вот они поднялись вровень с кронами деревьев. Под ними промелькнул поросший пальмами холм. Впереди открылась маслянистая полоса коричневой воды с пенными завихрениями.

Жуан услышал голос Рин:

– Ура Мы летим!

– Да уж! – воскликнул со своего места Чен-Лу. – Вот это был взлет!

Жуан сглотнул. Ручки управления слушались с трудом. Он взглянул вниз и увидел поворот, который делала река, а за ним – широкую гладь воды с островами.

Коричневая вода, разлив…

Жуан перевел аэрокар в режим снижения и посмотрел на запад. Там, над самым горизонтом, громоздились одно на другое густые облака, иссиня-черные снизу. Там гроза и ливень. Вот почему разлилась река! Ливень, вероятно, начался еще ночью.

И он выругал себя за то, что раньше не обратил внимания на цвет воды.

– Что случилось, Джонни? – спросил китаец.

– Ничего из того, что мы могли бы исправить, – отозвался Жуан.

Он отжал сектор газа. Моторы, прохрипев, заглохли. Жуан отключил подачу горючего. Ветер засвистел вокруг аэрокара, когда Жуан оттянул на себя ручку управления, стараясь сделать спуск максимально пологим. Аэрокар закачался, готовый свалиться в штопор, но Жуан опустил нос машины и дал ей набрать скорость. Важно было выиграть в дистанции и не допустить сваливания. Но аэрокар – не планер, и много из него не выжать!

Ветер зловеще свистел за бортом. Русло реки, пересекающее затопленную равнину, свернуло налево, и опознать его можно было лишь по водоворотам, которые крутило течение. Жуан аккуратно накренил аэрокар, следуя за течением реки. Вода быстро приближалась. Аэрокар рыскал, теряя скорость и высоту; Жуан отчаянно сражался с ручкой управления.

Поплавки, коснувшись воды, подняли фонтаны брызг. Машина заскользила по поверхности, потом водоворот развернул ее, и тут же правое крыло принялось опускаться вниз – все ниже и ниже. Жуан направил машину налево, к песчаному пляжу.

– А мы тонем, – произнесла Рин с удивлением и ужасом.

– Это правый поплавок, – отозвался Чен-Лу. – Я почувствовал, как он зацепил сеть.

Вскоре левый поплавок заскрипел по песку. Течение повернуло аэрокар, после чего песка коснулся и правый, поврежденный поплавок. Ниже него по течению что-то забулькало, и на поверхности воды появились пузыри. Кончик правого крыла и воду разделяли буквально миллиметры.

Рин закрыла лицо руками и содрогнулась.

– И что теперь? – спросил Чен-Лу, неожиданно услышав нотки ужаса в собственном голосе.

Ну, вот и конец, подумал он. Наши друзья наверняка нас здесь разыщут. И спастись будет невозможно.

– А теперь будем ремонтировать поплавок, – произнес Жуан.

Рин подняла голову и посмотрела на него.

– Прямо здесь? – удивился китаец. – Но как, Джонни?

Прижав ладонь ко рту, Рин подумала: Он говорит это, чтобы я не впала в отчаяние.

– Разумеется, здесь! – воскликнул Жуан. – Где же еще? А теперь помолчите.

– А это возможно? – спросила Рин.

– Если они дадут нам достаточно времени, – ответил Жуан.

Он щелкнул задвижками, на которые закрывался фонарь аэрокара, и сдвинул его вперед. Звук бурлящей в русле воды резанул по ушам. Жуан отстегнулся от кресла, одновременно осматривая воздух, джунгли и реку.

Насекомых не было.

Он выбрался из кабины и спустился на левый поплавок, откуда было удобнее изучать джунгли, начинающиеся за кромкой песчаной полосы пляжа – сплетение ветвей, лиан и папоротников-паразитов.

– Там, в этих кустах, может быть сосредоточена целая армия, а мы ее даже не видим, – прошептал Чен-Лу.

Жуан взглянул на китайца, который высунулся из открытой кабины аэрокара.

– Как вы собираетесь чинить поплавок? – спросил тот.

Рядом с Чен-Лу появилась Рин. Она тоже ждала ответа.

– Пока не знаю, – пожал плечами Жуан.

Он повернулся и посмотрел туда, куда река несла свои буро-коричневые воды. Там, подталкиваемая ветром, поднималась полоса ряби. Ветер становился все сильнее, рябь превращалась в мелкую волну. Неожиданно ветер стих, и рябь улеглась. Воздух и вода, соединяясь у поверхности реки, превращались во влажный жар. Он стекал с металлической поверхности аэрокара и с песка, которым был устлан берег.

Жуан вошел в воду, густую и теплую.

– А если там рыбы, которые нападают на людей? – произнес китаец.

– Они меня не видят, а я не вижу их, – ответил он. – Все по-честному.

Пробравшись под ракетными двигателями, Жуан двинулся к правому поплавку. Здесь ощущался запах несгоревшего горючего, и его маслянистый след уже тянулся вниз по течению. Жуан ухватился за стойку поплавка и, опустив руку поглубже, принялся исследовать его нижнюю поверхность.

Наконец пальцы нащупали то, что он искал – пробоину с рваными краями, на которых остались куски заплаты, поставленной Виеро. Жуан начал исследовать пробоину. Та оказалась удручающе большой.

Раздался стук металла о металл – это Чен-Лу, держа в руках эжектор, спустился на левый поплавок.

– Насколько все плохо? – спросил он.

– Достаточно плохо, – вздохнул Жуан и стал вылезать на берег.

– А отремонтировать можно? – не унимался со своими вопросами китаец.

Жуан обернулся, удивленный скрипучими звуками его голоса. Неужели китаец так напуган?

– Нужно будет вытащить этот поплавок из воды, и тогда я скажу точно, – объяснил Жуан. – Думаю, мы сумеем поставить новую заплату.

– Как вы достанете его из воды?

– Здесь есть лианы. Сделаю испанский брашпиль, для роликов использую куски древесных стволов.

– Как долго это будет продолжаться? – спросила Рин.

– Если повезет, к ночи все будет готово.

– Они не дадут нам так много времени, – покачал головой Чен-Лу.

– Мы ведь у них выиграли километров тридцать-сорок, – заметил Жуан.

– Но они тоже умеют летать, – сказал китаец. – А вот и они!

Жуан резко повернулся и увидел летящую по направлению к ним густую полосу белых, красных и золотистых насекомых, каждое из которых было размером с человеческий палец. Подняв эжектор, Чен-Лу нажал на спусковой крючок и, поводя раструбом оружия, сбил первую линию нападавших. Но вслед за первой линией летела вторая, потом третья, потом…

– Она вновь полетела! – возмущался мозг.

Танцуя, курьеры на потолке передавали свое сообщение, уточняя детали легким гудением. Отработав свое, первая группа уступила место следующей, и та, словно облако золотистой слюды, влетела в пещеру через залитый солнечным светом вход.

«Машина сильно повреждена, – докладывали новые курьеры – Она больше не в состоянии плавать. Часть ее погружена под воду. Человеческие существа не пострадали. Мы ведем на место боевые группы, но люди стреляют ядами во все, что движется. Ждем ваших инструкций».

Мозг заставил себя успокоиться – необходимо было заняться оценкой ситуации и принятием решения. Эмоции, эмоции… Эмоции – проклятие логики, думал он. Данные, информация – вот что составляло основу его бытия. Но нечто всегда оставалось в тени. Например, новые события видоизменяли старые факты. Мозг многое знал о человеческих существах. Почерпнул из наблюдений, какие проводили его слуги и подопечные; кое-что вывел индуктивно и дедуктивно, а кое-что выведал, поглощая сведения из библиотеки микрофильмов, которую люди оставили в Красной зоне перед своей эвакуацией. Но в этих данных было много лакун!

Мозгу так не хватало способности передвигаться самостоятельно, с помощью собственных сенсоров собирать ту информацию, которую пока он мог получить лишь с помощью курьеров. Это желание вызвало бурю сигналов от спящих и уже почти атрофировавшихся центров контроля над мускульной системой. Насекомые-няньки засуетились по поверхности мозга, питая те его участки, где наблюдалось излишнее возбуждение, а также воздействуя гормонами на зоны, где видна была негативная активность, ставящая под угрозу само его существование.

Атеизм, размышлял мозг, есть состояние химического покоя и уравновешенности. Эти человеческие существа говорили об атеизме и небесах (в религиозном смысле). Данные проблемы ставили мозг в тупик. Разговор же вырос из ссоры и каким-то образом был связан с человеческой моделью воспроизводства себе подобных, по меньшей мере, в той ее части, которая имела отношение к находящимся в аэрокаре людям.

Насекомые на потолке повторяли: «Ждем ваших инструкций».

Моих инструкций… Я… Мне… Мои… Моих…

И вновь засуетились насекомые-няньки.

Вскоре вернулось состояние покоя, и мозг удивился простому факту, что мысли – просто мысли – способны ввергнуть его в расстройство. Эта особенность, кстати, присуща и людям.

– Человеческие существа из машины должны быть захвачены живыми, – скомандовал мозг.

И понял – это был эгоистичный приказ. У него, мозга, накопилось слишком много вопросов к этой троице.

– Подключить все наличные боевые группы, – продолжил он. – Найти подходящее место ниже по течению реки, более удобное, чем в прошлый раз, и отправить туда половину боевых групп. Оставшимся приказываю немедленно атаковать. – И добавил: – Если попытка захватить людей живыми окажется неудачной, приказываю убить их, но сохранить головы, доставив их сюда в рабочем состоянии.

Курьеры были отпущены. Они получили инструкции и понесли их прочь из пещеры на залитый солнечным светом воздух над ревущим потоком реки.

На западе тучи закрыли солнце.

Мозг отметил этот факт. Кстати, шум воды в реке стал сильнее. Значит, в горах прошли дожди. И эта мысль вызвала в памяти картины – мокрые листья, ручейки на лесной подстилке, холодный влажный воздух, ноги, вязнущие в серой глине…

Ноги в этих воспоминаниях принадлежали ему, и это показалось мозгу странным. Но насекомые-няньки имели в своем распоряжении все необходимые химические вещества, чтобы вернуть мозгу безмятежность, и тот, вернувшись в свое нормальное состояние, принялся обдумывать те сведения о кардинале Ньюмане, которыми располагал. И сразу выяснилось, что он не может найти в себе хоть что-то, имеющее отношение к кардиналу Ньюману, которого, по мнению латентной королевы из аэрокара, должен был трахнуть китаец.

Заплатка состояла из листьев, перевитых растяжками для палатки и промазанных коагулятом из пенной бомбы, которую Жуан взорвал внутри поплавка. Аэрокар плавал, приподняв нос, недалеко от берега, и Жуан, стоя по пояс в воде, проверял свою работу.

Прямо над его головой свистели вырывающиеся из раструбов эжекторов ядовитые спреи, хлопали, как открывающиеся бутылки шампанского, пенные бомбы. Воздух был наполнен горьковатым запахом ядов, черная и оранжевая пена уплывала вниз по течению реки и лежала, колыхаясь, на границе воды и песка, рядом с останками лиан от испанского брашпиля. В клочках этой пены видны были мертвые и умирающие насекомые.

В промежутке между атаками Рин склонилась к Жуану и спросила:

– Сколько еще?

– Похоже, держит, – отозвался Жуан, оценив свою работу.

Он потер шею и руки. Не всех насекомых удалось обезвредить ядами и бомбами, и кожа его горела от укусов и впрыснутых ядов. Взглянув на Рин, он увидел порезы на ее лбу.

– Если держит, тогда убираемся отсюда! – прокричал Чен-Лу. Он появился рядом с Жуаном и Рин, не спуская глаз с неба.

Странная дурнота неожиданно овладела Жуаном, и он едва не упал. Тело болело от усталости. Изрядные усилия потребовались ему, чтобы поднять голову и посмотреть на небо. Такое далекое небо! Возможно, до заката у них есть еще час.

– Ради Бога, убираемся! – воскликнула Рин.

По тому, как заработали эжекторы, Жуан понял, что атака возобновилась. Оттолкнувшись от поплавка, он направился к берегу, отчего сам аэрокар поплыл в противоположную сторону, к фарватеру. Жуан обернулся к машине, которая развернулась к нему кормой, и уставился на залатанный нижний бак. Кто же его так мастерски отремонтировал? Неужели он сам? Но когда?

А, нет! Это Виеро!

Аэрокар продолжал движение к середине реки. Он отплыл уже метра на два, когда Жуан понял, что должен находиться на его борту. Он бросился к правому поплавку, ухватился за его конец и, напрягая последние силы, попытался взобраться на него.

Рука протянулась из люка и ухватила его за воротник. Жуан встал на колени и заполз в кабину. Только когда он очутился там, то сообразил, что это рука Рин.

Рин и Чен-Лу уже были внутри. Они задраили фонарь, и теперь китаец колошматил последних насекомых рулоном карт.

Жуан почувствовал укол в левой ноге и, опустив голову, увидел Рин, которая прилаживала там свежий энергетический пакет.

Зачем она это делает? И вспомнил – укусы, яды…

– Разве у нас нет иммунитета после прошлого отравления? – спросил он и удивился, что говорит шепотом.

– Может, и есть, – отозвалась Рин. – Если они не придумали что-то новенькое.

– По-моему, я прибил всех, – произнес Чен-Лу. – Вы задраили люк?

– Да, – кивнула Рин.

– Я вручную обработал место под креслами и приборной доской, – сказал китаец. После чего, подхватив Жуана под руку, добавил: – Ну, давайте-ка, на свое место. Вот так!

Жуан пробрался к креслу и сел. Голову он держал с трудом, словно у него разболтались шейные позвонки.

– Мы вышли на течение? – спросил он.

– Похоже на то, – отозвался Чен-Лу.

Жуан едва дышал. Ему казалось, будто энергетический пакет находится страшно далеко, и оттуда, как дружественная армия, он начинает медленно двигаться ему на помощь. Пот заливал его кожу, но рот был сухим и горячим. Ветровое стекло перед взором Жуана было испачкано оранжевым и черным спреем, а также остатками пены.

– Они нас сопровождают, – сообщил Чен-Лу. – Летят вдоль берега, и одна группа над нами.

Жуан принялся осматриваться. Рин вернулась в свое кресло. Она сидела, положив эжектор на колени и откинув голову на спинку кресла. Глаза ее были прикрыты. Чен-Лу разглядывал левый берег реки.

Стены и потолок кабины, как показалось Жуану, были покрыты серо-зелеными пятнами, хотя, как он помнил, в интерьере должны были преобладать другие цвета. Все было серо-зеленым, даже кожа Чен-Лу… и Рин.

– Что-то не так с цветом, – прошептал он.

– Цветовая аберрация, – пояснил китаец. – Один из симптомов отравления.

Выбрав чистое местечко на боковом окне, Жуан посмотрел на уныло-серые холмы и садившееся над ними зеленое солнце.

– Закрой глаза, откинь голову и расслабься! – посоветовала Рин.

Жуан подчинился, и Рин, отложив эжектор, склонилась над ним и принялась массировать его лоб.

– Горячий, – сказала она, обращаясь к Чен-Лу.

Жуан закрыл глаза. Руки Рин были прохладными и дарили покой. Черная усталость парила над его телом, а далеко, в правой ноге, словно бил маленький барабан – это работал энергетический пакет.

– Попробуй уснуть, – прошептала она.

– Рин, а как вы себя чувствуете? – спросил Чен-Лу.

– Во время первой передышки между атаками я подключила себе энергетический пакет. Там есть фракции АКТГ, и, думаю, именно они приносят мгновенное облегчение, если ты не слишком сильно пострадал.

– А Джонни получил от наших друзей гораздо больше, чем мы?

– Там, снаружи? Конечно!

Слова доносились до Жуана будто размытыми, но их значение доходило до него с отчетливой ясностью, а звук голосов очаровывал. Судя по голосу Чен-Лу, тот что-то скрывал; в голосе же Рин звучали искренняя озабоченность и страх за него, Жуана.

Рин нежно коснулась его лба в последний раз и опустилась в кресло. Откинув волосы назад, она посмотрела на запад. Да, там трепетали мириады белых крыльев. Рин взглянула наверх. Там, высоко над деревьями висели перистые облака. Закатное солнце пронзало их своими лучами, и облака превращались в волны крови.

Она посмотрела на реку.

Вода увлекала аэрокар вдоль серповидного изгиба, и теперь они двигались на север по широкому руслу разлившейся реки. У восточного берега серебро воды было тронуто лиловыми оттенками и отдавало сияющим металлом. Низкое воркование голубей доносилось с правого берега. А может, это были вовсе не голуби?

Солнце скользнуло за дальние пики гор, и тотчас же из своих укрытий вылетели стаи летучих мышей, они принялись парить над рекой, закладывая крутые виражи. Пение вечерних птиц стихло, уступив место звукам ночи – дальнему рыку ягуара, шорохам и потрескиванию ветвей, всплеску крупной рыбы.

И вновь над аэрокаром нависла напряженная тишина.

Там, на берегу, находится некто, кого в джунглях боятся все без исключения, подумала Рин.

На небосклон вышла янтарная луна. Аэрокар плыл по лунной дорожке, словно гигантская стрекоза. Бабочка-бражник подлетела, трепеща изящными крыльями с тонким рисунком, к ветровому стеклу и исчезла, растворившись в бледном свете луны.

– Они продолжают следить, – произнес Чен-Лу.

Жуан чувствовал, как тепло поднимается по телу – в него переливалось содержимое энергетического пакета. Но головокружение не проходило, и ему казалось, будто он несет в себе сразу нескольких индивидуумов. Жуан открыл глаза и посмотрел на размытые очертания залитых лунным светом холмов, ясно осознавая, что он действительно видит эту вечернюю картину. Одновременно какая-то часть его существа наблюдала этот вечерний пейзаж не за бортом аэрокара, а на потолке кабины. И луна на этом нарисованном пейзаже была чужой – такой, какую он прежде не видел. Ее круг был слишком велик, а полумесяц – ярок. Это была фальшивая луна, написанная на аляповатом фоне, и она заставляла Жуана чувствовать себя маленьким и ничтожным, медленно превращающимся в крохотную искру, затерянную в бесконечности вселенной.

Он закрыл глаза, приказывая себе: Я не должен так думать или сойду с ума. Господи! Что со мной?

Жуан почувствовал, как тишина переполняет кабину аэрокара. Он прислушался и уловил лишь дыхание Рин, да покашливание Чен-Лу.

Антитеза добра и зла – изобретение человечества. Единственное, что реально существует – это честь. Жуан будто слышал эти слова, эхом звучащие в его сознании, и узнавал их. Это были слова его отца… отца, который умер и превратился в симулякр, предназначенный для того, чтобы являться ему на берегах этой реки. В своей жизни люди цепляются за некую точку на шкале добра и зла – так они чувствуют себя более уверенно.

– Видите ли, Рин, – произнес Чен-Лу. – Эта река – марксистская по своей сути. Все в нашей вселенной течет, подобно этой реке. Все изменяется, обретая то одну форму, то другую. Это диалектика. Ничто и никто не остановит этих изменений. Да их и не следует останавливать. Ничто не пребывает в статике, и в одну реку нельзя войти дважды.

– Замолчите, – пробормотала Рин.

– Вы, женщины Запада, – продолжил китаец, не обращая внимания на ее протесты, – совершенно не понимаете диалектику природы.

– Расскажите это жукам, – усмехнулась она.

– Как же богата эта земля! Чрезвычайно богата. Вы имеете представление, скольких моих соотечественников могла бы прокормить эта земля? Нужно лишь сделать небольшие улучшения – расчистить участки леса, построить террасы. Мы в Китае научились изменять землю, чтобы она поддерживала жизнь миллионов.

Рин выпрямилась и посмотрела на Чен-Лу:

– Вам еще не надоело?

– Эти глупые бразильцы никогда не научатся толком использовать свои земли. А вот мои соотечественники…

– Ваши люди должны приехать сюда и показать местному населению, как вести дела? Так, что ли?

– Как вариант, – ответил Чен-Лу.

И подумал: Поразмышляй над этим немного, моя дорогая. Когда увидишь, как велик приз, который можно получить, ты поймешь, сколько нужно за это отдать.

– А что вы скажете про миллионы бразильцев, которые толпятся в городах и на фермах, созданных по плану переселения, пока не завершена программа экологического восстановления территорий?

– Они привыкают к условиям, в которых живут.

– Это потому, что они надеются на лучшее.

– Рин, дорогая! Вы совершенно не понимаете людей. Правительства легко манипулируют людьми, чтобы получить то, что им нужно.

– А как насчет насекомых? И насчет Великого похода?

Чен-Лу пожал плечами:

– Мы жили с ними бок о бок многие тысячелетия.

– А мутации? А новые виды?

– Вы говорите о тех, что были созданы вашими друзьями бандейрантами? Их мы, вероятно, уничтожим.

– Вряд ли то, с чем мы столкнулись, создано бандейрантами, – возразила Рин. – Во всяком случае Жуан не имеет к этому никакого отношения.

– А кто имеет?

– Не исключено, те же самые люди, которые не желают признать, что их Великий экологический поход был полным провалом.

Чен-Лу сдержал ярость и негромко произнес:

– А я утверждаю, что это неправда!

Рин посмотрела на Жуана, который, похоже, спал. Возможно ли то, о чем говорит Чен-Лу? Нет, конечно!

Китаец откинулся на заднюю переборку аэрокара. Он размышлял. Пусть Рин осмыслит его слова. Он заронил сомнения в ее душу, а это как раз то, что ему нужно, чтобы превратить ее в надежный инструмент его планов. А Джонни Мартино просто рожден быть козлом отпущения – с его североамериканским империалистическим образованием и отсутствием всяческих принципов. Человек без чести и совести, он осмелился заниматься любовью с одной из подчиненных Чен-Лу прямо на глазах ее босса! Да китайцы легко поверят, что такой человек способен на что угодно!

Улыбка скользнула по губам Чен-Лу.

Рин же, взглянув в его сторону, увидела лишь суровые угловатые черты одного из высших чиновников МЭО. Да, он силен, подумала она. А я так устала! Она опустила голову на колени спящего Жуана, словно дитя, ищущее утешения, и положила руку ему на спину. Какой он горячий! Может, это лихорадка? Ее ладонь неожиданно коснулась тяжелого металлического предмета. Рин провела по нему пальцами и догадалась, что это.

Пистолет.

Она выпрямилась. Почему Жуан носит оружие, да еще и скрывает его от нас?

Жуан продолжал изображать спящего. Слова Чен-Лу будто сверлили его мозг, звучали как предупреждение, понуждали к действиям. Однако осторожность возобладала.

Рин смотрела на водный поток. Сомнения терзали ее. Аэрокар плыл по лунной дорожке. По обе стороны реки, в кромешной тьме джунглей танцевали сонмы светляков. Там крылась опасность, таились смерть и тлен.

Размышляя над словами Чен-Лу, Жуан думал: А ведь он прав, и все в этой вселенной подобно реке. Так почему я колеблюсь? Я же могу развернуться и убить этого мерзавца. Или заставить его рассказать о себе всю правду.

Какую роль во всем этом играет Рин? Похоже, она сердилась на китайца.

Все во вселенной течет, как река.

Погрузившись в собственный внутренний мир, Жуан ощутил ужас, граничащий с отчаянием. Эти крохотные смертоносные существа! Время на их стороне, думал он. Моя же жизнь течет как река. Я сам как река – сменяющие друг друга моменты жизни, воспоминания… Ничего постоянного, ничего абсолютного!

Он почувствовал, как лихорадка трясет его тело, как кружится голова и гулко грохочет сердце, мешая думать.

Нет, этот тип не собирается никому рассказывать о провале экологической программы в Китае. У него есть план, и он каким-то образом хочет использовать его, Жуана.

Ветер усиливался, и аэрокар, реагируя, принялся раскачиваться, переваливаясь с одного крыла на другое. Влажная свежесть, проникающая в машину через воздушные фильтры, насторожила Жуана. Имитируя просыпание, он застонал и сел.

Рин тронула его за руку:

– Как ты?

В ее голосе звучала озабоченность, но также и кое-что еще, что Жуан пока не смог определить. Отстраненность? Стыд?

– Мне так тепло, – прошептал он.

– Выпей воды! – И она поднесла к его губам фляжку.

Вода была прохладной, хотя должна была быть теплой. Часть ее потекла у Жуана по подбородку, и он понял, насколько слаб, несмотря на энергетический пакет. Чтобы проглотить воду, нужно было сделать усилие, которое забрало почти всю его энергию.

Я болен, подумал он. Очень болен…

Через прозрачную полосу на крыше кабины Жуан принялся смотреть вверх. Вид звездного неба заставил его на мгновение отвлечься от грустных мыслей. Ветер раскачивал аэрокар, и звезды, на которые глядел Жуан, танцевали в поле его обзора. Он почувствовал дурноту и, опустив голову, вдруг заметил огни на правом берегу.

– Трэвис, – прошептал он.

– Что?

Чен-Лу пытался понять, как давно проснулся Жуан и не слишком ли много лишнего он сболтнул, понадеявшись на крепкий сон и глубокое дыхание бразильца.

– Огни! – проговорил Жуан. – Вон там. Видите?

– Эти? Они сопровождают нас некоторое время. Это наши друзья присматривают за нами.

– Насколько широка здесь река?

– Метров сто.

– И как они нас видят? – спросил Жуан.

– А почему бы им не видеть нас в этом лунном свете?

– Может, опрыскать их пару раз?

– Будем экономить заряды, – покачал головой китаец. – После того, что мы учинили днем, еще одной битвы нам не вынести.

Неожиданно Рин сделала предупреждающий жест рукой.

– Я что-то слышу, – произнесла она. – Это не пороги?

Жуан выпрямился. На это нехитрое движение потребовалось столько усилий, что он испугался. В таком состоянии я не смогу управлять аэрокаром, подумал он. А Трэвис и Рин не знают, как это делать. Он услышал шипящий звук.

– Что это? – спросил Чен-Лу.

Жуан вздохнул и вновь откинулся в кресле.

– Что-то в реке, на мелководье. Слева от нас.

Звук становился громче, и вода словно жаловалась на что-то, что, лежа на отмели, мешает ей двигаться вольно и свободно.

Источник звука остался позади.

– А что будет, если мы наткнемся на что-нибудь такое правым поплавком? – спросила Рин.

– Конец прогулке, – усмехнулся Жуан.

Водоворот развернул аэрокар и стал медленно раскачивать его то вправо, то влево, словно маятник. Но вскоре поплавки наткнулись на рябь, и маятник остановился.

Темные джунгли проплывали мимо аэрокара, огоньки на берегу гипнотизировали, и Жуан чувствовал, как погружается в дремоту – даже если бы от этого зависела его жизнь, он бы не сумел побороть сон.

– Ночью я тоже буду охранять аэрокар, Трэвис, – сказала Рин.

– Интересно, почему наши друзья не беспокоят нас ночью, – произнес Чен-Лу. – Все это весьма любопытно.

– Но ведь они не спускают с нас глаз, – заметила Рин. И, выпрямившись в кресле, добавила: – Ложитесь спать, а я буду охранять.

– Охраняйте, но постарайтесь не сделать чего-нибудь еще.

– Что вы имеете в виду?

– Постарайтесь не заснуть, моя дорогая Рин.

– Идите ко всем чертям!

– Вы забыли – я не верю ни в ад, ни в чертей.

Жуан проснулся от звуков дождя. Неясный утренний свет наползал на остатки ночи. Когда стало достаточно светло, на фоне бледно-зеленых джунглей, простиравшихся вдоль левого берега, стали видны густые плотные струи дождя. Правый берег будто утонул в густом тумане. Дождь монотонно колотил по фонарю кабины и выбивал на поверхности воды бесчисленные маленькие кратеры.

– Ты не спишь? – спросила Рин.

Жуан выпрямился, чувствуя себя посвежевшим. Ясной была и голова.

– Давно идет такой дождь? – спросил он.

– С полуночи.

Сзади, откашлявшись, заговорил Чен-Лу:

– Уже довольно давно я не видел никаких признаков присутствия наших друзей. Может, им не нравится дождь?

– Это мне не нравится дождь, – усмехнулся Жуан.

– Почему? – спросила Рин.

– Река превратится в ревущий ад.

Он посмотрел на тучи, плывущие слева от них над кронами деревьев, и добавил:

– А если нас будут искать, то черта с два увидят.

Рин облизала губы.

– Как долго продлится этот дождь? – поинтересовалась она.

– От четырех до пяти месяцев, – сообщил Жуан.

Очередной водоворот развернул аэрокар. Береговая полоса потекла мимо взора Жуана – пальмы и кусты, чья интенсивная зелень была сглажена дождем до пастельных тонов.

– Кто-нибудь выходил наружу? – спросил он.

– Я, – ответил Чен-Лу.

Жуан обернулся и увидел потеки дождевой воды на одежде китайца.

– Там ничего не было, кроме дождя, – сообщил тот.

Левая нога у Жуана начала зудеть. Он провел по ней рукой и почувствовал, что энергетический пакет исчез.

– Ночью у тебя начались мышечные спазмы, – пояснила Рин. – Я сняла его.

– Да, я крепко спал. – И, тронув Рин за руку, улыбнулся: – Спасибо, сестра!

Та отвела руку.

Удивленный Жуан посмотрел на нее, но Рин отвернулась и принялась разглядывать пейзаж за окном.

– Пойду-ка я, выйду, – сказал Жуан после минутной паузы.

– Сил хватит? – спросила она. – Ты был совсем слабый.

– Все нормально.

Жуан встал с кресла, шагнул к люку и, открыв его, вышел на понтон.

Теплый, освежающий кожу дождь заструился по его лицу. Он остановился на самом краю поплавка, наслаждаясь лившейся с небес влагой.

А в кабине Чен-Лу говорил:

– Почему бы вам не пойти и не подержать его за руку, Рин?

– Вы – негодяй, Трэвис.

– Вы его любите?

Рин повернулась и злобно посмотрела на китайца.

– Что вам от меня нужно? – спросила она.

– Ваше содействие.

– В чем?

– Вы хотели бы иметь собственные изумрудные копи? Или, допустим, алмазные? Иметь состояние гораздо большее, чем можете сейчас представить?

– В уплату за что?

– Когда придет время, Рин, вы узнаете, что нужно делать. А пока – делайте из этого бандейранта послушную, податливую куклу.

Рин подавила ярость и отвернулась к окну. Наши тела предают нас, подумала она. И тут являются такие вот Чен-Лу, которым принадлежит мир. Они нажимают кнопки, сгибают нас, выкручивают нам руки. Я не стану делать этого! Этот Жуан слишком мил, слишком хорош.

Только почему он носит в кармане оружие?

Я мог бы убить ее и столкнуть Джонни в воду, размышлял Чен-Лу. Но с этим аэрокаром мне не справиться. Нет опыта управления.

Рин обернулась и, прищурившись, посмотрела на него.

Она должна будет выполнить мой приказ, думал Чен-Лу. Я знаю ее слабые места, но тут я ей помогу.

Вернулся Жуан и сел в кресло. С собой он принес в кабину свежий аромат дождя, хотя запах плесени внутри сохранялся и даже усилился.

Дождь понемногу стихал. Теплый влажный воздух заполнял пространство кабины. Облака цвета оружейного металла ползли по вершинам окружавших реку холмов, а каждое дерево было усыпано бисером дождевых капель.

Аэрокар раскачивался и крутился в мутно-коричневом потоке, сопровождаемый все большим и большим количеством плавника – деревьев, кустов, корней. Переплетаясь с травой, они составляли острова размерами с аэрокар.

Жуан дремал, размышляя об изменениях, произошедших с Рин. В мире, где связь между мужчиной и женщиной не выходила за рамки легкой, никого и ни к чему не обязывающей интрижки, он просто пожал бы плечами и отпустил остроумное замечание. Но он не хотел острить по поводу Рин. Она тронула в его душе струны, которые прежде не звучали.

Неужели это любовь?

В их мире уже не было места для романтической любви. Ценились лишь семья да честь, а все остальное сводилось к тому, чтобы делать правильные вещи и спасать то, что еще можно было спасти в ситуации, когда все разваливалось.

Жуан не находил простых способов решения этой проблемы. То, что его тянуло к Рин, было очевидно, но все осложнялось физической слабостью, туманившей ему голову и мешавшей мыслить ясно и определенно. Кроме того, сама ситуация, в которой они оказались, была безнадежной.

Я болен, думал Жуан. Весь мир болен.

Болен давно и серьезно.

Неожиданно раздался жужжащий звук, вырвавший Жуана из оцепенения. Он вскочил, сбросив с себя сон.

– Что случилось? – спросила Рин.

– Тихо, – прошептал Жуан и, подняв руку в предупреждающем жесте, склонил голову набок, прислушиваясь.

Чен-Лу подался вперед.

– Грузовик? – спросил он.

– Похоже на то, – кивнул Жуан. – И летит низко.

Он посмотрел на небо и начал уже открывать фонарь, когда Чен-Лу положил ладонь на его руку.

– Джонни! Смотрите туда, – произнес китаец и показал налево.

Жуан повернулся.

От дерева отделилось то, что поначалу выглядело как странное облако – широкое, густое и двигающееся вполне целенаправленно. Подлетев ближе, облако превратилось в скопище трепещущих крыльями белых, серых и золотистых насекомых. Они зависли на высоте в пятьдесят метров, прямо над аэрокаром, и вода вокруг потемнела от отбрасываемой ими тени. Насекомые следовали вниз по течению, строго над аэрокаром, закрывая его от обзора сверху.

Сразу поняв смысл этого маневра, Жуан повернулся к Чен-Лу и увидел его посеревшее лицо.

– Они сделали это… намеренно, – прошептала Рин.

– Но как такое возможно? – воскликнул Чен-Лу. – Как? Объясните!

Он заметил внимательный взгляд Жуана и замолчал. Ни в коем случае нельзя показывать этим дикарям своих эмоций, тем более страха. Китаец разозлился на себя, но виду не подал. Сев на место, он заставил себя улыбнуться и покачал головой.

– Ничего себе! – проговорил он. – Так натренировать насекомых! Это почти невероятно, но кто-то сделал это! Мы же имеем доказательства!

– Боже мой! – шептала Рин. – Боже!

– Прекратите ваше глупое бормотание, женщина!

И, уже произнося эту фразу, Чен-Лу понял, что взял неверный тон, а потому сказал помягче:

– Спокойно, Рин! Не нужно истерик! Они ни к чему не приведут.

Звук ракетных двигателей приближался.

– Вы думаете, это аэрокар? – спросила она. – Может быть…

– Да, это грузовой аэрокар бандейрантов. – объяснил Жуан. – Они переключились на альтернативную пару двигателей, чтобы сэкономить горючее. Слышите? Определенно, это бандейранты.

– Они ищут нас?

– Неизвестно. Но, так или иначе, они над облаками.

– И над нашими лучшими друзьями, – заметил Чен-Лу.

Пульсирующий контрапункт ракетных моторов отражался от склонов холмов. Отслеживая направление, в котором двигался грузовик, Жуан повернул голову. Звук уходил вверх по течению и постепенно слабел, заглушаемый шумом бегущей по руслу воды.

– А они не спустятся, чтобы поискать нас? – тихо спросила Рин.

– Они никого не ищут, – ответил Жуан. – Просто летят по своим делам, и все.

Рин посмотрела на облако насекомых, по-прежнему висящее над аэрокаром. С данного расстояния и этой точки зрения облако казалось единым организмом – так тесно сблизились друг с другом составляющие его фрагменты.

– Мы можем их всех подстрелить! – воскликнула Рин и достала эжектор.

Жуан остановил ее, схватив за руку.

– Все равно на небе облака, – сказал он. – А у наших друзей больше подкреплений, чем у нас зарядов.

– Исход битвы был бы сомнителен, – вставил Чен-Лу.

– А если бы не было облаков? – не унималась Рин. – Уйдут ли они когда-нибудь?

– Могут разойтись днем, – произнес Жуан, стараясь говорить помягче. – В это время года подобное частенько случается.

– Они уходят! – крикнула Рин, показывая на облако насекомых. – Смотрите! Уходят!

Жуан увидел, как трепещущая масса начинает двигаться в сторону левого берега. Насекомые достигли береговой линии и исчезли в зарослях.

– Все, ушли! – сказала Рин.

– Это означает, что грузовик тоже ушел, – заметил Жуан.

Рин закрыла лицо ладонями и стала всхлипывать. Жуан попытался погладить ее по голове, чтобы успокоить, но она сбросила его руку.

Тебе следует привлекать его, а не отталкивать, подумал Чен-Лу.

– Мы должны помнить, как мы здесь оказались, – сказал Чен-Лу, – и что должны делать.

Рин выпрямилась, опустила руки и глубоко вздохнула.

– Нам надо занять себя, – продолжил китаец. – Вещами самыми обычными. Это поможет нам преодолеть страх, злость, нетерпимость. – Он помолчал и продолжил: – Я расскажу вам про оргию, на которую однажды попал в Камбодже. Нас было восемь человек, не считая женщин – бывший принц, министр культуры…

– Мы ничего не хотим знать про вашу чертову оргию, – поморщилась Рин.

Вот ее слабое место, подумал китаец. Плоть! Она не хочет слышать ничего, что напомнило бы ей о ее собственной плоти. Хорошо, что теперь я это знаю.

– Вот как? – усмехнулся он. – Ладно. Тогда расскажите нам про Дублин. Я люблю разговоры о людях, которые торгуют своими женами и любовницами, ездят на лошадях и притворяются, будто прошлое не умирает.

– Вы действительно ужасный человек, – сказала Рин.

– Отлично! – воскликнул Чен-Лу. – Можете ненавидеть меня, Рин, я разрешаю. Ненависть требует усилий и разгоняет скуку. Можно дать волю ненависти, когда размышляешь о таких вещах, как богатство и удовольствия. Бывают случаи, когда ненависть приносит больше выгоды, чем занятия любовью.

Жуан повернулся и внимательно посмотрел на китайца, на его неподвижные черты лица. Этот человек использует слова как оружие, подумал он. Манипулирует людьми с помощью фраз. Неужели Рин этого не понимает? Наверное, нет, потому что китаец ее для чего-то использует. Размахивает ею как мечом.

Жуан вдруг замер, пораженный сделанным открытием.

– Вот вы смотрите на меня, Джонни, – произнес Чен-Лу. – И что вы видите?

Чтобы разыграть партию, нужна пара игроков, подумал Жуан и ответил:

– Я вижу человека, занятого серьезной работой.

Чен-Лу уставился на Жуана. Меньше всего он ожидал таких слов, вроде бы ни к чему не обязывающих. Он напомнил себе, как трудно контролировать людей, которые по отношению к тебе не имеют никаких обязательств. Как только обязательства появляются, ими можно крутить и вертеть в разные стороны. Но если человек держится отстраненно, экономит энергию…

– Вы полагаете, что понимаете меня, Джонни? – спросил китаец.

– Нет, вас я не понимаю, – отозвался Жуан.

– Неужели? – усмехнулся Чен-Лу. – Я ведь такой простой. Меня совсем несложно понять.

– А вот это – одно из самых странных заявлений, которые только можно услышать.

– Вы надо мной издеваетесь? – спросил Чен-Лу, с трудом подавляя волну гнева.

– Как я могу издеваться, если я вас не понимаю?

– Что-то на вас нашло. Вы ведете себя как-то по-другому.

– Вот теперь мы понимаем друг друга.

Да он смеется надо мной, подумал Чен-Лу. Он – надо мной! И спросил себя – а не убить ли мне этого идиота?

– Смотрите, как легко мы занялись делом и забыли про наши неприятности, – произнес Жуан.

Рин покосилась на Чен-Лу. Улыбка скользнула у китайца по губам. Он говорил все это из-за меня, подумала она. Богатство и удовольствия – вот цена. А что я за это обязана отдать? Она посмотрела на Жуана. Да, я должна буду подать ему этого бандейранта на блюде. И он распорядится Жуаном так, как сочтет нужным.

Аэрокар плыл по реке кормой вперед, и взгляд Рин был устремлен вверх по течению – на холмы, которые медленно исчезали в низко плывущих облаках. Она подумала: Почему я вообще волнуюсь по этому поводу? У нас ведь никаких шансов. Есть лишь настоящее, и из него нужно извлечь все удовольствия, которые только можно получить.

– Похоже, нас накренило вправо, вам не кажется? – спросил Жуан.

– Наверное, самую малость, – отозвался Чен-Лу. – Поплавок протекает?

– Не исключено.

– А у вас среди оборудования есть насос?

– Можно использовать головку от ручного эжектора.

Рин посмотрела на контуры оружия в кармане Жуана и сказала:

– Не хочу, чтобы они поймали меня живьем.

– Опять мелодрама! – усмехнулся Чен-Лу.

– Оставьте ее, – попросил Жуан и погладил Рин по руке. После чего внимательно осмотрел оба берега и спросил: – Интересно, а почему они нас оставили?

– Нашли более удачное место, – ответила Рин. – Поджидают там.

– Ждать самого плохого уже не приходится, – заметил Чен-Лу, – поскольку оно уже случилось. Не исключено, что им нужны наши головы – как аборигенам, жившим здесь в древности.

– Вы просто мастер разрядить обстановку, – произнес Жуан. – А теперь снимите и подайте мне головку от ручного эжектора.

– Уже выполняю, шеф, – насмешливо проговорил китаец.

Жуан взял сделанный из металла и пластика миниатюрный насос, направился к заднему люку и вышел наружу. Осмотрелся. Никаких признаков насекомых, хотя и было ясно, что они за ним наблюдают.

Ниже по течению, километрах в пяти-шести, над потоком и деревьями вздымалась скала, вероятно, перегородившая реку. Базальт, подумал Жуан. И реке каким-то образом приходится преодолевать это препятствие. Он наклонился над правым поплавком, открыл инспекционный клапан и сунул внутрь шланг от насоса. Раздался глухой плеск. Жуан закрепил насос за край клапана и вручную несколько раз нажал на его рычаг. Тоненькая струйка воды, горько пахнущая ядом, потекла в реку.

Из джунглей раздался визгливый крик тукана, а потом Жуан услышал доносившееся из кабины мурлыкание Чен-Лу. Интересно, о чем он говорит, когда я здесь, подумал Жуан.

Он поднял голову и увидел, что речной поворот был значительно шире, чем он ожидал, и течение уносило аэрокар в сторону от скалы. Но никакой радости это обстоятельство Жуану не принесло – река может унести аэрокар на сотню километров прочь, а затем, сделав петлю, вернуть в точку, которая находится в километре от его нынешнего положения.

Голос Рин раздался неожиданно громко, и слова ее ясно прозвучали во влажном воздухе:

– Вы – сукин сын!

– Предки не играют никакой роли в моей стране, Рин, – ответил Чен-Лу.

Насос высасывал воду с хлюпаньем, и в этом звуке утонули слова Рин. Закрыв отверстие клапана, Жуан вернулся в кабину аэрокара.

Рин сидела, сложив руки и глядя перед собой. Красные пятна на шее свидетельствовали о том, что она в ярости. Жуан пристроил насос в углу рядом с люком и посмотрел на китайца.

– В поплавке была вода, – заявил тот с невинным видом. – Я ее слышал.

Еще бы ты не слышал, подумал Жуан. В какую игру вы играете, доктор Трэвис Хантингтон Чен-Лу? Вы это делаете от скуки? Издеваетесь над людьми, желая развлечься? Или там кроется нечто более серьезное? Жуан устроился в своем кресле.

Аэрокар, пританцовывая на ряби, образованной водоворотами, развернулся носом вниз по течению, туда, где пучок солнечных лучей, пробив облака, упал на поверхность воды. Вскоре тучи разошлись, и показались широкие полосы синего неба.

– А вот и солнце, – сказала Рин. – Старое доброе солнце, в нем у нас уже нет нужды.

В чем у Рин появилась нужда, так это в мужской поддержке, которую она и получила, положив голову Жуану на плечо.

– Будет страшно жарко, – прошептала она.

– Если вы хотите остаться вдвоем, – усмехнулся Чен-Лу, – то я выйду.

– Не обращай внимания, – посоветовала Рин.

Не обращать внимания? А имею ли я право, подумал Жуан. Или в этом ее цель – заставить меня не обращать на Чен-Лу никакого внимания?

Волосы Рин пахли мускусом, и этот запах лишал Жуана способности соображать. Он глубоко вздохнул и покачал головой. Что же это за женщина, это вечно меняющееся, словно ртуть, существо?

– У тебя было много девушек? – спросила Рин.

Ее слова пробудили обрывки воспоминаний, которые молнией пронеслись в сознании: лукавство в карих глазах… глаза, глаза, глаза… Такие разные и такие похожие. И роскошные фигуры в тесных одеждах или на белоснежных простынях, теплые под его ладонями.

– И была какая-нибудь одна, особенная? – не унималась Рин.

А Чен-Лу не вполне понимал, зачем Рин это делает. Ищет самооправдания, причины, чтобы поступить с бразильцем так, как велел он, Чен-Лу?

– Я был очень занят, – произнес Жуан.

– Кто же спорит?

– Что ты хочешь узнать?

– Там была девушка, в Зеленой зоне… спелая, как плод манго. Она тебе нравится?

Жуан пожал плечами, но Рин не шелохнулась. Лежа на его плече, она смотрела вверх, на линию его нижней челюсти, лишенной растительности. В нем течет индейская кровь. Никакой бороды – индейская кровь.

– Она красивая? – продолжила Рин.

– Есть много красивых женщин.

– Она из тех – смуглокожих, с полной грудью, верно? Ты с ней спал?

А Жуан подумал: что она имеет в виду? Что мы трахаемся со всеми без разбора?

– Ты джентльмен, – усмехнулась Рин. – Джентльмены на подобные вопросы не отвечают.

И, отодвинувшись от Жуана, она забилась в уголок своего кресла, злясь на весь мир и не понимая, зачем она это сделала. Просто решила поиздеваться над собой? Или она действительно хочет этого Жуана Мартино взять себе на веки вечные, пока смерть их не разлучит? Черт бы его побрал!

– Во многих семьях здесь установлены весьма строгие правила для женщин, – сказал Чен-Лу. – Вполне викторианские.

– Вы можете вести себя, как человек, Трэвис? – поморщилась Рин. – Хотя бы раз в десять лет?

– Замолчите! – рявкнул китаец, удивленный и раздосадованный. Вот стерва! Кто дал ей право так говорить с ним?

Вот оно что, подумал Жуан. Рин наступила ему на больную мозоль!

– Кто сделал вас таким, Трэвис? – произнесла она.

Но Чен-Лу уже успокоился.

– У вас острый язычок, Рин, – заметил он. – Жаль только, что ум ваш за ним не поспевает.

– Просто мой ум не соответствует вашим стандартам, – парировала она и улыбнулась Жуану.

Но Жуан в их словах уловил тщательно скрываемую грусть и вспомнил Виеро, Падре, который таким торжественным тоном говорил, проповедуя: «Человек скорбит о своей жизни, потому что рожден одиноким; он оторван от того, кто его создал. Однако, как бы вы ни ненавидели жизнь, вы ее же и любите. Жизнь – это котел; там кипит все, ради чего мы живем, и, припадая к этому котлу, мы пьем жизнь. Но как же болят после этого наши обожженные губы!»

Жуан притянул Рин к себе и поцеловал, крепко обняв за плечи. Ее губы ответили на поцелуй после коротких колебаний – горячие, трепещущие. И тут же, отодвинувшись от нее, Жуан сел, прижавшись спиной к креслу.

Восстановив дыхание, Рин удивленно спросила:

– Ну, и что это было?

– В каждом из нас живет небольшое животное, – ответил Жуан.

Чен-Лу размышлял: Он что, меня защищает? Я не нуждаюсь в его помощи.

Но Рин рассмеялась, развеяв злость китайца. После этого она протянула руку и, погладив Жуана по щеке, воскликнула:

– Как же ты прав!

А Чен-Лу подумал: Она просто выполняет свою работу. Причем на «отлично». Филигранное искусство. Жаль, если мне придется ее убить.

IX

Какие же они мастера нагружать себя всякими пустяками, думал мозг. Даже перед лицом смертельной опасности спорят, занимаются любовью и изрекают банальности.

Преодолевая дождь и жару, которые сменяли друг друга по ту сторону входа в пещеру, являлись с сообщениями курьеры. Теперь, когда сомнения исчезли, а главное решение принято, все команды отдавались четко и ясно, без колебаний:

– Поймать или убить человеческие существа, плывущие по реке. В случае их смерти сохранить головы, поддерживая в них жизнь.

Тем не менее сообщения продолжали поступать, поскольку мозг приказал передавать ему все, о чем говорили люди.

Они так много рассуждали о Боге! Но возможно ли существование этой сверхсущности?

И мозг принялся размышлять. Да, действительно, в свершениях людей есть некое величие, которое никак не вяжется с пустячностью их повседневных забот и поступков. А может, их повседневность есть некий код? Но это верно лишь в том случае, если в пустяках, какими они заняты, да и в самих разговорах о Боге содержания скрыто гораздо больше, чем заметно на поверхности.

Мозг начал свою карьеру в сфере логики как атеист-прагматик. Но теперь сомнения стали вторгаться в его калькуляции, а их он относил к эмоциям.

Однако этих людей нужно остановить, думал мозг. Какими бы ни были издержки. Дело слишком серьезное. Нельзя принимать во внимание и то, насколько интересна и даже симпатична ему эта троица. И, если они погибнут, мозг попытается почувствовать, что это такое – скорбь и печаль.

Рин казалось, будто их аэрокар плавает в самом центре большого медного таза, наполненного расплавленным солнцем. Кабина превратилась во влажный ад. Пот покрывал лицо и тело, а запах тел смешивался с всепроникающим запахом плесени. Духота убивала способность думать и воспринимать, хотя и воспринимать было нечего – с берегов не доносилось ни шороха, ни крика животного или птицы.

Лишь изредка их путь пересекало летящее насекомое, напоминая, что за ними неустанно следят.

О, если бы не было этих тварей! Чертовы насекомые! И эта жара – проклятая жара!

Почти в истерике Рин закричала:

– Разве нельзя что-нибудь сделать? – И принялась сотрясаться в пароксизме безумного смеха.

Жуан схватил ее за плечи и держал, пока смех не перешел в рыдания.

– Ну, пожалуйста, сделай что-нибудь, – умоляла Рин.

Жуан вложил в свой голос все сочувствие, на которое был способен, и сказал:

– Прошу тебя, Рин! Держи себя в руках.

– Чертовы насекомые! – не унималась она.

Раскатистый голос Чен-Лу донесся сзади:

– Не забывайте, доктор Келли, что вы все-таки энтомолог. Жуки, бабочки, тараканы – ваша специализация.

– От этой специализации у меня самой тараканы уже в голове, – отозвалась она.

Мысль показалась Рин забавной, и она рассмеялась. Жуан тряхнул ее за плечо, и она успокоилась. Протянула ладонь, взяла его за руку и произнесла:

– Все нормально. Это просто жара.

Жуан посмотрел ей в лицо:

– Точно?

– Да.

Отпустив руку Жуана, Рин забилась в уголок кресла и принялась смотреть в окно.

Проплывающие берега оказывали на мозг гипнотическое воздействие. Это напоминало движение времени, где прошлое, настоящее и будущее сплавлены воедино: то, что было вчера, еще не вполне забыто; тот момент, когда начнется завтра, определить невозможно; и все, что было, есть и будет, сливается в текучем, всепроникающем всегда.

Что заставило меня пойти по этой дорожке? И, словно отвечая на вопрос, в сознании Рин выстроилась полная последовательность событий, которые, как ей казалось, навеки похоронены в ее детстве.

Ей было шесть лет, и этот год ее отец провел на американском Западе, работая над книгой об Йоханне Келпиусе, немецком мистике и ботанике.

Они жили в старом саманном доме, где на стене было гнездо летучих муравьев. Отец нанял человека, чтобы тот вынес и сжег гнездо, и Рин решила подсмотреть, как это произойдет. Был запах керосина, яркая вспышка желтого огня, черный дым и облако насекомых с бледными крыльями, которые в одну секунду облепили ее с ног до головы. С громкими криками она бросилась в дом, где взрослые руки затолкали ее в туалет, а злые взрослые голоса закричали:

– Что за глупость! Притащить этих тварей домой! Немедленно убей всех до одного и спусти в унитаз! И чтобы ни одного не осталось!

Рин, как ей тогда казалось, целую вечность билась в закрытую снаружи дверь и кричала:

– Они не умирают! Они не умирают…

Рин покачала головой, пытаясь стряхнуть воспоминания.

– Они не умирают, – прошептала она.

– Что? – спросил Жуан.

– Ничего. Который час?

– Скоро стемнеет.

Не отрываясь, Рин смотрела на проплывающий берег. Древовидные папоротники и капустные пальмы стояли наполовину в поднимающейся воде. Но река здесь была широкой, а течение на фарватере быстрым, и аэрокар легко продвигался вперед. В ажурной тени прибрежной растительности Рин различала мелькание цветных пятен и точек. Это птицы, с надеждой думала она.

Но, кем бы они ни были, эти точки мчались вдоль берега так быстро, что она ощущала их присутствие уже после того, как они исчезали.

Тяжелые черные тучи заполняли восточную часть неба. В подбрюшье у них сверкали молнии, сопровождаемые раскатистым громом, напоминающим удары молота о наковальню.

Река, джунгли, небо, тучи – все ждало чего-то. Бурные потоки мутной воды, словно извивающиеся змеи, кружили вокруг аэрокара, толкая его взад и вперед, вправо и влево. Ожидание затягивалось.

Слезы заскользили по щекам Рин, и она принялась их утирать.

– Что-нибудь случилось, моя дорогая? – спросил Чен-Лу.

Рин хотела рассмеяться, но сообразила, что смех лишь спровоцирует новый взрыв истерики.

– Конечно, случилось, – ответила она. – И, если бы вы не были сукиным сыном, я бы объяснила, что именно.

– Ясно, – кивнул китаец, – вы все еще в боевом настроении.

Подсвеченная снизу черная туча навалилась на реку, сгладив все контрасты и острые углы. Жуан наблюдал, как полоса дождя, подгоняемая порывами ветра, приближается к аэрокару. Сверкнула молния, и тотчас же взревел гром, на который с левого берега истошно отозвались обезьяны-ревуны. Их крик эхом прокатился над водой.

Темнота овладевала рекой. На несколько мгновений тучи на западе расступились, и взору пассажиров аэрокара явился кусок чистого неба, бирюзовые тона которого плавно переходили в желтизну и винный пурпур, подобный цвету одеяний католического кардинала. В черной маслянистой воде блеснули последние лучи солнца, провожаемые огненным плюмажем молнии.

Дождь с неумолимой силой ударил в фонарь кабины, утопив береговую линию в сером тумане. Ночь накрыла аэрокар.

– Господи, – шептала Рин. – Мне страшно. Мне страшно…

Жуан вдруг понял, что у него нет слов, чтобы успокоить ее. Мир, в каком они оказались, который противостоял им, не умещался в доступном им словаре человеческого языка, и все, что они чувствовали и тщетно хотели выразить, превратилось в стихии, неотличимые от реки и ее дыхания.

В ночи раздались кваканье лягушек и шуршание струившейся сквозь камыши воду. Тьма была кромешной, и только по этим звукам Жуан определил, что аэрокар вынесло к берегу. Вскоре кваканье и шорох воды заглохни, и вновь вокруг них свистели упругие струи дождя, которые стегали реку, мелкой волной бившуюся о поплавки аэрокара.

– Как это странно – быть объектом охоты, – произнес Чен-Лу.

Слова долетели до Жуана так, будто исходили из некоего бестелесного источника. Он попытался вспомнить, как выглядит китаец, и был страшно удивлен, когда ему это не удалось. Поискав в своей памяти хоть что-нибудь, что можно было бы сказать по случаю, он проговорил:

– Мы пока живы.

Спасибо, Джонни, подумал Чен-Лу. Именно такая глупость мне и была нужна, чтобы выстроить все в должной перспективе. Он усмехнулся, размышляя. Страх – цена, которую мы платим за право пользоваться нашим главным сокровищем – умом. В страхе нет слабости; страх – в ее демонстрации. Добро, зло… Все зависит от точки зрения, и неважно, есть Бог на свете или нет.

– По-моему, нам следует бросить якорь, – сказала Рин. – А если мы в такой темноте наткнемся на пороги? Вы что-нибудь слышите под этим дождем?

– Она права, – кивнул китаец.

– Хотите пойти и попробовать, Трэвис? – спросил Жуан.

Чен-Лу почувствовал, как у него сразу пересохло в горле.

– Действуйте! – воскликнул Жуан.

Нет в слабости страха, есть слабость в его демонстрации, подумал китаец. Он представил, что его может ожидать в темноте – например, одно из тех созданий, что они видели на берегу. Каждая секунда задержки с ответом, понимал Чен-Лу, выдавала его.

– Ночью гораздо опаснее открывать люк, чем просто дрейфовать… и слушать, – объяснил Жуан.

– У нас на крыльях есть фонари, – произнес китаец. – На тот случай, если мы что-нибудь услышим.

В душе Чен-Лу понимал, насколько пусты его слова и легковесны.

Он разозлился, и злость серией горячих бархатных взрывов буквально разлилась по его венам. И, вместе с тем, внутри оставалась зона неизвестного, место, где царил алчущий покой, который даже в полной темноте нес воспоминания о своем торжестве. Страх отбрасывает прочь любое притворство, подумал Чен-Лу.

Я не был до конца честен с самим собой.

И, словно эта мысль отбросила его за угол, он неожиданно предстал перед самим собой, как в зеркале. Он был одновременно и сущностью, и ее отражением. Внезапно обретенная ясность ума открыла перед его мысленным взором воспоминания прошлого, и прожитая жизнь привиделась ему тканью, стекающей с ткацкого станка – иллюзия и действительность в одном одеянии.

Но это ощущение исчезло, оставив лишь лихорадочную дрожь, да чувство невосполнимой потери.

У меня запоздалая реакция на яды, подумал Чен-Лу.

– Оскар Уайльд был претенциозным ослом, – сказала Рин. – Никакой особой смелости не нужно, чтобы умереть столько раз, сколько раз живешь.

От этих слов ярость поднялась в душе Чен-Лу. Даже Рин пытается его защитить.

– Вы, богобоязненные глупцы, – прорычал он. – Кому нужны ваши молитвы и псалмы? Нет Бога без человека! Если бы не человек, вряд ли Бог узнал бы о своем существовании. А если он и существует, то наша вселенная – его самая большая ошибка!

Китаец замолчал, задыхаясь, словно долго и напряженно работал или бежал.

Мощный дождевой заряд ударил в фонарь, будто некий ответ, дошедший с небес, после чего сменился более мягким шелестом.

– Вот вам, законченный атеист! – воскликнула Рин.

Жуан посмотрел в темноту, откуда донеслась эта реплика, и неожиданно разозлился. Ему стало стыдно за ее слова. Выходка Чен-Лу показала, что этот внешне непробиваемый китаец, по сути, одинок и беззащитен. То, что он сказал, следовало проигнорировать – комментарий придал этим фразам ненужную значимость и весомость. Жуан чувствовал, что Рин лишь загнала Чен-Лу в угол.

Жуан вспомнил эпизод из своей жизни в Северной Америке, когда они с однокашником решили провести каникулы в Северном Орегоне. Они охотились на перепелов вдоль загородки, разделявшей смежные поля, когда пара тигровых гончих, принадлежавших приятелю Жуана, неожиданно подняла тощую самку койота и начала ее преследовать. Койот увидел охотника и метнулся от него влево, но оказался зажатым в углу загородки.

Не видя иного выхода, койот, которого считают символом трусости, напал на гончих и изодрал их в лоскуты, отчего те пустились прочь, зажав хвосты между ногами. Пораженный этой сценой, Жуан позволил зверю уйти.

Вспомнив это, Жуан осознал положение, в каком оказался Чен-Лу, и мог предвидеть возможные пути его развития. Кто-то или что-то загнал китайца в угол. А вдруг он поступит так же, как орегонский койот?

– Я лягу спать, – сказал Чен-Лу. – Разбудите меня в полночь. И, пожалуйста, не отвлекайтесь слишком сильно, а то ничего не увидите.

Пошел к черту, подумала Рин. И, нисколько не заботясь о тишине, перебралась со своего кресла в кресло Жуана.

– Часть наших сил должна расположиться ниже порогов, – велел мозг, – на тот случай, если человеческие существа вновь сумеют избежать сети. На сей раз их необходимо задержать.

Мозг добавил к тексту приказа специальный символ, который должен поддержать курьеров и боевые группы в состоянии максимальной готовности к действиям.

– Передайте микрокиллерам самые тщательные инструкции, – продолжил он. – Если машина преодолеет сеть и благополучно минует пороги, все люди должны быть убиты.

Золотистые курьеры подтвердили получение приказа, станцевав на потолке несколько па, после чего вылетели из пещеры в сумерки, готовившиеся стать ночью.

Эти трое были очень интересны, и мозг получил от них много новой информации, но все когда-то должно закончиться. В его распоряжении есть и другие человеческие существа… А чувствам не место в логических операциях!

И все-таки эти мысли пробудили в мозге вновь освоенные эмоции, причем настолько сильно, что насекомым-нянькам пришлось применить немало стараний, чтобы купировать излишнее возбуждение, возникшее в отделах мозга, за которые они отвечали.

Пока же мозг отложил в сторону все, что было связано с троицей в аэрокаре, и обратился к тревожным мыслям о судьбе симулякров, которых его приказы занесли далеко за барьеры.

В программах человеческого радио о симулякрах и их обнаружении не говорилось ни слова. Но это ни о чем не свидетельствовало – подобные сообщения могли подвергнуться цензуре. Если симулякров не найдут и вовремя не предупредят, они выйдут и обнаружат себя. Опасность велика, а времени мало.

Возбуждение росло, и няньки прибегли к средству, к которому обращались крайне редко. Были принесены и использованы наркотики, ввергшие мозг в летаргический полусон, где он увидел себя человеком, идущим по воображаемой тропе с винтовкой в руке.

Но даже во сне беспокойство не отпускало мозг – он боялся упустить дичь. И с этим няньки уже ничего поделать не могли.

Проснувшись на рассвете, Жуан увидел, что река закрыта плотным туманом. Тело его затекло, а конечности свело судорогой; голова, словно забитая пушистой ватой, напоминавшей висевший над водой туман, соображала плохо. Небо над аэрокаром было цвета платины.

Впереди по курсу маячил призрачный остров. Течение подхватило аэрокар и понесло в правую протоку, мимо завала, который образовался из-за застрявшего на стрелке острова нагромождения стволов, кустов и охапок травы.

Аэрокар явно кренился на правый борт. Жуан понимал, что должен пойти и откачать воду. Сил для этой операции у него хватит. Мало сил только для того, чтобы заставить себя встать и заняться делом.

– Когда закончился дождь? – раздался голос Рин.

– Перед рассветом, – с кормы ответил Чен-Лу. Он закашлялся и сообщил: – Наших маленьких друзей по-прежнему не видно.

– Мы кренимся вправо, – сказала Рин.

– Я как раз собирался этим заняться. Джонни! Полагаю, мне нужно сунуть насос в поплавок и работать ручкой?

Жуан сглотнул, удивленный тем, насколько он благодарен китайцу за то, что Чен-Лу вызвался заняться поврежденным поплавком.

– Джонни!

– Да… Да, именно так, – кивнул Жуан. – У инспекционного клапана простой цупферный замок. Не возникнет никаких проблем. – И, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза.

Чен-Лу через люк выбрался наружу.

Рин посмотрела на Жуана. Каким же усталым он выглядит! Под глазами черные тени. Мой последний любовник, подумала она. Мысль смутила ее, и она с удивлением обнаружила, что не находит в душе никаких теплых чувств в отношении человека, который этой ночью вновь пробудил в ней всепоглощающую страсть. Ею овладела грусть, которую ощущают любовники после бурно проведенной ночи, и Жуан ей показался очередным случайным партнером, задержавшимся около нее, чтобы разделить несколько мгновений взрывной радости. Только и всего. В этих мыслях не было любви. Однако не было и ненависти.

Чувства ее были холодны и начисто лишены эротики. Да, они разделили эту ночь, но настало утро, и то, что их связывало, исчезло, не оставив даже послевкусия.

Рин отвернулась и посмотрела на реку. Туман рассеивался. Через его тонкую дымку она увидела огромную базальтовую скалу, возвышавшуюся над джунглями километрах в двух ниже по течению. Сзади слышались звуки насоса, и аэрокар понемногу возвращался в горизонтальное положение.

Вскоре вернулся Чен-Лу, и вслед за ним в кабину проникла влажная свежесть раннего утра. Но люк был задраен, и ощущение свежести исчезло.

– Снаружи прохладно, – произнес он. – Что показывает альтиметр, Джонни?

Жуан открыл глаза и взглянул на приборную доску:

– Шестьсот восемь метров.

– Как далеко мы уплыли?

Жуан молча пожал плечами.

– Километров сто пятьдесят? – спросил китаец.

Жуан посмотрел на проплывающие мимо затопленные берега, корявые корни деревьев и кивнул:

– Вероятно.

Чен-Лу ощущал необычный прилив энергии. И страшно хотел есть. Вытащив пакеты с едой, он распределил их между спутниками, после чего стал завтракать, с волчьей жадностью поглощая пищу.

Мощный вал дождя ударил в аэрокар. Машина развернулась и клюнула носом. Следующий удар был нанесен порывом ветра. Аэрокар задрожал и закачался на хлюпающих волнах. После нескольких новых порывов ветер наконец стих, зато дождь полил плотной стеной, уничтожив все цвета на растительности, окружающей реку.

Жуан рассматривал сложенный из пестрого гранита берег, проплывавший мимо, словно фон некой сюрреалистической картины. Река здесь разлилась на километр, ее коричневая поверхность была покрыта бурунами и водоворотами, и по ней неслись стволы деревьев, плавающие острова, поросшие осокой, куски бревен.

Неожиданно аэрокар дернулся и накренился. Что-то под ним заскрежетало и застучало. Жуан затаил дыхание в страхе, что с правого поплавка сорвет заплату, и ничем не удерживаемая вода хлынет внутрь.

– Отмель? – спросил Чен-Лу.

Огромный топляк вывернулся из глубины и, развернувшись, вновь ушел под воду, будто живое существо.

– Поплавок, – прошептала Рин.

– Похоже, выдержал, – отозвался Жуан.

В это время зеленый жук приземлился на поверхность ветрового стекла, пошевелил своими антеннами и улетел.

– Им все интересно, что с нами происходит, – усмехнулся Чен-Лу.

– А это бревно! – воскликнула Рин. – Вам не кажется, что…

– Теперь я готов поверить во что угодно, – произнес китаец.

Рин закрыла глаза, бормоча:

– Как я их ненавижу! Ненавижу!

Дождь стих, и лишь отдельные капли бомбардировали поверхность воды и стекло фонаря. Рин открыла глаза и увидела белесые полосы, прорывающие плотно висящие тучи.

– Погода улучшается? – спросила она.

– Какое это имеет значение? – проговорил Чен-Лу.

Жуан посмотрел на прибитую дождем траву слева от реки. Позади прогалины, на расстоянии двухсот метров, зеленели джунгли.

Неожиданно из джунглей появилась фигура, напоминающая человека. Она стала приветливо махать рукой пассажирам аэрокара и вскоре скрылась из виду.

– Что это было? – спросила Рин, и в ее голосе вновь зазвучали истеричные нотки.

Расстояние до фигуры было немалое, и сказать что-либо наверняка было нельзя, но то, что Жуан увидел, было похоже на Падре.

– Виеро, – произнес он.

– Вряд ли, – отозвался со своего места Чен-Лу. – Вы же не предполагаете, что…

– Я не предполагаю ничего!

Вот как! Бандейранту приходит конец, подумал китаец.

– Я что-то слышу, – сообщила Рин. – Вероятно, это пороги.

Жуан выпрямился в кресле и напрягся. До его ушей долетел слабый рокот.

– Наверное, это ветер в кронах деревьев, – сказал он, хотя понимал – это не ветер.

– Это точно пороги! – воскликнул Чен-Лу. – Видите скалу?

В этот момент мощный порыв ветра вздыбил воду перед аэрокаром, а заряд дождя накрыл скалу мокрым саваном. Дождь надвинулся на аэрокар и принялся стегать его своими струями, барабаня по фонарю. Так же быстро ветер стих, а течение потащило их вперед. Дождь прекратился, и река, испещренная бурунами и водоворотами, открылась перед ними, подобная скатерти, разложенной на зеркальном столе.

Аэрокар показался Чен-Лу игрушкой, сплющенной по злой воле ведьмы и потерявшейся среди необъятных просторов наводнения.

И над всем этим возвышалась скала, с каждой секундой она становилась выше и мощнее.

Чен-Лу медленно покачивал головой, не понимая, откуда ему известно то, что их ждет по ту сторону скалы. Он чувствовал себя запертым в ящике с душно-влажным воздухом, и этот ящик выкачивал из него остатки жизни. С берегов, залитых водой, доносился густой запах живой и мертвой субстанции, затхлости и гниения. И этот запах, казалось, предупреждал: «Они ждут вас… ждут впереди…»

– Получится ли поднять аэрокар? – спросил Чен-Лу.

Жуан покачал головой:

– Вряд ли я оторву его от воды.

Он вытер пот со лба, закрыл глаза и пережил очередное кошмарное ощущение – словно проспал все путешествие ровно до этого места, а теперь проснулся.

Жуан открыл глаза. Рев порогов становился громче, но вспененной воды пока не было. Стая золотоклювых туканов взмыла облаком с ветвей пальм, перед поворотом реки, оглашая окрестности каким-то собачьим лаем. Но вот они исчезли, а шум порогов усилился. Скала возвышалась над пальмами сразу за поворотом.

– У нас есть горючего минут на шесть, – произнес Жуан. – Мы пройдем поворот с включенными двигателями.

– Согласен, – кивнул китаец и пристегнулся.

Услышав щелчок, то же самое сделала и Рин.

Жуан нащупал на кресле замок своего пояса безопасности и, пристегиваясь, принялся изучать приборную доску. Его руки задрожали, когда он подумал о том, как аккуратно нужно давать газ. Я делал это уже два раза, напомнил он себе. Но это его не успокоило. Жуан знал, что силы на исходе – не только физические, но и душевные.

От левого берега, где река ускоряла движение к порогам, шел мощный поток, вода в нем сияла и искрилась. Жуан посмотрел вверх и увидел, как сквозь тучи проглядывает синее небо. Он глубоко вдохнул, нажал кнопку зажигания и начал отсчет.

Контрольная лампа на панели управления погасла. Жуан подал ручку газа вперед. Моторы взревели, после чего перешли на плавный рокот. Аэрокар принялся набирать скорость и затанцевал на струе потока. При этом его правый, тяжелый от набранной воды поплавок заставлял машину крениться, а сам поплавок тяжело хлюпал о поверхность реки.

Он никогда не взлетит, думал Жуан. Аэрокар, раскачиваясь и натужно гудя моторами, вывернул из-за поворота, и перед ним, в километре вниз по течению, во весь свой исполинский рост встала базальтовая скала.

– Господи, – выдохнул Жуан.

Рин схватила его за руку и закричала:

– Поворачивай назад! Поворачивай!

Река не огибала скалу, а стремительно неслась сквозь огромное, с угловатыми краями отверстие, будто вырубленное в базальте гигантским топором. У самого основания скалы вода, сжатая тесниной, билась в бешеной агонии.

– Назад дороги нет! – крикнул Жуан.

И все-таки рука его колебалась. Нажать до отказа и рискнуть? Может, двигатели не взорвутся? А есть ли у них альтернатива? Жуан увидел, как волны в теснине вздыбливаются над подводными скалами, поднимая вверх облака молочно-янтарного тумана.

Движением скорее конвульсивным, чем выверенным, Жуан дослал рычаг вперед, до отказа. Шум воды потонул в реве ракетных двигателей. Жуан взмолился, обращаясь к правому поплавку аэрокара:

– Только выдержи! Только выдержи!

Аэрокар резко приподнялся над водой и заскользил на поплавках все быстрее и быстрее. И в этот момент Жуан заметил движение на обоих берегах у самого края потока. Нечто, подобное змее, с которой капает вода, возникло из реки и загородило вход в отверстие.

– Еще одна сеть! – воскликнула Рин.

Жуан увидел сеть отстраненно, словно во сне. Он понимал, что ее не избежать. Аэрокар проскочил над водоворотом и появился прямо перед ней на открытой гладкой воде. Жуан разглядел ячейки, увидел, как по ту сторону сети вода, переваливая через камни, мощными прядями низвергается вниз.

Аэрокар влетел в сеть. Сила инерции была столь велика, что сеть растянулась и, не выдержав, начала рваться. Жуана бросило вперед, но ремни безопасности откинули его назад с такой силой, что ему показалось, будто ребра его разлетелись на куски. Раздался громоподобный скрежещуще-рвущий звук, и аэрокар вырвался из сети. Однако моторы сразу заглохли – либо в них попала вода, либо они были уже неспособны всасывать горючее. Рев воды заполнил кабину аэрокара.

Жуан ухватился за ручку управления и огляделся. Аэрокар бешено вращался, но Жуану казалось, что это весь мир крутится вокруг него – черная стена, зеленая линия джунглей, белая пена вздыбленной воды, вновь черная стена…

Подхваченная боковой струей, машина отлетела направо, на обсидиановый выступ, нависший над потоком. Скрежет металла слился с ревом несущейся воды.

Рин что-то кричала, но ее слова поглотил грохот воды. Аэрокар отскочил от стены, развернулся и перепрыгнул сразу через две ступени порогов. Металл днища и поплавков жалобно застонал. Спиральный вихрь водоворота затянул поплавки и, дернув, потащил в разные стороны.

Волны, взлетавшие над скрытыми в глубине камнями, были не ниже океанских, и шум их оглушил Жуана. Впереди сверкал отполированным острием кусок черной скалы, и аэрокар, ударившись об него боком, отскочил как щепка. Ремень безопасности лопнул, и Жуан оказался на полу аэрокара. Рин цеплялась за него, а он ухватился за основание ручки управления.

Стекло фонаря над ним изогнулось. Не веря своим глазам, Жуан увидел, как фонарь сорвался и исчез в пенной воде. И сразу левое крыло, ударившись об очередной камень, изогнулось дугой. Аэрокар откинуло вправо, и на мгновение Жуану открылась арка синего неба, ограниченная стеной черного базальта.

А к общему реву и грохоту добавился жалобный скрип сломанного крыла.

Нам точно не прорваться, думал Жуан. Никто не выживет.

Рин по-прежнему прижималась к нему, в ужасе ухватив обеими руками. В ушах звучал ее голос:

– Пожалуйста, сделай что-нибудь!

Нос аэрокара взлетел вверх, а затем рухнул вниз. Машина встала почти вертикально, и там, где был самый край фонаря, Жуан увидел пенящуюся воду. Мимо него в реку вылетел эжектор. Жуан плотнее закрепился между креслами и приборной доской, до боли впиваясь в стойку ручки управления. По инерции голова его повернулась в сторону кормы, и он увидел над собой руки Чен-Лу – тот цеплялся за спинку кресла пилота.

Китаец, казалось, воспринимал удары всеми своими нервными окончаниями, и это усиливало душераздирающий шум порогов. Этот шум пронзал его своим неконтролируемым ритмом и доминировал над эмоциями, словно диссонанс цимбал, слившихся в оглушительном контрапункте – хриплом хрустящем реве исполинского водоворота. Чен-Лу ощутил себя многоканальным органом, способным видеть, слушать и чувствовать, но не более.

Рин прижалась лицом к Жуану. Горячий запах его тела и движения аэрокара слились воедино. Она почувствовала, как аэрокар поднимается, поднимается и вдруг обрушивается вниз, крутясь на месте. Вверх! Вниз! Вверх! Вниз! Это был словно какой-то безумный секс под аккомпанемент стаккато ударов, которые сотрясали аэрокар, несущийся через камни порогов.

Жуан сосредоточился на одной своей функции – видеть. И он увидел – там, где ничего не ждал увидеть: проход в хаосе волн и брызг, черно-зеленую гладь быстро несущейся воды, огибающей испещренную шрамами скалу. Жуан напряженно всматривался в пену, мчащуюся по поверхности потока, и в этот момент аэрокар клюнул носом. Рука Жуана, вцепившаяся в ручку управления, затекла. Спина болела.

Прямо перед выходом из порогов, будто глянцевый панцирь черепахи, темнела стремнина. Жуан почувствовал, как аэрокар втягивает в обрывающийся вниз поток с обманчивой мягкостью.

Нет, машина больше не выдержит, подумал он.

Аэрокар устремился носом вниз, все быстрее и быстрее. И одновременно снизу навстречу ему двинулась стена бурлящей коричнево-зеленой воды. Аэрокар врезался в стену и прошил ее.

Темно-зеленая масса воды хлынула в кабину. Раздался металлический скрежет. Жуан почувствовал, как корма ударилась о камни, а аэрокар, срикошетив о них, вынырнул на поверхность. Одной рукой Жуан цеплялся за спинку кресла, а другой рукой удерживал Рин. Чен-Лу все это время оставался на своем месте, но теперь сбоку от него, в боку аэрокара, зияла дыра, в которую рвалась вода. Еще удар, и корма аэрокара оторвалась, а сам он вылетел на очередной кипящий бурун.

В глаза Жуану ударили лучи солнца. Ослепленный их сиянием, он отвернулся, увидел дыру в том месте, где стояли двигатели, и посмотрел туда, откуда они только что вырвались. Рев порогов оглушил его. Там, позади аэрокара, ходили исполинские пенные валы. И Жуан подумал: Неужели мы прорвались?

Вода поднималась ему до колен. Он посмотрел вперед – не ждут ли их новые пороги. Но перед аэрокаром располагался широкий плес, который напоминал об оставшихся за спиной порогах лишь поднимающимися из глубины пузырями да сплетающимися струями вырвавшейся из теснины воды.

Аэрокар накренился. Ухватившись за край кабины, Жуан посмотрел на единственное оставшееся крыло, уже касавшееся поверхности воды.

Раздался голос Рин, он поразил Жуана своим тоном – спокойным и даже ленивым.

– Может, нам лучше выйти? – спросила она. – А то утонем.

Он попытался сбросить с себя ощущение полной отрешенности от всего, что происходит, и посмотрел на Рин, которая устроилась в своем кресле. Чен-Лу, откашливая воду, находился позади нее.

А потом с металлическим бульканьем под воду ушло правое крыло.

Жуан воодушевился – они живы! Но аэрокар умер…

– Похоже, мы задали им жару, – произнес Чен-Лу, – но, по-моему, это все, на что мы способны.

– Все? – воскликнул Жуан. Ярость вскипала в нем. Он ухватился за подаренный Виеро пистолет, который по-прежнему лежал в кармане. И сразу удивился этому почти рефлекторному действию. Пустое дело! Разве можно убить этих тварей из обычной пушки?

– Жуан! – позвала Рин.

– Что?

Он встал, ухватился за край кабины и, балансируя, принялся анализировать ситуацию. Капли сырого тумана, исторгаемого порогами, окутывали его.

– Эта штука будет недолго находиться на плаву, – сказал Чен-Лу.

Глядя на оставшиеся за спиной пороги, китаец никак не мог смириться с тем, что произошло.

– Я сумела бы доплыть вон до того места, – произнесла Рин. – А вы?

Чен-Лу повернулся и увидел в сотне метров ниже по течению свободный от деревьев мыс, который тоненьким щупальцем выдавался вперед, к середине плеса. На нем рос тростник, а позади, в отдалении, возвышались деревья. Длинные борозды в грязи на берегу, ниже тростника, свидетельствовали о том, что здесь входили в воду аллигаторы.

– Там аллигаторы, – предупредил Жуан. – Лучше оставаться здесь, пока есть возможность.

Рин почувствовала, как ужас сжимает ее горло, и прошептала:

– А он долго продержится?

– Если будем сидеть спокойно, то продержится, – ответил Жуан. – Вероятно, под нами кое-где остался воздух, может, в крыле или в левом поплавке.

Рин посмотрела на поверхность воды.

– Но я никого не вижу, – сказала она.

– Появятся. – произнес Чен-Лу и удивился своему бесстрастному тону.

Жуан принялся изучать полуостров.

Аэрокар отплыл чуть в сторону, после чего, подхваченный обратным течением, вновь направился к полосе тростника. И вот уже лишь несколько метров отделяют его полузатонувшее крыло от болотистого берега.

– Где эти чертовы аллигаторы? – воскликнул Жуан.

– Ближе нам не подойти, – заметил Чен-Лу.

Жуан кивнул и велел:

– Рин! Пойдешь первой. Оставайся на крыле до последнего. Мы – за тобой.

Он сунул руку в карман и, обхватив ладонью рукоятку пистолета, свободной рукой помог Рин перебраться на крыло. Она соскользнула на плоскость крыла, и оно стало тонуть, пока не коснулось илистого дна.

Следом за Рин на крыло спустился Чен-Лу.

– Вперед! – сказал он, и они с Рин двинулись через ил и грязь к берегу.

Жуан ощутил запах ракетного топлива и увидел, как по воде расходятся от него масляные круги. Перед ним поднимался поросший тростником берег, на котором отпечатались следы Рин и Чен-Лу. Подхватив лежавший на ящике для инструментов эжектор, он ступил в воду и, поднявшись на полуостров, внимательным взглядом окинул джунгли.

– Может, удастся с ними договориться? – спросил Чен-Лу. – Если это существа разумные, наверное, сумеют внять доводам разума.

Жуан поднял эжектор.

– Полагаю, у нас есть лишь один довод, – отозвался Жуан.

Оружие было заряжено. Удостоверившись в этом, Жуан повернулся, чтобы посмотреть на останки аэрокара. Тот уже почти полностью ушел под воду; крыло его опиралось на донный ил, а коричнево-бурая вода кружилась вокруг и вливалась через рваные дыры в бортах.

– Вы думаете, нужно взять еще оружия? – спросил Чен-Лу. – Но для чего? Отсюда мы все равно никуда не уйдем.

Конечно, он прав, подумал Жуан. Он заметил, что, услышав слова китайца, Рин задрожала. Приобняв ее свободной рукой, Жуан не отпускал Рин, пока она не успокоилась.

– Какая милая домашняя сценка, – усмехнулся Чен-Лу.

А сам подумал: Эта парочка – единственная разменная монета, которой я располагаю. Может, наши друзья согласятся на сделку – освободят меня за то, что эти двое не станут с ними сражаться.

Объятия Жуана, его молчание поразили Рин больше, чем что-либо из того, что она помнила. Какая, в общем-то, мелочь! Братские объятия. Все мы, в конечном счете, братья и сестры.

Чен-Лу закашлялся.

– Джонни, – сказал он, – дайте мне эжектор, я прикрою вас, пока вы принесете из аэрокара остальное оружие.

– Вы только что говорили об обратном, – отозвался Жуан. – Что поменялось?

Рин освободилась из объятий Жуана, испугавшись того, что увидела в глазах Чен-Лу.

– Дайте мне эжектор, – повторил китаец бесстрастным ровным тоном.

Жуан посмотрел в лицо Чен-Лу и увидел в его глазах ярость. Господи, что с ним произошло? Жуан не мог оторваться от этого взгляда, от этих миндалевидных глаз, в которых застыли ненависть и злоба.

Внезапно Чен-Лу выбросил вперед ногу и ударил Жуана в левую руку, в которой тот держал эжектор. Оружие выскользнуло из ладони Жуана и взлетело над его головой. Рука онемела, но он машинально отпрянул и встал в стойку, предписываемую боевой системой капоэйра, бразильской формой дзюдо. Почти ослепленный болью, Жуан, тем не менее, отбил второй удар и отпрыгнул влево.

– Рин! Эжектор! – крикнул Чен-Лу и двинулся к Жуану.

На мгновение выдержка изменила Рин. Она дернулась и посмотрела туда, куда улетело оружие. Эжектор торчал из тростника жерлом вверх, ложе его увязло в грязи. Оружие? Да, конечно, сказала Рин сама себе. На таком расстоянии эта штука легко остановит любого.

Она вытащила эжектор из грязи и, перехватив, направила на бойцов, стоявших друг против друга в боевых позах, словно они были участниками какого-то дикого танца.

Чен-Лу увидел оружие в руках Рин, отскочил назад и удовлетворенно кивнул. Жуан выпрямился, держась за поврежденную руку.

– Отлично, Рин! – прохрипел китаец. – Стреляйте.

Ужас овладел ею, и она заметила, как жерло эжектора поворачивается в сторону Жуана.

Жуан сунул руку в карман, но замер. Душу его заполнили пустота и горькое отчаяние. Если она хочет убить меня, что ж, пусть так и будет, подумал он.

Но Рин, скрипнув зубами, перевела оружие на китайца.

– Рин! – угрожающе воскликнул тот и двинулся на нее.

Получи, старый мерзавец, решила она и нажала на спусковой крючок.

Мощный столб яда и бутилового коагулята вырвался из жерла и ударил в Чен-Лу. Тот попытался сопротивляться, однако удар пришелся ему в лицо, и китаец упал. Несколько мгновений он катался, извиваясь, по земле, но коагулянт начал застывать, и Чен-Лу, дернувшись несколько раз, затих.

Рин стояла над ним, не снимая пальца со спуска. И только когда заряд закончился, она отбросила эжектор. Китаец дернулся в последний раз и замер в неподвижности. Это был уже не человек, а некая липкая оранжево-черная масса в зарослях тростника.

Рин задыхалась. Она старалась восстановить дыхание, но не сумела. Жуан подошел к ней. Его левая рука безвольно повисла вдоль тела.

– Рука, – произнесла Рин.

– Сломана, – ответил он и, обернувшись, сказал: – Посмотри на деревья.

Она заметила в тени деревьев какое-то движение. Порыв ветра всколыхнул листву, и Рин увидела выходящего из джунглей индейца. Ощущение было такое, будто он появился из ниоткуда по мановению волшебной палочки. Черные фасеточные глаза сияли под прямой челкой. Красные полосы татуировки пересекали лицо. Алые перья попугая ара торчали из-под шнурка, которым была перевязана левая рука. На чреслах была набедренная повязка, а с пояса свисала сумка из кожи обезьяны.

Ужас охватил Рин при виде этого исключительной точности симулякра. Она вспомнила летучих муравьев из дней своего детства и трепещущую мириадами крыльев тучу, накрывшую лагерь МЭО.

Рин повернулась к Жуану и умоляюще произнесла:

– Жуан, пожалуйста, застрели меня. Не дай им взять меня живой!

Он хотел, подхватив Рин, бежать, но тело не слушалось.

– Если ты любишь меня, – просила она, – сделай так, как я говорю!

Жуан был не в силах сопротивляться ее мольбе. Рука с пистолетом поднялась будто сама собой.

– Я люблю тебя, Жуан, – прошептала Рин и закрыла глаза.

Слезы заливали его лицо. Словно сквозь пелену тумана Жуан смотрел на Рин. Я должен, сказал он. Помоги мне, Господи! Я должен. И нажал на спуск.

Грохот выстрела потряс окрестности. Пистолет дернулся в руке Жуана мощной отдачей. Выстрел отбросил Рин, будто чья-то гигантская рука ударила ее в грудь. Ее развернуло и бросило лицом вниз в тростник.

Жуан отвернулся и посмотрел на пистолет, зажатый в ладони. И сразу движение в деревьях привлекло его внимание. Стряхнув слезы с ресниц, он принялся рассматривать фигуры, выходящие на прогалину. Там были индейцы, как две капли воды похожие на тех, что похитили его с отцом, были и просто лесные индейцы… А вот показался Том из его собственной команды бандейрантов. Еще один человек в черном костюме, с серебристыми волосами. Даже мой отец здесь, подумал Жуан. Они скопировали и его тоже.

Жуан поднял пистолет и направил его ствол себе в сердце. Он не чувствовал ярости – только печаль.

Жуан нажал на спуск.

И кромешная темнота поглотила его.

X

Он видел сон, и во сне его несли; кто-то плакал и кричал, протестовал, возмущался и не хотел соглашаться.

Жуан проснулся от желто-оранжевого света. Фигура, которая никак не могла быть его отцом, склонилась над ним и, протянув к нему руку, сказала:

– Если не веришь, посмотри и потрогай.

Нет, это не мой отец, подумал Жуан. Я умер… и он тоже умер.

Неожиданно реальность предстала перед ним во всей своей невероятной полноте. Как я здесь оказался? Жуан восстановил события недавнего прошлого. Увидел себя, вспомнил, как стрелял в Рин из пистолета, который получил от Виеро, как направил ствол оружия себе в грудь.

Что-то пошевелилось за спиной фигуры, которая ну никак не могла быть его отцом. Жуан взглянул туда и увидел гигантское лицо размером, по меньшей мере, в два метра. Зловещее лицо, освещенное странным светом, с огромными сверкающими глазами, в центре которых находились двойные зрачки – один в другом. Лицо повернулось, и Жуан понял, что оно не более двух сантиметров в ширину.

И вновь лицо обернулось к Жуану. Странные глаза посмотрели туда, где должны были быть ноги Жуана. Тот заставил себя приподняться и взглянуть вниз, после чего, дрожа, вновь уронил голову. Там, где должны были быть его ноги, пенился некий зеленый кокон. Жуан поднял левую руку, сломанную, но она не болела, хотя кожа напоминала цвет кокона, в котором были укрыты его ноги.

– Потрогай мою руку, – раздался голос старика, стоявшего возле постели. – Я тебе приказываю.

– Он не вполне проснулся.

Последние слова были произнесены глубоким гулким голосом, который исходил откуда-то из пространства, находившегося снизу от гигантского лица.

Жуан спросил себя: Это ночной кошмар? Или я уже в аду?

И резко выбросив вперед ладонь, ухватился за протянутую руку.

Рука оказалась теплой… человеческой.

Слезы заполнили глаза Жуана. Он покачал головой, чтобы смахнуть влагу с ресниц, и вспомнил, как когда-то делал то же самое… Брал его за руку…

Воспоминания – это хорошо, но сейчас были и более насущные дела. Рука была настоящей – как и его слезы.

– Как такое может быть? – прошептал он.

– Жуан, сын мой, – произнес отец.

Жуан вглядывался в такое знакомое лицо, знакомое до последней черточки. Да, это был его отец.

– А как же твое сердце? – спросил он.

– Мой насос, – уточнил старик. – Посмотри!

Префект повернулся спиной, где из его пиджака был вырезан большой кусок. Края пиджака удерживались некой клейкой субстанцией. Между краями пульсировала маслянистая желтая поверхность. Жуан увидел тонкие линии, разделяющие чешуйки, заметил мозаику идентичных форм.

Значит, это тоже копия, один из их фокусов.

Старик вновь повернулся, и Жуан увидел в глазах отца юношеское ликующее выражение. И глаза эти не были фасеточными.

– Старый насос умер, и они дали мне новый, – пояснил отец. – Он толкает по телу мою кровь и сам живет за ее счет. Теперь у меня есть еще несколько лет, которые я проведу с пользой. Как ты думаешь, что скажут на это наши эскулапы?

– Да, это действительно ты, – выдохнул Жуан.

– Я, за исключением нового насоса, – отозвался старик и, покачав головой, добавил: – Но каких же глупостей наделал ты! Во что превратил себя и эту бедную женщину!

– Рин, – прошептал Жуан.

– Ты разнес сердце и ей, и себе. И часть легких, – продолжил отец. – А еще свалился в самую середину лужи яда, которым залил половину берега. Пришлось заменять вам не только сердца, но и всю кровеносную систему.

Жуан поднял руки и посмотрел на свою зеленую кожу. Он был настолько ошеломлен, что не понимал, бодрствует он или спит.

– Они сведущи в медицине настолько, насколько нам и не снилось, – усмехнулся отец. – Это – высший класс! Меня можно было так завести только в детстве… Сын! Что с тобой?

Жуан удивленно смотрел на отца:

– Получается, что мы уже не люди? Не люди?

– Успокойся!

– Но они же… Они же нас контролируют!

Жуан перевел взгляд на гигантское лицо за спиной отца.

– Они управляют нами! – Он задыхался. – Мы будем их рабами.

– Какая глупость! – прогудел голос.

– Он всегда был склонен к мелодраматическим представлениям, – сказал старший Мартино. – Вы бы только посмотрели на то, что он там учинил возле реки! Конечно, вы тоже виноваты. Если бы вы только послушали меня, поверили мне!

– Теперь можем и поверить, – пророкотал голос. – У нас есть заложник.

– У вас был заложник с того момента, как вы поставили мне новый насос, – произнес старик.

– Я не понял, во что вы оценили этот индивидуальный блок, – сказал мозг. – В конце концов, мы используем их прежде всего для того, чтобы поддерживать существование всего нашего рода.

– Но вы же не заберете его у королевы, верно? А как насчет вас? Вы готовы пожертвовать собой?

– Об этом нельзя даже думать, – заявил мозг.

Жуан медленно повернул голову и посмотрел туда, откуда звучал голос. Он увидел белую массу, более четырех метров в поперечнике, из которой выпирал пульсирующий желтый мешок. По этой массе ползали бескрылые насекомые, забиравшиеся в ее длинные борозды и в пространство между ней и каменным полом пещеры. Лицо поднималось над этой массой, поддерживаемое дюжиной круглых опор. Их чешуйчатая поверхность выдавала материал, из какого они были сделаны. Истинный смысл происходящего начал доходить до Жуана, несмотря на шок, который он испытал.

– А где Рин? – прошептал он.

– Ваш партнер в безопасности. Пришлось ее немного изменить, но с ней все в порядке.

Жуан, не отрываясь, смотрел на белую массу, лежавшую на полу пещеры. Он понимал, что голос доносится из желтого пульсирующего мешка.

– Мы хотим привлечь ваше внимание к тому, как мы отвечаем на угрозу со стороны вас и вашего рода, – проговорил мозг. – Это наш мозг. Он уязвим, но так же силен, как и ваш.

Жуан вздрогнул от отвращения.

– А теперь скажите мне, – продолжил мозг. – Как вы определяете понятие «раб»?

– Я – раб, – прошептал Жуан. – Я привязан к вам. Я обязан вам подчиниться или вы меня убьете.

– Но вы сами пытались убить себя, – заметил мозг.

Жуану пришла в голову одна идея.

– Раб тот, кто производит некое благо для другого, – сказал мозг. – Во всей вселенной есть лишь одно истинное благо, и его мы дали вам, а также вашему отцу и партнеру. И вашим друзьям. Благо это – время жизни. Время. Означает ли это, что мы, произведшие это благо для вас, являемся вашими рабами?

Жуан перевел взгляд с голосового мешка на гигантские глаза, и ему показалось, будто он увидел в них насмешку.

– Мы спасли и продлили жизни тех, кто, как вы говорите, «вам дорог», – вещал голос. – И что, именно поэтому мы должны считать себя вашими рабами?

– Что вы возьмете взамен? – спросил Жуан.

– Ага! – прогремел голос. – Quid pro quo! Бизнес, как вы это называете! Чего я не понимаю, так это слово. Скоро ваш отец нас покинет, чтобы говорить с людьми в вашем правительстве. Он будет нашим посланником. Посвятит нам свое время, то есть будет нашим рабом. Мы связаны узами взаимного рабства, их невозможно разорвать. И, как бы вы ни старались, у вас это не получится.

– Все будет просто, если ты постигнешь принцип взаимозависимости, – сказал отец Жуана.

– Постигнешь что?

– Некоторые из тех, кто принадлежал к нашему роду, жили в теплицах, – пророкотал голос. – И их клетки помнят этот опыт. Вы же знаете, что такое теплица, верно?

Лицо повернулось по направлению к выходу из пещеры, где занимающееся утро тронуло иссиня-черное небо серыми тонами.

– То, что находится за пределами пещеры, это, по сути, одна большая теплица, – сказал мозг и, посмотрев на Жуана, вновь сверкнул глазами. – Чтобы жизнь в теплице сохранилась, нужно поддерживать в ней сложный баланс разных форм жизни – немного этого химиката, немного того, еще третьего, когда возникает необходимость. То, что сегодня воспринимается как яд, завтра может стать вкуснейшей едой.

– Какое это имеет отношение к вопросу о рабстве? – раздраженно спросил Жуан.

– Жизнь развивается в теплице под названием Земля уже многие миллионы лет, – произнес мозг. – Порой она возникает в ядовитых отходах иной формы жизни, и оказывается, что яд – вещь нужная и полезная. Без веществ, производимых червями-проволочниками, трава в саванне со временем исчезнет.

Жуан лежал, уставившись на потолок пещеры, и мысли тасовались в его голове, как карты в колоде.

– Это как умирающая земля в Китае? – уточнил он.

– Да, – ответил мозг. – Без веществ, производимых насекомыми и другими формами живых существ, ваш род просто исчезнет с лица Земли. Иногда для поддержания существования виду необходима лишь капля той или иной субстанции, как в случае с особой медью, которую производят паукообразные. Субстанция должна пройти через несколько промежуточных этапов, с каждым разом слегка изменяясь, пока не будет использована самым последним звеном цепочки. Разорвите эту цепочку, и все умрут. Чем больше существует различных форм, тем больше жизни может поддерживать теплица. Успешная теплица должна содержать в себе много видов – чем их больше, тем здоровее и крепче каждый из них.

– Чен-Лу, – произнес Жуан. – Он мог бы помочь. Пойти с моим отцом и помочь… Вы спасли Чен-Лу?

– Этот китаец? Он жив, хотя вы его изуродовали. Правда, благодаря вовремя принятым мерам основные отделы его мозга выжили.

Жуан посмотрел на вспученную, покрытую бороздами массу, лежавшую на полу, и отвернулся.

– Они предоставили мне необходимые доказательства, – сказал старший Мартино. – Никто не сможет их опровергнуть. Все сомнения будут развеяны. Мы больше не будем убивать и модифицировать насекомых.

– И позволим им взять над нами верх, – прошептал Жуан.

– А мы говорим, что это вы должны перестать убивать самих себя, – раздался голос, – как это делает народ Чен-Лу… Вы можете положить этому конец. Пока не поздно. Что до жителей Китая, то они весьма трудолюбивы и упорны. И мы сумеем им помочь.

– Но тогда вы станете нашими хозяевами, – заметил Жуан.

И подумал: Рин… Рин! Где ты?

– Мы просто установим новый баланс, – объяснил мозг. – Это будет интересный опыт… Но у нас еще будет время обсудить это в деталях. Пока же вы совершенно свободны. Можете идти, куда хотите. Только не приближайтесь ко мне – мои слуги этого не позволят. Теперь вы можете встретиться со своей подругой. Она ждет вас у входа в пещеру. Утро будет солнечным. Пусть солнце согреет вашу кожу и насытит энергией хлорофилл в крови. А когда вернетесь, скажете мне, считаете ли вы солнце своим рабом.

Долина Сантарога

Глава 1

Солнце уже садилось, когда пятилетний «Форд-Кемпер» Гилберта Десейна преодолел перевал и начал медленно спускаться в долину Сантарога. Шоссе в этом месте делало поворот, напоминавший серп молодой луны. Десейн свернул на ведущую вниз гравийную дорожку, остановился около белесого забора и принялся рассматривать долину, тайны которой ему предстояло раскрыть.

Два человека уже расстались здесь с жизнью, напомнил он себе. Официальная версия гласила: их смерть была результатом несчастного случая. Что-то пошло не так – и нет людей! Но что в действительности кроется в этой тенистой низине, освещенной редкими огнями? Неужели смерть ожидает там и его, Десейна? Это будет очередной несчастный случай?

Дорога из Беркли оказалась неблизкой, и у Десейна болела спина. Он выключил мотор, потянулся. В кабине сильно пахло горячим маслом. Оттуда, где фургон «Кемпера» крепился к шасси машины, доносились скрип и постукивание.

Долина, раскинувшаяся внизу, выглядела совсем не так, как он ожидал. Кольцо сияющей синевы, подсвеченной лучами заходящего солнца, венчало линию горизонта, сформированную скалами и раскидистыми деревьями. Долина пребывала во власти покоя, словно остров, укрытый от буйных штормов.

А что я надеялся здесь увидеть? подумал Десейн. Он-то считал, что, изучив карты и отчеты о долине Сантарога, знает о ней все.

Но карты – одно, а реальная местность – совсем другое. Да и отчеты – это тебе не живые люди.

Десейн посмотрел на часы – почти семь вечера. Двигаться дальше ему совсем не хотелось.

Вдали, на левой стороне долины, через гущу растущих деревьев пробивались полосы зеленого огня. Это место на картах обозначалось как «теплицы». Белое здание справа на открытой местности было, вероятно, «Кооперативной сыроварней Джаспера». Желтый свет, лившийся из окон, и мелькавшие вокруг дома огоньки свидетельствовали о том, что на сыроварне кипит работа.

В темноте вокруг Десейна стрекотали, шуршали и пощелкивали насекомые; над головой, шелестя крыльями, несколько раз проносилась хищная ночная птица, а где-то вдали, по ту сторону сыроварни, скорбно выли собаки.

Желтеющие окна белого здания на мгновение показались Десейну глазами неведомого существа, злобным взглядом вперившегося в темноту долины. Он сглотнул и, покачав головой, усмехнулся. Нельзя так думать. Профессионалы так не думают, а он – профессионал.

Всю эту зловещую белиберду, которую плетут о долине Сантарога досужие языки, следует отбросить прочь. В подобном настроении нельзя вести научные исследования. Десейн включил свет в салоне и взял лежавшую на пассажирском сиденье папку, на коричневой коже которой золотыми буквами было выведено: «Гилберт Десейн, факультет психологии Калифорнийского университета, отделение Беркли».

Достав из папки старый блокнот, он начал писать: «Прибыл в долину Сантарога приблизительно в шесть сорок пять. Выглядит как вполне процветающий фермерский поселок…»

Закрыв блокнот, Десейн отложил его на пассажирское кресло. Процветающий фермерский поселок. Откуда ему это известно? Толком-то он ничего не разглядел! Да, это было в предыдущих отчетах.

Лежавшая перед Десейном долина была будто погружена в спокойное ожидание, прерываемое лишь позвякиванием колокольчиков на шеях коров. Он представил, как в домах, уставшие после дневной работы, сидят люди, мужчины и женщины. О чем они негромко переговариваются в вечерней тишине?

И о чем беседует с мужем Дженни Сордж – если, конечно, у нее есть муж. Странно было бы, если бы она была одинока, эта милая, хрупкая Дженни. Последний раз Десейн виделся с ней в университете более года назад. Он вздохнул. Никогда не избавиться ему от мыслей о Дженни – даже здесь, в долине Сантарога. Но ведь Дженни была частью тайны, окутывавшей долину, одной из составляющих Барьера, который он, Десейн, обязан исследовать.

И вновь он вздохнул. Нет, он себя не обманывал. Отлично понимал, почему взялся за данный проект. Совсем не потому, что эти сетевые магазины заплатили за исследование кругленькую сумму, и не из-за того, что из этой суммы немалая часть причиталась ему. Он приехал сюда потому, что здесь жила Дженни.

Конечно, он будет вести себя совершенно естественно – улыбнется и заговорит с ней как ни в чем не бывало. Явился по делу, временно оставив студенческие аудитории, и теперь вот проводит маркетинговое исследование в долине.

Но будет ли это естественно? Можно ли вести себя нормально, когда встречаешься с паранормальным?

Дженни была из долины Сантарога, а здешняя жизнь взрывала изнутри все представления о нормальном.

Десейн стал перебирать в памяти прочитанные отчеты, выбирая то, что именовалось «известными фактами». Все, что было собрано в многочисленных папках, включая как ответы на официальные запросы, так и устно передаваемые слухи и сплетни, которыми также не брезговала бюрократия, подразумевало один непреложный, по-настоящему «известный факт» – в долине Сантарога происходило что-то, из ряда вон выходящее, нечто, чему никто и никогда не посвящал так называемых маркетологических исследований.

Мейер Дэвидсон, с виду мягкий розовокожий человечек, представившийся агентом инвестиционной компании, которую финансировали сетевые магазины, с ходу взял быка за рога:

– Эта чертова долина Сантарога вытворяет бог знает что! Нам пришлось закрыть там все наши отделения. Почему ни один человек из долины не желает иметь с нами дело? Именно это мы хотим знать. И что это за пресловутый Барьер Сантарога, который мешает нам вести там бизнес?

Дэвидсон был совсем не таким мягким, как это казалось поначалу.

Десейн включил мотор, зажег фары и принялся спускаться по гравию дорожки, ведущей в долину.

Все данные о долине сводились к одному: чужаки не могли снять или купить в долине недвижимость.

Местные официальные лица утверждали, что ничем не могут пополнить статистику подростковой преступности, которую вели власти штата.

Мужчины из долины, отправлявшиеся на военную службу, после увольнения неизменно возвращались домой. Ни один сантарогиец не покидал долину навсегда.

Почему? Барьер работал в обе стороны?

Были и совершенно необычные аномалии. В папках, посвященных долине, содержалась статья из медицинского журнала, принадлежавшая перу некоего доктора Лоренса Пиаже, самого известного в долине врача. Статья называлась «Сантарогийский токсикодендрон-синдром» и рассказывала о чрезвычайной восприимчивости жителей Сантароги ко всевозможным аллергенам, что не позволяло им надолго оставлять родные края. И это была основная причина, по которой местным юношам отказывали в приеме на военную службу.

Всё – один к одному.

Департаменту психической гигиены штата не было известно ни одного случая психических заболеваний или умственных расстройств, зарегистрированных в долине. В психиатрических клиниках штата о сантарогийцах даже не слышали. Психиатр, возглавлявший факультет, на котором работал Десейн, находил это обстоятельство «вызывающим беспокойство».

Торговля табачными изделиями в долине давно прекратилась. Жители долины Сантарога демонстрировали стойкую невосприимчивость к рекламе, что, по словам Мейера Дэвидсона, можно было приравнять к подрывной деятельности, направленной против самих основ существования США.

Здесь невозможно было продать ни сыр, ни вино, ни пиво – если они были произведены за пределами долины. И все, что работало в долине, включая банк, принадлежало исключительно местным владельцам, а они наотрез отказывались от внешних инвестиций.

Отвергали сантарогийцы и «свиную бочку» – дармовые деньги, которые в обмен на голоса местных жителей предлагали долине разные политики. Сенатор от их штата был родом из Портевилла, городка, расположенного довольно далеко от долины. Этот человек был одним из немногих опрошенных Десейном людей, кто не верил, будто жители долины Сантарога были «шайкой сдвинутых придурков и религиозных фанатиков».

– Слушайте сюда, Десейн! – воскликнул этот тип. – Вся эта болтовня по поводу долины Сантарога – просто чушь, не более.

Сенатор, суховатый энергичный человек с копной седых волос и пронизанными кровеносными сосудами белками глаз, носил имя Барстоу и был потомком одной из старейших калифорнийских семей. Его мнение по поводу долины сводилось к следующему:

– Сантарога – последний оплот американского индивидуализма. Это – янки, люди с Восточного побережья, которых судьба забросила в Калифорнию. Нет в них ничего таинственного. Им не нужны никакие преференции, и они не терзают вас глупыми вопросами. Я страстно желал бы, чтобы жители всех округов нашего штата были такими же прямолинейными и честными.

Каждый имеет право на собственное мнение, подумал Десейн. Даже в том случае, если большинство людей этого мнения не разделяет.

Вскоре Десейн спустился в долину. Теперь по обеим сторонам асфальта высились огромные деревья – настоящая Дорога Гигантов, вьющаяся между двумя рядами секвой.

За деревьями скрывались дома. Из отчетов Десейн знал, что некоторые были построены еще во времена «золотой лихорадки». Ажурная готическая вязь украшала деревянные карнизы домов, многие из них были трехэтажными. Из окон их лился желтый свет.

Но было в этих домах нечто, что вызывало тревогу. Точнее, это «нечто» отсутствовало – за окнами гостиных не видно было обычного мерцания телевизионного экрана, и внутренние стены не были подсвечены молочно-белесым отраженным светом электронно-лучевой трубки.

Дорога впереди раздваивалась. Левая стрелка дорожного указателя призывала посетить центр городка; две стрелки, повернутые направо, сообщали, что там находятся местный отель и сыроварня Джаспера.

Десейн повернул направо, под арку, на которой было начертано: «Сантарога. Город, построенный из сыра». Секвойи здесь уступили место раскидистым дубам. Здание сыроварни белело поодаль справа, за сетчатым забором. Судя по царившей там суете и огням, работа в сыроварне не прекращалась ни на минуту. Слева, через дорогу, находилась длинная трехэтажная гостиница, сооруженная в эклектичном стиле тысяча девятисотых годов, с крыльцом во всю длину фасада. Ряды решетчатых окон, большинство из которых были темными, смотрели на засыпанную гравием стоянку перед гостиницей. Над входом красовалась вывеска: «Отель „Долина Сантарога“. Музей „золотой лихорадки“. Работает с 9.00 до 17.00».

Гостиница была первой целью Десейна.

Большинство машин, упершихся в каменный бордюр, тянувшийся параллельно крыльцу, были старыми моделями, впрочем, в отличном состоянии. Более новые марки были припаркованы во втором ряду. Они словно намеренно держались поодаль от ветеранов дорожного движения.

Десейн поставил свой «Форд-Кемпер» около «Шевроле» тридцать девятого года, чьи бока лоснились свежим воском. Красно-коричневое кожаное покрытие сидений, видимых сквозь лобовое стекло, было явно ручной работы.

Игрушка не для бедных, подумал Десейн.

Забрав из «Кемпера» чемодан, он пошел по направлению ко входу в гостиницу. Воздух был пропитан запахом свежескошенного газона, и где-то журчала вода. Это напомнило Десейну детство – садик его тетушки, позади которого протекал ручей. Ностальгия охватила его.

Неожиданно в эту гармонию вторглась диссонирующая нота: на каком-то из верхних этажей ругались мужчина и женщина – он рычал на нее густым хриплым басом, она отвечала тоном визгливой базарной торговки.

– Ни часу не останусь в этой вонючей дыре! – кричала женщина. – Им не нужны наши деньги! И мы им не нужны! Можешь делать все, что хочешь, а я уезжаю.

– Да перестань ты! Ты же не…

Окно захлопнулось, и крики сменились приглушенным бормотанием. Десейн глубоко вздохнул. Случайно услышанная им ссора напомнила ему, зачем он здесь. Вот они, первые из встреченных им людей, разбивших свои носы о Барьер долины Сантарога.

По четырем ступенькам Десейн поднялся на крыльцо и прошел в холл через вращающиеся двери с матовыми стеклянными панелями. Он оказался в просторной комнате с высоким потолком, с которого свисали хрустальные светильники. Стены были обшиты темными текстурированными панелями, напоминавшими древние морские карты. Изогнутая стойка закрывала правый угол холла; за ней зияла открытая дверь, из которой доносился гул распределительного щитка. Сбоку от стойки широкая дверь вела в обеденный зал – белые скатерти, хрусталь, серебро. Слева, в углу, стоял сверкающий никелем старинный дилижанс. Его окружала закрепленная на бронзовых столбиках темно-бордовая бархатная лента, на ней висела табличка: «Руками не трогать!»

Десейн остановился, чтобы осмотреть экипаж. Тот пах пылью и плесенью. На багажном отделении была прикреплена табличка, на которой излагалась история дилижанса: «Использовался на маршруте Сан-Франциско – Сантарога с 1868 по 1871 год». Ниже под табличкой висела рамка, в нее был вставлен пожелтевший лист бумаги, а рядом красовались латунные буквы: «Автограф Блэка Барта, разбойника». На бумажке корявым почерком было написано:

Я стоял и ловил свой последний шанс,

Моя жизнь была под вопросом.

Я все ждал этот чертов дилижанс,

Но меня он оставил с носом.

Десейн усмехнулся, перебросил чемодан в левую руку, шагнул к стойке и позвонил.

Плешивый, похожий на жердь клерк в черном костюме появился в проеме открытой двери, посмотрел на посетителя взглядом готового броситься на жертву ястреба и спросил:

– Чем могу служить?

– Мне нужен номер, – отозвался Десейн.

– По каким делам приехали? – поинтересовался клерк.

Десейн напрягся, почувствовав угрозу.

– Я устал, – сказал он, – и хочу спать.

– Надеюсь, вы у нас только проездом, – проворчал клерк и, пройдя за стойку, протянул ему черную регистрационную книгу.

Взяв ручку из держателя, стоявшего рядом с книгой, Десейн записал свои данные и расписался. Клерк вытащил из ящика ключ с латунной биркой и произнес:

– Ваш номер пятьдесят первый, рядом с этой чертовой парочкой из Лос-Анджелеса. Не обижайтесь на меня, если они своей руганью не дадут вам заснуть. – Шлепнув ключом по стойке, он добавил: – Стоить это будет десять долларов, и деньги – вперед!

– Я хотел бы поужинать, – сказал Десейн, доставая бумажник и расплачиваясь за номер. – Обеденный зал еще работает? – Он принял из рук клерка чек.

– Закроется в девять.

– А коридорный у вас есть?

– У вас достаточно сил, чтобы самому отнести свой чемодан, – заявил клерк и, показав куда-то за спину Десейну, пояснил: – Подниметесь вон по той лестнице на второй этаж.

Десейн повернулся и посмотрел. За дилижансом был вход в большой зал. Там стояли кожаные кресла с высокими спинками и массивными подлокотниками. Некоторые из кресел были заняты пожилыми людьми, читавшими газеты и журналы. Свет в зале исходил от массивных бронзовых напольных ламп, накрытых абажурами с бахромой. Устланная ковровой дорожкой лестница вела из зала на верхние этажи.

Эту сцену Десейн позднее неоднократно вспоминал как ключ к пониманию действительной природы долины Сантарога как феномена. Суть его состояла в том, что люди здесь намеренно пытались законсервировать время, выдать давно ушедшее прошлое за настоящее и даже будущее.

Слегка обеспокоенный этим первым впечатлением, Десейн произнес:

– Я поднимусь в свой номер потом. Могу я оставить тут свой чемодан, пока схожу поесть?

– Положите на стойку. Никто его не тронет.

Клерк напряженно смотрел на папку, которую Десейн держал под мышкой.

– Что-то не так? – спросил Десейн.

– Все нормально.

Клерк протянул руку, чтобы взять папку, но Десейн шагнул назад и, посмотрев на него, встретился с его злобным взглядом. Тот был явно раздражен тем, что папка осталась у хозяина. Наверняка хотел выяснить, что там внутри.

– Нужно посмотреть кое-какие бумаги, пока буду есть, – объяснил Десейн.

Он повернулся и прошел в обеденный зал. Это была просторная квадратная комната с единственной массивной люстрой по центру потолка и каретными фонарями на стенах, зашитых в темные деревянные панели. Вокруг круглых столов стояли массивные стулья с широкими подлокотниками. Вдоль левой стены располагался бар из тикового дерева, позади него на стене висело зеркало. Гипнотический свет исходил от главной люстры, играя на гранях бокалов, стоящих под зеркалом.

Десейну показалось, будто он ступает по плотному слою ваты, и звуки буквально умирают. Его вход остался практически незамеченным. Бармен в белом смокинге, обслуживающий посетителей, едва взглянул на него и вновь принялся разговаривать со смуглым человеком, сгорбившимся над своей кружкой пива.

Десяток столов были заняты семейными группами. На одном, возле бара, велась карточная игра. За двумя столами сидели одинокие дамы, ловко работавшие вилками.

Десейн ощущал почти физически: люди в зале разделены на две касты. Это чувствовалось по царившему в столовой нервному напряжению, столь резко контрастировавшему с основательностью интерьера. Были местные – уверенные в себе и спокойные, но были и другие – приезжие и проезжающие. Те выглядели усталыми, помятыми, а дети их каждую минуту стремились выйти из-под контроля.

Направляясь к дальнему углу зала, Десейн ловил свое отражение в зеркалах: утомление на овальном лице, вьющиеся волосы взъерошены ветром, в карих глазах застыло напряженное внимание – он словно все еще вел машину. На скулах дорожная пыль. Десейн вытер ее и подумал: Проезжающих прибыло.

– Желаете столик, сэр?

Словно из ниоткуда возник чернокожий официант: белый смокинг, ястребиный нос, резкие мавританские черты, легкая седина на висках. Вид превосходства, никак не соответствующий ни его роли обслуживающего персонала, ни костюму. Десейн сразу подумал об Отелло. Глаза у официанта были карие, внимательные.

– Да, – кивнул Десейн. – На одного.

– Прошу сюда, сэр.

Его провели к столику около ближайшей стены. Один из каретных фонарей купался в теплом желтом свете. Когда спинка и подлокотники обняли уставшее тело Десейна, он перевел взгляд на столик возле бара, где четверо мужчин играли в карты, и узнал одного из них. Это был человек с фотографии, которую показывала ему Дженни – Лоренс Пиаже, ее дядя, врач, автор статьи об аллергенах, когда-то опубликованной в медицинском журнале. Пиаже был крупным седовласым мужчиной с округлым мягким лицом, в нем странным образом угадывалось нечто восточное – впечатление усиливалось веером карт, которые он прижимал к груди.

– Меню? – спросил официант.

– Да… Скажите, кто эти люди, что играют с доктором Пиаже?

– Простите, сэр?

– Кто они?

– Вы знаете доктора Лоренса?

– Я знаю его племянницу, Дженни Сордж, – ответил Десейн. – Она показывала мне фотографию доктора.

Официант бросил взгляд на папку, которую Десейн положил на стол.

– Вы – Десейн, – произнес он. – Широкая белозубая улыбка осветила темное лицо официанта. – Университетский приятель Дженни, – добавил он.

У слов официанта был столь сложный подтекст, что Десейн уставился на него, приоткрыв рот.

– Дженни говорила о вас, сэр, – пояснил официант.

– Вот как?

– А если вы хотите знать, с кем играет доктор Лоренс… – Официант вполоборота повернулся к играющим и принялся перечислять: – Напротив доктора сидит капитан Эл Марден из дорожного патруля. Справа – Джордж Нис, он управляющий на сыроварне Джаспера. А слева – это Сэм Шелер, он руководит нашей независимой заправкой. Сейчас я принесу вам меню, сэр. – И он направился к бару.

Десейн не мог отвести взгляда от игроков, удивляясь, чем привлекает его внимание эта четверка. Марден, который сидел спиной к нему, был в темно-синем костюме, с густой рыжей шевелюрой. Он повернулся направо, и Десейн увидел узкое лицо и сжатые губы, уголки которых были слегка опущены в язвительной усмешке.

Шелер с независимой заправки (что же это все-таки такое?) был смуглым, на его угловатом индейском лице выделялись плоский нос и большие губы. У сидевшего напротив него Ниса через жиденькие песочного цвета волосы проглядывала лысина; глаза у него были голубые, с тяжелыми веками, а над раздвоенным подбородком широкой прорезью шевелились время от времени губы.

– Ваше меню, сэр! – Официант положил перед Десейном папку в красной обложке.

– Похоже, мистер Пиаже и его друзья получают от игры истинное удовольствие, – заметил Десейн.

– Эта игра – некий ритуал, сэр. Каждую неделю, примерно в один и тот же час, они собираются здесь, обедают, а потом играют. Это так же неизменно, как закат солнца.

– А во что они играют?

– Разные игры, сэр. Иногда в бридж, порой – в пинокль. Бывает, что и в вист, а то и в покер.

– А что это означает – «независимая заправка»? – спросил Десейн и внимательно посмотрел на темную физиономию официанта.

– Видите ли, сэр, мы здесь, в долине, предпочитаем не иметь дела с компаниями, которые сами назначают цену. Мистер Сэм покупает горючее у тех, кто дает лучшую цену. И получается на четыре цента за галлон дешевле.

Десейн отметил: нужно внимательно разобраться с этим аспектом Барьера долины Сантарога. Это вполне разумное решение – не покупать горючее у крупных компаний. Но откуда же тогда они берут бензин и прочее?

– Ростбиф очень хорош, сэр, – сказал официант, показав на меню.

– Рекомендуете?

– Да, сэр. Зерно в нашей долине созревает отменно. Есть свежая кукуруза в початках и картофель от Джаспера – это все с сырным соусом. Исключительный вкус. А еще – земляника из теплиц на десерт.

– А как насчет салата?

– Зелень на этой неделе не удалась, сэр. Но я принесу вам суп. Будет борщ со сметаной. И, конечно, пиво. Попробую найти что-нибудь из местных сортов.

– С вами в меню нет никакой необходимости, – улыбнулся Десейн, возвращая красную папку официанту. – Несите все поскорее, пока я не съел скатерть.

– Немедленно несу, – отозвался официант и ушел – в белом смокинге, широкоплечий, уверенный в каждом своем движении.

Настоящий Отелло.

Вскоре он вернулся с дымящейся тарелкой супа, в центре которой плавала сметана, и большой кружкой темного янтарного пива.

– Я вижу, вы здесь единственный темнокожий официант, – произнес Десейн. – У них тут особый отбор персонала?

– Вы хотели спросить, не являюсь ли я выставочным экземпляром? – В голосе официанта прозвучала настороженность.

– Мне просто интересно, есть ли в долине Сантарога проблема с интеграцией различных этнических групп.

– В долине живут около тридцати цветных семей. Может, сорок. И мы не обращаем внимания на цвет кожи. – В голосе официанта зазвенели стальные нотки.

– Я не хотел вас оскорбить.

– Вы меня и не оскорбили.

Улыбка тронула уголки губ официанта и тут же исчезла.

– Вообще, должен признать, что чернокожий официант – это как бренд, – добавил он. – Особенно в таком месте.

Он окинул взглядом монументальные стены, обшитые дорогим деревом, и продолжил:

– Раньше тут было много таких, как я. Теперь я один, и это – нечто вроде местного колорита.

Он вновь улыбнулся белозубым ртом.

– Работа хорошая, я не жалуюсь, хотя мои дети пошли дальше. Двое из них работают в кооперативе. А один станет юристом.

– У вас трое детей?

– Два мальчика и девочка. Но вы извините меня, сэр. Я обслуживаю и другие столики.

– Конечно, конечно…

Официант отошел, а Десейн взялся за кружку с пивом.

Несколько мгновений он вдыхал его острый запах, в котором улавливались ароматы подвала и грибов. Десейн вдруг вспомнил, как Дженни хвалила местное сантарогийское пиво. Он сделал глоток – все именно так, как Дженни и говорила: мягкое, нежное, с легким послевкусием солода. Дженни…

Почему, когда она отправлялась в свои еженедельные поездки домой, никогда не приглашала его в долину Сантарога? Джейн ведь не пропустила ни одного уикенда! А их свидания часто приходились на середину недели. Десейн вспоминал, что она о себе рассказывала – сирота, выращенная и воспитанная дядей, доктором Пиаже, да незамужней тетей… Сарой.

Десейн сделал еще глоток, после чего попробовал суп. А они неплохо сочетались! Сметана пахла примерно так же, как и пиво – новым, непривычным ароматом.

Вне всякого сомнения, Дженни была в него влюблена. Он отвечал ей тем же, и эта привязанность волновала его. Но почему тогда она ни разу не позвала его посмотреть долину, познакомиться с ее семьей? Правда, порой Дженни неуверенно интересовалась – а что бы он подумал о практике в долине Сантарога? Мог бы запросто обсуждать разные замысловатые случаи с ее дядей.

Да какие там случаи? Десейн попытался вспомнить и не сумел. Отчеты, которые присылал из долины Сантарога доктор Селадор, неизменно содержали одну и ту же фразу: «Случаев психических расстройств не отмечено».

Дженни…

Он вспомнил вечер, когда сделал ей предложение. Теперь уж неуверенность оставила ее. Он должен был ехать с ней, и точка!

Десейн вспомнил свой недоуменный вопрос:

– Но почему мы обязательно должны жить в долине Сантарога?

– Потому что в других местах я жить не могу, – ответила Дженни.

И слово в слово повторила сказанное.

Любишь меня – люби мою долину.

Как Десейн ни умолял Дженни, объяснений добиться не смог. И хотя его мужское самолюбие терпело долго, в конце концов, злость в нем вскипела. Она что, думает, будто нигде, кроме как в Сантарога, он ее содержать не сможет?

– Приезжай в долину и просто посмотри на нее, – просила Джейн.

– Только в том случае, если ты согласишься жить в другом месте.

Это был тупик.

Вспоминая эту ссору, Десейн почувствовал, как кровь приливает к лицу. Это была их последняя неделя.

Два дня Дженни не отвечала на телефонные звонки. А после этого и он перестал звонить, словно укрывшись в поврежденной скорлупе своего раненного самолюбия.

А вскоре и Дженни окончательно скрылась в своей драгоценной долине. Наступив на горло собственной гордости, Десейн писал ей, обещал приехать, но ответа на получал. Долина будто проглотила Дженни.

Именно эта долина – та, где он сейчас находился.

Десейн вздохнул и оглядел обеденный зал, вспоминая, с каким воодушевлением Дженни говорила о долине Сантарога. Странно, но ни сам зал, ни сидевшие здесь жители городка не соответствовали тому образу, который, со слов Дженни, создал в своем воображении Десейн.

Но почему она не отвечала на его письма? Вероятно, вышла замуж. Наверное, так.

Мимо дальнего конца бара с подносом в руках прошел чернокожий официант. Бармен помахал ему и позвал:

– Уин!

Официант остановился, приблизился и, поставив поднос на стойку, наклонился к бармену. Десейну показалось, что они спорят. Наконец официант, резко покачав головой, сказал что-то бармену, подхватил поднос и направился к столику Десейна.

– Вот ведь чертов зануда! – усмехнулся он и, опустив поднос на столик, принялся расставлять тарелки с едой. – Говорит мне, будто я не имею права принести вам пива от Джаспера. Здесь сидит дружок нашей Дженни, а я не могу принести ему пива от Джаспера!

Вскоре злость уступила место прежнему добродушию; официант поставил перед Десейном тарелку с ростбифом.

– Так много на свете зануд! – произнес он с белозубой улыбкой.

– Я слышал, как бармен назвал вас Уином.

– Уинстон Бурдо, сэр, – представился официант. – К вашим услугам.

Обойдя стол и приблизившись к Десейну, он возмущенно повторил:

– Не дал мне для вас пива от Джаспера, сэр!

После чего взял с подноса запотевшую бутылку и поставил возле кружки.

– Это, новое, не такое хорошее, как то, что вы пьете, сэр. Зато мясо – от Джаспера. И этот зануда ничего со мной не смог сделать.

– Джаспер? – произнес Десейн. – Я думал, они производят только сыр.

Бурдо, закусив губу, внимательно посмотрел на бутылку с пивом.

– Да, сэр! Здесь все продукты от кооператива. Разве Дженни вам об этом не говорила?

– Нет.

– Вы ведь доктор Десейн? Гилберт Десейн, верно?

– Да.

– Вы ведь милый дружок нашей Дженни! – Он улыбнулся и добавил: – Ешьте, сэр! Отличная еда!

Десейн не успел собраться с мыслями, как Бурдо поспешил прочь.

Милый дружок! Не бывший дружок, а именно дружок! Милый! Десейн почувствовал, как заколотилось его сердце, и обозвал себя идиотом. Это просто у Бурдо такая манера выражаться, только и всего!

В смущении он склонился над ростбифом. Тот полностью соответствовал тому, что о нем говорил Бурдо – нежный, сочный! Сырный соус на картофеле имел тот же едва уловимый острый привкус, которым отличались пиво и сметана.

Милый дружок нашей Дженни…

Слова Бурдо ввергли Десейна в смятение. Он оторвался от еды и, подняв голову, принялся высматривать официанта. Того нигде не было. Джаспер. Вот откуда этот острый привкус, этот ранее незнакомый аромат. Он посмотрел на принесенную бутылку пива. Это – не от Джаспера. Не такое хорошее? Десейн пригубил прямо из горлышка бутылки и почувствовал – у этого пива горький металлический привкус. Вновь приложился к кружке. Пиво мягкое, нежное. Проясняет голову и смывает с языка противный привкус бутылочного пива.

Поставив кружку на стол, он посмотрел в сторону бара и встретился взглядом с барменом. Тот нахмурился и отвернулся.

Вроде все это были сущие пустяки – два разных пива, спор официанта и бармена, сам бармен, который за ним наблюдал, но в сочетании этих незначительных, как тиканье часов, событий Десейн уловил признаки опасности. Он напомнил себе: двое его предшественников уже погибли в долине Сантарога. Не повезло им! Один не справился с управлением, и его машина на полной скорости улетела в овраг, а другой упал со скалы в реку и утонул. Несчастные случаи, что подтвердила полиция штата.

В глубокой задумчивости Десейн вернулся к еде.

Наконец Бурдо принес землянику и, пока Десейн пробовал ягоды, стоял над ним, склонившись.

– Вкусно, сэр?

– Очень! Гораздо лучше, чем та бутылка пива.

– Моя вина, сэр! Может, в следующий раз? – Он откашлялся и спросил: – А Дженни знает, что вы приехали?

Десейн отложил ложку и посмотрел в тарелку с земляникой, словно пытался увидеть там свое отражение. Неожиданно перед его мысленным взором возникла Дженни – в красном платье, оживленная, смеющаяся, энергичная.

– Нет, – ответил он. – Пока нет.

– Вы ведь знаете, что Дженни не замужем, сэр?

Десейн посмотрел на игроков в карты. Они выглядели загоревшими. Признак здоровья. Дженни не замужем? Доктор Пиаже поднял голову от своих карт и сказал что-то человеку, сидевшему от него слева. Оба рассмеялись.

– Ее номер есть в телефонной книге, мистер Бурдо? – спросил Десейн.

– Она живет в доме доктора Пиаже, сэр. А почему бы вам не звать меня просто по имени – Уин?

Десейн помолчал. В голосе Бурдо явно присутствовал южный акцент. Его дружелюбие, а также то, с какой открытостью он делился информацией о Дженни – все это носило отпечаток южного гостеприимства, южной теплоты и открытости… Но под дружелюбием скрывалось и нечто иное – настороженность и напряженное внимание. Психолог в Десейне был начеку.

– А вы давно живете в долине, Уин? – спросил Десейн.

– Да уж почти двенадцать лет.

– Как вы здесь оказались?

Бурдо покачал головой и печально усмехнулся:

– Вряд ли вам будет интересно, сэр.

– Ну почему же! Очень интересно!

Десейн ждал, внимательно рассматривая официанта. Где-то должен прятаться ключик, который поможет раскрыть тайны долины. Дженни не замужем… Может, Бурдо и станет этим ключиком? Десейн знал, что вызывает в людях доверие – своей скромностью, даже застенчивостью. Сейчас он очень рассчитывал на это.

– Ну что ж, если вы действительно хотите знать, – произнес Бурдо и объяснил: – Сидел я в Новом Орлеане в тюряге. Порезал одного…

Десейн заметил, каким густым и насыщенным вдруг стал южный акцент Бурдо. Тот продолжил:

– Ну, в общем, скатился дальше некуда. А говорил так, что у вас волосы встали бы дыбом. И вдруг я себя самого услышал. Будто со стороны, сэр. И я подумал: я ведь уже не тинейджер, а веду себя как малолетка, зависший в переходном возрасте.

Бурдо внимательно посмотрел на Десейна.

– Да, в переходном возрасте, сэр. А пора было взрослеть. И, когда я вышел, тамошний шериф запретил мне оставаться в их местах. Я пошел домой и сообщил Энни, что мы уходим. И вот мы оказались здесь, сэр.

– Так просто и ушли?

– Ну, да! Пешком. Это непросто. И были места, где нам было плоховато, и мы даже пожалели, что покинули Новый Орлеан. Но когда оказались здесь, то поняли, что оно того стоило.

– Вы бродяжничали, пока не явились сюда?

– Нас словно сам Бог вел, сэр. Эта долина, сэр… Мне трудно объяснить. Но… Понимаете, они настояли, чтобы я обязательно пошел в школу. И теперь у меня хороший английский.

Акцент у него вдруг стал исчезать.

Десейн ободряюще улыбнулся и произнес:

– Вероятно, здесь, в долине, живут очень хорошие люди!

– Я вам кое-что скажу сейчас, сэр, – отозвался Бордо. – Уверен, вы все поймете, если я поделюсь с вами тем, что со мной произошло. В другое время это меня бы очень сильно ранило, но тут… – Он помолчал немного и продолжил: – Мы были на вечеринке у Джаспера, сэр. Это произошло вскоре после того, как Уилла, моя дочь, объявила о своей помолвке с Кэлом Нисом. И Джордж, отец Кэла, подошел ко мне и, положив руку на плечо, сказал: «Ну что, Уин, старый ниггер? Не выпить ли нам и не поболтать? Ведь наши детки скоро сделают нас родными людьми». Так это все и было, мистер Десейн. И он совсем не хотел меня обидеть, назвав ниггером. Тут у нас и блондина зовут белобрысым – без всякой задней мысли. Темный цвет кожи – просто отличительная черта. Вы запросто можете подойти к Элу Мардену и спросить: «Ну как, рыжий, везет тебе сегодня в карты»? И когда Джордж это сказал, он имел в виду лишь это и ничего иного. Я сразу понял. Они здесь принимают тебя таким, какой ты есть. Когда Джордж назвал меня ниггером, это был просто дружеский жест, не более.

Десейн нахмурился, пытаясь проследить ход мысли Бурдо. Дружеский жест? Назвать человека «ниггером» – дружеский жест?

– Вряд ли вы это сразу поймете, – усмехнулся Бордо. – Наверное, для этого нужно быть чернокожим. Но, надеюсь, мой рассказ поможет вам уяснить, что здесь и как. А через несколько минут Джордж сказал мне: «А интересно, Уин, какие у нас с тобой будут внуки? Беленькие, черненькие или в полоску?» Думаю, он шалел от мысли, что у него могут быть темнокожие внуки. И, что главное, ему было безразлично – белые они будут или черные. Ему было просто любопытно. Знаете, когда я позднее рассказал об этом своей Энни, я плакал. Я был так счастлив, что не смог сдержать слез.

Это был длинный монолог. Десейн заметил, как Бурдо наконец осознал, что тратит слишком много времени на разговоры, а дело стои`т. Он покачал головой и пробормотал:

– Что-то я сегодня разболтался. Мне бы лучше…

Неожиданно раздались крики около барной стойки, недалеко от стола, где почтенные горожане играли в карты. Краснолицый толстый человек кричал на бармена и размахивал перед его лицом кожаной папкой.

– Вы, сукины дети! – орал он. – Вы считаете, что я недостоин иметь с вами дело, и потому ничего не покупаете? Паршивые ублюдки! Вам бы лучше…

Бармен ухватился за папку, которой мужчина едва не задевал его по носу.

– Пусти, сукин сын! – орал толстяк. – Вам кажется, что вы живете в другой стране? А я тут иностранец? Ничего подобного! Здесь – Америка! Это – свободная…

Из-за стола игроков поднялся капитан дорожного патруля Эл Марден. Положив руку на плечо возмутителя спокойствия, он хорошенько его встряхнул.

Крики затихли. Толстяк развернулся и поднял папку, явно собираясь ударить Мардена, но, увидев сверкающие глаза капитана и суровое выражение его лица, заколебался.

– Я – капитан Марден из дорожного патруля, – произнес Эл Марден. – И я заявляю, что мы здесь не будем терпеть подобное поведение.

Он говорил спокойно и твердо, хотя, как показалось Десейну, происходящее его немного забавляло.

Сердитый толстяк опустил папку и сглотнул.

– Вы свободны и можете уходить, найти свою машину и уехать из долины Сантарога, – продолжил Марден. – Прямо сейчас. И не возвращайтесь. Мы проследим за вами, и, если появитесь в долине хотя бы еще один раз, вам будет плохо.

Толстяк словно осел; плечи его обвисли, ярость исчезла. Он обвел взглядом зал, из глубин которого со всех сторон на него устремились внимательные глаза.

– Ну и черт с вами! – пробормотал он. – Буду только счастлив! Скорее рак на горе свистнет, чем я вернусь в вашу паршивую долину. Меня от вас тошнит!

И, сбросив с плеча руку Мардена, он зашагал между рядами столиков к выходу в холл. Марден, покачав головой, вернулся к игре.

Постепенно в зале воцарилась обычная атмосфера – посетители ели и разговаривали. Хотя кое-что и изменилось – крики торговца-чужака разделили местных и приезжих, словно между ними выросла невидимая стена, по разные стороны которой оказались охотники и те, на кого шла охота. Приезжие спешили завершить трапезу и торопили детей, чтобы поскорее убраться восвояси.

Десейн и себя почувствовал жертвой. Лоб его покрылся испариной, ладони вспотели. Да еще и Бурдо куда-то подевался!

Но это же глупо! Значит, Дженни не замужем…

Десейн напомнил себе, что он – психолог, наблюдатель. Но наблюдатель обязан следить и за собой.

Почему он реагирует так странно? Дженни не замужем?

Две семьи из проезжающих уже покидали зал, подталкивая детей к выходу и негромко переговариваясь. Они отправлялись «в другой город».

Но почему эти люди не могут остановиться в гостинице? Цены тут вполне умеренные.

Десейн вспомнил карту данного района. Портервилл находился в двадцати пяти милях отсюда, на дороге, по которой он приехал в долину. Если двигаться в противоположную сторону, то до федерального шоссе номер триста девяноста пять нужно около сорока миль петлять по горной дороге. Ближайшие населенные пункты располагались на этом шоссе в семидесяти милях к югу. Это были земли Национального парка: озера, пожарные пути, лунные пейзажи, сформированные базальтовыми скалами, и почти никаких людей, за исключением тех, что населяли долину Сантарога. Так почему эти семьи предпочитают ехать куда-то в ночь, вместо того, чтобы остаться здесь, в гостинице?

Десейн закончил ужин, так и не допив пиво. Перед тем, как предпринимать очередные шаги, он должен обсудить произошедшее с начальником своего отдела, доктором Чами Селадором. На небольшом коричневом подносе лежал счет на три доллара восемьдесят шесть центов. Десейн положил на него пятидолларовую бумажку и еще раз осмотрел зал. Внешне все выглядело нормально. Картежники были увлечены своей игрой. Бармен, облокотившись на стойку, болтал с двумя посетителями. Ребенок за столиком справа ныл, что не хочет пить это противное молоко.

Но все это лишь казалось нормальным, подсказывала Десейну интуиция. Все готово было взорваться и разнести эту хрупкую завесу нормальности, и ему совсем не хотелось быть тому свидетелем. Вытерев губы салфеткой, он подхватил свою папку и направился в холл.

Чемодан стоял на стойке там, где он его оставил. Из открытой двери в углу по-прежнему доносилось жужжание распределительного щитка. Десейн взял чемодан, нащупал в кармане ключ. Номер двести пятьдесят один. Если в номере не окажется телефона, он спустится обратно и позвонит Чами из телефонной будки в холле.

Десейн направился к лестнице, чувствуя себя после того, что произошло в столовой, крайне неловко. В холле в креслах сидели разные люди, и несколько пар глаз, притаившихся за газетами, внимательно проследили за ним.

Лестница тянулась вверх, на затененный полуэтаж, где были расставлены рабочие столы и находилась противопожарная дверь с табличкой: «Второй этаж. Держать дверь закрытой».

Следующий лестничный пролет поворачивал влево. Сверху струился неясный свет, а стены коридора, как и большинство помещений гостиницы, были обшиты панелями темного дерева. Через очередную противопожарную дверь можно было пройти в коридор, где слева виднелся знак аварийного выхода. На табло, расположенном напротив двери, были обозначены номера комнат. Чтобы добраться до двести пятьдесят первой, следовало пройти через коридор и направо. Потолочные светильники, висевшие друг от друга на изрядном расстоянии; толстый, темно-бордового цвета ковер под ногами, широкие тяжелые двери с бронзовыми ручками – все здесь создавало атмосферу доброго старого девятнадцатого века. Так и казалось, что сейчас из какого-нибудь номера выйдет горничная в гофрированной наколке, фартуке с пышной завязкой на спине, в длинной юбке и черных чулках, или же дородный банкир в жилетке с высоким воротником и золотой цепью во все пузо. Нет, он, Десейн, тут явно неуместен! Не его стиль!

Бронзовый ключ мягко провернулся в замке и впустил Десейна в комнату с высоким потолком и окном, выходившим на парковку. Десейн щелкнул выключателем, и комнату осветила напольная лампа с абажуром, украшенным кистями, которая стояла около туалетного столика из тика, с вычурными формами. В желтом свете была видна полуоткрытая дверь в ванную, откуда доносились звуки капающей воды, и рабочий стол на толстых ножках с придвинутым к нему единственным в номере креслом. У стены стояла узкая высокая кровать с резной передней спинкой.

Десейн провел ладонью по постели. На ощупь она казалась мягкой. Положив на кровать чемодан, он внимательно посмотрел на него. «Молния» на чемодане защемила торчавший изнутри кусок белой ткани. Десейн открыл чемодан и принялся изучать его содержимое. Он считал себя, причем обоснованно, аккуратным и методичным паковщиком чемоданов. То, что он увидел, порядком было назвать трудно. Кто-то явно открывал незапертый на ключ чемодан Десейна и копался в его содержимом. Он проверил – ничего не пропало.

Почему они так мной интересуются? – спросил он себя.

Осмотрев комнату, Десейн увидел телефон – старинный французский прибор, стоявший на полке рядом со столом. Направляясь к телефону, он заметил в зеркале над туалетным столиком свое отражение – широко открытые глаза, прямая линия рта. Вид угрюмый. Десейн улыбнулся и покачал головой. Да, улыбка в таком месте явно неуместна.

Десейн сел в кресло и поднял трубку. В комнате витал запах дезинфицирующего мыла и еще чего-то, похожего на чеснок. Он несколько раз нажал на рычаг, и на том конце провода женский голос произнес:

– Коммутатор!

– Мне нужно позвонить в Беркли, – сказал Десейн и продиктовал номер.

После секундной паузы женщина спросила:

– Какой у вас номер?

Десейн назвал.

– Одну минуту, сэр!

Он слышал звук набора, звонок. Подключился еще один оператор. Запах чеснока усиливался. Десейн смотрел на постель, на свой открытый чемодан. Постель выглядела уютно; она будто напоминала Десейну, насколько он устал и как хочет отдохнуть. Грудь болела. Он сделал глубокий вдох.

– Слушает доктор Селадор! – раздалось в трубке.

Каким близким и родным показался Десейну этот индо-оксфордский акцент Чами! Склонившись к телефону, он назвал себя, и тут же им овладело чувство удивительной близости к человеку, чей голос звучал на противоположном конце линии – близости, которая только усиливалась ощущением расстояния, разделявшего их. А ведь между ними было почти полштата!

– Гилберт, дружище! У вас, как я понимаю, все получилось! – воскликнул Селадор.

– Я в долине Сантарога, в гостинице, док!

– Я слышал, там достаточно уютно, правда?

– Похоже на то.

Усталость, звеневшая в ушах, не помешала Десейну осознать, что он поступает не очень умно. Зачем он позвонил? Селадор будет доискиваться до скрытых смыслов, до мотивов, которыми руководствуется он, Десейн.

– Полагаю, вы позвонили не для того, чтобы сообщить, что добрались благополучно, – произнес Селадор.

– Нет, конечно. Я…

Десейн понял, что ему не удастся передать в разговоре чувство внутреннего беспокойства и даже страха, которое им владело, а тем более то странное ощущение тотальной разделенности, какое он пережил в столовой, где после разразившегося скандала с толстяком-коммерсантом между местными и приезжими вдруг выросла высокая стена.

– Я попросил бы вас найти нефтеперерабатывающие компании, имеющие дело с долиной, – сказал он. – Посмотрите, на каких условиях они работают с местными. Здесь есть некая совершенно независимая заправочная станция. Я хочу выяснить, кто поставляет им бензин, масло, запчасти – все, что нужно.

– Отлично, Гилберт! – отозвался Селадор. – Я направлю…

Неожиданно в трубке щелкнуло, крякнуло и присвистнуло. И воцарилось молчание.

– Доктор Селадор! – произнес Десейн.

Тишина.

Черт побери! Он несколько раз нажал на рычаг.

– Коммутатор! Коммутатор!

В трубке послышался мужской голос, и Десейн узнал гнусавые интонации клерка из холла гостиницы.

– Что происходит? – недовольно спросил клерк.

– Прервался мой звонок в Беркли, – объяснил Десейн. – Не могли бы вы…

– Обрыв связи.

– Я могу спуститься в холл и позвонить с платного телефона? – спросил Десейн, и сама мысль, что ему придется тащиться вниз, вызвала в нем отторжение. Усталость свинцовым грузом лежала на его плечах и груди.

– Связь отсутствует по всей долине, – заявил клерк. – Позвонить нельзя ни сюда, ни отсюда.

Десейн провел рукой по лбу. Кожа была липкой, и он подумал, что, может, где-то подцепил инфекцию. Комната вокруг него то расширялась, то сужалась. В горле пересохло, и, чтобы задать следующий вопрос, он дважды сглотнул:

– Когда связь восстановят?

– Откуда мне знать? – проворчал клерк.

Десейн поднес трубку к глазам и внимательно посмотрел на нее. Какой, однако, странный клерк и какая странная комната – стены раскачиваются и плывут, и этот запах чеснока…

Неожиданно он услышал легкое шипение. Его взгляд упал на старомодный газовый рожок, торчавший из стены рядом с дверью, ведущей в холл.

– Чесночный запах! Да это же газ!

Лающий звук раздался в телефонной трубке. Десейн посмотрел на нее. Как она от него далека!

Сквозь оконное стекло он увидел вывеску: «Музей „золотой лихорадки“». Стекло растворилось в воздухе. Десейн определил, какие мышцы ему еще подчиняются, и, бросившись грудью на рабочий стол, ударил телефонной трубкой по стеклу.

Лай в трубке затих.

Десейн лежал на крышке стола, головой к разбитому окну. Холодный ветер с улицы обвевал его лоб, болью проникая в легкие.

Они попытались убить меня, подумал он. Удивительная мысль, даже забавная. Десейн вспомнил двоих своих коллег. Они проводили исследования в долине и погибли в результате несчастного случая. Случаи были легко объяснимыми – как и тот, что должен был произойти с ним, Десейном.

Воздух – как он холодит его кожу и жжет легкие!

Пульс бился в голове Десейна – там, где он прижимался виском к поверхности стола. Удар за ударом, удар за ударом…

Вскоре к биению пульса прибавились удары в дверь номера. Две серии ударов сливались в синкопической последовательности.

– Вы внутри! Откройте! – кричал кто-то из коридора. Громкий повелительный голос. Открыть? Это означало встать, пересечь комнату, повернуть дверную ручку…

Как же я беспомощен, подумал Десейн. Им ничего не стоит убить меня.

Он услышал, как металл скрежещет о металл. Воздух с удвоенной силой ударил его в лицо. Кто-то невидимый произнес:

– Газ.

Чьи-то руки ухватили Десейна за плечи, опрокинули навзничь и не то понесли, не то потащили, волоча ногами по ковру, вон из комнаты. Перед глазами его мелькнуло лицо Мардена, рыжеволосого капитана дорожного патруля. Увидел он и клерка, его бледное лицо, лысеющий лоб, сверкающий под желтым светом, широко открытые глаза. Прямо над Десейном оказался коричневый потолок, а под спиной он почувствовал ворсистую поверхность ковра.

Гнусавый голос спросил:

– Кто будет платить за разбитое окно?

Кто-то другой сказал:

– Я позову Пиаже.

Внимание Десейна сосредоточилось на губах Мардена, красном размытом пятне на фоне плывущего в никуда потолка. В уголках губ были отчетливо видны полоски. Повернувшись к клерку, чья физиономия парила где-то в стороне, Марден произнес:

– Пойдите вы к черту со своими окнами, Джонсон! Сколько раз я повторял вам, что нужно убрать газовые рожки! В каких комнатах вы их еще не сняли?

– Не смейте со мной говорить таким тоном, Эл Марден! Я знаю вас с…

– Мне совершенно не интересно, что вы меня знаете. Сколько у вас комнат с рожками?

– Эта комната, да еще четыре наверху. Но там никто не живет.

– Чтобы завтра рожков не было! – рявкнул Марден.

Послышались торопливые шаги, и спор прекратился. Круглое лицо доктора Пиаже закрыло от Десейна потолок. Доктор выглядел озабоченным. Он протянул руку к лицу Десейна, потянул вверх одно веко, потом второе и произнес:

– Перенесем его на кровать.

– С ним все будет в порядке? – поинтересовался клерк.

– Он еще спрашивает! – возмущенно воскликнул Марден.

– Мы явились вовремя, – заметил Пиаже. – Комната напротив свободна?

– Он может занять двести шестидесятый, – сказал клерк. – Я открою.

– Вы понимаете, что едва не угробили университетского приятеля нашей Дженни? – спросил Марден. По мере того как капитан произносил эту фразу, голос его удалялся – он шел вместе с клерком открывать двести шестидесятый номер.

– Приятеля Дженни? – удивился клерк, поворачивая ключ в двери. – Но я думал…

– Держите при себе то, о чем вы думали!

Пиаже склонился над Десейном:

– Вы меня слышите, молодой человек?

Преодолевая боль, Десейн сделал вдох и прохрипел:

– Да.

– Вам, полагаю, нехорошо, но это пройдет.

Лицо Пиаже исчезло. Какие-то руки подхватили Десейна. Потолок поплыл назад. Новая комната, похожая на первую – высокий потолок и тот же звук капающей воды в ванной. Под спиной очутилась кровать, и чьи-то руки принялись раздевать его. Неожиданно откуда-то, из самой глубины его существа поднялась тошнота. Десейн оттолкнул раздевавшие его руки и, шатаясь, направился в ванную. Он непременно бы упал по пути, но кто-то помог ему и поддержал его. Когда Десейн вернулся в комнату, ему было немного лучше; хотя он был по-прежнему слаб, в голове прояснилось, и ему было легче контролировать свое тело. Помогал ему сам Пиаже.

– Хотите вернуться в постель? – спросил доктор.

– Да.

– Я дам вам железосодержащий препарат, чтобы снять воздействие газа на кровь. И все будет в порядке.

– Но кто же включил газ? – хрипло прошептал Десейн.

– Джонсон перепутал рычаги, когда возился с подачей газа на кухню, – объяснил Пиаже.

– А, по-моему, какой-то идиот оставил рожок включенным уже в комнате.

– Могу поклясться, что они все были выключенными, – донесся голос клерка, который находился за дверью ванной.

– Чтобы завтра все рожки были заблокированы! – велел клерку Марден.

Все это звучало весьма разумно, подумал Десейн, а Марден, если судить по его виду, злился.

Какова вероятность того, что это был просто несчастный случай?

Десейн вновь напомнил себе о смерти своих предшественников.

– Ладно, – сказал доктор Пиаже. – Эл! Вы с Пимом и прочие можете быть свободны. А я уложу его в постель.

– Отлично, Лоренс! Так, все – на выход! – скомандовал Марден.

– Я принесу его вещи из старого номера, – сказал кто-то.

Пока же при помощи Пиаже Десейн переоделся в пижаму и лег в постель. В голове все прояснилось, но спать ему совсем не хотелось, и он чувствовал себя страшно одиноким, несмотря на присутствие Пиаже. Кругом – одни чужаки, подумал Десейн.

– Выпейте это! – велел доктор и поднес ко рту Десейна две таблетки и стакан воды.

Десейн проглотил таблетки и запил водой.

– Что это? – спросил он, отставив стакан.

– Железо и седативное средство.

– Я не хочу спать. Газ…

– Не так уж много газа вы вдохнули, – заметил Пиаже. – Так что отдыхайте. – Он потрепал Десейна по плечу. – Постель и свежий воздух – лучшая для вас терапия. Ночью за вами присмотрят. А утром я вас навещу.

– Присмотрят? Кто? Медсестра?

– Да. И вообще, здесь вы будете в полной безопасности. Как в больнице.

За окном уже была ночь. Почему он по-прежнему ощущает опасность? Это реакция на отравление? Десейн чувствовал, как седативное средство начинает туманить голову, успокаивая. Но ощущение опасности не исчезало.

– Дженни будет счастлива, узнав, что вы здесь, – добавил Пиаже.

Он выключил свет и, осторожно закрыв дверь, покинул номер.

Десейн оказался в кромешной темноте. Он постарался перебороть вдруг поднявшуюся в нем панику.

Дженни… Дженни…

Он вспомнил странный разговор Мардена и клерка. «Университетский приятель нашей Дженни». Почему так возмущался Марден?

Десейн старался перебороть действие седативного препарата. Капающая в ванной вода назойливо пыталась заполнить все его сознание. Комната казалась тюремной камерой в чужом мире.

Так был ли это просто несчастный случай?

Он вспомнил момент, когда заметил шипение газового рожка. Теперь, когда опасность миновала, Десейн ощутил, как ужас проникает в самую глубину его существа.

Нет, это был не просто несчастный случай.

Но зачем Джонсону убивать его?

Воспоминания о прерванном телефонном звонке занозой сидело в его голове. Действительно ли произошел обрыв связи?

Что станет делать Селадор? Он-то знает об опасностях, подстерегающих здесь его людей.

Десейн чувствовал, как успокоительное средство затягивает его сознание пеленой сна. Нет, нужно сосредоточиться на том деле, ради которого он сюда приехал. На расследовании. Это был захватывающий проект. Он так и слышал, как Селадор рассказывает о деталях, превращающих исследования долины Сантарога в настоящую жемчужину.

– Если взять их по отдельности, то ни один из этих факторов не вызовет беспокойства и не станет объектом пристального внимания. Вам может показаться интересным то обстоятельство, что ни один человек из Кловер-Дейл, штат Калифорния, никогда не лежал в психиатрической клинике, или, например, что люди из городка Хоуп, который располагается в штате Миссури, потребляют очень мало табака. А вы будете обеспокоены, узнав, что весь бизнес в городе Эмункло, штат Вашингтон, находится только в частных руках? Разумеется, нет. Но когда все эти факторы и обстоятельства оказываются принадлежащими одному и единственному городу, то возникают тревожные мысли. Появляется нечто уникальное.

Вода, капающая в ванной, отвлекала Десейна. Уникальное. Уникальное и опасное. Интересно, кто придет, чтобы проведать его ночью?

А кто забил тревогу по его поводу? Да, он расколотил окно, и это могло привлечь чье-либо внимание. Вероятно, этим человеком был Джонсон. Но зачем он станет помогать тому, кого пытается убить?

Мысли в сознании Десейна бешено вращались по кругу, давя на него и терзая. Это была почти паранойя. Несчастный случай, думал Десейн. Несчастный случай в уникально опасном месте.

Утро объявило о своем приходе ощущением звериного голода – судорогой сжимало пустой желудок. Как только сознание Десейна прояснилось, события вчерашнего дня нахлынули на него. Он чувствовал себя избитым, причем так, словно били его изнутри.

Наконец Десейн решился и сел в постели. Прямо перед ним было окно, за стеклом которого зеленела ветвь дуба. Ему показалось, будто мышцы его находятся во власти некоей невидимой силы, потому что голова, явно не подчиняясь хозяину, повернулась ко входу, а глаза принялись искать возле двери газовый рожок. Но на глаза ему попал лишь свежий кусок обоев, закрывавший место, где когда-то был расположен выход газовой трубы.

Стараясь не дергать и не качать головой, Десейн выбрался из постели и направился в ванную. Холодный душ, пусть и не полностью, вернул его к действительности. Он неустанно мысленно твердил: Все, что произошло, это случайность.

Когда Десейн вышел из ванной, на дубе сидела, посвистывая и пощелкивая, голубая сойка, и звуки ее пения острой болью отозвались в голове Десейна. Подгоняемый голодом, он быстро оделся. К сойке присоединился партнер, и птицы, посвистывая уже вдвоем, принялись шнырять друг за другом среди листьев, помахивая хохолками. Десейн сжал зубы и, чтобы повязать галстук, повернулся к зеркалу. Не успел он закончить с узлом, как увидел в зеркале, что входная дверь медленно отворяется, и из холла появляется тележка с подносом. Легко дребезжала посуда. Пропуская тележку, дверь открылась во всю ширину.

За тележкой, толкая ее перед собой, появилась Дженни. Десейн замер. Дженни была в красном платье, а на голове, в тон платью, красовалась повязка. Легкий загар покрывал кожу. Голубые глаза вглядывались в Десейна, который по-прежнему не мог оторваться от зеркала, а на лице застыло ожидание. Полные губы, которые он так хорошо помнил, застыли в полуулыбке, а на левой щеке обозначилась ямочка.

– Заканчивай с галстуком, – произнесла Дженни. – Я принесла тебе завтрак.

Как хорошо он помнил этот голос, его мягкий горловой тембр!

Десейн повернулся и, словно на пружинах, которые сами управляли его шагами, двинулся к ней. Дженни обошла тележку и бросилась ему навстречу. Дженни упала в его руки, подставив губы для поцелуя. Десейн, ощущая тепло и такие знакомые изгибы ее тела, почувствовал себя так, словно вернулся домой.

Вскоре Дженни отстранилась и принялась всматриваться в его лицо.

– Гил, – сказала она. – Я так по тебе скучала! Почему ты даже не писал?

Десейн удивленно уставился на нее и после паузы произнес:

– Я писал! Просто ты не отвечала!

Джейн отошла и, скорчив гримаску, топнула ногой.

– Ничего себе! Вот это да!

В дверях появился доктор Пиаже.

– Вижу, что ты нашла его, – произнес он. Втолкнув тележку с подносом в комнату, он закрыл дверь.

Дженни резко повернулась к нему.

– Дядя Лоренс! – воскликнула она. – Почему ты прятал от меня письма Гила?

Пиаже посмотрел на нее, взглянул на Десейна и спросил:

– Письма? Какие письма?

– Гил писал мне, но я ничего не получала!

– Неужели? Но ты же знаешь, как у них там бывает на почте – девушка из долины, парень из внешнего мира…

– Господи! Как бы я хотела выцарапать им глаза!

– Спокойно, моя девочка! – проговорил Пиаже и с улыбкой посмотрел на Десейна.

Дженни повернулась и вновь обняла Десейна, поцеловав его, отчего дыхание у него перехватило.

– Это тебе в награду, – сказала она, – за то, что приехал. – И, обернувшись к Пиаже, покачала головой: – Эти старые склочники на почте не могли так просто сунуть все это в мусорную корзину.

– Какие склочники? – удивился Десейн.

Он не понимал, о чем идет речь. Поцелуи Дженни убедили его в том, что ничто в их отношениях не изменилось, но это и настораживало, и обезоруживало. В конечном счете прошел целый год, и в течение всего этого времени ему удавалось держаться от Дженни подальше, пестуя свое уязвленное мужское эго и одновременно страшась того, что, может, его возлюбленная вышла замуж и теперь потеряна для него безвозвратно. Но что удерживало ее? Она же могла приехать в Беркли, хотя бы ненадолго.

Да и он мог приехать в долину.

Дженни улыбнулась.

– Чему ты улыбаешься? – спросил Десейн. – Ты так и не объяснила, что у вас тут за дела с почтой…

– Я улыбаюсь, потому что счастлива. И ты счастлив. Почему мы так долго не виделись? Ну что ж, я знала, что ты обязательно приедешь. Просто знала, и все. – Дженни порывисто обняла Десейна. – А почта…

– Завтрак остывает, – заметил Пиаже. – Пусть Гилберт поест. Вы же не будете возражать, если я стану звать вас по имени?

– Он не будет возражать, – весело сказала Дженни, но в голосе ее Десейн вдруг уловил напряженность.

Она отстранилась. Пиаже снял салфетку с одной из тарелок, стоявших на подносе, и воскликнул:

– Здесь омлет от Джаспера! Настоящий омлет от Джаспера!

– Я сама его приготовила в кухне у Джонсона, – тихо произнесла Дженни.

– Понятно, – кивнул Пиаже. – Ну что ж, это даже лучше. – И, повернувшись к Десейну, сказал: – Угощайтесь, Гилберт! Подкрепитесь хорошенько.

Десейн вспомнил о еде, и ему захотелось сесть и разом заглотить омлет, но что-то останавливало его – он не мог избавиться от ощущения опасности.

– Этот Джаспер, похоже, парень на все руки? – спросил он.

– Да! – отозвалась Дженни, подводя тележку к креслу, стоявшему возле стола. – Мы так говорим, когда используем что-то из продуктов кооператива. «Джаспер от кооператива Джаспера». Или просто «Джаспер». Здесь, в омлете, например, есть их чеддер. Садись и поешь.

– Вам понравится, – улыбнулся Пиаже.

Он пересек комнату, положил руку на плечо Десейна и усадил его в кресло.

– Давайте я быстренько осмотрю вас.

Он ущипнул Десейна за мочку левого уха, внимательно изучил ее, а потом заглянул в лицо.

– Если судить по вашему виду, то все в порядке. Как голова?

– Сейчас гораздо лучше. Утром, правда, болела нестерпимо.

– Ничего! – кивнул доктор. – Ешьте завтрак. Пару дней не напрягайтесь. Если будет тошнить или появится вялость, сообщите мне. На обед закажите печень, и я попрошу Дженни дать вам еще железа. Вы подвергались воздействию яда не слишком долго. Уверен, каких-то серьезных последствий не возникнет.

– Когда я думаю о мистере Джонсоне, мне так и хочется пойти к нему с топором, – произнесла Дженни.

– Мы сегодня кровожадны? – усмехнулся Пиаже.

Десейн взял вилку и попробовал омлет. Дженни стояла рядом, ожидая его реакции. Омлет был великолепен – влажный и с легким привкусом сыра. Десейн проглотил кусочек и, посмотрев на Дженни, улыбнулся.

– Это – первая еда, которую я для тебя приготовила, – сказала она.

– Осторожно, – предупредил доктор. – Ты собьешь его с ног. – Он погладил племянницу по голове и добавил: – Теперь я вас оставлю. Почему бы тебе не пригласить своего молодого человека к нам на обед? Я велю Саре приготовить то, что ему будет полезно. – Пиаже посмотрел на Десейна. – Вы не против?

Тот проглотил еще кусочек омлета. Сыр оставлял острое послевкусие, напомнившее Десейну о непастеризованном пиве, которое накануне ему подавал Бурдо.

– Для меня это большая честь, сэр, – ответил он.

– Вот и хорошо! – отозвался доктор. – Ждем вас в семь.

Он посмотрел на часы.

– Уже почти половина девятого, Дженни. Ты разве сегодня не работаешь?

– Я позвонила Джорджу и сказала, что буду позднее.

– Он не возражал?

– Он знает… ко мне приехал университетский приятель. – Она вспыхнула.

– Значит, так? Ну что ж, надеюсь, у тебя не будет неприятностей.

Пиаже развернулся и, склонив голову, быстро вышел из комнаты.

Джейн улыбнулась Десейну застенчивой улыбкой, в которой таился вопрос.

– Не обращай внимания на дядю, – произнесла она. – Он постоянно перескакивает с одной темы на другую. Но дядя чудесный, удивительный человек.

– А где ты работаешь? – спросил Десейн.

– В кооперативе.

– На сыроварне?

– Да. В отделе контроля качества.

Десейн сглотнул и напомнил себе, что он занимается маркетологическими исследованиями. Он – шпион. Интересно, что скажет Дженни, когда узнает? Но и сама она оказалась для него загадкой. У нее были уникальные способности в области клинической психологии, о чем говорил доктор Селадор, который в оценке людей исходил из очень высокой планки. И, тем не менее, Дженни работала на сыроварне.

– А для тебя здесь нет работы по специальности? – спросил он.

– Мне нравится то, что я делаю.

Она села на край стола и принялась раскачивать ногами, глядя, как Десейн поглощает омлет.

– Ладно, – наконец сказала она. – Заканчивай завтрак. Я не готовила кофе. Этот я налила из гостиничного кофейника. Не пей, если он слишком крепкий. А в металлическом кувшине – апельсиновый сок. Помню, ты любишь черный, а потому и не принесла…

– Не торопись, я не успеваю!

– Ой, прости! Я слишком много говорю! – воскликнула Дженни и обняла себя за плечи. – Гил! Я так счастлива, что ты приехал. Доедай, и проводишь меня до кооператива. Может, мне удастся провести для тебя экскурсию. Буду твоим гидом. Это удивительное место. И там, на складе, есть множество темных уголков.

Десейн допил кофе и покачал головой:

– Дженни! Ты неисправима!

– Гил! Тебе здесь понравится, я уверена!

Десейн вытер губы салфеткой. Она все еще любит его. Это видно в каждом ее взгляде. А он? Десейн чувствовал по отношению к Дженни то же самое. И все-таки она стояла на своем: любишь меня, люби и мою долину. Это вытекало из всего, что она говорила. Десейн вздохнул. Впереди маячила глухая стена неразрешимой проблемы. Даже если любовь Дженни не исчезнет, когда она узнает о цели его приезда в Сантарога, сможет ли она сама вынести жизнь за пределами долины? Окажется ли Дженни в состоянии уехать с ним?

– Гил! С тобой все в порядке? – спросила она.

Отодвинув кресло, он встал.

– Да. Я только…

И в этот момент зазвонил телефон. Протянув руку, Дженни взяла трубку.

– Номер доктора Десейна! – проговорила она, улыбнувшись, и тут же, нахмурившись и сменив тон, продолжила: – А, так это вы, мистер Перн Джонсон! Должна вам сказать пару слов, мистер Джонсон. Вы – настоящий преступник, и вы чуть не убили доктора Десейна. Если бы вы… Нет, не пытайтесь извиняться. Открыть газ в жилых номерах! Думаю, доктор Десейн должен подать на вас в суд и пустить вас по миру.

Скрипуче-дребезжащий голосок раздался в трубке, но Десейн сумел разобрать лишь несколько слов. Улыбка вернулась на лицо Дженни, и она сказала:

– Я – Дженни Сордж, вот кто! Будьте добры… Помолчите мгновение, и я вам все скажу. Я принесла доктору Десейну то, что прописал ему врач – хороший завтрак. Он не станет есть то, что готовите вы, потому что там наверняка яд.

Десейн подошел к тумбочке, на которой оставил свой чемодан, и открыл его. Затем проговорил через плечо:

– Дженни! Что ему нужно?

Она жестом остановила его.

Десейн принялся искать в чемодане свою рабочую папку. Пусто. Он попытался вспомнить, куда положил ее накануне, и стал осматривать комнату. Вчера кто-то ходил за его вещами в тот номер, где он надышался газом. Может, прихватив чемодан, он забыл про папку? Десейн подумал о содержимом папки, и у него сразу пересохли губы. Там лежали документы, в которых были расписаны все этапы его программы по раскрытию тайны Барьера долины Сантарога. Если эта информация попадет не в те руки, у него возникнут большие проблемы, и появятся новые барьеры.

– Я ему скажу, – произнесла Дженни.

– Подожди секунду, – попросил Десейн. – Я хочу поговорить с ним. – Он взял у Джейн трубку: – Джонсон?

– Что вам нужно?

В гнусавом голосе Джонсона слышались воинственные нотки, что было вполне понятно после той взбучки, которую он получил от Дженни.

– Моя рабочая папка, – сказал Десейн. – Она находилась в той комнате. Пришлите кого-нибудь с ключами, и я…

– Вашей чертовой папки в комнате не было, мистер! Я провел там уборку и знаю это наверняка!

– Где же она?

– Если это для вас так важно, то я скажу. После всего, что вы вчера натворили, я видел, как капитан Марден уходил с тем, о чем вы говорите.

– Я натворил? – возмутился Десейн. – Вы в своем уме, Джонсон? Перестаньте выворачивать факты наизнанку!

– Я выворачиваю? Прошу меня извинить.

Резкая смена тона удивила Десейна. Каким-то образом это напомнило ему и Дженни. Во всех сантарогийцах обнаруживалось некое однобокое представление о реальности, что было одновременно и забавным, и обескураживающим.

– Зачем Мардену потребовалась моя папка? – поинтересовался он.

– Пусть он и объяснит, – отозвался Джонсон с прежней воинственностью.

Раздался щелчок, и разговор прекратился.

Десейн покачал головой и положил трубку на рычаг.

– Эл Марден приглашает тебя на ленч в «Голубую овцу», – сказала Дженни.

– Неужели?

Он недоуменно посмотрел на нее. Слова Дженни дошли до него не сразу.

– Марден? На ленч?

– Да. В двенадцать. «Голубая овца» находится на Дороге Гигантов, на въезде в город, сразу за первым перекрестком.

– Марден? Капитан дорожного патруля?

– Да. Джонсон только что передал сообщение.

Дженни соскользнула со стола, сверкнув коленками.

– Пойдем, – произнесла она. – Проводишь меня до работы.

Десейн подхватил пиджак и вслед за ней вышел из номера.

Ох уж эта чертова папка со всеми формами, заметками и письмами! Весь сценарий расследования! С другой стороны, он почувствовал некое странное удовлетворение оттого, что его тайны могут стать всеобщим достоянием. Десейн не был рожден рыцарем плаща и кинжала.

Однако он понимал, что, раскрыв свои истинные цели, лишь заставит долину еще плотнее сдвинуть створки раковины, в которой она укрылась. И как на все это посмотрит Дженни?

Глава 2

Здание «Кооперативной сыроварни Джаспера», белеющее за забором, находилось через дорогу от гостиницы, на склоне холма. Вчерашние покой и умиротворение сменились оживленной деятельностью. Кипела дружная работа, целеустремленные люди, словно пчелы, безостановочно сновали туда и сюда внутри и снаружи здания; повсюду разъезжали электрические тележки, нагруженные продолговатыми свертками.

У Десейна возникло впечатление, будто все это похоже на некое подобие пчелиного улья. Значит, где-то внутри прячется королева, а все эти люди – рабочие, воины, сборщики нектара и пыльцы.

Охранник в униформе, с собакой на длинном поводке, записал имя Десейна, после чего открыл ворота в сетчатом заборе. Собака, посмотрев на Десейна, оскалилась по-волчьи и заскулила.

Десейн вспомнил собачий лай, слышанный им накануне. С тех пор прошло не более четырнадцати часов. Ему же эти часы показались целой жизнью. Интересно, какой смысл в том, что кооператив охраняют собаки? Вопрос этот почему-то беспокоил его.

Двор, который они пересекли, был покрыт ровным, как стекло, бетоном. Теперь, когда Десейн подошел к фабрике вплотную, он увидел, что это был комплекс помещений, соединенных между собой странными пристройками и крытыми висящими переходами.

Как только они оказались за забором, настроение Дженни сразу изменилось. Она посерьезнела и держалась более уверенно. Проходя по двору, она познакомила Десейна с четырьмя шедшими по своим делам людьми, среди которых была Уилла Бурдо. Дочь официанта была невысокой молодой женщиной с хрипловатым голосом и резкими чертами лица. Кожа ее была темной, как у отца, фигурка – точеной.

– Вчера вечером я общался с вашим отцом, – сказал ей Десейн.

– Он мне говорил, – отозвалась Уилла.

И, бросив на Дженни внимательный взгляд, произнесла:

– Если тебе чем-то нужно помочь, только шепни, моя милая.

– Может, позднее, – ответила та. – Мы торопимся.

– Вам здесь понравится, Гилберт Десейн, – произнесла Уилла, махнула рукой и, развернувшись, поспешила через двор.

Немного озадаченный тайными смыслами услышанного разговора, Десейн позволил увести себя к боковой пристройке, внутрь которой вела широкая дверь. За ней открывался проход, по обеим сторонам заставленный коробками с продукцией сыроварни. Из-за штабелей этих коробок доносились свист, стук, журчание воды, треск каких-то инструментов. Проход заканчивался коротким лестничным пролетом, тянувшимся к погрузочному отсеку, вдоль которого стояла вереница ручных тележек. Дженни провела Десейна через дверь, на ней висела табличка: «Офис». Это было самое обычное место: на стенах – пришпиленные формы заказов, за столами сидели за пишущими машинками женщины, в дальнем конце комнаты высилась длинная стойка с дверцей, окна были открыты и выходили во двор и на улицу, за которой находилась гостиница; позади машинисток располагалась дверь с табличкой «Менеджер».

Дженни и Десейн остановились у стойки, и в этот момент дверь отворилась и в помещение офиса вышел один из вчерашних картежников, Джордж Нис, лысеющий человек с песчаного цвета волосами, раздвоенным подбородком, широким ртом и тяжелыми веками голубых глаз. Взгляд его скользнул мимо Десейна и остановился на Дженни.

– В девятом отсеке проблемы, – сказал Нис. – Ты нужна там прямо сейчас.

– Как не вовремя!

– Я позабочусь о твоем приятеле. И сделаю все, чтобы к обеду ты была свободна. Надеюсь, вы вдвоем хорошо проведете время.

Дженни сжала руку Десейна:

– Милый, прости меня! Долг зовет!

Улыбнувшись, она развернулась и вышла, лишь мелькнул подол красного платья.

Машинистки подняли головы от машинок, одним точным взглядом оценили Десейна и вновь принялись за работу. Нис шагнул к дверке стойки, открыл ее и, протянув руку, позвал Десейна:

– Заходите, мистер Десейн!

Рукопожатие его было крепким, дружеским.

Десейн прошел вслед на Нисом в обшитый дубом кабинет, размышляя, каким образом тот узнал о том, что он приглашен на обед, ведь Пиаже позвал его всего несколько минут назад.

Они сели по обе стороны массивного стола, свободного от бумаг. В обитых креслах с широкими подлокотниками было исключительно удобно. В огромных рамах позади Ниса висели аэрофотосъемка кооператива и его план. Десейн узнал двор и фасад здания. Задняя часть строения разветвлялась темными линиями, тянувшимися в сторону холма подобно рукавам реки. Они были помечены на карте буквами «Дж» и номерами – 5, 14…

Нис перехватил взгляд Десейна и пояснил:

– Это подземные хранилища в форме пещер. Удобно – постоянная температура и влажность. – Он тихо кашлянул. – Вы попали к нам в неподходящий момент, мистер Десейн, – произнес он. – У меня нет никого под рукой, кто мог бы показать вам наш завод. Может, Дженни приведет вас в другой день?

– Как вам будет удобно.

Десейн настороженно изучал Ниса.

– И, прошу вас, в следующий раз, когда придете, никакого одеколона или шампуня, – добавил тот. – Вы увидите, что на наших женщинах нет косметики. И мы не позволяем посетительницам посещать наши хранилища и производственную зону. Посторонние запахи легко проникают в культуру, и целая партия сыра может испортиться.

Десейн вспомнил, что утром, после бритья, воспользовался лосьоном.

– Я буду чист и свеж, – улыбнулся он.

Он посмотрел в окно справа, и внимание его было привлечено движением на дороге, разделявшей здание кооператива и гостиницу. По дороге ехал странный экипаж с необычайно большими колесами, Десейн насчитал их восемь пар. Колеса были не менее пятнадцати футов в диаметре – большие надутые пончики, шуршавшие по мостовой. Крепились колеса на тяжелых изогнутых осях, напоминавших лапки насекомого.

В открытой коляске, поднятой на самый верх экипажа, сидел Эл Марден, а позади него – четыре собаки в ошейниках и с поводками. Управлял экипажем капитан дорожного патруля при помощи двух вертикальных рычагов.

– Что это за машина, черт побери? – удивился Десейн. Он подскочил к окну, чтобы лучше рассмотреть это чудо техники, мчавшееся по улице. – А рулит капитан Марден?

– Это вездеход нашего егеря, – объяснил Нис. – Эл иногда заменяет его, когда тот болен или занят. Наверное, он патрулировал южные холмы. Там этим утром заметили чужаков. Похоже, они охотились на оленя.

– Вы не разрешаете здесь охотиться людям, живущим за пределами долины?

– В долине вообще никто не охотится. Слишком велика опасность пострадать от шальной пули. Большинство людей из соседних с долиной поселений знает наши правила, но порой сюда вторгаются браконьеры с юга. Им от нашего вездехода не уйти – он пройдет где угодно. Поэтому они и спешат побыстрее убраться восвояси.

Десейн представил, как этот монстр с гигантскими колесами, подминая под себя кустарник, мчится по лесу и наезжает на какого-нибудь незадачливого охотника, который вторгся в долину с оружием. Он почувствовал, что его симпатии – на стороне охотника.

– Никогда не видел ничего подобного, – признался Десейн. – Это какая-то новая модель?

– Сэм Шелер построил этот вездеход лет десять-двенадцать назад. Нас тогда беспокоили браконьеры из Портервилла. С тех пор о них ни слуху, ни духу.

– Представляю! – кивнул он.

– Надеюсь, вы меня извините, – сказал Нис, – но у меня много работы. А у нас сегодня, как назло, рук не хватает. Пусть Дженни приведет вас к концу недели, после… В общем, к выходным.

Интересно, после чего? Десейн насторожился. Вновь возникло ощущение опасности. И еще – никогда его голова не была столь ясной. Может, это некие необычные последствия отравления?

– Хорошо, – кивнул он. – Не провожайте меня, я сам найду дорогу.

– Охранник у ворот ждет вас.

Нис внимательно смотрел на Десейна, пока за ним не закрылась дверь.

Женщины в помещении офиса покосились на Десейна, пока он шагал через помещение, и вернулись к работе. Когда он покинул офис, несколько рабочих на эстакаде погрузочного отсека нагружали ручные тележки. Проходя мимо них, Десейн чувствовал, как они буравят его глазами. Слева отворилась откатная дверь, и за ней он увидел длинный стол с лентой конвейера посередине. Вдоль стола стояли мужчины и женщины и занимались сортировкой пакетов.

Что-то в облике этих людей привлекло внимание Десейна. У них были абсолютно безжизненные глаза, и, выполняя свою нехитрую работу, они неестественно медленно двигались. Десейн посмотрел на их ноги. Они что, закованы в колодки?

Дверь сразу закрылась.

Он вышел из здания на солнечный свет, ощущая тревогу. Эти рабочие выглядели… умственно отсталыми. Десейн пересек двор сыроварни. В девятом отсеке проблемы? А Дженни – квалифицированный психолог. Талантливый! Чем же она тут занимается? Чем Дженни в действительности занимается?

Охранник у ворот кивнул и произнес:

– Всегда вам рады, мистер Десейн!

После чего зашел в свою будку и, взяв телефонную трубку, быстро в нее что-то сказал.

«Охранник у ворот ждет вас», – вспомнил Десейн слова Ниса.

Он пересек дорогу, взбежал по ступенькам гостиничного крыльца и вошел в холл. За стойкой сидела седовласая женщина. Она внимательно посмотрела на Десейна.

– Могу я позвонить в Беркли? – спросил он.

– Связи нет, – отозвалась она. – Какие-то проблемы на магистральной линии. Из-за пожаров.

– Спасибо!

Десейн вышел из гостиницы и, остановившись на длинном крыльце, внимательно осмотрел горизонт. Пожары? Никаких признаков – ни дыма, ни запаха гари.

На первый взгляд, все здесь казалось вполне естественным, если бы не таившееся где-то в глубине ощущение необычности происходящего да атмосфера секретности, от которых у него по спине бежали мурашки.

Десейн глубоко вздохнул, добрался до своего автомобиля и завел двигатель. На сей раз он повернул к центру города. Дорога Гигантов здесь превратилась в четырехполосную магистраль, по обеим сторонам которой без всякого видимого порядка расположились жилые дома и предприятия. Слева открылся парк с клумбами, мощеными дорожками и эстрадой для оркестра. Позади него возвышалась церковь с внушительным шпилем, устремленным в небо. Табличка на лужайке перед церковью гласила: «Церковь всех конфессий. Проповедь: „Мощь воли Господа нашего как средство избавления от жизненных неурядиц“». Мощь воли Господа? Странное название для проповеди. Десейн подумал, что неплохо бы в воскресенье посетить эту церковь.

Теперь его внимание стали привлекать идущие навстречу люди. Их целеустремленность, энергия, с которой они двигались, резко контрастировали с тем, что он видел в кооперативе. Кто были те унылые, безжизненные создания? А куда мчатся полные энергии существа, каких он видит сейчас? И кто они?

В них ощущались жизненная сила и счастье. Не исключено, что это состояние передается как инфекция – сам Десейн никогда не чувствовал себя столь полным жизни и здоровья.

Справа, сразу за парком, он увидел вывеску – симпатичное лохматое животное с рогами и надпись круглыми буквами: «Голубая овца». Окон на отделанном голубым камнем безликом фасаде не было; его прорезала лишь широкая двойная дверь с круглыми стеклянными панелями.

Итак, Марден пригласил его на ленч именно сюда. Почему? Похоже, именно капитан дорожного патруля забрал его папку. И что? Он поступит с ним так же, как с тем незадачливым бизнесменом в обеденном зале гостиницы? Скажет, чтобы я убирался и больше никогда здесь не появлялся? Или придумает что-нибудь более тактичное, специально для «университетского приятеля нашей Дженни»?

На противоположном конце города улица вновь расширилась; здесь располагалась заправочная станция, и с нее от дороги вели двенадцать полос – по числу терминалов. Это была самая большая из заправочных станций, которых Десейн в своей жизни повидал немало. Он остановился, чтобы полюбоваться грандиозным сооружением. Над каждым из расположенных терминалов возвышался навес, а под ним было установлено три ряда насосов, и каждый ряд мог одновременно обслуживать четыре автомобиля. Чуть поодаль находились терминалы для подачи масла, а еще дальше раскинулась гигантская автомобильная стоянка размером с футбольное поле, в дальнем конце которой возвышалось монументальное здание с вывеской «Станция техобслуживания».

Десейн въехал на территорию станции и, остановившись около внешнего ряда насосов, принялся изучать терминалы. Он насчитал двадцать пунктов заправки маслом, возле них стояло шесть машин. Прибывали и отъезжали автомобили. Как и в случае с кооперативом, все это напоминало улей. Интересно, почему в тех отчетах о долине, что он читал, об этом комплексе, не было сказано ни слова? Повсюду сновали молодые люди в безупречной серо-голубой форме.

Один из них подошел к машине Десейна и спросил у него:

– Какую марку предпочитаете, сэр?

– Марку?

– Какое октановое число вас интересует?

– А что у вас есть?

– Восьмидесятый, девяностый и сотый-плюс.

– Девяностый, полный бак. И проверьте масло.

Десейн оставил молодого человека заниматься делами, а сам вышел на улицу, чтобы оттуда, со стороны, оценить размеры станции. Она, как он прикинул, занимала не менее четырех акров. Десейн вернулся к машине в тот самый момент, когда молодой человек вынырнул из под капота «Кемпера» в тестером в руке.

– Вам не помешало бы долить масла, примерно кварту, – сказал он.

– Долейте тридцатого, с присадками.

– Вы меня простите, но я слышал, с каким звуком вы подъезжали. Машина далеко не новая. Я предлагаю вам авиационное масло, сороковое. И оно не выгорает так быстро.

– А цена?

– Такая же, как и по остальным сортам – тридцать пять центов за кварту.

– Хорошо, – кивнул Десейн.

Авиационное масло по такой цене? И где это мистер Сэм такое покупает?

– Как вам Сантарога? – поинтересовался молодой человек, и по тону его было ясно, что он напрашивается на комплимент.

– Замечательно! – отозвался Десейн. – Чудесный маленький городок. А это – самая большая из всех заправочных станций, что я видел. Странно, что я о ней ничего не читал – ни в газетах, ни в журналах.

– Старина Сэм не любит шумихи.

– А почему она такая большая?

– Она должна быть большой. Это же единственная заправка в долине.

Молодой человек осмотрел двигатель, проверил уровень воды в радиаторе и состояние аккумулятора. После чего поднял голову и улыбнулся:

– Большинство приезжих тоже удивляются. А нам и хорошо. У некоторых фермеров имеются свои насосы, и еще есть станция в аэропорту. Но всех их снабжает Сэм. – Он закрыл капот.

– А кто поставляет горючее Сэму? – спросил Десейн.

Молодой человек внимательно посмотрел на него и произнес:

– Надеюсь, сэр, вы не работаете на какую-нибудь крупную нефтяную компанию? В смысле, побочный заработок? Если думаете что-то продать Сэму, даже не пытайтесь!

– Мне просто любопытно.

Странный выбор слов! «Побочный заработок»! Сейчас Десейну некогда было это обдумывать, его интересовал другой вопрос, но то, что сказал молодой человек, было любопытно.

– Сэм ежегодно устраивает открытый конкурс. – добавил тот. – Он завернул крышку бензобака, вернул пистолет насоса в держатель и продолжил: – В этом году победила маленькая компания из Оклахомы. Они доставили нам горючее несколькими партиями.

– Вот как?

– Я не говорил бы, если бы не знал.

– Я не сомневался в ваших словах. Просто выразил удивление.

– А чему тут удивляться? Мы должны покупать там, где можем получить самое лучшее по минимальной стоимости. С вас три доллара и три цента.

Десейн отсчитал мелкие монеты и спросил:

– У вас здесь есть платный телефон?

– Если вам нужно позвонить по городу, мистер Десейн, тут, внутри, есть обычный телефон. Платные телефоны у нас возле масляных терминалов. Но смысла идти туда нет – на магистрали авария. На перевале пожар.

Встревожившись, Десейн в упор посмотрел на молодого человека:

– Откуда вы знаете мое имя?

– Да это все в городе знают, сэр! Вы же университетский приятель нашей Дженни! От вас тут все стоят на ушах!

Улыбка, которой молодой человек сопроводил свои реплики, была обезоруживающей, однако она насторожила Десейна еще сильнее.

– Вам здесь понравится, – добавил он. – Как и всем. Прошу меня простить, но меня ждут другие машины.

Десейн, не отрываясь, смотрел в спину уходящего к другим автомобилям молодого работника станции. Он подозревает, что я представляю какую-то крупную нефтяную компанию, подумал он. И знает про Дженни. Была в этом некая странная несостыковка, которая, как он полагал, сумеет многое ему открыть. Хотя, с другой стороны, все это может оказаться пустышкой.

Длинный зеленый «Крайслер» остановился на обочине. Водитель, толстяк с сигаретой в мундштуке, высунулся из окна и спросил:

– Эй! Я доеду по этой дороге до триста девяносто пятого шоссе?

Десейн кивнул:

– Да! Прямо и не сворачивая!

– А по пути будут заправки?

– В долине – нет. А дальше – не знаю. Никогда в той стороне не бывал.

– Чертовы аборигены! – поморщился водитель. Его «Крайслер» мощно взревел мотором, вывернул на дорогу и исчез за домами.

– На себя посмотри! – пробурчал ему вслед Десейн. – И кого, черт побери, ты здесь зовешь аборигеном?

Он сел в машину и, включив мотор, повернул в ту сторону, откуда приехал, выбрав на развилке дорогу, ведущую в Портервилл. Извиваясь между зарослями секвойи, она тянулась вверх, пока секвойи не сменились дубами. Вскоре Десейн оказался у поворота, с которого накануне впервые увидел долину. Въехав на покрытую гравием обочину, он припарковался.

Легкая дымка скрывала детали, но Десейн заметил здание кооператива, а слева – лесопилку с дымившейся трубой печи для отходов. Под кронами деревьев были видны разноцветные черепичные крыши города, широкой полосой простиравшегося до реки, до отрогов дальних холмов.

Десейн посмотрел на часы – было без пяти минут десять. Он размышлял – не отправиться ли в Портервилл и не позвонить ли Селадору оттуда? Но тогда он опоздает на ленч с Марденом. В конце концов, решил написать тому письмо, попросив заодно Селадора проверить историю про аварию на магистрали и ставший ее причиной пожар.

Без папки и своих записей Десейн чувствовал себя как без рук. Он покопался в «бардачке» и, найдя там небольшой блокнот и огрызок карандаша, принялся записывать свои наблюдения, чтобы позднее перенести их в официальный отчет.

«Сам город невелик, – писал он. – но представляет собой достаточно обширный рынок. В течение дня на его улицах наблюдается множество людей. На заправочной станции расположено двадцать сдвоенных насосов для горючего. Предполагаю, что частично – для проезжающих».

Обдумав написанное, Десейн продолжил:

«Местных жителей отличает пристальное внимание друг к другу и к проезжающим. Продукты, производимые сыроварней Джаспера, потребляются лишь жителями долины. Вопрос: почему сыры не вывозятся из долины Сантарога? Вкусом сыр отличается от тех сортов, что производятся за пределами долины. Странный привкус. Является ли он моим субъективным ощущением? Какая связь со вкусом пива? Изучить торговую марку „Джаспер“. Это имя собственное или прилагательное?»

Нечто крупное двигалось под кронами деревьев, по ту сторону здания кооператива, и это сразу же привлекло внимание Десейна. Он присмотрелся. Деревья росли слишком густо, и детали были неразличимы. Десейн вернулся к машине и, достав бинокль, навел его на движущийся объект. В поле обзора словно выпрыгнул вездеход на колесах-пончиках. За рычагами сидел Марден. Вездеход, похоже, гнал что-то или… кого-то впереди себя. Десейн нашел свободное от кустов и деревьев место впереди от вездехода и принялся ждать. Вскоре появились три человека в охотничьих костюмах, с руками, сложенными на затылке. По бокам их сопровождали две собаки, всем видом показывающие – сделай охотники хотя бы шаг в сторону, и они вонзятся им в горло своими клыками. Смесь ярости и ужаса была написана на лицах конвоируемых.

Группа свернула в заросли секвой. Десейн, забравшись в кабину, сделал об этом заметку.

Все это не выпадало из привычных, нормальных правил, отношений и ритуалов. И разрешаются подобные конфликты по нормам, установленным много сотен лет назад. Что мы имеем? Офицер из правоохранительных органов задержал трех браконьеров. Таковы его служебные обязанности, и этим он не отличается от прочих людей его специальности во всем мире. Но в том, что только что увидел Десейн, содержался типично местный привкус, которого нельзя было найти в других местах.

Десейн направил свой «Кемпер» обратно в долину, намереваясь задать Мардену несколько вопросов о пойманных браконьерах.

Глава 3

Интерьер «Голубой овцы» был оформлен в виде пещеры, правда, без особых затей. Стены выкрашены в голубые пастельные тона разной степени интенсивности; достаточно обычные банкетные кабинеты окружали центральную зону, уставленную столами и стульями. За длинной барной стойкой на стене висело зеркало, украшенное рисунком танцующей овцы.

В одном из кабинетов Десейна ждал Марден. Перед ним стоял высокий стакан, в нем плавал лед. Капитан дорожного патруля выглядел спокойным, волосы его были аккуратно причесаны. Двойные петлицы на форменном воротнике свидетельствовали: перед вами – капитан. Верхней одежды на нем не было. Глаза капитана внимательно наблюдали за приближающимся Десейном.

– Выпить? – предложил Марден, как только Десейн сел перед ним.

– А что это у вас?

– Апельсиновое пиво от Джаспера, – ответил капитан.

– Я бы такое тоже попробовал, – произнес Десейн.

Марден помахал рукой бармену и сказал:

– То же самое для моего гостя, Джим! – И, обратившись к Десейну, спросил: – Как сегодня ваша голова?

– Отлично, – кивнул Десейн, пытаясь выглядеть спокойным. На деле же он нервничал, не зная, как Марден начнет разговор о папке.

Принесли напиток. Обрадовавшись, что можно переключить внимание, Десейн пригубил из своего стакана. Острый апельсиновый вкус с сильным привкусом всего, что имело отношение к Джасперу.

– Так вот, по поводу вашей папки, – без предисловий начал капитан.

Десейн с показной осторожностью поставил стакан на стол и, подняв голову, встретился с Марденом взглядом.

– Слушаю вас.

– Надеюсь, тем, что я забрал ее, я не причинил вам неудобств.

– Если только самую малость.

– Меня интересовали, главным образом, технические моменты. Я ведь уже знал о цели вашего прибытия.

– Вот как?

Десейн внимательно смотрел на Мардена, пытаясь найти ключ к оценке его настроения.

Капитан сделал большой глоток и вытер губы.

– Отличное пиво, не находите?

– Очень вкусно, – согласился Десейн.

– У вас вполне профессиональный подход.

Он пристально взглянул на него.

– Самое забавное в этом деле – то, что вы не понимаете, что вас используют.

Узкое лицо капитана озарилось улыбкой, которая вдруг разозлила Десена, что, впрочем, он постарался скрыть.

– Что все это должно означать? – спросил он.

– Вам, вероятно, будет интересно услышать, что ваше дело обсуждалось у нас на городском совете?

– Мое?

– Да причем несколько раз. Мы знали, что они, в конце концов, выйдут на вас. Хотя это заняло у них больше времени, чем мы предполагали. – Капитан покачал головой и продолжил: – Мы раздали вашу фотографию ключевым людям – официантам, барменам, клеркам…

– Рабочим на заправочной станции.

Схема становилась понятной. Но как они посмели?

Однако Марден был само дружелюбие и рассудительность.

– Они должны были выяснить, что одна из наших девушек влюблена в вас, – объяснил он. – А это зацепка, понимаете? Вы же используете любую зацепку!

– А кто эти «они», о которых вы говорите?

Марден только усмехнулся.

Чтобы успокоиться, Десейн сделал три глубоких вдоха. Собственно, он и не рассчитывал до конца сохранять статус инкогнито, но надеялся, что будет раскрыт не так быстро. Но о чем все-таки говорит этот чертов капитан дорожного патруля?

– Вы стали для нас серьезной проблемой, – заявил Марден.

– Только не пытайтесь вышвырнуть меня, как вы это сделали вчера с тем идиотом-бизнесменом, а сегодня – с охотниками, – произнес Десейн. – Я подчиняюсь закону.

– Вас? Вышвырнуть? Я даже и не думал об этом. Да, кстати, а что бы вы хотели съесть? Мы же пришли на ленч!

Психологически Десейн был сбит с толку; неожиданная смена предмета беседы умерила его ярость, и ее сменило чувство вины.

– Я не голоден, – пробурчал он.

– К тому времени, как нам принесут, вы еще как проголодаетесь! – жизнерадостно воскликнул Марден. – Я закажу на нас обоих. – Он кивнул официанту и сказал: – Два салата особых от Джаспера.

– Но я не хочу есть! – возразил Десейн.

– Еще как захотите! – улыбнулся капитан. – Я слышал, тот здоровяк на «Крайслере» сегодня назвал вас аборигеном? Не расстроились?

– Новости здесь распространяются быстро.

– Еще как, док! Конечно, ошибка, которую совершил этот тип, свидетельствует лишь об одном: вы, вне сомнения, прирожденный сантарогиец. И Дженни не ошиблась в своем выборе.

– Дженни не имеет к этому никакого отношения.

– Имеет, и еще какое! Давайте попробуем понять друг друга, док. Доктору Лоренсу нужен еще один психолог, а Дженни утверждает, что вы – один из лучших. Для вас здесь, в долине, мы найдем отличное место.

– Насколько оно будет большим? – поинтересовался Десейн, вспомнив своих двоих предшественников, погибших в долине. – Шесть футов длины и шесть глубины?

– Почему вы постоянно убегаете от себя?

– Я рано понял, что лучше хорошо бегать, чем плохо лежать.

– Вот как? – усмехнулся Мартен, наморщив лоб.

– И я от себя не убегаю, – продолжил Десейн. – Но я не собираюсь стоять, пока вы будете меня заказывать – так же, как заказали эти два салата.

– Вам не нравится наша еда, и вы не хотите ее есть. Должен ли я исходить из того, что вы даже не станете рассматривать предложение доктора Лоренса?

Десейн посмотрел на стол, обдумывая последствия сделанного ему предложения. Умнее всего было бы продолжить игру. Это помогло бы ему проникнуть за Барьер долины Сантарога, выяснить, что в действительности здесь происходит. Но он никак не мог отбросить мысль о городском совете, где они наверняка допрашивали Дженни, обсуждали, как им подготовиться к его вторжению. Нет, злость его еще не утихла!

– Вы вместе с Дженни и с остальными, наверное, все рассчитали? – усмехнулся Десейн. – Нужно бросить этому псу кость, и он…

– Полегче, док! – остановил его капитан.

Голос его звучал ровно, и он, похоже, все еще испытывал немалое удовольствие от разговора.

– Я взываю к вашему разуму, а не к жадности, – сказал он. – Дженни уверяет, что вы исключительно сообразительны. Именно на это мы и рассчитываем.

Сжав под столом кулаки, Десейн немного успокоился. Итак, они считали его наивным простаком, которым можно маневрировать с помощью хорошенькой девушки и денег!

– Так вы думаете, что меня используют? – спросил он.

– Мы знаем это.

– Вы не сказали, кто это делает.

– Кто за вами стоит? Некая финансовая группа, док, которой не нравится все, что представляет собой долина Сантарога. Они хотят вторгнуться сюда и не могут.

– Барьер Сантарога?

– Именно так они его называют.

– Кто же они?

– Вам нужны имена? – поинтересовался капитан. – Может, мы их и назовем, если это будет соответствовать нашим целям.

– Вы тоже намерены использовать меня?

– Это не наш стиль. Мы так дела не делаем.

Принесли салаты. Десейн взглянул на соблазнительную смесь зелени и кусочков куриного мяса, которые были политы золотистым соусом, и почувствовал сильный голод. Он подцепил вилкой кусочек курицы в соусе и, отправив в рот, ощутил знакомый привкус местного сыра. Этот чертов привкус тут повсюду, подумал он, но должен был признать, что салат был выше всяких похвал. Вероятно, жители Сантарога потому не отправляют продукцию Джаспера в другие места, что она так хороша?

– Отлично, правда? – спросил Марден.

– О да! – кивнул Десейн. – И, изучающе посмотрев на капитана, спросил: – А как вы здесь делаете дела? Как, вообще, у вас все устроено?

– Текущими делами заправляет совет. Но право вето – у городского собрания. Выборы ежегодно. Каждый горожанин старше восемнадцати лет имеет один голос.

– Классическая демократия. В таких маленьких городках это удобно.

– На последнем городском собрании у нас три тысячи голосовало лично и более пяти тысяч через представителей, – объяснил Марден. – Подобное происходит, когда люди желают сами решать свои проблемы. А мы хотим. И именно так у нас все устроено.

Десейн положил вилку на стол. Итак, в долине живут почти девять тысяч взрослых! Ровно в два раза больше, чем он предполагал. Чем же они все заняты? На что живут? Не могут же они зарабатывать себе на пропитание, стирая друга у друга белье?

– Вы хотите, чтобы я женился на Дженни и остался здесь? – спросил Десейн. – И стал владельцем еще одного голоса?

– Похоже, этого хочет Дженни. Мы пытались разубедить ее, но… – Марден пожал плечами.

– Как вы это делали? Крали мои письма?

– Что?

Видя, что капитан удивился, Десейн рассказал ему о потерянной почте.

– Чертовы склочники! – воскликнул Марден. – Придется сделать им серьезное внушение. Но это же ничего не меняет, верно?

– Вы считаете?

– Конечно. Вы же любите Дженни?

– Разумеется, люблю.

Десейн произнес это, даже не успев обдумать. Но, услышав собственный голос, понял, насколько сильным было его чувство. Да, он любил Дженни. Будучи с ней в разлуке, страдал почти физически. Странно, как он выдержал, оставаясь все это время вдалеке от нее! Ну что ж, это лишнее доказательство того, что уязвленная мужская гордость и обида отвергнутого влюбленного – силы, способные свернуть горы! Кому только их нужно сворачивать? Идиотская мужская гордость!

– Ну что ж, – произнес Марден. – Давайте, закончим наш ленч. Потом осмотритесь в долине, а вечером поговорите с Дженни.

Десейн поверить не мог, что все будет так просто.

– Вот ваша папка, – сказал Марден, взяв ее, надо полагать, с соседнего кресла и положив на стол. – Занимайтесь своими маркетологическими исследованиями. Те, кто вас послал, уже знают все то, что вы сможете найти. Но они послали вас не для этого. И намерены использовать вас не так, как вы думаете.

– И как же?

– Попытайтесь определить самостоятельно, док. Только так вы сможете поверить тому, что узнаете. – Марден вернулся к своему салату и принялся с жаром поедать его.

Десейн положил вилку на стол и спросил:

– А что случилось с охотниками, которых вы задержали?

– Мы отрубили им головы и замариновали. А вы что подумали? – Капитан усмехнулся и объяснил: – Оштрафовали и отправили восвояси. Хотите посмотреть судебный протокол?

– Какой в этом смысл?

– Видите ли, док, вы все воспринимаете примерно так, как поначалу это воспринимал Уин – Уин Бурдо.

Воспринимал что? Но Десейн задал другой вопрос:

– Как же?

– Сопротивлялся. Как и подобает, если исходить из тех моделей поведения, которые приняты у вас. Но довольно скоро, насколько я помню, он все понял. Просто устал убегать от себя еще до того, как попал в Сантарога.

– Да вы тут все психологи-любители, – усмехнулся Десейн.

– Именно так, док. И нам бы очень пригодился еще один профессионал.

Добродушие Мардена обескураживало.

– Ешьте салат, – сказал он. – Отличное средство от всех ваших проблем.

Десейн взял в рот очередную порцию еды – кусочек куриного мяса в соусе от Джаспера. Он должен был признать, что еда существенно улучшает его состояние. Голова прочищалась, мозг работал четче. Еда всегда снимает напряжение, и все в человеке начинает работать лучше, включая сознание.

Марден покончил с салатом и сел, откинувшись на спинку кресла.

– Все у вас наладится, – произнес он. – Сейчас вы в растерянности, но если так умны, как утверждает Дженни, то сами поймете, где правда, а где ложь. Уверен, вам здесь понравится. – Он встал, собираясь уходить.

– Дайте слово, что меня действительно используют, – сказал Десейн.

– Я ведь не выгоняю вас из долины, не так ли?

– Телефонная линия по-прежнему неисправна?

– Да откуда мне знать? – Капитан посмотрел на часы. – Послушайте! У меня работа. Позвоните мне после того, как поговорите с Дженни. – И ушел.

Официант принялся убирать посуду. Десейн посмотрел на его круглое лицо, седые волосы, покатые плечи.

– Почему вы тут живете? – спросил он.

– Что вы сказали? – спросил официант скрипучим баритоном.

– Почему вы живете в долине Сантарога?

– Вы в своем уме? Это мой дом.

– Но почему тут, а не в Сан-Франциско или Лос-Анджелесе?

– Нет, вы точно не в себе! – усмехнулся официант. – Да что я там получу из того, чего у меня нет здесь?

Десейн посмотрел на свою папку. Маркетология. На кресле по ту сторону стола лежала газета. Протянув руку, он взял ее. «Сантарога-пресс».

Левая колонка представляла собой краткий обзор международных новостей. Внимание Десейна привлекли их лаконичность и необычный стиль. Колонка состояла из кратких разделов, отделенных пробелами друг от друга, причем каждый являлся отдельной историей.

Раздел: «Эти недоумки в Юго-Восточной Азии продолжают убивать друг друга». Десейн не сразу сообразил, что речь идет о войне во Вьетнаме.

Раздел: «Доллар на международном валютном рынке продолжает свое падение, хотя это обстоятельство и замалчивается в новостях в федеральных средствах массовой информации. По сравнению с нынешним кризисом „черная пятница“ покажется веселым пикником».

Раздел: «Женевские переговоры по разоружению разоружают лишь амбициозных и самодовольных. Помнится, последний раз представители стран-участниц говорили тогда, когда уже начали падать бомбы».

Раздел: «Правительство Соединенных Штатов продолжает строительство большого бомбоубежища в горном массиве недалеко от Денвера. Интересно, сколько военных начальников, правительственных чиновников и членов их семей уже запаслись билетами в это сооружение?»

Раздел: «На этой неделе Франция наморщила свой нос по поводу размещения американских военных самолетов на французских авиабазах. Неужели они знают то, чего не знаем мы?»

Раздел: «Автоматизация поглотила еще четыре процента американского рынка рабочей силы, и с каждым разом откушенные куски становятся все крупнее. Может ли кто-нибудь сказать, что делать с избыточным населением?»

Десейн опустил газету и вздохнул. Эта чертова газета писалась извращенцами, целой бандой коммунистов. Неужели в этом и состоит тайна долины Сантарога? Он поднял голову и увидел официанта.

– Это ваша газета? – поинтересовался тот.

– Да.

– Понятно. Вам ее наверняка дал Эл.

– Где ваш ресторан покупает продукты? – спросил Десейн.

– По всей долине, мистер Десейн. Говядину берем на ранчо Рея Эллисона, что в начале долины. Кур – на ферме миссис Ларсон, что на западе. Овощи и прочее выращиваем в теплицах.

– Спасибо! – кивнул Десейн и вновь принялся читать газету.

– Еще что-нибудь, мистер Десейн? Эл велел принести вам все, что пожелаете. Все уже включено в счет.

– Нет, спасибо.

И официант оставил его наедине с газетой.

Десейн начал внимательно изучать ее. В газете было восемь полос. На первой, среди всего прочего, было помещено несколько рекламных текстов. Тематически распределенным объявлениям была отдана половина последней полосы. Вначале были картинки с простыми подписями:

«Бреннер и сыновья предлагают мебель для спален по разумным ценам. Количество ограниченно. Местное производство, высшее качество».

«Льюис-маркет предлагает четыре новых морозильных шкафа (шестнадцать кубических футов). Цену уточнять по телефону». Картинка изображала улыбающегося человека, который держал открытой дверцу холодильника.

Потом помещались рубрики. Люди продавали и покупали, меняли и предлагали даром:

«Имею тридцать ярдов домашней выделки шерсти (ширина 54 дюйма) – обменяю на хорошую бензопилу. Звонить Эду Джанки на первую мельницу».

«Однотонный грузовик „Форд“, купленный год назад, в отличном состоянии. Продам за пятьдесят долларов или обменяю на хорошую телку. Уильям Маккой, Устье».

Десейн принялся листать страницы. Где-то в середине газеты он наткнулся на колонку садовода:

«Пора заселить сад жабами, чтобы снизить поголовье улиток».

Рядом находилась полоса, где размещали объявления о встречах, вечеринках, светских раутах. Читая тексты этой колонки, Десейн обратил внимание на постоянное повторение одной и той же формулы: «… напитки от Джаспера… еда от Джаспера… от Джаспера…». Джаспер был повсюду, он был вездесущ. Неужели они поглощают так много всякой всячины от Джаспера? В этом имени было некое скрытое значение. Это слово было исключительно сантарогийским. Оно объединяло жителей долины, одновременно противопоставляя их остальному миру.

Десейн вновь погрузился в чтение последней страницы. Взгляд его задержался на объявлении:

«Предлагаю двухгодичную аренду половины объема принадлежащего мне герметичного отсека у Джаспера (20 кубических футов на пятом уровне Старой секции) в обмен на шесть месяцев работы квалифицированного плотника. Лео Мерриот, Ривер-роуд, 1018».

Что это такое – отсек у Джаспера? Как бы там ни было, аренда половины его на два года стоила ровно столько, сколько шесть месяцев работы плотника – а это немало, почти четыре тысячи долларов.

Пробившийся через облака луч солнца заставил Десейна поднять голову, и он увидел, как в ресторан вошла молодая пара. Темноволосую девушку с глубоко посаженными карими глазами и красивыми, вразлет, бровями привел голубоглазый, нордического типа молодой человек с точеными чертами лица. Они заняли кабинет позади Десейна, и он стал наблюдать за ними через зеркало, висевшее на стене бара. Молодой человек посмотрел на Десейна и что-то сказал своей спутнице. Та улыбнулась.

Официант принес им прохладительного.

Пригубив из своего стакана, девушка сказала:

– После Джаспера мы сидели и слушали закат, веревку и птицу.

– Иногда так хорошо чувствуешь мех на поверхности воды, – отозвался молодой человек. – Словно это – красное движение ветра к небесам.

Десейн слушал, ошеломленный. Значение сказанного ускользало от него, как ускользает от нормального человека смысл слов, произнесенных шизофреником или человеком в состоянии психоделического опыта. Он напряг слух, но молодые люди уже, смеясь, тихо шептались, склонившись друг к другу.

Неожиданно в памяти Десейна всплыли исследования, которые года за три до этого проводились у него на факультете. Они экспериментировали с ЛСД, и Дженни Сордж, тогда студентка выпускного курса, продемонстрировала удивительную невосприимчивость к этому наркотику. К сожалению, из-за громкого скандала с ЛСД исследования пришлось прекратить, и им не удалось подтвердить полученные результаты. Сама же Дженни наотрез отказалась обсуждать их. Теперь Десейн вспомнил дела тех дней.

Но почему?

Молодая парочка закончила есть и пить и, встав, покинула ресторан.

Десейн сложил газету, намереваясь отправить ее в папку, но тут плечо его тронула чья-то рука. Он поднял голову и встретился взглядом с Марденом.

– По-моему, это моя газета, – сказал капитан и забрал ее у Десейна. – Я был как раз на полпути к месту работы, когда вспомнил. Всего хорошего!

И он поспешил прочь с газетой под мышкой.

Беспардонная грубость, с которой Марден отобрал газету, разозлили Десейна. Подхватив свою папку, он бросился к двери, но успел лишь увидеть, как капитан отъезжает от тротуара в патрульной машине.

Ну и черт тобой, подумал Десейн. Найду другую газету.

В аптеке на углу газет не было, а тощий клерк, который встретил там Десейна, сообщил, что местная пресса распространяется «только по подписке», и клятвенно уверял, будто не знает, где газеты печатаются. Продавец в магазине инструментов дал такой же ответ, как и владелец бакалейной лавки с улицы, где Десейн оставил свой автомобиль.

Десейн забрался в кабину «Кемпера», извлек из папки записную книжку и, пока не забыл, быстро записал то, что узнал из газеты. Вскоре он завел двигатель и медленно поехал по улице, надеясь по вывескам найти либо редакцию местной газеты, либо типографию. Но нигде не было ничего, что указывало бы на то, что «Сантарога-пресс» печатается в городе. Правда, нечто иное привлекло внимание Десейна – стоянка подержанных машин, выставленных на продажу. Остановившись перед рядом старых автомобилей, он принялся читать объявления.

На ветровом стекле четырехлетнего «Бьюика» была прикреплена бумажка с надписью: «Ест много горючего. Сто долларов – хорошая цена».

Годичной давности «Ровер» нес на себе объявление: «Поврежден корпус двигателя, но за эту цену вы сможете поставить новый мотор: 500 долларов».

На десятилетнем «Шевроле» висела табличка: «Этой машиной владел и ухаживал за ней Джерси Хофстеддер. Его вдова хочет за него всего шестьсот пятьдесят долларов».

Будучи не в силах сопротивляться любопытству, Десейн вышел, приблизился к последнему автомобилю и посмотрел на приборную доску. Одометр показывал шестьдесят одну тысячу миль. Сиденья были обиты кожей, отлично выделанной и аккуратно сшитой. На поверхности кузова не было ни царапинки, а протекторы были совершенно новыми.

– Хотите прокатиться, доктор Десейн? – раздался женский голос.

Он повернулся и оказался лицом к лицу с красивой седовласой женщиной в цветастой блузке и джинсах. У нее было большое круглое лицо и нежная загорелая кожа.

– Я Клара Шелер, мать Сэма, – произнесла она. – Полагаю, вы уже слышали о моем Сэме.

– А вы знаете меня, – отозвался Десейн, едва скрывая ярость. – Я приятель вашей Дженни, из Беркли.

– Я видела вас с Дженни сегодня утром. Замечательная девушка, доктор Десейн. Если вам интересно услышать что-либо о машине Джерси, я расскажу.

– Прошу вас.

– Люди хорошо помнят Джерси. Он был перфекционист. Разбирал машину по винтику, и все движущиеся части подгонял и регулировал до тех пор, пока не добивался совершенно бесшумного движения. Достал дисковые тормоза. А что сделал с обивкой салона! Вы же видели.

– А кто он был, этот Джерси Хофстеддер?

– Кто? А, правильно, вы же у нас впервые. Джерси, пока не умер месяц назад, работал у Сэма главным механиком. Спортивный «Форд», которым Джерси так гордился, вдова оставила себе, а «Шевроле» попросила продать – один человек не может одновременно управлять двумя машинами. А теперь послушайте!

Клара Шелер скользнула за руль и включила двигатель. Десейн склонился к капоту и почти ничего не услышал.

– Двойное зажигание, – продолжила Клара. – Джерси хвастался, будто может потратить на тридцать миль всего один галлон и нисколько не удивится.

– Я тоже, – кивнул Десейн.

– Будете платить наличными или возьмете в кредит?

– Но я не собирался покупать ее.

– Вам с Дженни нужно с чего-то начинать, верно? – заметила Клара. – А от старого драндулета, на каком вы ездите, пора избавляться. Ему давно место на свалке.

– Если я решу купить «Шевроле», – произнес Десейн, – мы придем вместе с Дженни. Спасибо, что показали мне машину.

Он повернулся и поспешил к своему «Кемперу», понимая, что спасся. Эта женщина была опытным продавцом – он с большим трудом сдерживался, чтобы тут же не купить автомобиль Джерси Хофстеддера.

Десейн вернулся в гостиницу в замешательстве от странностей, с которыми столкнулся в городе. И объявления о продаже автомобилей, и заметки в местной газете – все это было одно к одному и поражало какой-то нелепой, детской искренностью.

Обычная честность? Иногда, в определенных ситуациях, честность неуместна.

Он поднялся к себе в номер и лег в постель, чтобы обдумать увиденное и привести мысли в порядок. Сейчас, по его мнению, разговор с Марденом выглядел еще более странно. Капитан предлагал ему работу в клинике Пиаже? А эти бредовые фразы молодой парочки в ресторане? Они находились под действием наркотика? И еще – газета, которой не существует, разве что только по подписке! И как завершение всего – машина Джерси Хофстеддера, которую Десейну хотелось купить, вывезти за пределы долины и предложить осмотреть какому-нибудь независимому механику.

В размышления Десейна вдруг вторглось чье-то бормотание. Он встал, оглядел комнату, но источника не определил. Краешек неба, видимый в окно, начал сереть. Десейн шагнул к окну. С северо-запада на долину надвигались облака.

Бормотание продолжалось.

Десейн сделал по комнате круг и остановился под маленьким вентиляционным отверстием над гардеробом. Пододвинул кресло, встал на него и прислонил к отверстию ухо. Издалека донеслись знакомые звуки телевизионного ролика – рекламировали жевательную резинку. Десейн нахмурился – он получил первое свидетельство того, что в долине есть телевидение. Он оценил местную топографию. Городок находился в низине; чтобы принимать телепрограммы, на окружающих холмах нужно было поставить высокую антенну и усилители, а оттуда протянуть к городу проводящие кабели.

Десейн вновь прильнул к отверстию над гардеробом и, прислушавшись, понял, что может отделить то, что передают по телевизору, от разговора, который вели в соседнем помещении три или четыре женщины. Одна из женщин учила другую вязать. Несколько раз Десейн услышал слово «Джаспер» и один раз, отчетливо, слова: «ви`дение, только и всего – ви`дение».

Он спустился с кресла и вышел в коридор. Между его дверью и торцевым окном, которым заканчивался коридор, других дверей не было, хотя напротив, на противоположной стороне коридора, находились обычные номера, а на торцевой стене, возле окна, висела табличка, указывающая на аварийный выход.

Десейн вернулся в номер и принялся изучать вентиляционное отверстие. Похоже, оно проходило сквозь стену, но внешний вид подобных сооружений мог быть обманчив. А если вентиляционный канал тянется с другого этажа? Но что, с другой стороны, располагается в этой части здания, где нет дверей? Десейном овладело любопытство, и он решил внимательно осмотреть все.

Спустившись на первый этаж, он прошел через пустой холл и обогнул гостиницу сзади. Там стоял дуб, настоящий патриарх среди деревьев – с толстой корой, изогнутой ветвью, которая росла около окон второго этажа, одним из которых было окно его, Десейна, номера. Все сходилось – это была именно та ветка, которую он видел из своей комнаты. Под самым его окном находилось крыльцо кухни с покатой крышей. Десейн посмотрел на ту зону второго этажа, где, по его расчетам, располагалось помещение без дверей. Там, плотно задернутые шторами, было три окна.

Дверей нет, зато есть три окна, подумал он.

Десейн неторопливо направился в комнату. Холл был по-прежнему пуст, но из-за офиса позади стойки доносились голоса и гудение распределительного щитка.

Вернувшись к себе, Десейн приблизился к окну и выглянул. Внизу, прямо под ним, оказалась крыша крыльца. Крыша было достаточно покатой, а черепица – сухой. Он открыл окно и выбрался на крышу крыльца. Придерживаясь рукой за стену, понял, что может передвигаться по крыше в нужном ему направлении.

Добравшись до первого окна, Десейн ухватился за карниз и принялся рассматривать шторы в поисках щели. Щелей он не увидел, зато, приложив ухо к окну, легко мог услышать то, что говорили внутри. По телевизору шел очередной рекламный ролик, и женский голос проговорил:

– Этого канала достаточно. Переключите на Эн-би-си.

Десейн добрался до следующего окна. Здесь ему повезло – снизу штора была отодвинута от подоконника на полдюйма. Он пригнулся, чтобы посмотреть, что там и как, и едва не потерял равновесия. Но, ухватившись покрепче за карниз, прильнул к щели. Затененная комната была пронизана светом телевизионных экранов, которых Десейн насчитал восемь штук. Пять женщин в уютных креслах сидели напротив экранов на приличном расстоянии. Он с удовлетворением отметил, что одна из женщин действительно вяжет. Другая делала какие-то записи в блокноте для стенографии. Еще одна управляла неким записывающим устройством.

На первый взгляд здесь не было ничего необычного – группа женщин занималась своим делом. Возраста они были преклонного, однако передвигались с грацией людей вполне активных и энергичных. Светловолосая женщина с хорошей фигурой, сидевшая справа, встала с кресла и, направив дистанционный выключатель на крайний правый телеэкран, выключила его, после чего опустилась в кресло с немного театральным выражением крайней усталости и громко произнесла:

– Представляете? Эта не прошедшая цензуры чепуха льется вам в мозг изо дня в день, изо дня в день…

– Оставьте свои впечатления для отчета, Сьюзи, – сказала женщина с записывающим устройством.

Десейн застыл в недоумении. Отчет? Какой еще отчет?

Он обвел комнату взглядом. Вдоль противоположной стены стоял ряд шкафов с картотекой, а прямо под окном располагалась кушетка. В левом углу к стене прислонилась складная стремянка. Рядом с сидящими женщинами, на подставках с колесами громоздились две массивные пишущие машинки.

Десейн подумал, что это самая странная комната из всех, что он когда-либо видел. С одной стороны, ничто по отдельности не выделялось из нормы, но, собранное вместе, все отдавало тем особым сантарогийским духом алогизма и абсурда, который он замечал здесь во всем. Почему комната засекречена? Для чего тут сразу восемь телевизоров? Что там, в этой картотеке? О каком отчете вели речь женщины?

Время от времени они делали записи, включали записывающее устройство, меняли каналы. И общались – обычные досужие разговоры, не несшие особого смысла.

– Я решила не вставлять складки – слишком много проблем.

– Если Фред не заедет за мной после работы, придется добираться самой.

Десейн начал нервничать – его наблюдательный пункт на крыше был не самым укромным местом. Похоже, больше он не узнает ничего нового, а если его поймают, то найти правдоподобное объяснение своему поступку он вряд ли сумеет.

Десейн осторожно добрался до своего номера, шагнул внутрь и закрыл окно.

Потом опять выглянул в коридор. Нет, на этом этаже в ту странную комнату не было никаких дверей. Десейн дошел до конца коридора, до таблички аварийного выхода и увидел под ней небольшую дверь, которая открывалась на площадку, сваренную из металлических прутьев. От площадки вниз тянулась пожарная металлическая лестница с перилами. Перегнувшись через перила, Десейн посмотрел вниз, а потом – вверх. На уровне третьего этажа была также площадка, а сама лестница обрывалась около крыши здания.

Осторожно передвигаясь, Десейн добрался до уровня третьего этажа и открыл дверь, ведущую с внешней площадки в коридор. Войдя, он внимательно осмотрел стену над тайной комнатой. В двух шагах от экстренного выхода была дверь с табличкой «Бельевая». Десейн подергал ручку – закрыто.

Раздосадованный, он повернул назад. Но в тот момент, когда выходил на площадку пожарной лестницы, его правая нога зацепилась за угол ковровой дорожки, лежавшей в коридоре. Дальше все происходило как в замедленной съемке. Пожарная лестница оказалась прямо перед его носом, он ударился о ее перила правым плечом, удар замедлил падение, но не остановил – перила сломались. Десейн ухватился за них левой рукой, почувствовал, как они, скрипя, сгибаются, и понял, что сейчас полетит с третьего этажа вниз – на бетон. В этот же ужасный момент он увидел край ступеньки, где краска потерлась и образовались желтые полосы; заметил под ступенькой паутину, в которой запутались комки грязи и какой-то мелкий мусор.

Перила с треском лопнули, и Десейн полетел вниз. И в тот момент, когда он уже воочию видел, как его тело ударяется о бетон, чья-то рука схватила его за лодыжку. Не вполне соображая, что происходит, Десейн отпустил обломок перил; тот, кувыркаясь, продолжил путь вниз.

Потом Десейн почувствовал, как его, словно куклу, тянут назад, через сломанные перила и, вытащив на площадку пожарной лестницы, переворачивают на спину. Десейн поднял голову и столкнулся взглядом с Уином Бурдо. Тот хмурился.

– Еще бы немного – и все, сэр! – произнес официант.

Десейн тяжело дышал и не смог ответить. Ощущение было такое, будто в его правое плечо вшили гигантский шар, полный боли. Пальцы левой руки свело судорогой – последствие отчаянного усилия, с которым он сжимал отломившуюся часть перил.

– Я слышал, как кто-то пробует дверь бельевой, – сказал Бурдо. – А я как раз находился там, сэр, и вышел. А тут вы – летите через перила! Как это все получилось?

– Ковер! – прохрипел Десейн, к которому медленно возвращалась способность говорить. – Споткнулся.

Бурдо принялся изучать пол перед выходом на пожарную лестницу.

– Клянусь всеми святыми, сэр! Здесь очень опасно. Ковер действительно оторван.

Десейн постарался разжать пальцы левой руки. После этого он глубоко вдохнул и попытался сесть. Бурдо помог ему. Десейн заметил, что рубашка его порвалась, а на груди и животе осталась длинная кровавая полоса от перил, через которые его тащили.

– Посидите минутку, сэр, придите в себя! – предложил Бурдо. – Может, позвать врача?

– Нет, спасибо!

– Это займет не более минуты, сэр!

– Со мной все в порядке.

Десейн посмотрел на неровно оторванный край красно-коричневой ковровой дорожки, вспомнил, как летел вниз кусок перил. Странно, но он не услышал, как этот кусок металла ударился о бетон. В его сознании всплыла следующая картинка – смертельные случаи, произошедшие с его двумя предшественниками. Он мог бы быть третьим погибшим. Лежал бы сейчас на бетонном покрытии под пожарной лестницей! Все вполне естественно, к сожалению. Подобное случается часто.

Но были ли это несчастные случаи?

Боль в плече пульсировала.

– Я лучше пойду к себе и переоденусь, – сказал Десейн.

Боль, с каждой минутой усиливавшаяся, заставила его подумать о враче. Впрочем, инстинкт сопротивлялся мысли о медицинской помощи. Десейн попытался встать. Бурдо бросился помогать ему, но он, понимая, что ведет себя иррационально, резко отстранился.

– Сэр, я не хочу причинить вам зла! – воскликнул Бурдо, и в голосе его прозвучал упрек.

Неужели он так явно показал, что боится Бурдо?

Десейн вспомнил сильные руки, ухватившие его за лодыжку на самом краю лестницы, и его охватило раскаяние.

– Я знаю, – кивнул он. – Вы спасли мне жизнь. У меня нет слов, чтобы достойно поблагодарить вас. Но я… я думал о сломанных перилах. Вам, наверное, нужно распорядиться, чтобы их починили?

Опираясь на стену, Десейн поднялся и стоял, тяжело дыша. Плечо его горело и буквально разламывалось от боли.

– Я запру эту дверь, сэр, – произнес Бурдо тихо, но твердо. – И позову врача. С вашим плечом беда. Подозреваю, что вам очень больно. Врач посмотрит и поможет.

Десейн отвернулся, пытаясь разобраться в собственных ощущениях. Да, необходимо, чтобы его осмотрел врач. Но это обязательно должен быть Пиаже? Придерживаясь за стену, Десейн двинулся вниз по ступенькам пожарной лестницы. Пиаже… Пиаже… Пиаже… А когда произошли те два несчастных случая, тоже вызывали Пиаже? Движение отзывалось острой болью в плече. Пиаже… Пиаже… А вдруг то, что с ним сейчас едва не произошло, было не несчастным стечением обстоятельств, а чем-то иным? Но кто мог предвидеть, что он появится в определенном месте в определенное время?

Послышался звук запираемой двери, а следом – шаги Бурдо. Официант догнал Десейна на лестнице и пошел сзади. Лестница вибрировала от шагов, что делало боль почти нестерпимой. Зажав плечо, Десейн остановился на площадке перед входом на свой этаж.

– Сэр!

Десейн обернулся и, посмотрев в лицо Бурдо, заметил на нем выражение озабоченности.

– Будет лучше, сэр, – произнес официант, – если вы не станете лазать по крышам. Вы склонны к падениям. А упасть с этой крыши – очень опасно.

Глава 4

Гроза пришла в долину сразу после заката. К этому времени Десейн уже сидел в доме Пиаже в глубоком старомодном кресле, а его плечо было зафиксировано плотной повязкой. Дженни устроилась напротив на маленькой скамеечке, и в глазах ее застыл упрек.

Ранее Бурдо со всеми возможными предосторожностями отвез Десейна в клинику, примыкавшую к дому Пиаже, и доставил в пропитанную запахом антисептика кафельную приемную, после чего уехал.

Десейн не знал, как Пиаже примет его, но, уж, конечно, не ожидал, что столкнется с холодным отстраненным профессионализмом – именно в такой манере доктор осматривал поврежденное плечо.

– Порваны связки и незначительный вывих, – сказал Пиаже. – Что вы собирались сделать? Покончить с собой?

Десейн морщился от боли, пока Пиаже накладывал повязку.

– А где Дженни? – спросил он.

– Помогает с обедом. Мы расскажем ей о вашем дурацком поступке после того, как починим плечо. – Доктор закрепил конец повязки и продолжил: – Но вы так мне и не сказали, как вас угораздило повредить себе руку.

– Я шпионил, – пробурчал Десейн.

– И сейчас шпионите?

Пиаже перекинул перевязь Десейну через плечо и еще раз проверил – неподвижна ли рука.

– Ну вот, – удовлетворенно кивнул он. – Некоторое время походите так. Без нужды не шевелите. Наверное, об этом вам не следовало говорить. Не надевайте пиджак – от этой двери в дом ведет крытый переход. Идите, а я пришлю Дженни, чтобы развлекала вас до обеда.

У крытого перехода были стеклянные стены, а на полу рядами стояли горшки с геранью. Гроза началась как раз в тот момент, когда Десейн шел по переходу, и он остановился, чтобы посмотреть на свежескошенную лужайку, на ряды роз, на низкое серо-синее небо. Ветер гнал дождь по улице, сгибая стройные стволы белых берез. Вдоль тротуаров спешили люди, и ветер трепал мокрые полы их плащей, выставляя ноги на всеобщее обозрение.

Голова у Десейна слегка кружилась, и его познабливало, несмотря на то, что от дождя и ветра он был защищен стеклянными стенами перехода. Что я здесь делаю? спросил он себя. Горло пересохло, он сглотнул и поспешил к двери дома, через которую прошел в обшитую панелями гостиную с массивной мебелью. В комнате витал легкий запах горелого угля. В плече глухо пульсировала боль. Десейн шагнул в гостиную и, миновав буфет, заполненный тяжелой посудой, осторожно опустился в глубокое мягкое кресло, обшитое зеленой рубчатой тканью.

В неподвижном состоянии он почти не испытывал боли и на минуту почувствовал облегчение. Но через мгновение пульсация возобновилась. Дверь хлопнула, и послышались торопливые шаги.

Дженни, с горящим лицом, появилась слева, из под широкой арки. Мокрый «хвостик» волос торчал у нее на затылке. Она была в простом оранжевом платье – резкое цветовое пятно на фоне приглушенных тонов гостиной. Десейн вдруг вспомнил, как однажды говорил Дженни, что оранжевый – его любимый цвет. И это почему-то заставило его насторожиться.

– Гил! Что с тобой? – спросила она, остановившись напротив его кресла.

Десейн сглотнул.

Дженни увидела его расстегнутую рубашку, перевязь на шее, кончик повязки и вдруг, упав перед Десейном на колени, положила голову ему на колени и крепко обхватила его руками. Он понял, что Дженни плачет, и слезы текут ручьем по ее щекам.

– Послушай, Дженни! – начал он и замолчал.

Ее искренние слезы ввергли Десейна в замешательство. Он ощутил чувство вины, словно в чем-то предал Дженни, и это чувство побороло и боль, и усталость.

Дженни взяла его за левую руку и приложилась щекой к его ладони.

– Гил! – прошептала она. – Давай поженимся! Прямо сейчас!

А почему бы и нет? Десейн, в принципе, был к этому готов. И, вместе с тем, чувство вины его не отпускало. Оставались без ответа кое-какие вопросы. Не была ли Дженни приманкой в поставленной для него ловушке? Если да, то известно ли ей об этом? Знает ли сидящая на крючке насадка, что ее используют для привлечения форели?

Слева из-под арки раздалось тихое покашливание. Дженни отстранилась, но руки Десейна не отпустила. Он поднял голову и увидел Пиаже. Доктор переоделся в синий смокинг, который сделал его еще больше похожим на китайского мандарина. Он немного наклонился, явно получая удовольствие от того, что видит, но смотрел внимательно и задумчиво.

Позади Пиаже, освещенная янтарного цвета канделябрами, открывалась столовая с овальным столом посередине. Стол был накрыт белоснежной скатертью, и на нем сияли хрусталь и серебро.

– Дженни! – произнес Пиаже.

Та вздохнула, неохотно отпустила руку Десейна и, отойдя в сторону, села с ногами на зеленый диван.

Десейн ощутил запах жареного мяса с чесноком и почувствовал, насколько он голоден. Обостренное обоняние сразу распознало в доносившихся запахах еды соблазнительный аромат сыра от Джаспера.

– Полагаю, нам следует обсудить вашу странную предрасположенность к участию в несчастных случаях, – сказал Пиаже. – Не возражаете, Гилберт?

– С удовольствием, – отозвался Десейн.

Он внимательно наблюдал за доктором. В голосе и самой манере Пиаже сквозила осторожность – доктор колебался, нужно ли слишком глубоко погружаться в тему, и его нерешительность была вызвана не только опасением, что он как хозяин может обидеть гостя, но и чем-то иным.

– Часто вам приходилось попадать в болезненные ситуации? – спросил Пиаже.

Задав этот вопрос, он пересек комнату и сел в мягкое кожаное кресло возле Дженни. Устроившись, он посмотрел на него через плечо Дженни, и Десейну вдруг пришло в голову, что доктор намеренно выбрал эту позицию, чтобы таким образом заключить с Дженни союз против него, Десейна.

– Так как? – произнес Пиаже.

– А почему бы нам не обмениваться ударами? – улыбнулся Десейн. – Вы отвечаете на мой вопрос, а потом я – на ваш.

– Вот как?

Пиаже довольно улыбнулся – шутка пришлась ему по душе. Обеспокоенной выглядела только Дженни.

– Каков же ваш вопрос? – спросил Пиаже.

– Договор дороже денег, – произнес Десейн. – Сначала я отвечу. Вас интересует, часто ли я попадаю в болезненные ситуации. Часто ли со мной происходят несчастья? Нет. То есть не происходили, пока я не приехал сюда. До этого был единственный раз – когда мне было восемь лет, я упал с яблони.

– Понятно, – кивнул Пиаже. – Теперь ваш вопрос.

Дженни, нахмурившись, отвернулась.

Горло у Десейна вдруг пересохло, и, заговорив, он уловил в нем легкую хрипотцу:

– Как умерли те два исследователя, что приезжали до меня?

Дженни резко повернулась к нему.

– Гил! – гневно выпалила она.

– Спокойно, Дженни, – сказал Пиаже.

Жилка нервно забилась на его левой щеке.

– Вы идете по неверному следу, молодой человек, – заметил он. – Мы здесь не дикари. В этом нет необходимости. Если мы хотим, чтобы кто-нибудь нас покинул, он нас покидает.

– И вы хотите, чтобы я тоже вас покинул?

– Дженни этого не желает. Но вы задали два вопроса и задолжали мне один ответ.

Десейн кивнул и посмотрел на Пиаже.

– Вы любите Дженни? – спросил доктор.

Десейн сглотнул и опустил голову, чтобы встретиться с умоляющим взглядом Дженни. Пиаже знал ответ на этот вопрос. Тогда почему он его задал?

– Вам известно, что я ее люблю.

Дженни улыбнулась, и в ее ресницах блеснули слезы.

– Тогда почему вы ждали целый год, чтобы приехать и сказать ей об этом? – В голосе Пиаже звучали горькие обвинительные нотки, которые заставили Десейна замереть. Дженни обернулась к дяде. Плечи ее дрожали.

– Потому что я упрямый осел, – отозвался Десейн. – И я не хотел, чтобы женщина, которую я люблю, указывала мне, где мне жить.

– И что, вам не нравится наша долина? Может, нам удастся изменить ваше мнение о ней. Вы не будете возражать?

Нет! Я буду возражать, подумал Десейн. Он знал, что такой ответ, основанный на интуиции и инстинктах, будет звучать по-детски, а потому пробормотал:

– Поступайте, как хотите.

Что же подсказывала ему интуиция? Что было не так с этой долиной, и почему он вынужден быть здесь постоянно настороже?

– Обед на столе! – раздался из столовой женский голос.

Десейн повернулся и увидел под аркой, ведущей в столовую, сухопарую женщину в сером платье. Она словно сошла с полотна кисти Гранта Вуда – длинноносая, с подозрительным взглядом и выражением неодобрения всего и вся, написанном на ее лице.

– Благодарю тебя, Сара! – сказал Пиаже. – Это доктор Десейн, молодой человек Дженни.

Сара оценивающе посмотрела на Десейна и явно осталась им недовольна.

– Еда стынет, – произнесла она.

Пиаже поднялся с кресла.

– Сара – моя кузина, – объяснил он. – Она из той ветви нашей семьи, что восходит к старым янки. Попробуйте заставить ее обедать в столь поздний час – ничего не получится! У нее свои правила.

– Так поздно набивать желудок – глупость, – пробормотала Сара. – Мой отец в это время уже лежал в постели.

– И вставал с рассветом.

– Не советую смеяться над нами, Лоренс Пиаже, – заявила Сара и направилась к выходу из столовой. – Садитесь. Сейчас будет ростбиф.

Дженни подошла к Десейну и помогла ему подняться. Наклонившись, она поцеловала его в щеку и прошептала:

– Не переживай. Ты ей нравишься. Она сама сказала мне об этом.

– О чем вы там шепчетесь? – спросил Пиаже.

– Я говорила Гилу о том, что мне говорила про него Сара.

– Что же?

– Она сказала: «Лоренс не смеет обижать этого молодого человека. У него глаза – как у дедушки Сатера».

Пиаже повернулся и внимательно посмотрел на Десейна.

– А ведь верно, – кивнул он. – А я и не заметил.

И тут же, резко отвернувшись, встал и жестом пригласил всех в столовую.

– Идемте, а то Сара быстро изменит свое мнение, и вряд ли нам будет от этого хорошо.

Обстановка за обедом была тоже странная – такого обеда в жизни Десейна еще не было. Сильно ныло поврежденное плечо, и ритмичная пульсация боли держала Десейна в постоянном напряжении, отчего все, что говорилось за столом и что происходило во время обеда, воспринималось им необычайно остро и ясно. Рядом с ним сидела Дженни – никогда она не выглядела столь женственной и желанной. Пиаже говорил, не умолкая, и терзал Десейна вопросами о его университете, профессорах и курсах, о друзьях и планах на жизнь. Время от времени над ними, словно призрак, скользила с очередным блюдом на подносе Сара, бросавшая на Дженни ласковые взгляды. Эта сухопарая особа ради Дженни готова в лепешку расшибиться, подумал Десейн.

И, наконец, еда: ребрышки средней степени прожарки, соус от Джаспера, с горошком и картофельными оладьями, местное пиво с его особым острым привкусом, а на десерт – свежие персики с медом.

То, что за обедом подают пиво, сначала озадачило Десейна, но потом, когда он почувствовал, как разнообразные оттенки вкуса и ароматы, смешиваясь на его языке, не теряют своей индивидуальности, а лишь оттеняют ее, он понял значение этого напитка. С каждым глотком омывая нёбо волной свежести, именно он и порождал необычные ощущения. Ощущения переходили одно в другое, смешивались и взаимодействовали – запах имел вкус, цвет усиливался ароматами блюд.

Сделав первый глоток пива, Пиаже довольно кивнул:

– Свежее.

– Ему менее часа, – сообщила Сара. – Как ты и велел. – И она бросила на Десейна странный, испытующий взгляд.

В десять часов вечера Десейн стал прощаться с хозяевами.

– Я попросил подогнать к дому вашу машину, – сказал Пиаже. – Сами поведете или мне попросить Дженни, чтобы она отвезла вас?

– Со мной все в порядке, – ответил Десейн.

– Пока не доберетесь до номера, ни в коем случае не пейте таблетки, что я вам дал. Не хочу, чтобы вы слетели с дороги.

Они стояли на широкой веранде фасада. На улице зажглись фонари, и березы отбрасывали на газон длинные тени. Дождь закончился, но в вечернем воздухе царило ощущение промозглой сырости.

Дженни набросила на плечи Десейна его пиджак и тревожно вглядывалась в его лицо.

– С тобой действительно все в порядке?

– Ты же отлично знаешь, что я могу вести автомобиль и одной рукой, – усмехнулся он.

– Порой мне кажется, что более ужасного человека, чем ты, на свете нет, – отозвалась Дженни. – И как только я с тобой мирюсь?

– Это просто химия.

Пиаже откашлялся и неожиданно спросил:

– Гилберт, что вы делали на крыше гостиницы?

Внезапно Десейна охватил страх, но он справился с собой. Какого черта? А ну-ка, посмотрим, как он проглотит честный, прямой ответ.

– Хотелось выяснить, почему вы держите в секрете свои исследования, касающиеся телевидения.

– В секрете? – Пиаже покачал головой. – Это просто один из моих проектов. Эта лаборатория исследует разные глупости, которых так много на современном экране. Они собирают информацию для книги об инфантилизме современного телевидения, которую я собираюсь написать.

– Но к чему такая таинственность?

Джейн взяла Десейна под руку, он почувствовал, что ей страшно, но никак на это не среагировал.

– Никакой таинственности, Гилберт, – заявил Пиаже. – Мы просто заботимся о покое и душевном здоровье наших сограждан. А телевидение сводит их с ума. Конечно, мы отслеживаем новости. Но даже они большей частью приглажены и подслащены.

Вероятно, Пиаже говорил правду, но лишь наполовину. Что он скрывает и чем не хочет поделиться? Чем, кроме изучения телепрограмм, занимались эти женщины?

– Понимаю, – кивнул Десейн.

– Но помните – вы мне так и не ответили.

– Я готов.

– В другой раз, – произнес Пиаже. – А пока – спокойной ночи! – И, войдя в дом, он закрыл за собой дверь.

Десейн ехал на машине вдоль улицы, ощущая на губах аромат поцелуя, которым на прощание одарила его Дженни.

Вскоре он добрался до развилки, откуда улица вела к его гостинице. Но туда не поехал, а, несколько мгновений поколебавшись, направился в сторону Портервилла. Было в этом решении нечто, похожее на самозащиту, но Десейн уверил себя в том, что хочет просто немного отвлечься и… подумать.

Происходящее с ним ему было абсолютно непонятно. Сознание было необычайно ясным, но одновременно им владело беспокойство столь сильное, что его желудок, казалось, готов был свернуться в узел. Мир, простирающийся вокруг него, самым причудливым образом расширился. Десейн сообразил, что, сконцентрировавшись на своей психологии, он слишком замкнулся в себе, и это сузило его горизонты. Нечто, идущее извне, стремилось взломать барьеры, которые он воздвиг вокруг своей индивидуальности, но это неведомое нечто пугало его.

Десейн размышлял, что он делает здесь и что привело его в долину Сантарога.

Он был способен проследить причинно-следственные связи, в основании которых находились и университет, и Дженни, но вновь почувствовал, как что-то внешнее вторгается в эту последовательность. И это вторжение наполняло его душу ужасом.

Надвигалась ночь, и Десейн понимал, что движется вверх, в гору, пытаясь вырваться из долины.

Он вспомнил Дженни – как она явилась перед ним в своем оранжевом платье и туфлях. Она специально оделась так, чтобы ему было приятно, и любовь светилась на ее лице.

Он вспоминал обрывки разговоров, которые велись за обедом. Джаспер…

– Да, это старый добрый Джаспер, – говорила Дженни, пробуя соус. – Вкус насыщенный и глубокий.

– Самое время запустить еще одну линию Джаспера, в пятом отсеке, – произнесла Сара, появившаяся с десертом.

– Я поговорю завтра с людьми, – отозвался Пиаже.

Вспомнив эти фразы, Десейн сообразил, что легкий знакомый привкус был даже в меде. Почему же в своих разговорах они так часто упоминают этого Джаспера? Словно он всегда присутствовал поблизости и давал о себе знать постоянно. Жители Сантарога вспоминали Джаспера… в том числе и в самые неподходящие моменты.

Дрожь охватила Десейна в тот момент, когда его машина выехала на развилку, от которой тянулась дорога, ведущая прочь из долины. Он спасен. Но одновременно с ощущением свободы он почувствовал и горечь утраты.

На откосах, мимо которых он вел свой «Кемпер», тлели сгоревшая трава и кусты. Через вентиляцию в кабину проникал запах мокрого пепла. Ну что ж, вот и объяснение того, почему не работал телефон. Небо понемногу очистилось. Мертвые деревья, стоявшие по сторонам дороги, выглядели как китайские иероглифы, выведенные кисточкой на залитых лунным светом холмах.

Неожиданно Десейн нашел вполне логичную причину для объяснения своего бегства из долины. Телефон! Необходимо позвонить Селадору и обсудить с ним происходящее. Из долины сделать это нельзя, но он может позвонить из Портервилла, после чего вернется обратно.

Десейн двинулся вперед – не чувствуя ничего, уверенно и ни о чем не думая. Даже боль в плече почти утихла.

Из ночной темноты вырос Портервилл. Шоссе, ведущее в город, превратилось в главную улицу, на его левой стороне светилась бело-голубая вывеска автобусной станции, а чуть поодаль горело огнями круглосуточное кафе, возле которого припарковались два большегрузных фургона, маленький кабриолет и зелено-белый автомобиль шерифа. На противоположной стороне дороги оранжевым светом сияла вывеска салуна «Убежище Мамы Френчи». Машины, стоявшие по обочинам, были все, как одна, старые.

Десейн проехал дальше, и на углу, недалеко от затемненной заправочной станции «Шелл», нашел телефонную будку. Он свернул к обочине и остановился.

Двигатель «Кемпера» перегрелся настолько, что некоторое время, после того как Десейн выключил зажигание, еще продолжал работать, постукивая и погромыхивая. Отключив сцепление, Десейн сидел, разглядывая будку, а затем вышел из машины.

Мимо проехал автомобиль шерифа, фарами высветив будку и отбросив ее тень за выбеленную стену находившегося по ту сторону будки здания. Десейн вздохнул и вошел внутрь. Странно, но ему совсем не хотелось звонить, и он был вынужден сделать над собой усилие.

Наконец он услышал голос Селадора с его характерным акцентом.

– Гилберт, это вы? Они уже починили свой чертов телефон?

– Я звоню из Портервилла. Это в двух шагах от долины.

– Что-то не так, Гилберт?

Десейн сглотнул. Даже на таком расстоянии Селадор оставался самим собой – проницательности ему было не занимать! Десейн кратко изложил историю своих приключений. После долгой паузы Селадор ответил:

– Все это в высшей степени необычно, Гилберт, но я не вижу причин трактовать произошедшее иначе, чем цепь случайностей. Что касается газа, Гилберт, то ведь они хорошенько постарались, чтобы спасти вас. А ваше падение… Ну как они могли знать, что там окажетесь именно вы?

– Я просто хотел, чтобы вы знали об этом. Пиаже считает, что я просто притягиваю неприятности.

– Пиаже? Ах, да, местный доктор. По-моему, Гилберт, нельзя серьезно относиться к мнению человека, даже самого уважаемого, если оно выходит за рамки его специальности. Не уверен, что доктор Пиаже способен был бы поставить такой диагноз, даже если бы подобный синдром существовал, в чем я искренне сомневаюсь. – Селадор откашлялся и продолжил: – Вы действительно верите в то, что эти люди против вас что-то замышляют?

Рассудительный спокойный тон, которым говорил Селадор, действовал успокаивающе. Разумеется, Селадор прав. Здесь, за пределами долины, события прошедших двадцати четырех часов приобретали совсем иной смысл.

– Нет, конечно, – ответил Десейн.

– Вы всегда были рассудительным, Гилберт. Но мне все равно хотелось бы предупредить вас: вы попали к людям, которых отличает крайняя беззаботность. В этих обстоятельствах гостиница, где вы остановились, представляется местом крайне опасным, и вам следовало бы поменять дислокацию.

– На что?

– Нужно найти что-нибудь еще.

Беззаботность? Хорошо. Но почему тогда не пострадал никто другой? Опасное место? Да, но таковым его делает сама принадлежность к долине. Десейну почему-то совсем не хотелось соглашаться с Селадором. Во всяком случае его ощущение опасности основывалось на совершенно иных предположениях.

Неожиданно ему пришло в голову – а ведь этот оторванный край ковра предназначался именно для него. Это был капкан. А в нем – приманка. Приманкой была телевизионная комната – настолько странное местечко, что не могло не пробудить в нем любопытства. Вообще, капканов было несколько, они были расставлены на всех дорожках, по которым он мог пройти. Интересно, какой капкан был установлен на крыше? Размышляя об этом, Десейн вспомнил о сломанных перилах лестницы.

– Вы меня слушаете, Гилберт? – Голос Селадора звучал словно издалека.

– Да, я здесь.

Десейн кивнул, но соглашался он с собой, а не с Селадором. Все было логично. Найденные им объяснения снимали многие неясности, и все выглядело достаточно простым, как детский рисунок на запотевшем стекле – никаких лишних линий, ненужных деталей.

Капканы и приманка.

Однако Селадор вряд ли примет подобное объяснение. Объявит его следствием паранойи. Все, что не вписывается в стройную версию, отдает, как он считает, паранойей. А версия предполагает наличие организации, мобилизацию большого количества людей, управленцев, приводящих их в движение.

– Вы хотите что-то добавить? – спросил Селадор. – Мы платим приличные деньги за молчание.

– Да, сэр. Помните ту статью доктора Пиаже о сантарогийцах и аллергенах?

– Да.

– Свяжитесь с официальными медицинскими организациями и министерством сельского хозяйства. Узнайте, делали ли они анализ продуктов из долины, включая сыры.

– Медицинские организации… министерство сельского хозяйства… сыр, – бормотал Селадор.

Десейн представил, как Селадор делает заметки.

– Что-нибудь еще?

– Да. Свяжитесь с юристами, которые работают с риелторскими конторами и сетевыми магазинами. Я уверен, они изучали возможность лизинга земельных участков.

– К чему вы клоните, Гилберт?

– Сетевики взяли в лизинг землю, построили здания, а потом обнаружили, что сантарогийцы торговать с ними не собираются. Я хочу понять, действительно ли местные жители намеренно расставляют капканы чужакам.

– Вы квалифицируете это как мошеннический сговор? – уточнил Селадор. – Вряд ли, Гилберт. Полагаю, все просто сложилось само собой. Рынок был забит местными товарами…

Слушая Селадора, Десейн спрашивал себя: куда подевалась прежняя прозорливость его босса? Наверное, он просто устал.

– Не исключено, – ответил он. – Хотя делу и не повредит, если мы выясним, что думают по этому поводу юристы. Может, мы найдем новые ключи к местным тайникам.

– Хорошо, Гилберт, сделаю. Когда вы собираетесь прислать мне копии своих заметок?

– Чуть позднее, ночью.

– Вполне подождет и до завтра. Уже поздно и…

– Нет, сэр. Я не доверяю тамошней почте.

– Почему?

Десейн рассказал, как почтальоны поступили с его письмами к Дженни и как та была разозлена. Селадор усмехнулся:

– Похоже, там засела настоящая шайка гарпий. Но ведь существует закон, запрещающий манипулировать с чужой почтой. Хотя, понимаю, людьми двигали благие намерения. Надеюсь, мисс Сордж в добром здравии?

– Как всегда, прекрасна, – отозвался Десейн, стараясь, чтобы голос его звучал беззаботно. И подумал: Откуда Селадор знает, что Дженни не вышла замуж? В голосе босса не было и тени колебаний, когда он говорил о ней как о мисс.

– Мы пытаемся понять, откуда к ним поступает горючее, – продолжил Селадор. – Пока ничего интересного. Берегите себя, Десейн. Мне бы не хотелось, чтобы с вами что-нибудь случилось.

– В этом я с вами полностью единодушен.

– Ну, тогда спокойной ночи…

Раздался щелчок – связь прервалась.

Десейн повесил трубку и, услышав за спиной звуки, повернулся. Автомобиль шерифа заехал на территорию заправочной станции и остановился около телефонной будки. В глаза Десейну ударил свет от фонаря. Открылась дверь машины, и раздались шаги.

– Выключите этот чертов фонарь! – потребовал Десейн.

Свет скользнул вниз, и он различил в темноте грузную фигуру. На груди сверкнул жетон помощника шерифа.

– Что-нибудь случилось? – раздался неожиданно писклявый голос.

Десейн вышел из будки, все еще раздраженный. Как смел этот тип светить ему в глаза?

– А должно было? – с вызовом спросил он.

– Вот чертовы сантарогийцы! – пробормотал помощник шерифа. – Что, позвонить другого места не было?

Десейн хотел возразить – он не из Сантарога, но промолчал, настигнутый новой волной вопросов. Почему чужаки безошибочно видят в нем сантарогийца? Тот человек на «Крайслере», а теперь еще и этот тип? Десейн вспомнил слова Мардена. На нем, что, ярлык, по которому его идентифицируют как жителя долины?

– Если вы закончили звонить, – произнес помощник шерифа, – то лучше вам убираться домой.

Но ехать в Сантарога Десейну не хотелось. Может, сказать, что он должен дождаться утра, когда откроется заправка, у него закончился бензин и ему нужно залить горючего? У «Кемпера» был сломан датчик уровня топлива – с полным баком он показывал ноль, так что убедить помощника шерифа будет несложно. Но вдруг тот разбудит заправщика, заправщик станет лить бензин и помощник шерифа поймет, что Десейн солгал?

Что за черт? Какие-то мелкие, недостойные ухищрения! Неужели ему так не хочется возвращаться в Сантарога? Но почему? Может, прожив лишь один день в долине, он и сам превратился в сантарогийца?

– Какая у вас перевязь на плече! – вдруг заметил помощник шерифа.

– Пустяки, – отозвался Десейн. – Потянул связки.

– Ну, тогда спокойной ночи! Аккуратнее на дороге!

Вернувшись к машине, помощник шерифа сказал что-то негромко сидевшему там напарнику, и они рассмеялись. После этого их автомобиль выехал с территории заправочной станции.

Итак, они ошибочно приняли его за сантарогийца. А какова была их реакция! Местным блюстителям закона совсем не нравилось, что он болтается по их городку, но в их отношении к нему сквозило и настороженное уважение, словно они его побаивались. Хотя и оставили его тут одного, уверенные, что у него нет никаких преступных намерений.

Встревоженный произошедшим, но пока еще неспособный объяснить самому себе причины охватившей его тревоги, Десейн сел в машину, выехал на главную улицу и направился в сторону Сантарога.

Почему они решили, что он – сантарогиец? Этот вопрос буквально глодал его изнутри.

На дороге попалась выбоина, автомобиль дернулся, и Десейн вновь ощутил тупую боль в плече. Сознание его, тем не менее, оставалось ясным и четким, а зрение – острым и незамутненным. Внимательно следя за дорогой, Десейн принялся разбираться в своих ощущениях.

Шоссе тянулось все выше и выше.

И, словно они были частью дороги, через сознание Десейна потекли разорванные образы. С ними явились слова и фразы, безумным образом перемешанные, не подчинявшиеся никакому порядку. Смысл их ускользал от Десейна. Пытаясь привести эмоции в порядок, он вдруг почувствовал головокружение.

Пещера… хромой… огонь…

Какая еще пещера? И кто такой этот хромой? А огонь? Не тот ли это огонь, что уничтожил телефонную линию?

Неожиданно ему пришло в голову, что хромой – это он сам! Огонь и пещера сбили его с толку.

Десейн чувствовал, что рассудок отказывает ему, и он просто перебирает в памяти старые мысли, образы, ставшие эмблемами, ярлыками когда-то виденного. Машина. Вот она, эта старая полированная машина Джерси Хофстеддера. А теперь – ограда. Сетчатая ограда вокруг зданий кооператива. Тени. Бесплотные тени. Что со мной происходит?

Десейн дрожал. Сильный голод охватил его. Пот градом тек по лбу и щекам. Он открыл окно, позволив ночному воздуху ворваться в кабину и окутать его прохладой.

На развилке, где Десейн остановился в тот день, когда прибыл в долину, он выехал на гравий и заглушил мотор, выключив фары. Облака рассеялись, и низко над горизонтом повисла слегка сплющенная серебряная луна. Десейн посмотрел вниз, на долину, на горевшие по всей площади огни, на зеленеющие слева теплицы, на гудевшие жизнью и активной деятельностью здания кооператива справа.

Наверху, над всем этим, стоял он, Десейн, одинокий и отстраненный. Темнота окутывала его. Пещера? Неужели пещера Джаспера?

Непросто собраться с мыслями, когда тело ведет себя столь непредсказуемо. Плечо ныло. В левом легком засел узелок боли. Сухожилие левой лодыжки было потянуто – болевые ощущения отсутствовали, но положиться на ногу было нельзя. Десейн представил свою расцарапанную грудь – Бурдо тащил его через сломанные перила.

Картинка карты на стене в кабинете Джорджа Ниса вспыхнула в его сознании и погасла. Десейн чувствовал, будто некая сила завладела им, захватив тело и душу. Древняя, пугающая, безумная сила. Ему показалось, что рулевое колесо – само, без его участия, – стало поворачиваться. Десейн схватил его и отпустил.

Горло пересохло.

Он измерил пульс, глядя на светившийся циферблат ручных часов. Ладонь дрожала, пульс был учащенный и неровный, а чувство времени ему явно изменяло.

Неужели меня отравили? Наверное, что-то было в еде, которую ему дали за обедом у Пиаже. Птомаин?

Черная чаша долины напоминала грозную ладонь, в любой момент она могла протянуться к нему и схватить его.

Джаспер, подумал Десейн. Джаспер. Но что означало это имя? Или это не имя?

Он ощутил странное единство, коллективное одиночество, сфокусировавшееся на зданиях кооператива. Ему казалось – нечто парит впереди и над ним в кромешной темноте, едва ощутимое и неясное.

Десейн опустил руку на пассажирское сиденье и нащупал папку с блокнотом и документами – все, что свидетельствовало о том, что он – ученый. Он попытался зацепиться за эту идею.

Я – ученый! Нужно поскорее сбросить с себя эту неопределенность, которую тетя Нора назвала бы «туманом в голове».

Десейну было абсолютно ясно, что он должен делать как ученый. Внедриться в мир долины Сантарога, найти свое место в их единстве, пожить их жизнью, думать так, как думают они. Только так можно раскрыть тайну долины. Существует особый склад ума, свойственный сантарогийцам. Он должен примерить его на себя, словно костюм, и подогнать под собственный способ мышления.

Десейн вдруг почувствовал, как нечто вторглось в его внутреннее «я». Некое древнее существо поднялось изнутри и принялось изучать его. Оно заполонило все его подсознание – равное ему, настойчивое, беспокойное, ощутимое лишь на уровне рефлексии, неясное, размытое в своих контурах, но – реальное. Оно двигалось в недрах его сущности – тяжелое и неуклюжее.

И тотчас же это ощущение исчезло. А вместе с его исчезновением внутри Десейна воцарилась пустота, столь полная, что ею можно было бы объяснить само понятие пустоты. Он почувствовал себя щепкой, потерявшейся в бескрайнем море, страшившейся несущих ее течений и водоворотов.

Десейн понимал, что это всего лишь фантазии. Но они так напугали его, что он не мог двинуться – ни вперед, ни назад.

Джаспер.

Десейн знал – существует еще одна проблема, которую он обязан решить. Он вновь вспомнил карту, висевшую в кабинете Джорджа Ниса – сплетение ганглий, притоки, вливающиеся в широкую реку.

Пещера.

Он содрогнулся и принялся вглядываться в здания кооператива, издававшего постоянное гудение. Что же прячется там, за сетчатой оградой, за спинами охранников, за собаками и рыщущим по округе вездеходом Мардена? Наверняка есть способ выяснить это. Десейн вышел из машины и закрыл кабину. Единственное оружие, которое он смог найти в «Кемпере», был тронутый ржавчиной охотничий нож в заплесневевших ножнах. Он прицепил ножны к поясному ремню, неловко орудуя одной рукой, одновременно чувствуя и нелепость ситуации, и подстерегающую его опасность. В машине был маленький фонарик в форме авторучки. Он отправил его в карман.

Плечо вновь заболело, потревоженное движением. Десейн постарался не обращать внимания на боль. Отказаться от серьезных дел под столь ничтожным предлогом было бы неправильно.

Узкая звериная тропа, освещенная луной, вела к вершине холма от ближнего угла изгороди. Десейн направился по ней и вскоре оказался в тени высоких кустов. Ветки цеплялись за его одежду, но он продирался вперед, ориентируясь по луне и гулу, доносившемуся от зданий кооператива, которые маячили впереди всякий раз, когда тропа выводила его на возвышение. В чем бы ни состояла тайна долины Сантароги, ключ к ней находился там, за сетчатой изгородью.

Десейн споткнулся и едва не скатился по откосу холма к руслу высохшего ручья, которое тянулось к узкой прогалине, откуда открылся панорамный вид на кооператив и простиравшуюся позади него долину. Дважды он спугнул оленей, и животные, подпрыгивая, скрылись в темноте. Из кустов слышалось потрескивание веток – это более мелкие животные удирали, заслышав шаги Десейна.

Держась звериной тропы, он добрался наконец до узкого каменистого выступа, который находился примерно в тысяче ярдов от ограды кооператива и ярдов на пятьсот возвышался над его зданиями. Десейн сел на камень, чтобы восстановить дыхание, и неожиданно в почти полной тишине услышал мощный звук мотора, работавшего где-то справа. Луч прожектора полоснул по низкорослой растительности. Десейн отполз в сухие обгоревшие кусты и замер.

Звук мотора приближался. Вскоре гигантские колеса выползли на ближайший холм и заслонили звезды. Откуда-то сверху, из установленной над колесами кабины, в кусты ударил мощный пучок света и, переползая с куста на куст, принялся шарить в темноте.

Десейн узнал вездеход Мардена, оказавшийся от него теперь на расстоянии примерно двухсот футов. Свет прожектора бил в обгоревшую листву, под которой он укрылся.

Вот он и пришел за мной, подумал Десейн. Сейчас рванет с вершины холма и прямо ко мне.

Мотор заработал тише – вездеход осматривал окрестности. Десейн ощущал свою незащищенность за тонким слоем листвы, отделявшей его от этого моторизованного монстра. Вездеход находился так близко, что он слышал поскуливание собак, которые, как он вспомнил, сопровождали Мардена на охоте.

Сейчас собаки почуют меня, подумал Десейн и свернулся калачиком.

Мотор вездехода взревел.

Десейн отодвинул ветку и осторожно выглянул, готовый вскочить и броситься бежать прочь. Но машина повернула к каменистой гряде, с которой он только спустился, и загрохотала, с каждой минутой удаляясь от Десейна. Гул мотора постепенно затихал.

Когда вездеход исчез, Десейн несколько мгновений тихо лежал, стараясь успокоиться, после чего выполз на вершину гряды. Здесь он понял, почему Марден не направил вездеход в его сторону. Тут был тупик, конец тропы. Чтобы найти спуск, он должен был вернуться туда, куда направилась машина, и уже там поискать путь вниз, к кооперативу.

Десейн был уже готов повернуть, но его внимание привлек пролом в скальной гряде, чернеющий справа в двадцати футах от того места, где он находился. Десейн добрался до пролома и взглянул вниз, в темноту. Пролом был не более трех футов в ширину. Десейн наклонился и рискнул посветить вниз фонариком. Луч выхватил из темноты почти вертикальную расщелину, ведущую к другой гряде. В лунном свете Десейн увидел узкую звериную тропу. Он развернулся и сел, опустив ноги в темноту провала, размышляя.

Причиной его колебаний было поврежденное плечо. Если бы он был полностью здоров, проблемы бы не возникло – он начал бы спуск, упираясь спиной в одну стену расщелины, а ногами – в другую. Опасно? Да! Но он не раз проделывал подобные трюки и в более опасных местах, когда лазал по горам. До нижней гряды было не более пятидесяти футов.

Насколько позволяла темнота, он огляделся, пытаясь оценить степень риска. И в этот момент его словно пронзило: он ведь забыл отправить Селадору копии своих записей! Будто ведро холодной воды вылили на его голову! Похоже, тело предало его, составило против него заговор.

Как он мог забыть? Ярость, смешанная со страхом, овладела Десейном. Ладони вспотели. Он посмотрел на светящийся циферблат часов – почти полночь. Почувствовал почти непреодолимое желание вернуться на дорогу, к своему «Кемперу». Его больше пугало то, что могло сотворить с ним собственное тело, чем то, что ожидало в ночи на пути вниз. Дрожа, Десейн сидел, ощущая, что по-прежнему находится во власти той сущности, что проникла ему внутрь. Но это же безумие! Он покачал головой.

Нет, назад пути нет! Он обязан спуститься вниз, пробраться на территорию кооператива и раскрыть его секреты. Все еще чувствуя ярость, Десейн нащупал ногой стену расщелины и, покинув край провала, принялся спускаться вниз. Каждое движение отдавалось острой болью в травмированном плече. Он сжал зубы и продолжил спуск.

Камни впивались в спину. В одно из мгновений правая нога Десейна соскользнула с каменистого выступа, и ему пришлось весь свой вес перенести на левую, где было растянуто сухожилие.

Наконец он добрался до низшей точки расщелины, откуда некрутой склон, усыпанный камнями, вел к звериной тропе, которую он увидел сверху. Десейн лег здесь, тяжело дыша и ожидая, пока огонь, полыхавший в его плече, не превратится в пульсацию. Вскоре он встал и, посмотрев, куда тянется залитая лунным светом тропа, двинулся через кустарник в сторону луговины, на которой темнели кроны дубов. По ту сторону луговины блестела сетка изгороди, окружавшей кооператив. Вот они, желанные границы! Интересно, сумеет ли он перелезть через забор? Глупо будет, если такая мелочь остановит его после всех этих мучений!

Оглядывая луг и изгородь, Десейн услышал негромкий гул, доносившийся откуда-то справа. Скользя взглядом по темноте, он поискал его источник. Что это за круглый металлический предмет посередине луговины? Пригнувшись к сухой траве, Десейн принюхался. Воздух пронизывал тяжелый аромат грибов. Он сразу опознал его – это запах Джаспера. Да, именно Джаспера, понял Десейн, глядя на люк вентиляционной системы.

Вентиляция!

Поднявшись, Десейн направился через луговину к люку. Ошибки быть не могло – насыщенный ароматами Джаспера воздух плотно окутывал все вокруг. Там, под землей, работает мощный вентилятор.

Десейн остановился возле люка. Сооружение было около четырех футов в диаметре, оно слегка возвышалось над поверхностью земли и на случай дождя было прикрыто сверху конической крышкой. Десейн принялся изучать крепления, державшие крышку на корпусе, но тут со стороны забора раздались громкое сопение и треск сучьев. Он нырнул в траву как раз в тот момент, когда из-за кустов по ту сторону сетчатого забора появились два охранника в форме. На длинных поводках они держали собак, те нюхали воздух и натягивали поводки.

А если они почувствуют его запах?

Едва дыша сквозь рот, Десейн спрятался за вентиляционным люком. На языке он ощущал столь знакомый теперь острый щекочущий привкус. Ему захотелось откашляться, прочистить горло, но он сдержался. Охранники и собаки остановились напротив него.

Яркий луч света ударил в корпус вентилятора, скользнул вправо, потом влево. Одна собака коротко взвыла. Раздался скребущий звук, и послышалась команда.

Скребущий звук повторился. Охранники и собаки двинулись вдоль изгороди. Десейн осторожно выглянул из-за своего укрытия. Охранники шли вдоль ограды, высвечивая фонарями ее основание – искали следы. Один из них засмеялся. Десейн почувствовал на щеке легкое дуновение ветра, сообразил, что по отношению к собакам находится с подветренной стороны, и немного успокоился. Вновь послышался скребущий звук. Десейн пригляделся – это один из охранников скреб палкой по сетке забора.

Охранники вели себя достаточно мирно, и Десейн с облегчением вздохнул. Они уходили прочь, к противоположной стороне ограды, и вскоре ночь проглотила их.

Только когда стих последний звук, Десейн позволил себе выпрямиться. Левое колено дрожало, и потребовалось время, чтобы оно успокоилось.

Охранники, собаки, вездеход – все свидетельствовало о том, что происходит нечто неординарное. Десейн принялся изучать вентиляционный люк. Под конической крышкой находилась тяжелая решетчатая плита. Посветив фонариком, он увидел, что крышка и плита представляют собой единый блок, соединенный мощными винтами.

Вытащив охотничий нож, Десейн попробовал отвернуть один из винтов. Винт стал поворачиваться, и металл заскрипел по металлу. Десейн остановился и прислушался, но услышал лишь обычные звуки ночи. Где-то над ним, среди деревьев, раздалось скорбное уханье совы. Он вновь взялся за винт. Вывернув его, опустил винт в карман и принялся за следующий. Всего винтов было четыре, а сама решетка люка держалась на петле.

Когда последний винт оказался в кармане Десейна, он ухватился за решетчатую плиту. Издав протестующий скрежещущий звук, плита подалась вместе с конусообразной крышкой. Приподняв решетку, Десейн склонился над открывшимся люком и посветил фонариком. Он увидел колодец с гладкими металлическими стенками, который тянулся вниз, а на глубине около пятнадцати футов загибался в сторону холмов.

Опустив решетку люка на место, Десейн направился к дубам, где после недолгих поисков ему удалось найти сломанную ветку длиной около шести футов. Подперев решетку, он заглянул в колодец вентиляционного люка.

Нет, с одной здоровой рукой ему туда лучше не соваться. Стиснув зубы, Десейн снял перевязь и сунул ее в карман. Но даже освобожденная от перевязи травмированная рука вряд ли будет большим подспорьем. Впрочем, случай-то экстренный! Десейн пощупал край вентиляционного люка – грубый, холодный металл с острыми краями. Нет, перевязь ему еще пригодится. Он вытащил ее и, сложив в некое подобие прокладки, укрыл край люка, после чего начал спуск. Прокладка частично сползла, и Десейн почувствовал холод металла. Острый край оторвал несколько пуговиц на рубашке, и он услышал, как они дробно застучали по металлу где-то в глубине. Ухватившись здоровой рукой за укрытый перевязью край, Десейн, вывернувшись, влез в люк, развернулся и, ощутив спиной противоположную стену колодца, уперся в другую стену ногами. Спина и ноги выдержали тяжесть его тела, хотя боль буквально разрывала поврежденное плечо. Вытащив нож из ножен, Десейн потянулся и выбил подпорку из-под решетки люка.

Решетка и крышка упали с грохотом, который, вероятно, был слышен за милю. Десейн, прислушиваясь, ждал.

Тишина.

Не торопясь, он начал спуск, скользя спиной по гладкой стене люка и поочередно переставляя ноги.

Вскоре Десейн добрался до изгиба. Выпрямившись, он включил фонарик. Вентиляционный канал уходил под массив холма с углом в двадцать градусов. Под ногами у Десейна оказалось что-то мягкое. Он посветил фонариком – перевязь. Он подобрал ее. Рубашка на груди прилипла к коже. Десейн направил луч фонаря на грудь и увидел красное пятно – во время спуска острый край люка содрал кусок кожи, но эта боль ни в какое сравнение не шла с тем, что чувствовала его поврежденная рука.

Я – полная развалина, подумал он. Какого черта я здесь делаю?

Ответ, четкий, но не принесший никакой радости, был ясен. Желания и намерения разных людей загнали его в туннель с односторонним движением, подобный тому вентиляционному колодцу, в котором он оказался сейчас. На одной стороне этого туннеля – Селадор и его друзья. На противоположной – Дженни и сантарогийцы.

А он – посредине.

Десейн поднял перевязь. Она порвалась, но была вполне пригодной к использованию. Захватив один ее край зубами и пользуясь здоровой рукой, он вернул ее на место. Путь отсюда был только один. Десейн опустился на колени и пополз задом наперед, периодически оборачиваясь и подсвечивая себе фонариком.

В этом замкнутом пространстве запах Джаспера был плотный и густой. Острый запах грибов, который, как вдруг сообразил Десейн, самым необычайным образом прояснял его сознание.

Труба, по которой он полз, все тянулась и тянулась. Десейн не торопился, каждым шагом медленно перенося тяжесть тела с одного колена на другое. Труба изгибалась, как он понял, к югу, увеличивая одновременно угол наклона. Десейн поскользнулся, и футов двадцать его несло вниз, пока он не затормозил, поранив ладонь о заклепку. Десейн не был уверен, но, похоже, снизу и сзади доносился звук вентилятора, с каждым его шагом становившийся все громче.

Труба сделала очередной поворот, потом еще один, и Десейн в этой кромешной тьме потерял ощущение пространства. Почему они построили вентиляционный канал с таким количеством поворотов? Обходили скальные массивы? Вероятно.

Его левая нога нащупала пустоту. Десейн остановился и, обернувшись, посветил фонариком, футах в шести перед собой увидев плоскую металлическую стену. В нижней части стены что-то чернело. Десейн направил фонарь туда. Там располагался прямоугольный проем глубиной около пяти футов, с одной стороны заблокированный тяжелой решеткой. Звук работающего вентилятора доносился из-за решетки и был здесь гораздо громче и отчетливее.

Ухватившись за решетку, Десейн опустился в проем и постоял, изучая место, в котором оказался. Из стены, что находилась напротив вентиляционной решетки, торчали шесть фланцованных болтов с круглыми шляпками, на контргайках. Скорее всего, болты затягивались гайками с противоположной стороны и удерживали прямоугольный люк.

Десейн подцепил фланец ножом и рукой повернул болт. Тот подался легко. Десейн попытался повернуть болт второй раз. Теперь болт шел туго, но после нескольких усилий Десейн был вознагражден – болт оказался в его руке. Гайка, крепившая болт с противоположной стороны, упала на деревянное покрытие. Десейн затаил дыхание, вслушиваясь в звуки темноты. Тихо.

Он приложил глаз к отверстию, из которого выпал болт, и увидел жутковатый красный свет. Когда его зрение адаптировалось, перед ним открылся вид на штабеля коробок и пакетов, уложенных в решетчатые контейнеры.

Десейн выпрямился. Понятно. Нис говорил что-то о хранилище, о складе в пещере. Это здесь.

Он взялся за оставшиеся болты. Оставив верхний болт, вытащил прочие, после чего отогнул тонкий металл люка и выглянул наружу. Прямо перед ним, внизу, находился деревянный помост, на нем валялись три гайки, которые и удерживали открученные им болты. Выбравшись на помост, Десейн собрал гайки и сунул в карман. Остальные две гайки, наверное, провалились в щели между досками, из которых был сбит помост. Десейн внимательно осмотрелся, стараясь ничего не пропустить.

Местечко напоминало доисторическую пещеру, освещенную, впрочем, красными шарообразными фонарями, располагавшимися над и под помостом. Фонари отбрасывали гигантские тени на каменную стену, к которой крепился вентиляционный агрегат, и на длинные ряды решетчатых контейнеров, доверху наполненных коробками и пакетами. Все это напомнило Десейну морозилку огромного холодильника.

Густой влажный запах Джаспера пронизывал воздух пещеры.

Табличка, висевшая справа от помоста, тянувшегося в глубь пещеры, гласила: «Секция 21. Ряды с Д-1 по Н-5».

Десейн повернулся к вентиляционному агрегату и, поставив три болта на место, закрутил гайки, вернув люк на место. На поверхности тонкого металла остался след от загиба, который, однако, можно было бы заметить лишь при самом внимательном осмотре.

Десейн взглянул на контейнеры. Как бы исследовать их содержимое? Он подошел к контейнерам, стоявшим вдоль противоположной от вентиляционного агрегата стене, поискал люк или дверцу. Может, какой-нибудь беззаботный сантарогиец забыл запереть контейнер? Странно, но у контейнеров не было ни люков, ни дверей, и их отсутствие вызывало у Десейна беспокойство. Как же они их открывают?

Он отошел назад, осмотрел ряд контейнеров и едва не охнул от удивления. Вот он, ответ! Передние решетки двигались вправо и влево в деревянных пазах, а сами контейнеры не запирались – там стояли простые деревянные задвижки. Десейн откатил переднюю решетку одного из контейнеров и вытащил маленькую картонную коробку. На этикетке было написано: «Пряные лесные яблоки тетушки Берен. П.о. 1955». Он положил коробку на место и достал другую коробку, продолговатую. Там значилось: «Лимбургский сыр. Подвергнут обработке – начало 1929». Десейн вернул коробку на место и закрыл контейнер. Подвергнут обработке?

Двигаясь методично вдоль секции 21, из каждого контейнера он доставал по два пакета и изучал их. На большинстве из них, помимо названия содержимого, стояли буквы «П.о.» и дата. На более старых пакетах и коробках аббревиатура «П.о.» расшифровывалась: «Подвергнуто обработке».

Подвергнуты обработке? Какой и почему?

Звук шагов, донесшийся с помоста уровнем ниже, заставил Десейна замереть и напрячься. Он услышал, как кто-то внизу откатил переднюю решетку контейнера. Зашелестела бумага. Неслышно ступая, Десейн пошел в сторону, подальше от звука шагов, и набрел на лестницу, соединенную с помостом узкой площадкой. Один пролет лестницы тянулся вверх, другой – вниз. Десейн колебался, не зная, какая лестница выведет его из пещеры, а по какой можно попасть в самые ее недра. Прямо над его головой был еще один помост, над ним виднелся грубо обработанный каменный потолок. Ниже, под ним, протянулись, по крайней мере, три уровня.

Десейн выбрал путь наверх. Поднявшись до уровня верхнего помоста, он выглянул и посмотрел в обе стороны. Никого. Этот уровень был похож на нижние, однако располагался под самым потолком. Потолок был из камня, напоминавшего гранит, но с коричневыми маслянистыми прожилками. Стараясь не шуметь, Десейн выбрался на помост и направился в сторону вентиляционного агрегата, вслушиваясь в то, что делал внизу пришедший на склад человек. Тот насвистывал какую-то простенькую мелодию, бесчисленное количество раз повторяя ее тему.

Прижавшись спиной к решетке контейнера, Десейн через зазор между деревянными панелями помоста принялся вглядываться вниз. Свист переместился влево, раздался деревянный стук, и свистун умолк. Не исключено, что выход именно там, подумал Десейн. Хотя он же только слышал, как тот человек двигался внизу, но не видел его.

Осторожно ступая, Десейн двинулся вперед. Добрался до перекрестка и посмотрел в обе стороны. Никого. Хотя темнота слева была значительно гуще.

Неожиданно он осознал, что до этого момента его совершенно не волновало, как он станет выбираться из этого лабиринта. Ему так хотелось разгадать загадку пещер! Но загадка оставалась загадкой, а он… он находился там, откуда, казалось, не было никакого выхода.

Или он сможет просто так, как ни в чем не бывало, открыто выйти наружу? Что они ему сделают? Но ноющее плечо, воспоминания о газовом рожке и о двоих его предшественниках, уже погибших в долине – все это стало самым красноречивым ответом на этот важный вопрос.

Внизу вновь раздался деревянный стук, и по помосту загрохотали торопливые шаги. Два или три человека, возможно, больше. Шаги стихли как раз под Десейном, и он услышал негромкий разговор: приказной тон, обрывки слов, большей частью неразличимых. Десейн распознал лишь четыре слова, но последние два заставили его спешно двинуться налево.

– …назад…

– …наружу…

– …вентиляционный канал…

Человек внизу произнес последние слова ясно и четко.

Вновь раздался топот по помосту – люди разбегались в разные стороны. Десейн принялся судорожно искать укрытие. Откуда-то снизу доносился шум работающих машин. Помост, по которому шел Десейн, поворачивал влево под углом градусов в пятнадцать, и он заметил, что в этой части склада стены сходятся ближе, уровней меньше, всего два, а сами контейнеры тут не такие большие.

Он загнал себя в тупик, понял он. И, тем не менее, откуда-то спереди доносился звук работающих машин.

Наконец помост закончился. Вниз тянулась деревянная лестница. Выбора не было – сзади, преследуя Десейна, кто-то бежал.

Он бросился по лестнице вниз.

От лестницы влево уходило ответвление пещеры без контейнеров – просто каменные стены и каменный потолок. Десейн метнулся в эту пещеру и увидел справа, в стене, решетчатую дверь, из-за нее доносился ровный звук электромоторов. Преследователь Десейна был уже на деревянной лестнице.

Открыв дверь, Десейн скользнул внутрь и закрыл дверь за собой, оказавшись в прямоугольном зале длиной в пятьдесят футов, шириной в двадцать и высотой в пятнадцать. Вдоль левой стены выстроился ряд больших электромоторов, рабочие части которых заканчивались кожухами вентиляторов, перемалывающих и гонящих воздух. Воздух же врывался в зал через решетчатую стену позади вентиляторов.

Правая стена была заставлена кипами картонных коробок, мешков и деревянных ящиков. Между их нагромождением и потолком оставалось незанятым небольшое пространство, и там было почти темно. Десейн вскарабкался на эту гору, прополз по ее вершине, едва не рухнув в прореху между коробками и мешками в дальнем углу и соскользнул в небольшую нишу, оказавшись на каких-то одеялах. Под руку ему попался металлический предмет – фонарь.

Решетчатая дверь распахнулась, и застучали шаги. Кто-то принялся карабкаться на гору коробок и мешков, после чего женский голос произнес:

– Ничего там нет!

И что-то не очень тяжелое упало на пол.

В женском голосе было что-то знакомое. Десейн готов был поклясться, что слышал его раньше.

– Почему вы побежали в эту сторону? – спросил мужской голос. – Что-то слышали?

– Мне показалось, хотя я и не уверена, – отозвалась женщина.

– Вы полагаете, наверху ничего нет?

– Посмотрите сами.

– Черт! Жаль, что мы не можем использовать обычный свет.

– Не вздумайте наделать глупостей!

– Обо мне не беспокойтесь. Чертова Дженни! Связалась с чужаком!

– Помолчите насчет Дженни! Она знает, что делает.

– Знать-то она знает, но нам от этого только дополнительные хлопоты. А вы понимаете, что произойдет, если мы не найдем его в ближайшее время?

– Так давайте искать!

И его преследователи ушли, закрыв дверь.

Десейн лежал, пытаясь понять смысл их слов. Дженни знает, что делает? А что случится, если они его не найдут?

Хорошо было лежать на мягких одеялах! Плечо по-прежнему болело. Десейн поднял найденный фонарь и нажал кнопку. Фонарь загорелся тусклым красным светом. В свете фонаря Десейн разглядел небольшое гнездышко, в котором оказался – одеяла, подушка, фляжка с водой. Он сделал несколько жадных глотков. Вода сильно пахла Джаспером. Все в этих пещерах пропиталось им.

Приступ дрожи пронзил его. Колпачок фляжки задребезжал. Когда дрожь утихла, Десейн посмотрел на фляжку.

Этот запах повсюду. И ничего с ним нельзя сделать.

Обработке подвергается всё.

Нечто, что могло существовать только в этой пещере – плесень или грибок, нечто, что не могло покинуть эти пределы, нечто по имени Джаспер проникало во все, что становилось объектом обработки. Но почему все это держится в страшной тайне? Зачем нужны охрана и собаки?

Десейн услышал, как открылась и захлопнулась решетчатая дверь, и выключил фонарь.

Кто-то неслышно прошелся по каменному полу и, остановившись как раз под укрытием Десейна, тихо позвал:

– Гилберт Десейн!

Он напрягся.

– Это Уилла Бурдо. Я подруга Дженни. Я знаю, вы там, в гнездышке, которое для нас соорудил Кэл. Теперь слушайте: Арнулф скоро вернется, и я должна уходить. У вас не так много времени. Для человека непривычного здесь слишком много Джаспера. Вы им дышите, он проникает вам в поры.

Какого черта?

Десейн выбрался из гнездышка, перевесился через край горы пакетов и мешков и посмотрел вниз, на красивое, с резкими чертами лицо Уиллы Бурдо.

– Почему им нельзя долго дышать?

– Разве Дженни вам не объяснила? – прошептала Уилла. – Я бы… хотя нет времени. Вам нужно немедленно бежать. Часы у вас есть?

– Да, но…

– Дайте мне пятнадцать минут, и я уведу Арнулфа. Он такой педантичный. Просто зануда. Через пятнадцать минут вы выйдете из этого помещения. Повернете налево, тем же путем, каким пришли, но не вверх, а вниз. На втором пересечении опять свернете налево, и дальше – то же самое. Все левые повороты – ваши. Это нетрудно запомнить. Доберетесь до выхода из Секции 2-Джи. Я оставила дверь незапертой. Заприте ее, когда выйдете. От этой двери до аварийного выхода метров двадцать. А ваша гостиница – как раз через дорогу. Надеюсь, у вас получится.

– Похоже, у вас тут переполох.

– Когда дали сигнал тревоги, я находилась в офисе. А теперь спрячьтесь и делайте так, как я сказала.

Десейн нырнул в укрытие.

И почти сразу же открылась и захлопнулась дверь. Десейн посмотрел на часы – без пяти три. Ночь. Как незаметно пролетело время!

Можно ли доверять Уилле Бурдо?

Было нечто в этом темном лице чернокожей феи. Некая скрытая энергия… Десейн подумал о контейнерах, переполненных дорогой едой. Контейнеры не запираются. Но почему это свидетельство честности местного персонала так его тревожит? Может, это не просто честность. Поведением человека порой управляет страх.

Нужно ли доверять Уилле? А у него есть выбор?

Значит, этот укромный уголок устроил для себя и для нее Кэл Нис? Вполне правдоподобно. Влюбленные очень часто хотят остаться наедине.

Дженни знает, что делает.

А что она знает?

Его сознание было ясным и работало, как хорошо смазанная машина. Чем опасно длительное воздействие Джаспера? Десейн вспомнил людей с пустыми тусклыми глазами, которых утром встретил в кооперативе. Именно это с ними и произошло?

Его вдруг охватила дрожь.

Десейн посмотрел на часы. Было десять минут четвертого – момент принятия решения. Да, выбора у него не было. Плечо занемело, а расцарапанную грудь и живот жгло как огнем. Он осторожно спустился вниз.

Как Уилла и обещала, входная дверь в секцию была не заперта. Десейн выскользнул в боковой дворик и в нерешительности остановился. Холодные звезды, казалось, нависли над самой его головой. Он зябко поежился, ощущая, как руки его покрывает гусиная кожа. Охранников не было, но на дальних холмах мелькали огни.

Уилла велела запереть вход.

Десейн сделал все, как она сказала. Закрыв дверь, он пересек дворик и направилась к узкой калитке. Петли скрипнули, а звук открывающейся щеколды показался ему ударом грома. В отверстиях щеколды висел замок. Десейн вышел наружу и, навесив замок, щелкнул им.

Вдоль ограды к улице вела тропинка. Впереди темнело здание гостиницы. Тусклый желтый свет лился сквозь двойные двери. Ориентируясь на свет как на маяк, Десейн зашагал по тропинке и выбрался к гостинице.

В холле было пусто, многие люстры и светильники выключили. Распределительный щиток, расположенный за конторкой, негромко гудел.

Десейн проскользнул через холл к лестнице, поднялся на свой этаж и дошел до номера.

Ключ! Неужели он оставил его в машине? Нет, вот он – в кармане. Стараясь не шуметь, Десейн открыл дверь и оказался в темной комнате. Он провел здесь всего одну ночь, не самую лучшую в своей жизни, но теперь эта комната представлялась ему самым надежным убежищем. «Кемпер»! Он же все еще стоит на дороге, ведущей в Портервилл! Ну и черт с ним!

Завтра он пригонит его в город.

Интересно, почему Уилла Бордо взялась ему помочь?

Десейн принялся снимать с себя одежду. Единственное, чего ему хотелось, – принять горячий душ и лечь в постель. В темноте раздеться было не так просто, но Десейн понимал, что свет в его комнате даст кое-кому понять, что он вернулся.

Хотя какая разница? Его рваная, пропахшая пещерой одежда – убедительное свидетельство того, где он находился и что делал.

Ему больше не хотелось прятаться в темноте. Злясь на себя и на все на свете, Десейн включил свет. Прямо перед ним на ночном столике стояла бутылка пива с запиской: «Это немного, но все, что я сумела достать. Утром оно вам понадобится. Я позвоню Дженни и скажу, что с вами все в порядке. Уилла».

Десейн взял бутылку. На ней был голубой штамп: «Подвергнуто обработке – январь, 1959».

Глава 5

Размеренный громкий стук вторгся в сны Десейна.

Он увидел себя заключенным в огромный барабан, чей пульсирующий грохот пронзал ему мозг. Каждый удар резкой болью отзывался в висках, раненном плече, животе. Он сам был этим барабаном! Вот в чем секрет!

Губы пересохли. Рот был словно пылью набит. Возникало ощущение, будто его нёбо покрылось струпьями, а язык распух и полностью заполняет рот.

Господи! Когда же прекратится этот грохот?

Вскоре Десейн проснулся окончательно. Его состояние напоминало не очень удачную пародию на похмелье. Тело было спеленуто одеялом и простынями, которые накрепко зафиксировали больное плечо. Плечо, кстати, болело значительно меньше, и это было хорошо! Но что делать с головой, как остановить этот дикий грохот?

Десейн попытался пошевелить рукой, и в ней будто вспыхнули тысячи крохотных иголок.

Через узкую щель между шторами в комнату проникал солнечный свет. В его остром луче кружились пылинки. Луч слепил и одновременно завораживал.

Чертов грохот!

– Эй, там! Открывайте!

Десейн узнал этот низкий голос. Марден, капитан дорожной полиции. Но что он тут делает в столь ранний час? Десейн взглянул на часы – десять двадцать пять.

Грохот возобновился.

– Подождите минуту! – крикнул Десейн, и звук собственного голоса отозвался в голове приливали боли. Но, к счастью, грохот прекратился.

Десейн облегченно вздохнул и выбрался из простыней. Стены комнаты принялись в бешеном темпе вращаться вокруг него. Что за черт? С похмелья с ним такого не бывало.

– Открывайте дверь, Десейн!

Да, это Марден.

– Сейчас, – просипел Десейн.

Что с ним происходит? За обедом он пил только пиво. И вряд ли его жуткое похмелье вызвано этим невинным напитком. А может, это отсроченная реакция на газ?

Пиво.

Нечто важное было связано с этим словом!

Медленно, чтобы резким движением не вызвать новый приступ головной боли, Десейн повернулся к ночному столику. Да, на нем стояла бутылка пива, и Уилла предусмотрительно оставила рядом с ней открывалку. Десейн сорвал крышку и принялся жадно пить. Волны облегчения поднялись из желудка и будто залили все его существо. Он поставил пустую бутылку на стол и встал. Клин клином вышибают. Джаспер вышибают Джаспером. Во рту Десейн ощущал уже знакомый грибной привкус.

– С вами все в порядке, Десейн? – кричали из-за двери.

Черт бы тебя побрал! Он попытался встать, но голова закружилась и к горлу подступила тошнота. Десейн прислонился к стене, тяжело дыша. Я болен, решил он. Где-то что-то подцепил. Ощущение было такое, что пиво в его желудке словно закипело.

– Откройте дверь, Десейн! Немедленно!

Секундочку! Секундочку…

Покачиваясь, Десейн добрался до двери, отпер ее и отступил на шаг.

Дверь распахнулась, и за ней оказался Марден, в форме капитана дорожной полиции, с петлицами, сияющими на воротнике. Его каска с прозрачным забралом была сдвинута на затылок, обнажив повлажневшие от пота рыжие волосы.

– И что? – усмехнулся он. – Мы были так заняты, что не могли полчаса открыть дверь?

Марден вошел в комнату и закрыл за собой дверь. В левой руке капитан держал хромированный термос. Какого черта он явился, да еще с термосом?

Держась одной рукой за стену, Десейн вернулся к постели и сел на ее край. Марден проследовал за ним.

– Надеюсь, все наши хлопоты окупятся, – сказал он.

Десейн взглянул в узкое лицо капитана, на прищуренные глаза, в которых затаилась насмешка, и вспомнил его фантастический вездеход, сопровождаемый сворой злобных собак. Да, там, верхом на этой адской машине, Марден был на своем месте. В самом облике капитана сквозило некое превосходство. Казалось, он с презрением глядит вниз, на этот-мир-населенный-одними-глупцами. Откуда у него это? Может, этот взгляд вообще свойственен сантарогийцам? И помощник шерифа в Портервилле опознал этот взгляд в самом Десейне – как и тот тип на «Крайслере».

Неужели и я такой же, как они все?

– Я принес вам немного кофе, – произнес Марден. – Похоже, вам он не помешает.

Он открыл термос и налил в его крышку-чашку порцию горячего янтарного напитка. Исходящий от кофе пар нес в себе сильный запах Джаспера. Почувствовав это, Десейн с трудом сдержал дрожь, а в голове его вновь запульсировала боль, причем синхронно с ритмом колебаний на поверхности кофе в чашке. Взяв чашку обеими руками, Десейн запрокинул голову и принялся с жадностью пить. Кофе произвел на него такой же эффект, как и пиво – тошнота отступила, а в голове прояснилось.

Марден налил вторую чашку. Десейн поднес ее к лицу, вдыхая густой аромат Джаспера. Головная боль стала утихать. Кофе манил его, привлекал, причем не просто как средство от похмелья.

– Пейте! – произнес Марден.

Десейн пригубил. Кофе успокоил его.

И в Мардене уже не ощущалось превосходства – состояние Десейна его, видимо, забавляло. Что забавного может быть в похмелье?

– От этого Джаспера прилично сносит крышу, верно? – спросил Десейн, возвращая чашку Мардену.

Капитан сосредоточился на термосе – надев крышку, он принялся аккуратно завинчивать ее.

– Его ведь можно перебрать? – не унимался Десейн, помня то, что сказала вчера Уилла.

– Слишком большие дозы вызывают нечто подобное похмелью, – признал Марден. – Когда вы привыкнете, все наладится.

– Вы явились, чтобы сыграть со мной в доброго самаритянина? – усмехнулся Десейн. Он уже начинал злиться.

– Мы нашли ваш «Кемпер» на дороге в Портервилл и очень обеспокоились. Такие машины просто так не бросают.

– Я и не бросил.

– Вот как? Что же вы сделали?

– Решил прогуляться.

– И создали нам всем много проблем, – заметил капитан. – Если вы хотите экскурсию по кооперативу и его хранилищам, это нетрудно организовать.

– Безопасную экскурсию с надежным гидом, полагаю?

– Ведь именно этого вы и желаете.

– Значит, вы явились, чтобы арестовать меня?

– Арестовать? Нет.

– Но как вы узнали, где я находился?

Марден, взглянув на потолок, произнес:

– Все вы, молодежь, одинаковые. У этой Уиллы в голове сплошь романтические глупости. Хотя врать она не умеет. Наверное, как и все мы. – Он посмотрел на Десейна. – Вы лучше себя чувствуете?

– Да.

– Ну что ж, вы способны на многое, как я вижу. – Марден поджал губы. – Кстати, мы доставили ваш «Кемпер» сюда. Он припаркован снаружи.

– Вот как? Спасибо!

Десейн разглядывал свои ладони, чувствуя, как ярость и отчаяние овладевают им. Он знал, что объектом его ярости был не Марден. Не были им ни Дженни, ни доктор Пиаже. Никто конкретно, ни один человек как таковой не вызывал в Десейне злости, и, тем не менее, эти эмоции переполняли его существо настолько, что его начинало трясти.

– Вы уверены, что с вами все хорошо? – спросил капитан.

– Да, нормально, – ответил Десейн.

– Ну что ж, ладно.

Он отвернулся, но Десейн успел заметить, что Марден улыбнулся.

И именно на этой улыбке, а не на самом человеке сфокусировалась вся ярость Десейна. Ох уж эта улыбка! Она воплощала саму суть долины Сантарога – непомерное самодовольство, сочетаемое с чувством превосходства над прочими людьми, да еще любовью к всяческим тайнам. Десейн вскочил на ноги, подошел к окну и отдернул шторы.

Яркое солнце заливало простирающийся перед гостиницей цветник, через который тек небольшой ручей, а дальше – широкую лужайку, чьи неровные границы тянулись полосами в заросли секвойи. Тяжелый зной обволакивал неподвижные дубы и высушенные солнечными лучами склоны холмов. Десейн насчитал три столба дыма, которые поднимались вверх в неподвижном воздухе, а вдали заметил сине-зеленую ленту реки.

Да, эта долина – воплощение пасторальной красоты. Но она же была и объектом его ярости, как понял Десейн. Сантарога – островок цивилизации в диких джунглях. Он представил долину в виде пирамиды, под поверхностью которой – непроницаемой, прочной, вечной – бурлила жизнь. И за этим непроницаемым фасадом – Десейн это знал наверняка – Сантарога производила с населяющими ее людьми некие манипуляции. Человек утрачивал индивидуальность, надевал маску, и она делала его неотличимым от всех прочих жителей долины. Всех здесь объединяло нечто, и настолько, что каждый сантарогиец становился продолжением всех прочих сантарогийцев. Они были подобны лучам, исходящим из отверстия в темном занавесе.

Но что лежало по ту сторону занавеса?

Именно там, думал Десейн, и находился объект его ярости.

Долина жила под властью злых чар. Сантарогийцы оказались в плену черной магии, воплотившейся в форме безликой пирамиды.

Как только Десейн осознал это, ярость его исчезла. Он понял, что у него тоже есть место в этой пирамиде. Она напоминала естественные пирамиды, существующие в дикой природе, и отличало ее от них лишь одно обстоятельство. Основание пирамиды долины Сантарога прочно утвердилось в земле и простирало свои корни глубоко во влажные промозглые пещеры. Теперь Десейн понимал стоявшую перед ним задачу.

Обстоятельством, которое делало долину Сантарога уникальной, был Джаспер. Где бы ни находился сантарогиец, он всегда возвращался сюда, словно зачарованный. Или наркоман, ищущий то, без чего не мыслит своего существования – дозу зелья. Десейн вспомнил собственную реакцию на Джаспера. Тот присутствовал в пещере в огромной концентрации, и Десейн вдыхал его легкими, впитывал всеми порами своей кожи.

Позади него в комнате пошевелился Марден, Десейн обернулся и посмотрел на него. Да, каждый сантарогиец является продолжением пещеры и живущей там субстанции, а в долине действует наркотический эффект, подобный эффекту от диэтиламида лизергиновой кислоты, иначе – ЛСД.

Но каков механизм, вызывающий этот эффект? Возникает сдвиг серотонинового баланса?

Мозг Десейна работал с необычайной ясностью, анализируя варианты, определяя пути дальнейших размышлений.

– Если вы уже в норме, – произнес Марден, – то я, пожалуй, пойду. И, если вам вновь взбредет в голову совершить ночную прогулку с риском сломать шею, сообщите нам.

– Естественно, – кивнул Десейн.

По какой-то причине эти слова вызвали у капитана взрыв смеха. Так, смеясь, он и покинул номер.

– Черт бы вас всех побрал, сантарогийские умники, – пробормотал Десейн и вновь отвернулся к окну.

Мера объективности – вот в чем заключается его проблема. У Десейна не было подопытных кроликов, он должен ориентироваться только на свои ощущения. Что он испытывает под воздействием Джаспера? Резкое обострение всех чувств и умственных способностей? Не таков ли эффект и от ЛСД? Все это требует тщательных сравнений и оценки. А в чем причина его утреннего недомогания? Этих жутких симптомов похмелья? Он был лишен источника воздействия?

Десейн переключился на самих сантарогийцев, на их личностные особенности. Откуда в них эта настороженность, непривычная манерность поведения, безупречная, принципиальная честность в поступках и словах? Может, та открытость, с какой сантарогийцы говорят о своих самых тайных проблемах, как раз является следствием этой обостренности чувств и ясности мыслительных процессов? Можно ли солгать человеку, который, даже не глядя на тебя, способен угадать твои самые секретные мысли и желания?

Десейн чувствовал, как перед ним раскрываются все новые и новые пути исследования. Преграды рушились, словно карточные домики, однако новые горизонты таили и новые тайны.

Дженни.

Десейн опять вспомнил, как Дженни пришлось исключить из группы испытуемых, когда в университете проводились работы с ЛСД. Она не продемонстрировала никакой реакции. Люди, организовавшие эксперимент, хотели в этом разобраться, но Дженни отказалась им помочь, после чего в отчете против ее имени появилась запись: «Аномальная реакция». Сам же эксперимент закончился провалом и, соответственно, громким скандалом.

Дженни.

Напевая что-то под нос, Десейн прошел в душ. Голова его напряженно работала. Плечо болело гораздо меньше, несмотря на то, что он изрядно перенапряг его во время своей ночной вылазки… А может, и благодаря ей – он его неплохо разработал.

Одеваясь, Десейн решил позвонить Дженни. Вдруг удастся вытащить ее на ленч? Перспектива увидеться с любимой наполнила его душу радостью. Он чувствовал себя ее защитником, спасителем. Их эмоциональная взаимозависимость была столь очевидна! Что это, если не любовь? Эти чувства вряд ли поддадутся анализу, их можно только переживать.

Но если он любит Дженни, то обязан спасти ее от влияния долины, разорвать злые чары, которые держат ее в плену. И она должна помочь ему в этом – хочет она этого или нет, знает об этом или же пребывает в неведении относительно его планов.

Раздался резкий стук в дверь.

– Войдите! – отозвался Десейн.

Появилась Дженни и закрыла за собой дверь.

Она была в белом платье, красном шарфе и красных туфлях, в руке – красная сумочка. В этом наряде ее кожа казалась темнее, чем обычно, и производила впечатление чего-то экзотического. На мгновение Дженни задержалась у двери, не отпуская ее ручки. Широко раскрытые глаза изучающе смотрели на Десейна.

– Дженни! – воскликнул он.

Одним быстрым движением она пересекла разделявшее их расстояние и оказалась в объятиях Десейна. Ее горячие мягкие губы соприкоснулись с его губами. От нее исходил легкий пряный аромат. Наконец она отстранилась от Десейна и посмотрела ему в лицо.

– Дорогой, милый! Я так испугалась! Мне казалось, ты упал с откоса, разбил машину и теперь лежишь под ее обломками. Потом позвонила Уилла. Зачем ты все это делал?

Приложив кончик пальца к носу Дженни, Десейн легонько нажал.

– Я вполне способен позаботиться о себе сам, – произнес он.

– Я же ничего не знала! А как сейчас? Ты хорошо себя чувствуешь? Я встретила внизу Эла. Он сказал, что принес тебе кофе от Джаспера.

– Да, я вышиб клин другим клином.

– Другим клином? Но почему ты?..

– Слишком много вопросов, Дженни. Прости, что заставил тебя нервничать, но у меня работа.

– А, вот ты о чем!

– Я должен выполнить работу, за которую мне платят.

– И ты дал слово, я полагаю?

– Это важно, но это – далеко не все.

– Тогда они от тебя не отстанут и потом.

– Увы, это так, Дженни, любовь моя.

Она улыбнулась:

– Мне так нравится, когда ты называешь меня своей любовью!

– Не пытайся сменить тему.

– Из всех тем – это самая лучшая.

– Согласен. Но давай поговорим об этом в другое время.

– Как насчет сегодняшнего вечера?

– Какая ты настырная! Из-под тебя не вывернешься!

– Я знаю, чего хочу.

Не выпуская Дженни из объятий, Десейн внимательно смотрел на нее. Что сказала Уилла? «Дженни знает, что делает»? Но что бы это ни означало, он нисколько не сомневался в том, что она любит его. Любовь была в сияющем взгляде Дженни и в нежном голосе, и ошибиться в ее чувствах было нельзя.

И, тем не менее, двое его коллег уже расстались здесь с жизнью, и Десейн все меньше верил в то, что это была случайность. А боль в его собственном плече, а также обстоятельства, в которых он получил эту травму, практически не оставляли сомнений.

– О чем это ты задумался? – спросила Дженни, глядя на него снизу вверх.

Десейн глубоко вздохнул.

– Можешь достать мне Джаспера?

– Ох, едва не забыла! – воскликнула она и, высвободившись из его объятий, принялась исследовать свою сумку. – Я же принесла тебе сыр и пшеничные крекеры на завтрак. Они из холодильника дяди Лоренса. Я знала, что они тебе понадобятся, потому что…

Дженни запнулась и, вытащив из сумки коричневый бумажный пакет, протянула Десейну.

– Вот они! – сказала она и, помедлив несколько мгновений, добавила: – Гил! Ты спросил о Джаспере.

– И что в этом такого?

Он взялся за пакет, но Дженни, казалось, не хотела отдавать его, крепко держась с другой стороны.

– Я не хочу обманывать тебя, – произнесла она.

– Обманывать? Но как и с какой стати?

Она сглотнула, и в глазах ее блеснули слезы.

– Вчера вечером мы дали тебе чересчур большую дозу, а потом ты еще полез в эту дурацкую пещеру. Утром было совсем плохо?

– Да, жуткое похмелье, если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Я плохо помню, как это происходит с детьми, но, по мере того, как человек растет, его метаболизм приспосабливается. Когда я принимала участие в том идиотском эксперименте с ЛСД, утром у меня было сильное похмелье. – Она провела пальцем по лбу Десейна. – Бедняжка! Я была в городе утром, просто дядя Лоренс заставил меня помогать ему в клинике. Он сказал, ты в полной безопасности. Уилла тебя вовремя вытащила.

– А если бы она не успела? Что произошло бы тогда?

Дженни закрыла глаза, словно ей было больно.

– Так что? – не унимался Десейн.

– Ты не должен об этом думать.

– О чем?

– С тобой это не может произойти в любом случае. Дядя Лоренс говорит, что ты – не тот тип.

– То есть я не превращусь в такого же зомби, какого видел в кооперативе?

– Зомби? О чем ты говоришь?

Десейн рассказал о том, что накануне случайно увидел через открывшуюся дверь.

– А, эти… – Дженни отвела взгляд. – Гилберт! Ты собираешься включить это в свой доклад?

– Возможно.

– Ты не должен этого делать.

– Почему? Кто они и как здесь оказались?

– Это наши люди. И они – полезные члены общества.

– Но у них же не все дома!

– Да.

Она посмотрела на Десейна так, что ему показалось, будто ее глаза пронзают его душу.

– Но если их отсюда заберут, – продолжила она, – нам, сантарогийцам, будет плохо. Поверь мне.

– Верю.

– Я знала это.

– Им сильно не повезло, и Джаспер разрушил их личность?

– Гилберт! – воскликнула Дженни. – Это совсем не то, что ты думаешь. Джаспер – нечто совершенно замечательное. Мы называем его «горючим для интеллекта». Он способен отворить человеку глаза и слух, он выводит сознание на небывалую высоту… – Она запнулась и посмотрела на Десейна. – Впрочем, ты и сам прекрасно знаешь.

– Я видел, как все это выглядит, – отозвался он.

Десейн взглянул на пакет, который Дженни держала в руках. Что было в этом пакете? Что приготовила долина Сантарога человечеству? Дары рая или ада? Злые чары, о которых он размышлял, или же безграничная свобода чувств и ума?

– Как хорошо, что ты об этом все знаешь! – проговорила Дженни.

– Но почему вы об этом не кричите со всех крыш?

– Гил! – Она осуждающе посмотрела на него.

Неожиданно Десейн подумал о том, как бы отреагировал на все это Мейер Дэвидсон, сам Дэвидсон и его когорта – жадные до дела молодые сотрудники и проницательные сотрудники постарше.

То, что сейчас Десейн держал в руках, являлось для них абсолютным злом. Для этих людей в их странно похожих друг на друга черных костюмах, с холодными глазами, которые только и привыкли, что все взвешивать и отвергать, люди долины были врагами, их следовало победить. Десейн пришел к выводу, что для этих людей врагами были вообще все покупатели. Да, Дэвидсон и ему подобные нещадно травили друг друга, друг с другом конкурировали. Но в своем кругу они разделяли твердое убеждение, что их общим неприятелем были массы людей, существующие за пределами круга, внутри которого совершаются понятные только Дэвидсону и ему подобным финансовые операции.

Это единодушие сквозило во всем, что они говорили или делали. Их речи изобиловали тарабарщиной вроде «рефлекс-ориентированный уровень позиционирования упаковки», «пространственно-временной интервал эффективности контейнера», «предел поддува» и «порог приемлемости». Это был язык «для своих», язык военных маневров и столкновений. Они знали, на какой высоте нужно установить полку с упаковкой какой-нибудь ерунды, чтобы покупатель, не задумываясь, машинально схватил ее. Они все знали о «пространственно-временных интервалах» – о том, какой ширины должны быть контейнеры для определенных товаров. Понимали, сколько воздуха нужно поддуть в пакет, чтобы тот выглядел более выгодной покупкой. Они также были прекрасно осведомлены о том, сколько времени можно позволить на манипулирование ценой и упаковкой, прежде чем покупатель встанет в «позу отказа».

А мы – их шпионы, усмехнулся Десейн. Психологи и психиатры, а также разнообразные специалисты по «социальным наукам» являются разведывательным отделом этой армии маркетологов.

Он понимал все маневры этой огромной армии, знал обо всех предпринимаемых ею тайных операциях, позволявших держать ничего не подозревающего потребителя в полусонном состоянии, в котором тот был способен купиться на любой трюк и приобрести любую ерунду. Как бы ни вели себя командиры этой армии по отношению друг к другу, они свято чтили внутренний кодекс – ни один из них не мог предать общее дело, выболтать непосвященным планы их совместных военных действий.

Никогда еще Десейн не думал о маркетологах в таком ключе. Размышляя о грубовато-наивной честности, с которой писали свои рекламные объявления сантарогийцы, Десейн мял в руках принесенный Дженни бумажный пакет.

Так что же все-таки делает с ним этот Джаспер? Он отвернулся от Дженни, чтобы скрыть волну ярости, поднимавшуюся в нем. Надо же! Представить такое! Армии!

Нет, в долине Сантарога от Джаспера не спрятаться. Да и задачи его расследования этого не предполагают.

Я обязан внедриться в их сознание, напомнил себе Десейн. Должен жить их жизнью, думать их мыслями.

Теперь он видел ситуацию так, как видели ее Дженни и все сантарогийцы.

Они вели нечто вроде партизанской войны. Их способ существования был неприемлем для чужаков, живущих за пределами долины. Сама же Сантарога представляла немалую угрозу для олигархов, правящих в мире денег, и единственным спасением для сантарогийцев были изоляция и тайна.

Да, кричать со всех крыш – это не решение. Неудивительно, что слова Десейна возмутили Дженни.

Он повернулся и посмотрел на нее. Она терпеливо стояла, ожидая, пока он закончит свои мыслительные упражнения. Дженни ободряюще улыбалась, и Десейн неожиданно увидел в ней всех сантарогийцев. Они были не кем иным, как индейцами, которые хотели жить по-своему, так, как подсказывали им их инстинкты. Проблема заключалась в том, что они жили в мире, который не хотел оставаться безучастным. Этот мир стремился сделать всех людей – в культурном отношении – совершенно подобными друг другу.

Пытаясь соотнести и сопрячь оба мира – мир Джаспера и мир чужаков, – Десейн почувствовал, что ему страшно жаль Дженни. Сантарога будет уничтожена, в этом не было сомнений.

– Я уверена, что ты все понял, – произнесла Дженни.

– Вашего Джаспера поставят в один ряд с ЛСД и прочими наркотиками, – сказал Десейн. – Его назовут «сантарогийский гашиш» и объявят вне закона. На этом ваше существование завершится.

– Я никогда не сомневалась в том, что ты все поймешь после того, как познакомишься с Джаспером поближе. – Дженни скользнула в его объятия и прижалась к нему. – Я верила в тебя. Я не могла ошибиться.

Десейн не находил слов, чтобы ответить ей. Глубокая печаль овладела им. Он познакомился с Джаспером накоротке. Он был подвергнут обработке.

– Конечно, ты должен подготовить свой доклад, – продолжила она. – Если откажешься от данной затеи, это ничего не решит. Они найдут кого-нибудь еще. А нам это порядком надоело.

– Да, мне придется написать доклад, – кивнул Десейн.

– Мы понимаем.

От голоса Дженни его едва не бросило в дрожь. «Мы понимаем». Кто они, эти «мы»? Те, кто рылся в его сумке, кто едва не убил его. Кто фактически убил двоих его коллег.

– Почему ты дрожишь? – спросила она.

– Знобит.

Десейн вновь подумал о той составляющей своего «я», которая всплыла в его подсознании – о том древнем существе, что, подобно динозавру, подняло голову над тонкой пеленой его сознания. Это существо опять было с ним – оно замерло в ожидании, изучая то, что с ним происходит.

– Сегодня я работаю всего полдня, – сообщила Дженни. – Кое-кто из моих друзей устраивает пикник на озере. Они хотят встретиться с тобой. – Она откинулась назад в его объятьях и добавила: – Да и я хочу им тебя показать.

– Мне сейчас не до плавания.

– Твое травмированное плечо! – покачала головой Дженни. – Но наше озеро такое красивое в это время года! Вечером мы разожжем костер.

Которое из ваших «мы» станет это делать?

– Отличная мысль, – кивнул он.

Произнося эти слова, Десейн недоумевал – почему он боится? Ведь не Дженни же является источником страха – не эта желанная, красивая девушка. Он боится другую Дженни – Дженни-богиню-долины-Сантарога…

Какие жутковатые мысли лезут в голову! Десейн усмехнулся собственным фантазиям. Похоже, он слишком глубоко вник во все нюансы жизни долины и ее обитателей. Впрочем, это профессиональная болезнь любого психоаналитика – на все смотреть через призму логических построений.

– Отдохни, и в полдень встретимся внизу, – произнесла Дженни. – Она шагнула к двери, но около выхода обернулась и добавила: – Ты ведешь себя очень странно, Гил. Тебя что-то беспокоит?

В голосе Дженни Десейн уловил новую, незнакомую нотку. С ним говорила не Дженни, переживавшая за человека, которого любила – искренне и сильно. Дженни – холодная и отстраненная – изучала его, словно пыталась оценить и понять, насколько он опасен.

– Да ничего особенного! – отозвался Десейн, стараясь говорить бодро и весело. – К тому же хорошая компания и вкусная еда излечат от чего угодно!

– Ну что ж, тогда до скорой встречи! – сказала Дженни с той же отстраненностью во взгляде.

Десейн проследил, как закрылась за ней дверь. У него возникло ощущение, будто он играет перед какой-то особенной, специализированной камерой, и та отслеживает различные отклонения от поведенческой нормы. Неожиданная, ни с чем внешне не связанная мысль пришла ему в голову: они хотят подвергнуть анализу и разложить по полочкам все составляющие моей личности, характера, жизненного и научного метода.

Но кто «они»?

Десейн понимал, насколько опасен этот вопрос.

Пакет с едой лежал на его ладони. Десейн смотрел на него, одновременно ощущая и то, насколько он голоден, и явную опасность, которую несла в себе эта еда. Не исключено, что прием Джаспера чреват необратимыми изменениями.

Десейн бросил пакет на постель, шагнул к двери и выглянул в коридор. Пусто. Он вышел из номера и посмотрел на стену, за которой скрывалась комната с телевизорами. Не сразу он сообразил, что со стеной что-то не так. Возникала иллюзия смещенной реальности: дверь находилась в месте, где никакой двери не было.

Словно его потянули за веревочки, Десейн приблизился к двери и уставился на нее. Дверь была обрамлена такими же старыми, потертыми деревянными наличниками, что и прочие двери в коридоре. Дерево создавало ощущение хорошо сохранившейся старины. Она словно говорила: я всегда находилась здесь, какие вопросы? На бронзовой табличке с номером была небольшая вмятина, а по краям, куда не дотягивалась горничная со своими тряпками, металл потускнел. Дверная ручка покрылась патиной.

Десейн тряхнул головой. Желание распахнуть дверь было настолько сильным, что он с трудом подавил его. Пугало то, что могло открыться по ту сторону двери. Хуже всего, если там окажется вполне обычная гостиничная обстановка – кровать, душ, стол и стулья. Номер – двести шестьдесят два – одновременно и восхищал, и ужасал. Десейна не отпускало странное ощущение, что он бывал здесь раньше. Дверь была совсем обычной, даже примитивной.

Десейн резко бросился в свой номер и открыл окно. Если посмотреть через стекло над крыльцом, это может разрешить его сомнения. Он полез из окна наружу, но вдруг остановился.

На дорожке, по краям обсаженной розовыми кустами, стоял человек и ручным пульверизатором обрабатывал цветы. Это был Уин Бурдо. Когда Десейн увидел его, тот поднял голову и приветливо помахал рукой.

Придется заняться этим позднее, решил Десейн. Кивнув Бурдо, он вернулся в комнату и задернул шторы.

Итак, они проделали в стене дверь. Но что они пытаются учинить? Разрушить его, Десейна, чувство реальности?

Пакет на кровати привлек внимание Десейна. Он подошел, и искушение овладело им. Это была не просто еда; это было больше, чем еда. Десейн уже чувствовал голод, утолить который был способен лишь Джаспер. Десейн ощутил себя Улиссом из стихотворения Альфреда Теннисона, подчинившего свою жизнь девизу: «Стремиться и искать, найти и не сдаваться». Мысль, что в пакете заключен Джаспер, руководила его рукой. Бумага буквально лопалась под его пальцами.

Сыр от Джаспера. От него поднимался соблазнительный аромат. Десейн ощутил во рту кусок сыра. Еда вызывала тепло, которое, обволакивая горло, спускалось ниже, в глубины его тела. Десейн продолжал поглощать сыр, загипнотизированный собственными действиями.

Он медленно опустился на постель и стал смотреть в потолок. Текстура дерева на балках перекрытия вздымалась перед его взором подобно океанским волнам. Это ритмичное движение и восхитило его, и привело в ужас. Десейн почувствовал, что его собственное сознание стоит, словно барьер, между ним и внешним миром, а тот является лишь глупой бесчувственной машиной, не знающей сострадания.

Его собственное «я» превратилось во все сужающийся луч света, и он ощутил, как, наваливаясь невыносимой тяжестью, растет и безгранично расширяется его подсознание.

Это психоделический наркотик, подумал Десейн. Не нужно поддаваться. Но движения было уже не остановить. Взрываясь, подобно пузырям на воде, его обостренные чувства поднялись, словно гейзер, даруя невиданные ощущения и превращая сознание в бурную реку без краев и границ. Внутреннее «я» исчезло, растворилось в безвремении вечного бытия, не омраченного ни тревогой, ни разочарованиями. Десейн наслаждался этими ощущениями. Но его сознание неустанно работало, и вопросы сыпались один за другим. Почему в долине нет детей? Для него удивительным открытием было узнать, что в Сантарога нет ни одной школы. Где дети, где юные сантарогийцы? И почему данный факт не отметил ни один из его предшественников? Впрочем, они мертвы, напомнил он себе. Странно, но мысль о смерти не испугала Десейна. Он понял, что поднялся, преодолев состояние интеллектуальной декомпрессии, в зону, свободную от волнений и забот, связанных с борьбой за власть и утверждением собственной силы. Долина, Джаспер – все это стало условиями его существования. Комната, полная яркого света, шелестевшие за окном листья дуба – в этом была истинная красота, невинная, чистая. Внешняя вселенная была преобразована в часть его сущности – мудрую и полную сочувствия ко всему живущему.

Десейн попытался проанализировать это. Внешняя вселенная – как часть меня. Значит, это я создал вселенную. Как Нама-Рупа. Я – Нама-Рупа – имя и форма, создатель мира, в котором я есть сущность и существо.

Неожиданно его внимание отвлекла боль в поврежденном плече. Боль – лучший фон для воспоминаний о пережитых радостях.

Боль исчезла так же внезапно, как возникла.

Вслед раздался звук автомобильных шин, шуршавших по гравию. Запела птица. Эти звуки вторгались в его чувства, искажая их остроту. Сверкая, они плясали вокруг. Десейн вспомнил пристальный взгляд Дженни. Это шокирующее воспоминание буквально резануло его, сжав тисками голову и грудь. Он с трудом дышал. Десейн сознавал, что попал в историю, но таких историй на своем веку он не знал и не переживал. Она была населена богами и богинями, а также существами ужасающей мощи. Эта история мчалась вперед с удивительной быстротой, опровергая все существующие представления о покое, а составляющие ее события было невозможно разделить и отличить друг от друга. Они молниями пересекали поле его сознания, оставляя в его существе необратимые изменения.

Это Джаспер, подумал Десейн. И мне не вернуться к тому, чем… я… был… раньше.

Слезы текли по его щекам.

Он вспомнил, как кто-то рылся в его вещах, и рыдания едва не разорвали его грудь. Что им было нужно?

Десейн вдруг обнаружил, что верит в демонов; это демоны окружили его – хитрые, жадные до его крови, желающие отобрать душу. Они бормотали нечто бессвязное за пределами круга, который его одинокий интеллект очертил вокруг себя. И это ощущение, примитивное, как пляска ведьм, отказывалось покидать Десейна. Эти демоны были роботами, автоматами с искривленными нечеткими формами и глазами-фарами.

Десейна начала сотрясать дрожь, он покрылся холодной испариной, но одновременно с этим он ощущал, будто смотрит на себя со стороны, и все это происходит не с ним, а с кем-то посторонним.

Вскочив с постели, Десейн, спотыкаясь, бросился к противоположной стене. Добравшись до нее, он развернулся и направился обратно. Взад и вперед, взад и вперед – он мерил комнату неуверенными шагами. Спастись было негде. Солнечные лучи, врывавшиеся в комнату через окно, принимали гротесковые формы – улиток с человеческими лицами, серебряных гномов, насекомых с циферблатами на крыльях.

Десейн упал на пол и вцепился в ковер. Из красного плетеного узора вдруг вытянулись кривые когти, которые явно намеревались вцепиться ему в лицо. Он вскочил, бросился к постели и навзничь упал на нее. По потолку ходили крутые волны.

Где-то заиграло фортепиано. Шопен. Десейн вдруг ощутил себя музыкальным инструментом. Звуки музыки хрустальной россыпью пронзили его, прогнав отчаяние и ужас. Сияющая белоснежная чистота накрыла его. Десейн заметил, что одежда его стала влажной от пота, а ладони – скользкими. Он словно проделал долгий и тяжелый путь по местности, полной опасностей, и это путешествие лишило его сил.

Но теперь Десейн видел свою комнату чистым, незамутненным взором. Балки потолочного перекрытия предстали перед ним в каком-то новом свете – их рисунок повторял контуры дерева, деревья превратились в саженцы, а саженцы – в семена, из которых вновь вырастали деревья. Каждый из предметов, что попадал в поле внимания Десейна, раскрывал перед ним свое прошлое и будущее. Ничто не оставалось неподвижным; все стало движением и частью движения. Волны сна начали подниматься из глубин его сознания – все выше и выше. И сон овладел Десейном.

А в темных недрах охватившего его сна кто-то смеялся, смеялся и смеялся…

Десейн проснулся с ощущением, что проспал целую вечность, и тихо хихикнул. Но хихиканье, казалось, исходило не из его горла – звук этот издал кто-то незнакомый, и это испугало Десейна. Взглянув на часы, он понял, что проспал более двух часов.

И вновь горло издало чужой, незнакомый смешок. Десейн выбрался из постели, ощущая слабость. Плечо его чувствовало себя гораздо лучше – боль почти исчезла. В дверь постучали.

– Да! – отозвался Десейн.

– Это Уин Бурдо, сэр. Мисс Дженни попросила меня напомнить вам, что приедет через полчаса.

– Спасибо!

– Не за что, сэр. Надеюсь, вы хорошо поспали.

Десейн замер, в упор глядя на дверь. Откуда Бурдо было известно, что он спал? Может, он храпел?

Из коридора не доносилось ни звука, но Десейн знал, что официант ушел. Пребывая в глубокой задумчивости, Десейн выбрался из помятой одежды, принял душ и переоделся.

Он был зол и раздосадован. Они ежеминутно следили за ним. Злость так легко сменяется яростью, но на ярость у Десейна времени не было.

Интересно, есть ли особое время для ярости?

Неожиданно Десейн почувствовал в правой руке что-то влажное и удивился, увидев, что все еще держит мокрое полотенце. Совершенно невинная вещь с бело-зеленой бахромой по краям. Он швырнул полотенце в душевую, и оно упало на пол.

В дверь вновь постучали, и Десейн знал – это Дженни.

Решительность овладела им.

Он пересек комнату и распахнул дверь. Дженни стояла в коридоре в оранжевом платье и белой кофточке, и от улыбки, осветившей ее лицо, ямочка на щеке стала глубже.

– Хорошо, что ты готов, – произнесла она. – Нужно спешить, а то опоздаем.

Идя вслед за Дженни из комнаты и шагая по лестнице, Десейн недоумевал: ему это показалось, или же действительно лицо Дженни, перед тем, как она улыбнулась, на мгновение продемонстрировало тревогу и озабоченность?

Пока они спускались и через холл выходили на крыльцо, Дженни щебетала что-то, не требовавшее ответа:

– Тебе понравится озеро, оно особенно красиво сейчас, в это время года. Как бы мне хотелось побыть там подольше! Ты совсем не заботишься о своем плече. Надеюсь, оно уже не болит? Дядя Лоренс говорит, чтобы ты заехал к нему, и он тебя осмотрит. Наша компания мечтает познакомиться с тобой. А вот и они.

Компания ждала около большого открытого грузовика, в кузове которого по бортам были устроены сиденья. В кабине, с лицом сказочной феи, сидела Уилла Бурдо, а рядом с ней – блондин с довольно грубыми чертами лица и наивными голубыми глазами. Он посмотрел на Уиллу, и та, отвечая ему нежным проникновенным взглядом, медленно, со значением прикрыла глаза. Еще с десяток пар стояли в кузове у заднего борта; но были и одиночки – некий Уолтер-не-знаю-как-вас-там… Десейн не успел запомнить имя, две девушки-близняшки, пухленькие, с длинными песочного цвета волосами и круглыми лицами – Рейчел и Мариэлла.

Дженни представляла Десейну своих друзей слишком быстро, чтобы он сразу запомнил их имена, но одного ее приятеля, того, что сидел рядом с Уиллой, Десейн уже знал. Это был Кэл Нис, жених Уиллы.

Протянув Десейну и Дженни руки, молодые люди помогли им забраться наверх. Десейн оказался на сиденье рядом с Дженни и, осматриваясь, начал постепенно проникаться карнавальной атмосферой предстоящего пикника – звучали громкий, ничем не сдерживаемый смех, острые шутки.

Грузовик тронулся. Ветер ударил Десейну в лицо. Его еще не вполне пришедшее в норму сознание регистрировало несущиеся мимо деревья, облака, плывущие по синему небу и… непрекращающийся смех. Вскоре до него дошло, что он, как и Дженни, был исключен из всеобщего веселья. Друзья Дженни были людьми деликатными и хотели дать новичку время, чтобы привыкнуть к новой компании.

Он попытался взглянуть на ситуацию глазами психолога, но не сумел – мешала его собственная вовлеченность в процесс. Было невозможно навести аналитической фокус на ту или иную деталь происходящего и не встретиться с собственной тенью. К тому же побаливало плечо – Дженни сидела, прижавшись к нему слишком плотно. Ее развеваемые ветром волосы щекотали Десейну лицо. Каждый толчок грузовика отдавался болью в плече.

Вся ситуация обретала явственные черты ночного кошмара. Дженни потянулась к Десейну и прошептала на ухо:

– Гил! Я так мечтала об этом! Что ты будешь здесь, с нами, станешь одним из нас!

Одним из «нас»? Действительно ли он был одним из «них»?

Уолтер-не-знаю-как-вас-там неверно понял движение Дженни, помахал им рукой и прокричал:

– Эй! До темноты не зажиматься!

Группа взорвалась смехом, но фокус их внимания не сместился – они продолжали говорить и хохотать так, словно Десейн и Дженни находились пока за пределами их круга.

Зажиматься…

Это словечко включило сознание Десейна на полные обороты. Во внешнем мире это слово больше не было в ходу, оно потеряло связь со временем и пространством. Произнесенное Уолтером, тем не менее, это словечко включало в себя оттенок дружественности. Здесь, в долине, использовать его считалось нормальным.

Десейн начал воспринимать долину в новом свете. Сантарогийцы были консерваторами в истинном значении этого слова. Они зацепились за прошлое и сопротивлялись любым переменам. Он уточнил свою мысль – определенным переменам. Люди долины решили, что им необходимо придерживаться тех норм, которые регулировали жизнь людей в прошлом. Именно это делало их чужаками для остального мира. И этот мир удалялся от них, а долина становилась резервацией условий и ценностей прежней жизни.

Грузовик свернул на дорогу, над которой нависли раскидистые ветви сикамор, чьи резные листья создавали ажурную золотую ауру над миром, где оказались Десейн и его спутники. Резкий толчок машины, бросивший Дженни на его плечо, заставил Десейна поморщиться от боли. Грузовик вырвался из аллеи сикамор, промчался мимо рощицы калифорнийских сосен и вылетел на поросшую густой травой луговину. Она завершалась песчаным пляжем, окаймлявшим гладь лазурно-голубого озера.

Десейн, не обращая внимания ни на Джейн, которая подталкивала его к открытому заднему борту грузовика, ни на ее друзей, спускавшихся на землю, внимательно смотрел на озеро. Что-то в облике этого озера, до боли знакомого, поразило его. Может, странное сочетание необычайной красоты и скрытой угрозы?

Узкий плавучий мостик тянулся от берега к деревянному плоту для ныряния, который в лучах солнца отливал серебром. С одной стороны к плоту были причалены весельные лодки. Красота и угроза.

Но это ощущение исчезло, и Десейн решил, что опять видит то, чего нет. Не следует пристально вглядываться в себя, если не хочешь встретиться с призраками.

– Болит плечо? – спросила Дженни.

– Ничего, все пройдет, – отозвался он.

Спустившись вслед за Дженни на траву, Десейн пожалел, что не может дать себе волю и сразу же стать естественной частью этой веселой молодежи. А они наслаждались жизнью – таскали коробки к столам, расставленным под деревьями, разжигали огонь. Несколько человек двинулись к кустам и вскоре вернулись уже в купальниках.

Дженни присоединилась к тем, кто раскладывал еду на столах. Покончив с этим, она направилась с друзьями к воде. Сбросив платье, Дженни осталась в закрытом оранжевом купальнике – юная гибкая наяда с легким загаром на нежной коже.

Помахав рукой Десейну с плота, она крикнула:

– До скорой встречи, мой дорогой!

И нырнула, а Десейна вдруг посетило чувство, будто Дженни потеряна для него – навсегда. Он испытал острую ревность – так чувствует себя глубокий старик, окруженный розовощекими детьми, когда понимает, что ему уже не суждено принимать участия в их играх, разделять их радость. Десейн посмотрел на озеро и растущий по его краям лес. Над водой дул легкий ветерок, он нес в себе ароматы лета, травы и хвои. Неожиданно Десейну захотелось выпить – поднять тост за этот ветерок и этот чудесный день. Может, тогда-то он и станет неотъемлемой частью того, что происходит на берегу и в воде?

Десейн медленно приблизился к плавучему мостику и ступил на его доски. По небу плыли перистые облака; он увидел на поверхности воды их отражение, которое сразу же было разбито волнами – это подплыла Дженни. Она облокотилась на доски мостика; никогда ее лицо, с которого стекали капельки воды, не казалось столь привлекательным.

– Гил! Почему бы тебе не пойти на плот и не позагорать, пока мы плаваем? – спросила Дженни.

– Я мог бы поплавать в одной из лодок, – ответил Десейн.

– Только не напрягай плечо, а то пожалуюсь дяде.

И, оттолкнувшись от мостика, Дженни неторопливо поплыла к плоту.

Десейн отправился туда же, пробираясь по мостику мимо пловцов. Его поразило то, что эти молодые люди смотрели на него, но словно его не видели. Они сторонились, давая ему пройти, но не поднимали на него глаз. Когда они произносили слова, то говорили как бы сквозь него, будто не замечали его присутствия.

Десейн подошел к первой лодке, отвязал ее и приготовился спуститься. Дженни плыла футах в пятидесяти от плота, по диагонали удаляясь от лодок и Десейна.

Он выпрямился и уже готов был перенести правую ногу в лодку, как почувствовал толчок в спину и, теряя равновесие, ткнулся ногой в планшир, отчего лодка закрутилась, а Десейн, увидев, что падает в озеро, подумал: О, черт! Хорош же я буду в мокрой одежде! В этот момент к нему приблизилась корма, он попытался достать ее правой ногой, но левая его нога поскользнулась на мокром дереве, и, потеряв контроль над своим телом, он полетел вниз.

Краем глаза Десейн заметил борт лодки, хотел ухватиться за него, но не сумел – поврежденное плечо ограничивало его в скорости движений.

Кромешная тьма вспыхнула в голове. Десейн почувствовал, что проваливается в холодную бездну без звуков и запахов, темную и манящую. В его сознании отозвалось эхом: Красота и угроза!

Странное сочетание, подумал он.

Его легкие пронзила ледяная боль – пугающе ледяная! Он почувствовал как холод давит на него со всех сторон, но все это происходило как бы не с ним… Все это было совсем не важно.

Я тону, подумал Десейн.

Но мысль эта его совсем не встревожила, словно касалась совершенно постороннего человека.

Они меня не заметят, и я утону…

Стало еще холоднее. Мокрая стужа обволакивала Десейна. Его резко развернуло.

И, тем не менее, происходившее с ним Десейн воспринимал отстраненно, будто видел издалека.

Неожиданно, словно удар грома, раздался голос Дженни:

– Помогите! Прошу вас! Кто-нибудь! Я люблю его! Помогите!

Зазвучали другие голоса, другие руки подхватили его!

– Все хорошо, Дженни! Мы его достали!

– Прошу вас! Спасите его! – рыдала она.

Десейн почувствовал, как его перевернули и положили животом на нечто твердое. Что-то горячее хлынуло из его рта, а грудь разрезала резкая слепящая боль. Он начал кашлять, задыхаясь и превозмогая боль, которая рвала его горло и бронхи.

– Наглотался воды! – раздался бесстрастный мужской голос.

Затем возле самого уха Десейна послышался голос Дженни:

– Он дышит? Прошу вас, не дайте ему умереть!

Десейн почувствовал влагу на шее. Дженни продолжала умолять:

– Я люблю его. Прошу вас, спасите Гила!

Тот же самый бесстрастный голос произнес:

– Мы понимаем тебя, Дженни.

А другой голос, сипловатый, женский, проговорил:

– Мы можем помочь только в одном.

– Но мы же так и делаем! – кричала Дженни. – Вы что, не понимаете?

Десейна подняли и понесли, а он недоумевал: Делают что?

Кашлял он уже меньше, но боль в груди осталась и терзала его на вдохе и выдохе.

Вскоре Десейн почувствовал траву. Его обернули во что-то мягкое и теплое, что согрело и дало ощущение покоя и безопасности.

Десейн открыл глаза и увидел над собой лицо Дженни, обрамленное ниспадающими влажными волосами. Губы ее дрожали, она улыбалась.

– Слава богу! – прошептала она.

Его приподняли за плечи. Лицо Дженни отдалилось, а возле его губ оказалась чашка, полная дымящейся коричневой жидкости. Десейн уловил аромат Джаспера и почувствовал, как горячий кофе течет по его горлу. И сейчас же им овладело тепло и благополучие. Чашка отодвинулась и вновь вернулась, когда он потянулся за ней.

Кто-то засмеялся и воскликнул:

– Дайте полную нагрузку!

Но смысл сказанного Десейн понять не сумел, а потому отказался думать о произнесенных словах.

Руки вновь опустили его на траву. Бесстрастный мужской голос произнес:

– Пусть немного спокойно полежит в тепле. С ним все в порядке.

Вновь появилась Дженни. Она гладила Десейна по голове.

– Я посмотрела на причал и увидела, что тебя нет. Как ты упал, я не заметила, но все поняла. И никто не обратил внимания! Как долго мне пришлось до тебя плыть! Бедная твоя голова! Такая шишка!

Слова Дженни словно включили пульсирующую боль на макушке и возле уха. Ничего себе удар! Может, следует сделать рентген? А вдруг раздроблен череп и у меня сотрясение?

– Кэл говорит, ты поскользнулся, случайно оттолкнул лодку и упал мимо, ударившись о причал, – объяснила Дженни. – Вряд ли ты что-нибудь сломал. – Она тронула голову Десейна, и его пронзила боль. – Просто шишка!

Ничего себе! Просто шишка! Десейна охватил гнев. Как можно так спокойно об этом говорить?

Но ощущение тепла разливалось по всему его телу, и злость уходила. Он думал: Со мной все в порядке; я молод и здоров, и со мной Дженни, которая защитит меня. Она меня любит, и я обязательно поправлюсь.

Но что-то в этой цепочке мыслей показалось ему неверным. Десейн моргнул и этим движением век словно включил некий механизм – картинка перед его глазами помутилась и взорвалась разноцветными огнями, похожими на драгоценные камни – красные, оранжевые, желтые, коричневые, зеленые, фиолетовые и голубые с стремившимися наружу хрустальными прожилками.

Свет превратился в источник внутренних ощущений, в инструмент восприятия самого восприятия, и этот инструмент вскрыл его сознание. Десейн увидел мощное биение собственного сердца, пульсацию мозга, вызванную притоком и оттоком крови; свою голову – просто шишка, череп не поврежден.

И он понял, почему сантарогийцы выказали так мало внимания его новой травме – о ней они узнали через него. Если бы он был одним из них, то позвал бы их на помощь, когда необходимость в ней появилась. Но тогда почему они не попытались спасти меня до того, как за дело взялась Дженни? Ответ лежал в той же плоскости: потому что я не воззвал к их помощи в своих мыслях.

– Думаю, что тебе не следует спать, – произнесла Дженни. – Нащупав его левую руку, она крепко сжала ее и добавила: – Нельзя спать после того, как ударился головой.

Десейн внимательно посмотрел на нее, на темные крылья ее волос, лежавшие в беспорядке; заглянул в глаза, которыми она будто хотела дотянуться до него. На ресницах Дженни еще сверкали капельки воды, и Десейн понял: если он заглянет по ту сторону ее глаз, то окажется в волшебной стране.

– Я люблю тебя, – прошептал он.

Дженни прижала пальцем его губы.

– Знаю, – кивнула она.

Теперь я настоящий сантарогиец, подумал Десейн.

Он лежал, прокручивая эту мысль в своем сознании. В нем прорезалась такая острота ощущений, что казалось, он способен дотянуться и прикоснуться к Дженни даже теперь, когда, отпустив его руку, она отошла и оставила его лежать одного. В этой остроте восприятия не было ничего от телепатии. Скорее это был невидимый, но стойкий контакт со всеми, кто его окружал. Это было и в озере, в котором они плавали. Когда один из них касался воды, другие знали про это.

Господи! Во что же Джаспер способен превратить этот мир, подумал Десейн.

Мысли его не были спокойны, они бушевали, насылая пенящиеся волны на озеро обретенного взаимопонимания. Все это было крайне опасно. Десейн попытался отвлечься. Он вспомнил, как и зачем тут очутился, но теперь он видел свою задачу в совершенно иной перспективе. Чего хотели пославшие его сюда люди? Доказательств.

Однако Десейн не мог сосредоточиться на том, что они желали получить. Потому что среди доказательств должна была оказаться и машина Джерси Хофстеддера, и особая, унаследованная от первых янки сдержанность этих людей.

Десейн вдруг обнаружил, что друзья Дженни теперь замечают его. Они смотрели на него, смотрели прямо; они с ним разговаривали. А когда он захотел встать и подойти к большому костру, который они соорудили, чтобы уберечься от вечерней прохлады, несколько сильных рук, не дожидаясь его просьбы, подхватили его и помогли добраться до огня.

Наступила ночь.

Десейн сидел на одеяле около Дженни. В темноте кто-то негромко играл на гитаре. Луна высветила половину озера, оставив на другой его стороне темное пятно, которое лежало, подобно тяжелому черному камню. Рябь, поднятая вечерним бризом, омывала камень, и казалось, если темнота отступит, на ее месте засверкают огни волшебной страны фей.

Дженни прижалась к Десейну и прошептала:

– Ты уже лучше себя чувствуешь, я знаю.

Он молча кивнул.

Около озера горели факелы – люди закрепляли лодки на ночь. Кто-то протянул Десейну бутерброд с изрядной порцией Джаспера. Он принялся есть, не сводя глаз с факелов и костра, которые отбрасывали алые отблески на окружавшие озеро деревья. От них тянулись причудливые тени, а в небо, к самой луне, поднимались голубиные крылья дыма. Неожиданно для самого себя Десейн сунул в карман кусочек бутерброда.

По причине, которую он вряд ли смог бы себе объяснить, Десейн вспомнил, как в один из дней, после того, как Дженни уехала из университета, начался дождь. Он тогда высунул руку из окна, чтобы поймать несколько дождинок, и увидел лужайку под окном, усыпанную крупными каплями – словно кто-то разорвал жемчужное ожерелье и разбросал жемчуг в траве.

Внезапно ветер над озером изменился и направил на них дым от костра. Тот попал Десейну в глаза, в горло, и это напомнило ему, что здесь, рядом с ним сидит и ждет Дженни. Подумав о ней, он потянулся и поцеловал ее в губы. Это был долгий поцелуй, полный гитарной музыки, воспоминаний о дожде и аромата дыма. Как я смогу все это объяснить? Селадор решит, будто я сошел с ума, подумал он.

Дженни пошевелилась в его объятьях, погладила его шею.

– Давай поскорее поженимся, – сказала она.

А почему бы и нет? Я же теперь сантарогиец!

Но эта мысль вдруг наполнила душу Десейна страхом, пронзила болью его грудь и заставила Дженни содрогнуться. Она отстранилась, и Десейн увидел в ее глазах тревогу.

– Все будет хорошо, – произнесла она.

Тем не менее волнение звучало в ее голосе. А Десейн увидел в наступившей ночи и угрозу. Гитарист издал неверную ноту и умолк.

Луна добралась и до темной стороны озера, но ее свет не открыл дорогу в волшебную страну – просто стало больше воды, больше деревьев.

Ночь принесла с собой холод.

Дженни вновь прижалась губами к губам Десейна.

Он знал, что любит ее. Для него это было единственное, что имело значение. Но волшебство ночи исчезло, растворившись без остатка. Десейн чувствовал, что стал жертвой безумия, и оно оставило на нем свой отпечаток.

Когда Дженни отстранилась, он прошептал:

– Я хочу, чтобы мы поженились. Я люблю тебя, но… мне нужно время. Мне нужно…

– Я знаю, милый, – ответила она и погладила его по щеке. – Времени у тебя – сколько угодно.

В голосе Дженни вновь зазвучала отстраненность. Десейн ощутил, какая наступила холодная ночь.

Неожиданно все зашевелились, поднялись и направились к грузовику.

– Пора обратно, – сказала Дженни.

Обратно – это куда?

Она поднялась и помогла встать Десейну. Выпрямившись, он почувствовал головокружение, но Дженни удержала его.

– Может, покажешь голову дяде Лоренсу? – предложила она.

Доктору Пиаже? Вот что означает это «обратно», куда его хотят вернуть. Пиаже. И они с доктором продолжат свою игру в правду и ложь. Этого требует и Джаспер.

– Утром, – ответил Десейн.

– Не сегодня?

Я увижусь с ним, когда это будет надо мне, подумал он. Вслух же сказал:

– Нет, не сегодня.

Похоже, его ответ обеспокоил Дженни. Сидя рядом с ним в грузовике по пути домой, она старалась не касаться его плеча.

Глава 6

Когда грузовик отъехал, оставив Десейна во дворе гостиницы, он, задумавшись, стоял и смотрел в ночное небо. Поцелуй, которым Дженни одарила его на прощание – поцелуй напряженных, слегка дрожащих губ, – все еще покалывал его губы. В воздухе витал запах выхлопных газов и машинного масла. Откуда-то из глубин здания доносились звуки музыки – играло радио. Гравий подъездной дорожки остро врезался в подошвы ботинок.

Десейн неторопливо вынул руку из правого кармана, раскрыл ладонь и принялся изучать лежавший на ней маленький шарик, едва различимый в тусклом свете, который источала вывеска гостиницы. Вокруг распространился сильный аромат Джаспера. Шарик представлял собой сплющенный кусочек хлеба, в нем находились крохотные полоски сыра и бекона – остатки бутерброда, Десейна угощали им на пикнике.

Догадались ли Дженни и ее друзья, что он стащил этот кусок?

Десейн размышлял, нужно ли пойти в номер и переодеться. Брюки и рубашка, в которых он поехал на пикник, промокшие и уже высохшие, были измяты. Переодеться или не переодеваться? Нет, объект, который он держал на ладони, требовал более решительных действий. Селадор должен как можно скорее получить его и подвергнуть анализу.

Да, голова моя работает не лучшим образом, подумал Десейн.

Он чувствовал, что разрывается между двумя крайностями, что должен принять два решения, в равной степени важные и в равной же степени несовместимые. Что ему мешает сделать выбор? Травма головы? Но то, что он увидел под воздействием Джаспера, свидетельствовало о том, что травма несерьезная. И, тем не менее, какое же решение он должен принять?

Десейн заставил себя забраться в машину. Нагнувшись к рулю, он положил на пассажирское сиденье спрессованный шарик остатков бутерброда и вдруг почувствовал, что сидит на чем-то мокром. Бумажник! В боковом кармане брюк остался намокший бумажник. Десейн вытащил его из кармана и положил рядом с шариком Джаспера.

Итак, можно отправляться.

Но ему потребовалось еще несколько минут, чтобы найти в себе силы включить мотор и вырулить с парковки на дорогу, ведущую к Портервиллу. Он ехал медленно, помня, что ощущения его частично блокированы пережитым за этот день.

Фары высвечивали тянувшуюся вперед клином дорогу, растущие по сторонам деревья, желтую разделительную линию, ограждения и дорожные знаки. Десейн опустил стекло и, облокотившись, слегка высунул голову наружу в надежде, что ветер освежит его. По извивающейся дороге он двигался вверх, прочь из долины, и медлительность мыслей тяжелым грузом словно висела на нем. Сверкнув фарами, пронесся встречный автомобиль.

Массивные скалы, камни вдоль дороги, разделительная линия, ремонтные работы на асфальте… звезды над головой. Вскоре «Кемпер» выехал к точке, откуда начинались ряды сгоревших деревьев, возвышавшиеся по сторонам дороги, будто скелеты.

Десейн почувствовал, словно его что-то тянет назад, вынуждает развернуться и направить машину в долину. Он сопротивлялся этому. Селадор должен получить этот кусок бутерброда и разобраться с ним. Это его долг. Он обещал. Он просто обязан добраться до Портервилла.

Но где-то в глубинах своего сознания Десейн вдруг ощутил присутствие той самой темной формы, неизвестной и пугающей.

Неожиданно, будто в результате щелчка, сознание его прояснилось. Это было так странно, что Десейн едва не потерял контроль над машиной, вылетел на встречную полосу и не без труда вернулся назад, визжа тормозами «Кемпера».

Дорога, ночь, рулевое колесо, нога на акселераторе – все это прояснилось в его восприятии и словно наотмашь ударило по чувствам. Десейн повел автомобиль с почти черепашьей скоростью. Каждое нервное окончание в нем буквально стонало, голова немного кружилась. Десейн крепко ухватился за руль, постаравшись сосредоточиться на машине и дороге. Постепенно он успокоился и глубоко вздохнул.

Реакция на наркотик, сказал он себе. Нужно доложить Селадору.

Портервилл совсем не изменился с его прошлого визита – тот же унылый, в одну улицу городок; машины, припаркованные около кафе; единственный фонарь, освещающий темную заправочную станцию. Десейн вырулил на стоянку возле телефонной будки и вспомнил помощника шерифа, который подверг его допросу, приняв за сантарогийца. Не поторопился ли он?

Он продиктовал оператору номер Селадора и стал ждать, нетерпеливо постукивая пальцем по стене. Слабый женский голос отозвался на том конце провода:

– Квартира доктора Селадора.

Десейн приник к трубке.

– Это Гилберт Десейн, – произнес он. – Мне нужно поговорить с доктором Селадором.

– Мне очень жаль, но Селадора сегодня нет дома. Вы можете оставить сообщение.

– Черт!

Десейн уставился на телефонный аппарат, чувствуя, как почти иррациональная ярость овладевает им. Только ценой немалых усилий ему удалось убедить себя, что Селадор не обязан каждый вечер сидеть у телефона. В Беркли идет обычная, нормальная жизнь.

– Так будет сообщение, сэр?

– Передайте ему, что звонил Гилберт Десейн и что я направляю ему маленькую посылку для химического анализа содержимого.

– Посылка для химического анализа. Принято, сэр. Что-нибудь еще?

Десейн повесил трубку на крючок. Неожиданно он ощутил себя брошенным всеми и навсегда. Он был совершенно одинок, и никому не было дела до того, жив ли он или уже умер.

А может, плюнуть на все? Жениться на Дженни и послать их всех к черту?

Идея была привлекательная. Он уже представлял, как долина окутывает его покрывалом полной безопасности; она звала, она приглашала его насладиться безопасностью и покоем.

Но в этой безопасности таилась и угроза, и Десейн отчетливо ощущал это – нечто притаилось в темноте. Он тряхнул головой, раздосадованный фокусами, которые играло с ним его воображение.

Десейн вернулся к машине и нашел в фургоне «Кемпера» банку, в которой хранил запас спичек. Высыпал спички, положил в банку остатки бутерброда, закрыл ее и упаковал в картонную коробку, обернув коробку бумагой. Перевязал получившийся пакет рыболовной леской и написал на нем адрес Селадора. Закончив с посылкой, Десейн вырвал из блокнота лист бумаги и составил сопроводительное письмо, в котором скрупулезно изложил свои наблюдения: какое воздействие на человека оказывает наркотик, что произошло на озере, что за люди были в группе приехавших на пикник, какую стену между ним и собой они соорудили, чтобы держать его на расстоянии, как была напугана Дженни…

Все это уместилось в письме.

Попытки вспомнить все события прошедшего дня отозвались болью в том месте, которым он приложился к борту лодки. Найдя в папке конверт, он написал на нем адрес и заклеил. Вскоре Десейн завел машину, нашел темный боковой переулок и припарковался. Закрыл автомобиль, забрался в фургон и лег на кушетку, дожидаться утра, когда откроется портервиллская почта.

Они, естественно, не контролируют местную почту, сказал он себе. Пусть Селадор получит образчик Джаспера, и скоро мы выясним, что это за штука.

Десейн закрыл глаза, и внутренняя сторона его век превратилась в экран, на котором стали разыгрываться сцены фантастического фильма: Дженни плачет и умоляет его о чем-то, Селадор смеется, а сам Десейн, подобно титану Прометею, стоит, прикованный к скале, и задыхается от напряжения…

Что за сон наяву?

Он находился по эту сторону холма, за поворотом.

Нехотя Десейн вновь прикрыл глаза. Вокруг царила полная темнота, но в ней звучал смех – это смеялся Селадор. Десейн прижал ладони к ушам. Смех превратился в колокольный звон, медленно и заунывно плывущий над полями. Он открыл глаза. Звук прекратился. Десейн сел и прижался спиной к стенке. Внутри фургона было холодно и пахло плесенью. Он нашел свой спальный мешок, завернулся в него и долго так сидел, вперив взгляд в темноту. Снаружи пели свои песни сверчки да потрескивал металл фургона.

Незаметно подкрался сон. Веки у Десейна отяжелели, он с трудом держал глаза открытыми. Как скоро полностью исчезнет эффект Джаспера? Вне всякого сомнения, это наркотик.

Глаза его закрылись.

Откуда-то из темноты явилась Дженни, и голос ее прозвучал эхом: «Гил! Я люблю тебя! Гил! Я люблю тебя!»

И Десейн уснул, вслушиваясь в шепот Дженни.

Глава 7

Дневной свет проникал в фургон через узкое стекло, и Десейн, проснувшийся, но полностью дезориентированный, смотрел на потолок и не понимал, где он. Голова и плечо ныли. Потолок… знакомый потолок… Раздался автомобильный гудок, вернувший его к реальности сегодняшнего дня. Отбросив перекрученный спальный мешок, Десейн выбрался наружу, навстречу серому дню.

Кожа у него на подбородке обросла грубой щетиной. Во рту стоял неприятный привкус. Мимо прошла парочка школьников, они с опаской смотрели на Десейна и перешептывались. Да, подумал он, вид у меня, наверное, еще тот. Он оглядел свою одежду. Рубашка и брюки были измяты и перекручены – словно он в них плавал, а потом сушил, не снимая. Десейн усмехнулся – ведь все именно так и было!

Забравшись в кабину, он включил мотор и, развернувшись, выехал на главную улицу. Вскоре он достиг и почтового отделения, чья вывеска красовалась на фасаде местного универмага. Почтмейстер, прежде чем заняться Десейном, должен был обслужить девочку, покупавшую конфеты. Наконец он появился в зарешеченной конторке, чтобы взвесить посылку и письмо. Почтмейстер был высок и бледен, с редеющими черными волосами и пытливыми, бегающими голубыми глазами.

– Восемьдесят четыре цента за посылку и пять центов за письмо, – произнес он.

Десейн протянул ему доллар.

Почтмейстер отсчитал сдачу и посмотрел на сверток.

– А что в посылке, мистер? – спросил он.

– Образцы для анализа в лаборатории, – ответил Десейн.

– Вот как!

Он был не слишком любопытным, а потому не стал распространяться по поводу характера образцов.

– Обратный адрес?

– Доктор Гилберт Десейн, Сантарога, до востребования.

– Десейн? – переспросил почтмейстер. – Похоже, у меня есть почта на ваше имя. Минуточку!

Он исчез в задней комнате отделения и вскоре вернулся с ящиком размером около фута. Ящик был аккуратно упакован и перевязан толстой бечевкой. Адрес был написан аккуратным четким почерком Селадора.

Селадор написал ему сюда, в Портервилл?

Селадор видит меня насквозь, подумал Десейн. Посылает отправление сюда, в Портервилл, будучи совершенно уверенным в том, что я заберу посылку. Причем сразу же. Хотя других вариантов у Селадора не было после того, что Десейн рассказал ему о сантарогийской почте.

Однако ощущение, что он являлся пешкой в чужой игре и каждый его ход был заранее известен, оставило неприятный осадок в душе Десейна.

– Позвольте ваше удостоверение личности! – сказал почтмейстер.

Десейн показал свою карточку.

– Подпишите здесь.

Десейн подписал и забрал ящик. Вес его был немалым.

– Забавно, что вы, сантарогийцы, пользуетесь моим отделением, – заметил почтмейстер. – С вашим собственным что-то не так?

Сантарогийцы, подумал Десейн. Множественное число.

– Это делал кто-то, кроме меня? – спросил он.

– Да. Этот негр… Бурдо, как я помню. Отправлял отсюда кое-какую почту. И получал посылку однажды, из Луизианы. Правда, достаточно давно.

– Ясно, – кивнул Десейн, не понимая, как отреагировать на эту информацию.

– Давненько не видел этого Бурдо, – добавил почтмейстер. – Занятный парень. Надеюсь, с ним все в порядке.

– Да, у него все отлично.

Поблагодарив почтмейстера, Десейн попрощался и направился к машине.

С предельной осторожностью, причину которой он не смог бы объяснить, он поставил ящик на пассажирское сиденье и, включив мотор, отправился в сторону долины. По пути заметил тенистое место, остановился и вскрыл ящик.

В нем находился автоматический пистолет тридцать второго калибра с запасной обоймой и коробка патронов. Под предохранителем Десейн нашел записку от Селадора:

«Гилберт! Эта штуковина пылилась в моем бюро много лет, и вы, возможно, решите, что я сошел с ума, но я все-таки посылаю его вам. Надеюсь, вам не придется воспользоваться этим оружием, но после того, что вы рассказали о долине, меня не оставляет беспокойство, какого я не испытывал давно. Уверен, вы ведете себя предельно осмотрительно».

На оборотной стороне записки Десейн нашел постскриптум:

«Исследования, о которых вы просили, пока не завершены. Все это делается слишком медленно. Надеюсь, с вашей и божьей помощью мы выведем этих людей на чистую воду».

Записка была подписана буквой «С».

Десейн взвесил на ладони массивный пистолет и с трудом подавил в себе желание прицелиться в стекло. Эта вещица была воплощенной угрозой, причем серьезной. Что заставило Селадора прислать оружие? Что-то из того, что сказал Десейн? Или это была часть более скрытой интриги, которую вел босс? Столь странным образом он напоминал Десейну о его долге? Эта мысль болью отозвалась в его сердце.

Он вспомнил фразу из послания Селадора и перечитал ее:

«…выведем этих людей на чистую воду». В этом и заключается его задача? Он должен разоблачить сантарогийцев и довести дело до суда и наказания? Десейн вспомнил, что за ленчем Марден говорил о некоей финансовой группе. Она хочет вторгнуться в долину и использовать Десейна как инструмент. Если прочитать слова Селадора, зная это, они приобретают совсем иной смысл. Может, добрый доктор решил раскрыть свои карты? Сам послать пистолет он не мог – не такой он человек, чтобы иметь дело с оружием. И вряд ли он вообще стал бы держать дома, в бюро, пистолет.

Но что теперь делать с этой чертовой игрушкой?

Десейн проверил оружие. Обойма была полной, хотя в патроннике патрона не было. Он поборол искушение сунуть пистолет в «бардачок» и забыть о его существовании. Если его машину станут обыскивать…

Черт бы побрал этого Селадора!

Чувствуя, что совершает глупость, Десейн опустил пистолет в карман брюк, прикрыв его сверху полой пиджака. С Селадором он разберется позднее. Сейчас настало время Пиаже. Он должен дать ответ на некоторые вопросы.

Глава 8

Когда Десейн вошел, Пиаже сидел в своем офисе и занимался с пациентом. Сухопарая седая Сара отворила дверь и попросила Десейна подождать доктора в гостиной. С угрюмым гостеприимством она предложила принести кофе, если гостю будет угодно.

Услышав про кофе, Десейн ощутил спазм в желудке – он был сильно голоден. Интересно, как отреагирует Сара, если он ей об этом скажет?

Словно прочитав его мысли, та произнесла:

– Уверена, вы еще не завтракали. – После этого осмотрела его одежду и продолжила: – Похоже, и спали в одежде. Все вы, доктора, одинаковые – вам безразлично, как вы выглядите.

– По правде говоря, я действительно ничего не ел, – признался Десейн.

– И этот человек должен составить счастье нашей Дженни! – отозвалась Сара, впрочем, смягчив свои слова улыбкой.

С удивлением Десейн посмотрел на два ряда белоснежных искусственных зубов на морщинистой физиономии старой ведьмы.

– У нас остался кусок яблочного ролла и крем от Джаспера, – сказала Сара. – Вам понравится.

Повернувшись, она отправилась в сияющую белизной кухню, которую Десейн успел увидеть через двустворчатую дверь. Дверь с двойным хлопком закрылась за ее спиной.

Десейн подумал об улыбке Сары и вспомнил, как Дженни говорила ему, что он нравится ее тетке. Повинуясь импульсу, он встал и двинулся в кухню.

– Наверное, вы не любите кормить людей в гостиной, – сказал он Саре.

– Кормить людей нужно там, где они хотят есть.

Сара поставила тарелку на овальный столик рядом с окном, выходившим на цветник, переливающийся разными цветами в утреннем солнце.

– Садитесь здесь, молодой человек, – сказала она, густо поливая кремом из кувшина золотистый кусок ролла, лежавший на тарелке.

Десейн вдохнул острый аромат Джаспера. Рука его дрожала, когда он взял ложку. Дрожь прекратилась, как только он проглотил первый кусок.

Ролл был сладкий и нежный, с большим количеством яблок.

Видя себя словно со стороны, Десейн с удивлением наблюдал, как его рука с ложкой протянулась к очередному куску ролла, переправила этот кусок в рот, и почувствовал, как глотает лакомство. Сладкое, нежное, вкусное.

Да, я, похоже, всерьез пристрастился, подумал Десейн.

– Что-то не так? – спросила Сара.

– Я… – начал он, положив ложку. – Вы ведь поймали меня в капкан, верно?

– О чем вы говорите?

– Что… что делает со мной ваш этот ролл?

– Вам нехорошо? В глазах мерцает?

Десейн покачал головой. Ее слова звучали странно. Мерцание в глазах!

– Я позову доктора Ларри! – сказала Сара и быстро направилась к двери, соединяющей через крытый переход кухню и кабинет доктора.

Вскоре она появилась в сопровождении Пиаже. Тот озабоченно хмурился.

– Что такое говорит Сара? – спросил доктор.

Взяв Десейна за подбородок, он заглянул ему в лицо.

– А что она говорит? – произнес Десейн, понимая, как глупо звучат его слова.

Он отстранился, убрав руку Пиаже со своего подбородка. Хмурое лицо, проницательные глаза – доктор выглядел как рассерженный Будда.

– С вами все в порядке, – сказал Пиаже. – А странные симптомы…

– Вы поймали меня в капкан! – выпалил Десейн. – Вот что я ей заявил. Поймали в капкан. – Он показал на тарелку: – Вот этим роллом. Как и все остальные.

– Так-так-так… – покачал головой Пиаже.

– Он что, борется с ним? – спросила Сара, словно Десейна в кухне не было.

– Вероятно, – отозвался доктор.

– А какой смысл?

– Иногда подобное случается.

– Знаю, но…

– Эй, прекратите разговаривать так, будто я глухой и ничего не слышу! – воскликнул Десейн.

Он был вне себя от ярости. Оттолкнув столик, Десейн вскочил, уронив тарелку, которая с грохотом разлетелась на куски.

– Смотрите, что вы наделали! – сказала Сара.

– Я человек, а не…

– Спокойно, молодой человек! Спокойно!

Десейн бросился прочь, скользнув мимо доктора. Он должен был оставить эту парочку или ярость поглотит его. Оружие, тяжело оттопыривавшее его карман, не давало о себе забыть.

Черт бы побрал этого Селадора!

– Подождите! – позвал Пиаже.

Задержавшись в дверях, Десейн повернулся и сквозь прищуренные глаза посмотрел на доктора.

– Вы не можете просто так взять и уйти! – сказал тот.

– Не пытайтесь меня остановить, – прорычал Десейн. Холодная тяжесть металла лежала на его бедре.

Пиаже молчал. Спокойствие, овладевшее им, казалось, поднималось от пальцев его ног и изливалось через глаза, в которых застыло внимательное выражение. Этот человек, похоже, решил уменьшиться до минимума, чтобы никто никогда не узнал его тайн, и виден он был как будто в перевернутый бинокль.

– Отлично, – наконец произнес Пиаже. Его голос донесся до Десейна словно издалека.

Десейн развернулся, вышел из кухни и через гостиную покинул дом. Его подошвы застучали по бетону дорожки, прошуршали по траве на лужайке. Он отметил холод дверной ручки «Кемпера», завел мотор, при этом не переставая удивляться своему состоянию – он все делал будто во сне.

Промелькнули дорожные знаки, спереди под капотом «Кемпера» тянулся тротуар. Гостиница. Десейн припарковался около длинного крыльца. Слева стояла длинная зеленая машина, на которую он не обратил внимания.

Будто в полусне Десейн увидел свою правую руку на ручке гостиничной двери. Он потянул раз, потом другой. Дверь не поддавалась. Он поднял голову. Прямо перед ним висела табличка: «Закрыто». В недоумении Десейн уставился на нее. Закрыто?

– Ваш багаж здесь, на ступеньках, доктор Десейн.

Десейн сразу узнал этот голос. Эл Марден, способный разозлить кого угодно. Эл Марден. Власть. Тайна. Заговор.

Десейн повернулся, чувствуя, как сознание его обретает былую остроту и ясность.

На середине лестницы, ведущей на крыльцо, стоял Марден – рыжеволосый, с узким лицом и крепко сжатыми губами, вытянутыми в линию, которая могла сигнализировать о любой эмоции – от злости до удовольствия.

– Значит, вы меня все-таки выгоняете? – спросил Десейн.

– Гостиница закрыта, – пояснил капитан. – По распоряжению департамента здравоохранения.

– А обеденный зал?

– Все закрыто. – Голос Мардена был холоден и бесстрастен.

– И я могу вернуться туда, откуда приехал? – уточнил Десейн.

– Поступайте так, как вам угодно.

– Но у вас же есть и другие гостиницы.

– Разве?

– Должны быть!

– Должны?

Десейн смотрел на капитана дорожной полиции, испытывая то же ощущение, что и с Пиаже: этот человек уменьшался на его глазах – так же, как за несколько минут до этого сделал доктор.

– Вы можете уехать из долины или вернуться к доктору Пиаже, – произнес Марден. – Вероятно, вы с ним поладите. – Его голос доносился словно издалека.

– Вернуться к Пиаже? А как вы узнали, что я был у него?

Марден молчал, глядя с отсутствующим видом мимо Десейна.

– Вы тут быстро оборачиваетесь! – заметил тот.

– Иногда приходится.

Вернуться к Пиаже? Десейн улыбнулся, наслаждаясь остротой своей мысли. Нет, они не все предусмотрели. Далеко не все!

Десейн подхватил чемодан, сбежал с лестницы и, забросив багаж в кабину, сел за руль.

– Лучше доверять людям, которые знают, как вам помочь! – крикнул ему вслед капитан.

Теперь в его голосе сквозил легкий оттенок беспокойства. Десейн усмехнулся и направился в город.

В зеркальце заднего обзора он заметил следующую за ним патрульную машину. Они не позволят ему припарковаться на городских стоянках, но Десейн помнил карту, которую видел на заправочной станции Шелера – там была указана принадлежавшая штату парковка в Сэнд-Хиллс.

Он ехал вдоль улицы, сопровождаемый патрульной машиной Мардена. Впереди появилась огромная заправочная станция. Увидев телефонную будку рядом с парковкой, Десейн повернул так резко, что патрульный автомобиль проскочил мимо, а когда, затормозив и развернувшись, подъехал, Десейн находился уже возле будки.

Марден остановился на улице и уставился на Десейна. Мотор патрульной машины неодобрительно ворчал. Десейн посмотрел на заправочную станцию. Странно, обычная суета – машины подъезжают и отъезжают, и никто не обращает внимания ни на Мардена, ни на объект его интереса. Десейн пожал плечами, шагнул в будку и закрыл дверь. Опустив в щель аппарата монетку, он набрал оператора и попросил соединить его с кооперативом.

– Если вам нужна Дженни, доктор Десейн, то она уже ушла домой.

Десейн уставился на телефонную трубку. Ничего себе! Они знают не только то, кто звонит, но и по какому поводу! Десейн посмотрел на Мардена, заглянул в его зеленые глаза – умные и злые.

Злость кипела в душе Десейна. Черт бы их побрал! Да, он хочет поговорить с Дженни. И он поговорит, несмотря на все их фокусы.

– Но у меня нет номера доктора Пиаже! – сказал он.

На том конце линии послышался сигнал. Десейн посмотрел на телефонную книгу, закрепленную на стене будки, и вдруг почувствовал угрызения совести. Словно что-то навалилось на него, расплющило и придавило. Он услышал, как оператор набирает номер. Раздался звонок. На проводе – Дженни.

– Дженни!

– Привет, Гилберт!

Десейн услышал, что голос Дженни был совершенно обычным.

– Дженни, тебе известно, что меня пытаются прогнать из долины? – спросил он.

Тишина.

– Дженни!

– Да, я здесь.

Вновь тон – обычный, слегка отстраненный.

– И это все, что ты хотела сказать? – Он не мог сдержать гнева, и голос выдал его.

– Гилберт, – начала Дженни и запнулась. – Может быть, – продолжила она после паузы, – было бы лучше… если бы ты ненадолго… уехал.

Под обычным тоном, которым говорила Дженни, Десейн уловил напряжение.

– Дженни! Сейчас я еду на стоянку в Сэнд-Хиллс и буду жить в своем фургоне. Там они меня не достанут.

– Гилберт! Не нужно этого делать!

– Ты хочешь, чтобы я уехал?

– Я… Прошу тебя, Гилберт! Поговори с дядей Лоренсом.

– Я поговорил с дядей Лоренсом.

– Пожалуйста! Ради меня!

– Если захочешь увидеть меня, приезжай в Сэнд-Хиллс.

– Я не смогу!

– Не сможешь?

Чем они на нее надавили?

– Прошу тебя, – взмолилась Дженни, – не заставляй меня объяснять!

Поколебавшись несколько мгновений, Десейн произнес:

– Хорошо, Дженни, Мне нужно подумать и принять решение. Я вернусь, когда сделаю это.

– Пожалуйста, Гилберт, будь осторожен.

– В связи с чем?

– Просто – будь осторожен.

Тяжелый пистолет давил Десейну на бедро, и он подумал об угрозе, которую таила в себе долина. Но в чем заключалась эта угроза? Она не имела формы. Как стрелять по бесформенной цели?

– Я вернусь, Дженни, – сказал он. – Я люблю тебя.

Дженни заплакала. Десейн отчетливо слышал ее рыдания, пока она не положила трубку.

Чувствуя, как гнев сводит судорогой его мышцы, он вернулся к машине, объехал патрульный автомобиль и, сопровождаемый Марденом, двинулся по восточной дороге. Ну и пусть этот сукин сын тащится за мной, думал Десейн. Ему казалось, будто он находится во власти безумия, но где-то в глубине души понимал, что поступает правильно. Надвигается, как он полагал, момент истины. Ну и пусть! В момент истины мы получаем ответ на все вопросы.

По бетонному мосту Десейн пересек реку, заметив слева, среди деревьев, несколько теплиц. Дорога тянулась через ряды посадок, после чего стала пересекать заросли кустов, основной массив которых составляли мадрона и мескит. Кусты закончились, и ландшафт вновь приобрел иные очертания – вдали открылись поросшие деревьями высоты, между которыми высились холмы, опушенные искривленным кустарником и сорняками. На пустых от растительности местах, в низинах, притаились озерца мертвой черной воды, источавшей удушливый серный запах.

Десейн сообразил – это и есть Сэнд-Хиллс. Справа от дороги стоял сломанный указатель – табличка, свисающая с одного из двух столбов. Другой указатель, чуть дальше, накренился.

Сэнд-Хиллс. Общественная стоянка.

Следы колес вели через песок к огороженной зоне, в дальней стороне которой находилось небольшое здание без дверей, а по краям вытянулся ряд разваливающихся каменных очагов.

Десейн свернул в сторону парковки. Раскачиваясь на ухабах, «Кемпер» въехал в огороженную зону и остановился возле одного из очагов. Десейн огляделся.

Местечко оказалось вызывающе убогим.

Звук автомобильного двигателя заставил Десейна посмотреть налево. Патрульная машина Мардена припарковалась возле «Кемпера». Капитан высунулся в открытое окно:

– Зачем вы сюда приехали, Десейн?

– Эта стоянка принадлежит штату, – ответил Десейн. – По закону я имею право тут остановиться.

– Не пытайтесь меня перехитрить!

– Если у вас нет законных оснований воспрепятствовать этому, я здесь припаркуюсь.

– В этом захолустье?

– После Сантарога это местечко кажется весьма гостеприимным.

– Чего вы добиваетесь?

Десейн промолчал.

Марден выпрямился. Десейн видел, как побелели костяшки его пальцев. Наконец капитан вновь выглянул из окна машины, посмотрел на Десейна и прорычал:

– Отлично, мистер! Считайте, что вы прибыли на собственные похороны.

Патрульный автомобиль рванулся вперед, развернулся, выбрасывая фонтаны песка из-под колес, вывернул на шоссе и умчался в сторону города.

Прежде чем выйти, Десейн подождал, пока осядет пыль. Выбравшись из кабины, он залез в фургон и проверил свой неприкосновенный запас – бобы, порошковое молоко и яичный порошок, упаковка сосисок, бутылка сиропа и полкоробки смеси для оладьев, кофе, сахар. Вздохнув, он сел на койку.

Окно напротив открывалось на песчаные холмы и дом без дверей. Десейн потер лоб. Где-то в глубине черепа, за глазами, притаилась боль. Она пульсировала и в травмированной голове. Безжалостный свет, заливавший убогие холмы, вызвал в нем приступ стыда и раскаяния.

Впервые с того момента, как он направил свой «Кемпер» в сторону долины, Десейн принялся анализировать свои поступки. Все, что он делал, несло в себе оттенок сумасшествия. Это был какой-то безумный танец, где в качестве его партнеров выступали Дженни, Марден, Бурдо, Пиаже, Уилла, Шелер, Нис… Да, это было сумасшествие, однако в нем присутствовала определенная логика, а столкновения Десейна со смертельными опасностями, каждая из которых едва не стоила ему жизни, добавляли особый колорит этому ощущению величественного абсурда. И самой значительной чертой этого мира бессмыслицы была машина Джерси Хофстеддера.

Десейн чувствовал, что все это время находился под водой и теперь восставал из глубины, чтобы честно и открыто столкнуться с самим собой и с тем, что происходило в его нынешней жизни. Словечко «мы», услышанное им из уст Дженни, уже не пугало его. Это было «мы» пещер и Джаспера, «мы», терпеливо ожидавшее его решения.

Да, решение обязан принять он, и только он. Неважно, как изменила его сущность та субстанция из залитых тусклым красным светом пещер. Он должен на что-то решиться или же безумный танец последних дней будет лишен всякого смысла.

Я все еще боюсь, сказал Десейн себе, что «мерцание в глазах» отправит меня к конвейеру, возле которого эти зомби занимаются упаковкой продукции от Джаспера.

Терзаясь мыслями, с бешеной скоростью проносившимися в его сознании, Десейн выбрался из фургона и встал на песчаную дорожку, пышущую полуденным жаром. Одинокая ворона пролетела так низко, что он услышал, как ветер свистит в ее оперении.

Странно, что ворона одна; вороны – стайные птицы. А эта – одинока, совсем, как он. Десейн подумал: если я приму решение не в пользу долины, я таким и останусь – одиноким созданием, не знающим чувства единения с другими людьми.

Проблема заключалась в том, что глубоко внутри он ощущал настоятельную необходимость предоставить тем, кто его нанял, честный доклад. К этому понуждали его сила и ясность ума, обеспеченная Джаспером. Это же велел ему долг. Если в докладе он утаит или упустит что-то, это будет не совсем честно. А нечестным Десейн быть не мог – это разрушило бы его представление о самом себе. Он ревниво относился к собственной идентичности и не мог пожертвовать даже самой малой ее частью.

Его идентичность, так хорошо ему знакомая, но увиденная как бы заново, гораздо более ценная, чем что бы то ни было на свете, висела сейчас на Десейне тяжелым грузом. Он вспомнил сделанные с помощью Джаспера открытия, все разнообразие связанных с ним переживаний, которые привели его сюда, в высшую точку кризиса.

Недавнее прошлое, когда Десейн мог позволить себе пребывать в состоянии беззаботного неведения, окутывало его как туман, способный бросить в дрожь среди жаркого дня. И Десейн действительно дрожал. Как было бы комфортно, размышлял он, вообще не принимать решений. Как это соблазнительно – позволить той змееподобной сущности, что таится в глубинах его сознания, поднять свою древнюю седую голову и поглотить то, что не дает ему покоя.

Теперь люди долины виделись ему почти олимпийскими богами – они стояли перед ним призрачными рядами, по ранжиру. Властители изначального и первичного; они что, испытывают его, Десейна?

Но почему тогда Дженни сказала, что не посмеет сюда приехать?

И почему в долине нет детей?

Холодный, аналитический ум Десейна взвесил объекты его размышлений и нашел баланс неудовлетворительным. Не исключено, что часть тревожащих его мыслей принадлежит Джасперу. Но к какому бы решению Десейн ни склонялся, в центре стоял главный вопрос: «Где та точка опоры, утвердившись на которой я мог бы определить: это – так, а это – иначе»?

И никто не был в состоянии помочь ему в нахождении этой точки. Его уделом был одинокий поиск. Если он предоставит группе Мейера Дэвидсона честный доклад, Сантарога будет обречена. А если солжет, то поселит в своем сознании раковые клетки, и они станут разъедать его изнутри.

Впрочем, ему все-таки удалось отрезать себя от долины. Он вспомнил посылку, которую отправил Селадору. Именно здесь начался разрыв с долиной.

Хотя это был всего лишь жест. Жест символический. Даже если посылка дойдет, тот Джаспер, что в ней находится, выветрится, исчезнет. Для Десейна это был жест отказа от той части собственного «я», которая принадлежала долине.

Интересно, Бурдо делал то же самое? Какими, любопытно было бы узнать, посылками отец Уиллы обменивался с Луизианой?

Посылка Селадору – это как камень, который заведомо неспособен попасть в цель. Десейн вспомнил, как, будучи ребенком, однажды бросил кусок гранита в серого кота. Он сидел в саду своей тетушки. Неожиданно умолкли птицы и невесть откуда появился серый кот. Десейн бросил камень, но кот находился слишком далеко, и камень не причинил ему никакого вреда. Таким серым котом был Пиаже.

Тот кот, что гулял в саду, посмотрел на Десейна, слегка удивился, оценил ситуацию и продолжил охоту, выказав оскорбительное презрение ко всевозможным мальчикам и камням.

Внезапно Десейну открылась некая истина, настолько пронзительная, что замерцали небеса. Он понял, почему так одинок.

Он никому не принадлежал – никакой группе людей, никакой совместной деятельности, которая избавила бы его от необходимости принимать решения, способные своей тяжестью раздавить одиночку. Какие бы решения он ни принимал и к каким бы последствиям они ни вели, это были его, личные решения. И в результате на Селадора, чей агент не справился с заданием, падет гнев его начальства, университет лишится щедрого гранта, а столь уникальное место, как долина Сантарога, канет в небытие.

И все – из-за решения, из-за жеста, который сделает стоящий на горячем песке среди холмов одинокий человек, чей ум погружен в нелепые фантазии об одинокой вороне и сером коте.

Наступил момент важных действий, но единственное, что смог придумать Десейн – это забраться в фургон и поесть.

Фургон издал протестующий скрип, стоило Десейну поставить ногу на его подножку. В сжатом пространстве фургона он принялся готовить что-то из порошковых яиц. Голод терзал Десейна, однако мысль о еде была ему противна. Он знал, чего хочет. Он пытался сбежать от этого, но жажда получить желаемое острой болью вонзилась в самую его суть. И этим желаемым был Джаспер.

Глава 9

Когда стемнело, Десейн включил светильник, закрепленный на стенке фургона, и взялся за свои заметки. Он понимал, что ему нужно занять голову, но сосредоточиться не мог – отвлекали запахи запустения, доносившиеся с парковки. Фургон «Кемпера» был крошечным миром с четкими границами, однако и они не могли отсечь простирающуюся снаружи вселенную. Через окно Десейн посмотрел на звезды – яркие дыры, пробитые в темной пустоте. Они лишь усиливали ощущение одиночества. Он отвел взгляд.

Итак, записи…

На поверхности сознания возникали одни и те же вопросы.

Где дети?

Какой сбой в работе Джаспера ведет к появлению зомби?

Каким образом население целого города может быть на уровне подсознания заражено желанием убить одного человека?

Какова сущность Джаспера? Что это такое? Каковы эффекты воздействия Джаспера на химию человеческого тела?

Десейн понимал, насколько опасны эти вопросы для того, кто осмелится их задать. Это были вопросы, но в них содержался и ответ. Сама постановка этих вопросов, само расследование, которое он ведет, являлись причиной того, что город хочет его убить.

Нет, я должен задать эти вопросы, сказал Десейн себе, и получить все ответы. Но как только это произойдет, сможет ли он вернуться и рассказать эту историю Мейеру Дэвидсону и его компании?

Даже если он получит всю информацию и захочет передать им полный и честный доклад, позволит ли ему это сделать сама долина Сантарога?

Против него работали столь мощные силы, что по сравнению с ними он был разве что свечой, мерцающей на ветру.

Услышав шаги на песке, Десейн выключил свет, открыл дверь и выглянул наружу. Призрачная, размытая темнотой фигура – не то женщина в светлой одежде, не то невысокий мужчина в пальто – приближалась от шоссе по проложенным к парковке колеям.

– Кто здесь? – спросил Десейн.

– Гил!

– Дженни?

Десейн спрыгнул с подножки, чтобы встретить ее.

– Я думал, ты не сможешь приехать, – сказал он. – Ты же говорила…

– Пожалуйста, не подходи ближе, – попросила она, остановившись в десяти шагах от него.

Десейна поразила странная, доселе незнакомая хрупкость, сквозившая в голосе Дженни. Он колебался…

– Гил! Если ты не вернешься к дяде Лоренсу, то должен будешь уехать из долины.

– Ты хочешь, чтобы я уехал?

– Ты должен.

– Но почему?

– Я… они хотят, чтобы ты нас оставил.

– Но что я сделал?

– Ты для нас опасен. Мы это знаем, чувствуем. Опасен.

– Дженни! Ты считаешь, я причиню тебе вред?

– Я не знаю. Знаю только, что ты опасен.

– Поэтому ты хочешь, чтобы я уехал?

– Я тебе приказываю.

– Приказываешь?

Десейн услышал в голосе Дженни истерические нотки.

– Прошу тебя, Гил!

– Но я не могу уехать. Просто не могу.

– Ты должен.

– Нет.

– Тогда вернись к дяде Лоренсу. Мы о тебе позаботимся.

– Даже если я превращусь в зомби?

– Не говори так!

– Но ведь это может произойти, верно?

– Мы позаботимся о тебе, что бы ни случилось.

– Лучше бы вы позаботились о самих себе.

– Мы так и делаем.

Десейн помолчал и спросил:

– Дженни, ты ведь знаешь, что я люблю тебя?

– Да, – прошептала она.

– И все-таки ты делаешь то, что делаешь!

– Мы не причиняем тебе вреда. – Дженни плакала, всхлипывая. – Мы вообще ничего не делаем, а вот ты…

– Я делаю то, что должен.

– Ты ничего не должен делать.

– Ты хочешь, чтобы я поступил нечестно? Чтобы я… лгал?

– Гил! Умоляю тебя! Ради меня, ради самого себя – уезжай!

– Или возвращайся к дяде Лоренсу?

– Пожалуйста, прошу тебя!

– А что со мной будет, если я этого не сделаю?

– Если ты меня действительно любишь, Гил… Я просто не вынесу, если… – Дженни запнулась – слезы мешали ей говорить.

Десейн двинулся к ней:

– Дженни, прошу тебя…

Она перестала плакать и стала отступать, качая головой:

– Держись от меня подальше.

– Дженни! Что с тобой?

Она ускорила шаг.

– Дженни! Остановись!

Неожиданно она развернулась и побежала по колее. Десейн бросился за ней, но, сделав несколько шагов, остановился. Какой смысл?

Ее голос с явными нотками истерики донесся до него:

– Не подходи ко мне! Я люблю тебя! Не подходи!

Удивленный и раздосадованный, Десейн молча стоял на дорожке. Потом услышал, как хлопнула дверца автомобиля, увидел свет фар, и вот – машина рванулась в направлении города.

Десейн вспомнил бледное лицо Дженни, освещенное звездами, два темных пятна на месте глаз. Лицо было словно маска. Он повернулся и побрел к «Кемперу».

Я люблю тебя! Держись от меня подальше!

А что Десейн в действительности знал о Дженни?

Ничего, за исключением того, что она его любила.

Держаться подальше?

Нет, это было совсем не похоже на Дженни! Чтобы она требовала, умоляла, приказывала? Никогда!

В этом был оттенок безумия. Разумеется, влюбленные в своем поведении не подчиняются общим правилам, но не до такой же степени!

«Ты опасен, и мы все знаем это».

Еще бы не знали!

Там, на озере, они были связаны Джаспером в единое сознание. Конечно, тогда-то и поняли, насколько он опасен. А если он откажется от зелья? Просто перестанет принимать его – будут ли они осведомлены о его мыслях и желаниях?

Они потеряют с ним всякую связь, а его отказ от Джаспера станут воспринимать как предательство.

Тишина и покой, царившие в Сантарога – лишь завеса, за которой притаились ужас, кровь и мрак. Сантарогийцы, словно олимпийские боги, победили яростных и жестоких потомков Урана. Но жестокость и ярость, которую они унаследовали от своих предков, никуда не исчезли. Напротив, они стали гораздо более взрывоопасны, поскольку были скрыты под покровом цивилизованности, где притаились, подобно сжатой пружине.

И Дженни должна ощущать это. Ее любовь к Десейну прояснит ее ви́дение того, что с ними происходит.

«Держись от меня подальше!»

Ее крик по-прежнему звучал в ушах.

Именно так погибли предшественники Десейна – они спровоцировали взрыв бомбы, имя которой – Сантарога.

Размышления Десейна прервали чьи-то голоса. Они доносились с противоположной въезду на парковку стороны. Один из голосов принадлежал женщине. Что касается остальных, определить было сложно. Десейн обошел «Кемпер», посмотрел на мертвые озера и песчаные холмы. Перед ним открылся залитый звездным светом пейзаж, прорезанный глубокими тенями.

На холмах сверкнул лучик фонаря. Покачиваясь, он рыскал из стороны в сторону. Возле фонаря, едва различимые, двигались три фигуры. Десейн сразу вспомнил ведьм из «Макбета». Огибая озерца, фигуры направлялись вниз, по склону холма к парковке.

Десейн решил окликнуть приближающихся к нему людей. А вдруг они заблудились? И что делать людям в этой кромешной ночи?

Неожиданно раздался смех, похожий на детский, и послышался женский голос:

– Ох, Пит, как хорошо, что ты пошел с нами.

Десейн откашлялся и крикнул:

– Эй!

Потом еще раз, уже громче:

– Эй!

Фонарь отбросил луч света в его сторону, и приятный женский голос произнес:

– Кто-то есть на парковке.

Хмыкнул мужчина.

– Кто там? – спросила женщина.

– Просто припарковался, – ответил Десейн. – Вы потерялись?

– Мы охотились на лягушек, – раздался юный голос, принадлежавший, вероятно, мальчику.

Троица подошла к «Кемперу».

– Отличное место для парковки, – сказала женщина.

Десейн рассмотрел людей. Слева шел мальчик. В руках у него были лук и колчан со стрелами. Женщина несла длинную острогу, а на плече – большой плотный мешок. У мужчины в одной руке был фонарь, а в другой – связка крупных лягушек-быков. Они остановились возле «Кемпера», и женщина, наклонившись, сняла башмак, чтобы вытряхнуть из него песок.

– Были на пруду, – произнесла она.

Мужчина хмыкнул.

– Восемь штук поймали, – сказал мальчик. – Мама приготовит их на завтрак.

– Пит их обожает, – добавила женщина. – А я не могу отказать, теперь, когда он дома.

– Я прошел тест, – гордо сообщил мальчик, – а папа – нет.

– Ясно, – кивнул Десейн.

В тусклом свете, отраженном от алюминиевой стенки «Кемпера», он внимательно посмотрел на мужчину. Тот был достаточно высок, строен, но неуклюж. Клочки светлых волос торчали из-под вязаной шапочки. Глаза его были пусты, как два кружочка голубого стекла.

Женщина обула башмак и теперь снимала второй, чтобы освободить его от песка. Она была в измятом тяжелом пальто, похожем на балахон. Женщина была невысокого роста, мужчине по плечо, но в ее поведении ощущалась уверенность, напомнившая Десейну Клару Шелер со стоянки подержанных автомобилей.

– Билл – первый в семье за восемь поколений, кому это не удалось, – произнесла женщина, обув башмак и выпрямившись. – Они сказали, что дело в диете, на которой сидела его мать перед тем, как ему родиться. А мы были уже помолвлены… Только зачем я это все вам рассказываю? Ведь я вас не знаю.

– Я Десейн. Гилберт Десейн, – отозвался Десейн. И подумал: Так вот как они заботятся о самих себе!

– А, так вы – приятель Дженни! Теперь понятно.

Десейн посмотрел на мальчика, Пита. На вид ему было лет двенадцать, но ростом он был вровень с матерью. В свете фонаря он казался копией своего отца. Родство было очевидно.

– Посвети мне фонариком, Билл, – попросила женщина. Она произносила слова спокойно и отчетливо – так говорят с маленьким ребенком. – Сюда, дорогой.

– Сюда, пап! – воскликнул мальчик, направляя руку мужчины.

– Именно так, любовь моя, – кивнула женщина. – По-моему, я зацепилась за пальто острогой. – И она принялась возиться с крюком.

Мужчина хмыкнул.

Десейн в ужасе уставился на него. Вот что могло бы быть с ним. Дженни бы о нем «заботилась», а их дети ей помогали бы.

– Ну, вот и все, – произнесла женщина, извлекая крюк. – А теперь поверни фонарь к земле, Билл. К земле.

– Вот так, пап! – произнес мальчик, помогая отцу.

– Именно так, любовь моя! – сказала женщина и погладила мужа по щеке.

В этом жесте Десейн увидел нечто отвратительное, захотел отвернуться, но не смог.

– Он очень хороший, наш Билл, – пояснила женщина.

Мальчик принялся играть с луком, то натягивая его, то отпуская.

– А что вы здесь делаете, доктор Десейн? – спросила женщина.

– Мне захотелось… побыть одному, некоторое время, – ответил он и заставил себя взглянуть на нее.

– Что ж, отличное местечко для этого дела, – отозвалась она. – Вы себя хорошо чувствуете? Всякий сброд не беспокоит?

– Нет, все отлично, – кивнул Десейн и содрогнулся.

Мальчик, вставив стрелу в тетиву лука, поводил ее острием направо и налево.

– Меня зовут Мейбл Йорик, – сообщила женщина. – Это – Билл, мой муж, а это Пит, наш с ним сын. Пит был у доктора Пиаже – вы знаете. Только что получил сертификат, что полностью здоров.

– Я сдал тест, – гордо заявил мальчик.

– Ты молодец, любовь моя! – воскликнула женщина, и, посмотрев на Десейна, добавила: – На следующий год поедет в колледж.

– А не слишком ли он молод? – поинтересовался Десейн.

– Ему пятнадцать лет, – ответила женщина, а мужчина хмыкнул.

Теперь мальчик натянул лук на полную мощь. Острие стрелы поблескивало в свете фонаря. Он прицеливался – направо, налево, вверх.

Десейн почувствовал себя неуютно – кончик стрелы несколько раз оказался направленным на его грудь. Пот выступил на лбу. Он уловил в мальчике угрозу.

Инстинктивно Десейн попытался встать так, чтобы между ним и Питом оказался мужчина. Но Йорик, хмыкнув в очередной раз, повернулся к шоссе.

– Наверное, он услышал машину, – объяснила женщина. – Мой брат, Джим, должен забрать нас домой. – Она с восхищением покачала головой и добавила: – У него чуткий слух, у нашего Билла. Удивительный.

В этот момент Десейна будто что-то ударило, и он, пригнувшись, упал на колени. И тотчас же отпущенная тетива звонко щелкнула; Десейн почувствовал спиной ветерок от летящей стрелы и услышал ее удар в стену «Кемпера».

– Пит! – воскликнула женщина, выхватывая лук из руки мальчика. – Что ты делаешь?

– Она у меня выскользнула, мам!

Десейн поднялся и внимательно посмотрел на стоявших перед ним людей.

Мужчина хмыкнул.

Женщина, не выпуская из рук лука, повернулась к Десейну.

– Он хотел меня убить, – сказал он.

– Это получилось случайно! – возразил мальчик.

Мужчина поднял фонарик – угрожающий жест.

Не глядя на мужа, женщина приказала:

– Отверни фонарь вниз, на землю. – И, посмотрев на Десейна, начала: – Вы же не думаете…

– Это получилось случайно, – повторил мальчик.

Десейн посмотрел на стрелу, которая наполовину пробила стенку «Кемпера» на уровне его груди. Он попытался сглотнуть, но горло пересохло. Если бы он не упал на землю… Несчастный случай, о котором можно только пожалеть. Мальчик играл с луком и стрелами, стрела соскользнула. Смерть в результате несчастного случая.

Но что предупредило меня?

Ответ Десейн знал. Он уже таился в его сознании, четкий и определенный. Десейн научился распознавать эту свойственную долине схему. Средства могли меняться, а вот общая модель оставалась неизменной – смерть от несчастного случая в совершенно невинных, на первый взгляд, обстоятельствах.

– Это была случайность, – шептала женщина. – Пит и мухи не обидит.

Однако Десейн видел, что она не очень в это верит.

И это было неспроста. Пусть и слабо, но он по-прежнему был подключен к единству, в основе которого находился Джаспер. И знак, предупредивший его об опасности, пришел по этой связи. Женщина, разумеется, тоже получила этот знак.

– Вы так считаете? – спросил Десейн и вновь посмотрел на торчавшую из стенки стрелу.

Женщина повернулась к сыну, схватила за плечо и, потрясая луком, воскликнула:

– Ты что, хочешь вернуться туда?

А мужчина, переступая ногами, хмыкнул.

– Это получилось случайно, – повторял мальчик, едва не плача.

Женщина повернулась к Десейну и умоляюще посмотрела на него:

– Вы ведь ничего не скажете доктору Лоренсу?

– Ничего? – усмехнулся он.

– Он может… он может все не так понять, – уточнила она.

Десейн покачал головой. О чем она говорит?

– Все это так непросто, – воскликнула она. – После Билла, я имею в виду. Вы же знаете, как там у них все устроено.

Женщина сделала неопределенный жест, указывая куда-то в сторону города.

– Они так внимательно наблюдают, регистрируют каждый симптом, даже самый незначительный. А если у тебя там сын… и тебя пускают к нему только в приемные часы… И ты никогда не уверена, что…

– Со мной все в порядке, мам, – произнес мальчик.

– Конечно, любовь моя, – отозвалась она, по-прежнему не сводя взгляда с Десейна.

– Я никому специально не сделаю плохо, – не унимался Пит.

– Знаю, милый.

– Я сдал тест. Я – не как папа.

Мужчина хмыкнул.

Десейн едва сдержался, чтобы не закричать.

– Вы ведь ничего не расскажете? – умоляла женщина.

Так вот что за работу присмотрел ему Пиаже! Работу, которая станет приносить удовлетворение. Работу в клинике, с молодежью. И, конечно, все это связано с Джаспером.

– Вы не отправите меня обратно, правда? – произнес мальчик.

– Доктор Десейн! – просила женщина.

– Это получилось случайно, – сказал Десейн, хотя отлично понимал, что это не так. И женщина понимала. Стрела должна была убить его.

– Возможно, вам лучше забрать у него на время лук и стрелы, – посоветовал он.

– Не беспокойтесь, я так и сделаю, – поспешно проговорила женщина.

У въезда на парковку остановилась машина.

– А вот и Джим, – сказала она.

Женщина резко развернулась, и большая сумка, висевшая на ее плече, оказалась прямо перед Десейном. Его обдало густым ароматом Джаспера. Он с трудом сдержался, чтобы не протянуть руку к сумке.

Мейбл Йорик посмотрела на него:

– Я хочу поблагодарить вас за понимание. Если есть что-нибудь… – Она запнулась, увидев, как Десейн смотрит на ее сумку. – Наверное, вы почувствовали запах кофе, – улыбнулась она. – Хотите?

Десейн понял, что не сможет отказаться, и кивнул.

– Тогда вот!

Женщина открыла сумку.

– Термос почти полный, – сказала она. – Я выпила всего одну чашку около пруда, да и то почти всю пролила. Пит! Беги и помоги отцу сесть в машину!

– Хорошо, мам! Доброй ночи, доктор Десейн!

Десейн завороженно смотрел, как Мейбл доставала из сумки сияющий металлом термос.

– Возьмите, – произнесла она, протягивая термос Десейну. – Вернете, когда приедете в город. Мы живем в квартале от клиники на Сэлмон-Уэй.

Десейн почувствовал, как его пальцы сомкнулись на рифленой поверхности термоса. Он начал дрожать.

– С вами все хорошо? – спросила женщина.

– Я… это, вероятно, последствия… шока.

– Наверное. Мне так жаль, простите.

Она подошла к «Кемперу» и отломала торчавшее из стены древко стрелы.

– Отдам Питу как напоминание, чтобы в следующий раз был более осторожен.

Десейн с трудом отвел взгляд от термоса и посмотрел на дорожку, ведущую от «Кемпера» к шоссе. Пит с отцом были уже на полпути к автомобилю, который буквально разрезал темноту двумя яркими лезвиями света от фар. Раздался сигнал.

– Если вы уверены, что с вами все в порядке, – сказала женщина, – то я, пожалуй, пойду. – Она еще раз посмотрела на «Кемпер», на Десейна и добавила: – Если мы когда-нибудь будем вам полезными…

– Я привезу термос при первой возможности, – произнес Десейн.

– Не надо торопиться.

Женщина поплотнее запахнула пальто и двинулась в сторону шоссе. Вскоре она остановилась и, повернувшись, сказала:

– Вы были очень добры, доктор Десейн. Я этого никогда не забуду.

Он проследил, как машина направилась в сторону города. Но не успела она скрыться, как Десейн бросился в «Кемпер». Сорвав крышку с термоса, налил полную чашку дымящегося кофе. Руки его дрожали, когда он поднимал чашку.

Время и пространство сфокусировались в этом моменте, в этом кофе, в густом аромате Джаспера, который укутал Десейна. Он осушил чашку.

Пучок ярких лучей брызнул во все уголки его тела из желудка, согретого желанным напитком. Шатаясь, Десейн добрался до койки и лег, завернувшись в спальный мешок. Мир отстранился от него, Десейн почувствовал, что утратил четкие границы, превратился в текучую, подвижную, постоянно меняющую формы переходную сущность. Его сознание двигалось через последовательность сияющих сетей.

Он испугался, постарался вырваться, но сети крепко держали его. Где то «я», которым он когда-то был? Он попытался найти свою идентичность – ту, с какой имел хоть какое-то сходство, но сама идея идентичности растворилась в небытии. Она превратилась в символическую фигуру, формой напоминающую ушную раковину, которую Десейн интерпретировал как полную бездеятельность сознания.

Неожиданно он почувствовал, что нашел твердую почву под ногами, ту точку относительной истины, исходя из которой мог бы принимать решения и оценивать свой опыт. Десейн широко открыл глаза. В неясном свете горевших на небосклоне звезд он увидел нечто, сверкающее на поверхности стены, и узнал в этом нечто кончик стрелы, выпущенной Питом.

Вот она, относительная истина – стрела. Она имеет начало, она имеет конец. Все, что когда-то начиналось, сказал себе Десейн, неизбежно заканчивается.

Он ощутил, как в глубинах его сознания зашевелилось обитающее там древнее существо, всесильный пожиратель сознания. Это сон, сказал себе Десейн, всемогущий Атман сновидений. Враг бодрствующих – бесконечный, вечно возвращающийся к самому себе. Он лежал на самом краю его царства.

Десейн спал.

Глава 10

Проснулся Десейн на рассвете.

Кофе в термосе остыл и утратил аромат Джаспера. Тем не менее Десейн отхлебнул немного, чтобы смочить пересохшее горло.

Здесь должно быть нечто вроде школы, подумал он. Пансионата, с часами посещений, когда родители могут навещать детей. Правда, у этого пансионата должны быть свои особенности, специфичные для долины. Нечто, чего не бывает в обычных школах.

Десейн посмотрел на термос. Тот был пуст. На языке у Десейна осталась горечь его содержимого – как напоминание о слабости, которую он проявил прошлой ночью. Джаспер погрузил его в кошмары. Ему снились стеклянные дома; стекла разбивались, и звон стекла превращался в отчаянные крики и вопли.

Дома из стекла, подумал он. Теплицы.

В размышления Десейна вторгся звук приближающейся машины. Он вышел из фургона в холод утреннего воздуха. К «Кемперу» по дорожке, ведущей от шоссе, приближался зеленый «Шевроле». Очертания знакомые, отметил Десейн, решив, что это либо автомобиль Джерси Хофстеддера либо его двойник.

Автомобиль подъехал, и он узнал сидевшую за рулем крупную седовласую женщину – это была мать Сэма Шелера, Клара, торгующая подержанными машинами.

Клара подвела автомобиль к Десейну, перебралась на пассажирское сиденье и уже из него вышла из салона.

– Мне сказали, что вы здесь, – произнесла она, – и, черт возьми, это оказалось именно так.

Клара стояла перед Десейном, держа в руках тарелку, прикрытую другой тарелкой.

Десейн посмотрел на машину.

– Вы приехали, чтобы вновь попытаться продать мне этот автомобиль? – поинтересовался он.

– Автомобиль? – переспросила Клара и, обернувшись, посмотрела на «Шевроле» так, словно тот появился тут по мановению волшебной палочки.

– А, машина Джерси? – покачала она головой. – У нас для этого много времени… потом. Я принесла вам кое-что, чтобы поправить здоровье. – Клара протянула Десейну тарелку.

Он колебался. С какой стати она станет ему что-то приносить?

– Пит – мой внук, – объяснила Клара. – Мейбл, моя дочь, рассказала, насколько вы вчера были добры к ним.

Она посмотрела на обломок стрелы, который торчал из стены «Кемпера», и вновь повернулась к Десейну.

– Мне пришло в голову, – продолжила Клара, – что все ваши проблемы происходят оттого, что вы не понимаете, насколько все мы хотим, чтобы вы были одним из нас. Поэтому я привезла вам тушеного мяса со сметаной и Джаспером. Много Джаспера… – И протянула тарелку Десейну.

Он взял ее. Гладкий теплый фарфор приятно грел ладонь. Десейн с трудом поборол в себе совершенно неразумное желание бросить тарелку на песок и раздавить ее ногой. Он был напуган. Ладони от выступившего пота стали скользкими и с трудом удерживали тарелку.

– Ешьте! – проговорила Клара. – Это зарядит вас энергией на целый день.

Я не должен этого делать, сказал себе Десейн.

Но это же противоречит всякой логике! Эта женщина так добра и заботлива!

Бабушка Пита. Мысль о мальчике заставила Десейна вспомнить произошедший накануне инцидент.

Школа… наблюдение… Джаспер.

Его отвлекло слабое поскуливание, донесшееся от «Шевроле». Черно-белый колли с седой мордой, перебравшись на переднее сиденье, выбрался из салона наружу, на песок. Передвигался он медленно, терпеливо превозмогая слабость, как и подобает ветерану. Доковыляв до Клары, пес принялся обнюхивать ее ноги.

Нагнувшись, она потрепала собаку по голове.

– Я привезла с собой Джимбо, – сказала Клара. – Он уже не может бегать по холмам, как раньше. Он очень старый – ему около тридцати пяти, и, по-моему, он слепнет.

Она выпрямилась и кивнула на тарелку, которую Десейн по-прежнему держал в руках.

– Давайте, – сказала она. – Ешьте!

Но Десейн не мог оторвать взгляда от собаки. Тридцать пять лет? Это равно примерно паре сотен лет в человеческом измерении. Десейн поставил тарелку на ступеньку «Кемпера» и наклонился, чтобы рассмотреть Джимбо. Слепнет, говорит она? Но глаза пса смотрели на него с той же обескураживающей прямотой, которую Десейн замечал в людях, знакомых с Джаспером.

– Вы любите собак? – поинтересовалась Клара Шелер.

Десейн кивнул.

– Ему действительно тридцать пять? – спросил он.

– Весной будет тридцать шесть. Если, конечно, дотянет.

Джимбо подошел к Десейну, поднял седую морду к его лицу и понюхал воздух. Очевидно, удовлетворенный, он свернулся калачиком около ступеньки «Кемпера», вздохнул и принялся рассматривать песчаные холмы.

– Так вы будете есть или нет? – спросила Клара.

– Позднее, – отозвался Десейн.

Он вспомнил, что ему пришло в голову, когда он впервые увидел автомобиль Джерси Хофстеддера. Что это – ключ к долине Сантарога? Или, может, машина была символом? А что важнее – машина или символ?

Видя, с каким вниманием Десейн разглядывает «Шевроле», Клара произнесла:

– Если захотите купить ее, цена прежняя – шестьсот пятьдесят долларов.

– Я бы хотел на ней прокатиться.

– Прямо сейчас?

– А почему бы и нет?

Клара посмотрела на тарелку, стоявшую на ступеньке «Кемпера», и заметила:

– Тушеное мясо теряет во вкусе, если его разогревать, да и Джаспер выветривается.

– Вчера вечером я пил кофе, который мне дала ваша дочь.

– И никаких… последствий?

Вопрос был практический. Десейн оценил состояние своего тела. Голова не болела, плечо почти не давало о себе знать. Легкая горечь и злость при воспоминании о стреле, которой его едва не пронзил Пит – вот и все. Но время вылечит и это.

– Со мной все отлично, – сказал он.

– Значит, привыкаете, – кивнула Клара. – То же самое говорит и Дженни.

Она подошла к «Шевроле» и предложила:

– Сделаем кружок до дороги и обратно? Вы за рулем.

Клара забралась на пассажирское сиденье и закрыла за собой дверцу. Собака, лежащая около ступеньки «Кемпера», подняла голову.

– Побудь там, Джимбо! – велела Клара. – Мы скоро вернемся.

Десейн сел за руль. Кресло было словно изготовлено для него – настолько в нем было удобно.

– Ну что, нравится? – спросила Клара.

Десейн кивнул. У него было странное ощущение дежавю, словно он когда-то уже управлял этой машиной. Двигатель ожил, работая почти бесшумно. Десейн развернул автомобиль, аккуратно провел его по бороздам подъездной дорожки и, выехав на шоссе, повернул в сторону, противоположную городу.

Легкое нажатие на педаль газа, и «Шевроле» рванулся вперед – пятьдесят, шестьдесят миль в час, семьдесят. Десейн снизил до шестидесяти пяти. Повороты «Шевроле» проходил как спортивный автомобиль.

– У него стоят торсионные валы. Никаких заносов. Ну не хорош ли он?

Десейн тронул тормоза – машина не клюнула ни на дюйм, словно была оснащена не обычными колесами, а гусеницами.

– Сейчас этот автомобиль в лучшем состоянии, чем тогда, когда сошел с конвейера, – пояснила Клара.

И Десейн не мог с ней не согласиться. Управлять этим «Шевроле» было одно удовольствие. В салоне приятно пахло кожей. Ручной обработки деревянная панель управления сияла идеальной полировкой. Ничто на ней не отвлекало внимания, а приборы были установлены так, что на них можно было смотреть, не теряя дорогу из-под контроля.

– Отметьте, как он обшил панель с этой стороны, – продолжала Клара расхваливать автомобиль. – Толщиной в полтора дюйма, а под ней – тонкий слой металла. Он обрезал рулевую колонку почти на треть и установил универсальный шарнир. Если, не дай Бог, вы во что-то врежетесь, эта колонка не выйдет у вас из спины. Джерси делал безопасные машины задолго до того, как это слово услышали люди из Детройта.

Десейн нашел место, где дорога расширялась, развернулся и направил автомобиль обратно на парковку. Он понимал, что просто обязан купить его. Эта женщина не лжет: машина – настоящее сокровище.

– Сделаем так, – произнесла Клара. – Как только я вернусь, сразу отправлю автомобиль к доктору Пиаже. Детали мы обсудим позднее. Вы увидите, я достаточно уступчива, хотя за вашу рухлядь я много не дам…

– Не знаю, как буду с вами расплачиваться, – сказал Десейн. – Но…

– Ни слова более! Как-нибудь устроим.

Показалась дорожка, ведущая на парковку. Десейн, повернув на нее, сбросил скорость до второй.

– Вам еще нужен будет ремень безопасности, – сказала Клара. – Я заметила, что вы… – Она запнулась, как только Десейн остановил машину возле «Кемпера».

– Что-то не так с Джимбо! – обеспокоенно воскликнула она, выбралась из салона и поспешила к псу. Десейн выключил зажигание и последовал за Кларой.

Собака лежала на спине, протянув лапы, согнув шею и высунув язык.

– Он умер! – крикнула Клара. – Джимбо умер!

Взгляд Десейна упал на тарелку, которая стояла на ступеньке «Кемпера». Верхняя тарелка была сдвинута, еду разворошили, а рядом, на ступеньке, были следы соуса. Десейн вновь посмотрел на собаку. Песок вокруг мертвого пса был разрыт и раскидан, словно бедное животное перед смертью судорожно било лапами во все стороны.

Десейн взял тарелку и понюхал. Под густым слоем аромата Джаспера улавливался некий горький запах, от которого у Десейна защипало в носу.

– Цианид, – сказал он и осуждающе посмотрел на Клару.

Она взглянула на тарелку.

– Цианид?

– Вы собирались убить меня.

Клара подхватила тарелку, понюхала ее содержимое, побледнела и, обернувшись к Десейну, уставилась на него.

– Господи! – прошептала она. – Отбеливатель!

Бросив тарелку, Клара резко повернулась и бросилась к автомобилю. «Шевроле» сделал разворот, разбрызгивая во все стороны песок, и рванулся к шоссе. Повернув там, он с невероятной скоростью помчался к городу.

Десейн, не отрываясь, смотрел машине вслед.

Итак, она хотела меня убить, подумал он. Цианид. Отбеливатель.

Однако Десейн не мог забыть ее бледное лицо и полные ужаса глаза. Клара была шокирована тем, что произошло, в не меньшей степени, чем он сам. Отбеливатель. Десейн взглянул на мертвую собаку. Могла ли Клара оставить Джимбо рядом с тарелкой, зная, что в ней – яд? Вряд ли. И почему она с такой скоростью умчалась в город?

Отбеливатель.

Еда в ее доме заражена, сообразил Десейн. И она ринулась домой, пока яд не убил кого-нибудь еще.

А что было бы, если бы я полакомился тушеным мясом?

Несчастный случай. Просто еще один несчастный случай, только и всего!

Отбросив тарелку в сторону и оттащив мертвого пса, Десейн сел за руль «Кемпера». После того, что он испытал за рулем «Шевроле», мотор его изношенного «Форда» представлялся ему жалкой пародией на автомобильный двигатель. Он аккуратно вывел машину на шоссе и направился в сторону города.

Несчастный случай.

Схема прояснялась, хотя принять ее было трудно. Мысли Десейна двигались по дорожке, проторенной великим Шерлоком: «Если отбросить невозможное, то, что останется – каким бы невероятным оно ни казалось, – и будет истиной».

Как кричала Дженни? «Не приближайся ко мне! Я тебя люблю!»

В своей любви она постоянна. Следовательно, приближаться к ней нельзя.

Пока, во всяком случае.

Шоссе разветвлялось. Около правого поворота стоял указатель: «Теплицы». Десейн направился туда. По пути ему попался мост – старый, изогнувшийся над бурным потоком, который, пенясь, мчался по плоским валунам. Под колесами «Кемпера» загрохотали старые доски, и Десейн, добравшись до противоположного берега реки, осторожно притормозил, подчинившись интуиции, которой привык доверять.

Благополучно съехав с моста, он направил машину вдоль правого берега, но, притормозив, оглянулся и посмотрел на реку, заросшую ивняком. Было в облике реки нечто обманчиво-предательское – словно это была жидкая змея, полная злой энергии, концентрация злой воли, летящая над порогами возле самой дороги. А звук – будто река смеялась над Десейном.

Он облегченно вздохнул, когда дорога отвернула от реки и соскользнула в неглубокую лощину. Среди деревьев блеснуло зеленое стекло. Выехав на открытую местность, Десейн с удивлением обнаружил, что теплицы занимали площадь гораздо большую, чем он предполагал.

Дорога закончилась мощеной парковкой перед длинным каменным зданием. Поодаль находились и другие здания – черепичные крыши, зашторенные окна.

На парковке стояло много машин – до сотни, что тоже удивило Десейна.

И были люди – какие-то мужчины ходили между теплицами, персонал в белых халатах виднелся за стеклами, а от теплиц к помещениям и обратно сновали женщины.

Проехав в поисках парковки вдоль линии автомобилей, Десейн выбрал место прямо за длинным зданием, остановился и стал оглядываться.

Неожиданно раздалось ритмичное монотонное пение. Десейн повернулся к источнику звука – он исходил от рядов зданий по ту сторону теплиц. Между ними появилась группа детей с корзинками в руках в сопровождении троих взрослых. Взрослые отбивали маршевый такт, а дети пели. Группа свернула и исчезла среди теплиц.

Комок сжался в груди Десейна.

Слева послышались шаги. Десейн повернулся и увидел Пиаже, который вдоль ряда машин приближался к его «Кемперу». Доктор был в белом халате. Он был без шляпы, и ветер развевал его волосы.

Пиаже подошел к «Кемперу» и, остановившись, заглянул в его открытое окно.

– А вот и вы, – произнес он. – Дженни предупредила, что намечается прибытие.

Десейн покачал головой. Слова Пиаже, вероятно, что-то означали, но их смысл ускользал от Десейна. Он облизнул губы и спросил:

– Что?

Пиаже нахмурился:

– У Дженни есть контакт. И она сказала, что вы появитесь именно здесь.

Голос его звучал так, будто он вкладывал в свои фразы неимоверные усилия.

Прибытие, подумал Десейн.

Это было клише для определенного события, утверждение, не требующее оценки. Десейн внимательно посмотрел в широкое, добродушное лицо доктора.

– Я заметил детей, – сказал он.

– А что вы ожидали увидеть?

Десейн пожал плечами.

– Вы делаете все, чтобы я отсюда сбежал? – спросил он.

– Как говорит Эл Марден, тот, кто бежит, хватает простуду; кто наблюдает, получает приз.

– Считайте, что я наблюдаю.

Пиаже улыбнулся и открыл дверцу «Кемпера».

– Идемте со мной, – предложил он.

Вспомнив реку, Десейн заколебался. Вспомнил он и порванный ковер в гостинице, и открытый газовый рожок, и озеро, и стрелу. Теперь вот – и отбеливатель. Подумал о Дженни, которая убегала от него со словами «Держись от меня подальше! Я люблю тебя!»

– Идемте, – повторил Пиаже.

– Почему вы держите детей здесь?

– Мы должны сбросить с них покров детства, – объяснил доктор. – Это вещь грубая, самодостаточная, от природы. Зато мы можем в избытке выращивать еду. – Широким жестом он окинул теплицы и продолжил: – Мы их воспитываем и даем им образование. Они же предоставляют нам свою энергию с высоким коэффициентом полезного действия. Никаких отходов, никаких желаний.

И вновь Десейн ничего не понял. Он покачал головой:

– Сбросить покров детства?

Это было похоже на шизофренические речи, которые он слышал в «Голубой овце» от забредших туда молодых людей.

Можно ли слушать солнечный закат?

– Вы говорите не по-английски, – пробормотал он.

– Именно по-английски, – возразил Пиаже.

– Но…

– Дженни уверена, вы научитесь понимать нас. – С грустным видом Пиаже потер щеку. – У вас есть соответствующая подготовка. – Неожиданно его голос обрел свинцовые нотки: – Где ваш Weltanschauung, Гилберт? У вас ведь есть определенное мировоззрение? Вы же знаете, что целое – гораздо больше, чем составляющие его части. Что вы перед собой видите?

Рука Пиаже взметнулась, и жест его включил в себя не только тепличный комплекс и долину, но и весь мир, и всю вселенную.

Во рту у Десейна пересохло. Этот человек безумен!

– Вы несете в себе опыт общения с Джаспером, – продолжил Пиаже. – Освойте его по-настоящему. Дженни считает, вы способны это сделать, а ее устами глаголет истина.

Грудь Десейну сжало, мысли – без всякой связи и последовательности – пронзали одна за другой его сознание.

Словно печатая слова, доктор говорил:

– Приблизительно в одном случае из пятисот Джаспер, увы, неспособен… – Он вскинул руки ладонями вверх. – Но вы к ним не принадлежите, и в этом я ставлю на кон свою репутацию. Вы раскроетесь до конца и полностью.

Десейн посмотрел на каменные здания, на снующих туда и сюда людей, озабоченных какими-то целями и задачами. Это было похоже на танец пчел-разведчиц – их движения должны были дать ему направление. Но определить его он не сумел.

– Попытаюсь объяснить в терминах внешнего мира, – сказал Пиаже. – Может, тогда…

Он пожал плечами и, облокотившись на дверцу машины, максимально приблизил свое лицо к лицу Десейна.

– Мы просеиваем хаос реальности через сито, сплетенное из идей, – начал Пиаже. – Однако эта система идей жестко ограничена языком. Иными словами, язык прорезает борозды, по которым движется наша мысль. И если нам нужны новые мысли, мы должны выйти за границы обыденного языка.

– Но причем здесь дети? – Десейн кивнул в сторону теплиц.

– Десейн! У нас с вами есть общий инстинктивный опыт. Что происходит в неоформившейся психике? Как личности, культуры и социальные формации мы, человеческие существа, воспроизводим каждый аспект инстинктивной жизни, которая сопровождает нас как вид на протяжении жизни неисчислимого ряда поколений. Джаспер помогает нам уничтожить этот связующий поколения элемент. Но можем ли мы использовать его начиная с детского возраста? Вы знаете, что детям свойственна природная жестокость? Нет, конечно! В противном случае мы погрязнем в хаосе, и общество погибнет. Все просто, не так ли? Мы должны насильственно упорядочивать врожденные паттерны нашей нервной системы. Исходить из общих, а не личных интересов.

Десейн пытался осмыслить эти идеи и как-то увязать их с тем, что Пиаже говорил раньше. Сбросить покров детства? Мировоззрение?

– Мы все обязаны бороться за выживание, – продолжил доктор. – Мы знаем, что цивилизация за пределами долины умирает. Да, она умирает, и вы это отлично понимаете. Когда это случится, ее части должны отсечь себя от материнского тела и освободиться. Джаспер – это наш скальпель, Десейн. Теперь – думайте! Вы же жили там. У них – вергилиева осень, закат цивилизации.

Пиаже отступил назад и внимательно посмотрел на него.

Неожиданно для себя Десейн вдруг осознал, что едва ли не очарован доктором Пиаже. В этом человеке жила некая вневременная сущность; его сила и власть распространялись на все, что его окружало. Голова, словно сошедшая с египетских фресок, держалась на стоячем воротнике врачебного халата, а четко очерченные скулы и подбородок, орлиный нос и белоснежные зубы за тонкими губами, казалось, явились в наш век из времен Моисея.

Пиаже улыбнулся, окинув взглядом простирающийся вокруг пейзаж, теплицы, снующих повсюду людей.

Десейн понял, почему его сюда послали. Конечно, дело было не в маркетологических исследованиях. Марден мастерски разоблачил эту легенду. Он был отправлен в долину, чтобы разрушить существующий здесь мир.

Сантарогийцы отправляли сюда своих детей, чтобы они работали и готовились к будущей жизни в долине. Детский труд. Это незаконно. Но Пиаже, похоже, было безразлично, насколько он раскрыл перед чужаком тайны долины Сантарога.

– Идемте, – сказал доктор. – Я покажу вам нашу школу.

Десейн покачал головой. Какой несчастный случай ждет его там? Кто-то толкнет его на осколок стекла? Или из-за угла выскочит ребенок с ножом?

– Мне… мне нужно подумать. – произнес он.

– Вы уверены? – Слова Пиаже прозвучали как вызов на поединок.

Десейн вспомнил о средневековой крепости-аббатстве, о монахах-воинах. Как похожи Пиаже и жители долины на людей той поры – по крайней мере, в непоколебимой решительности, с которой они отбивались от внешнего мира. Но так ли они непоколебимы? Или их просто гипнотизируют собственные деяния?

– Все это время вы плавали по поверхности, – заявил Пиаже. – А сути борьбы не понимали. Вы еще не выработали в себе незамутненный взгляд, позволяющий видеть вселенную, не искаженную предыдущим опытом и предрассудками. Вас запрограммировали и послали сюда, чтобы уничтожить нас.

Десейн побледнел.

– Быть запрограммированным означает пребывать во власти предрассудков, – продолжил Пиаже. – Предрассудок – причина и результат селекции и отрицания. А это и есть программирование. – Он вздохнул. – Вот сколько хлопот у нас из-за Дженни.

– Я прибыл сюда с совершенно открытым взглядом, – возразил Десейн.

– И без всяких предрассудков?

Десейн не ответил. Мгновение помолчав, он спросил:

– Значит, вы не согласны с… некоторыми группами во внешнем мире по поводу того, какой путь…

– «Не согласны» – слишком мягко сказано, – усмехнулся доктор. – Идет борьба не на жизнь, а на смерть, и объект этой борьбы – власть над человеческим сознанием. Мы – клеточка здоровья, окруженная чумой. Это не борьба за рынки, отбросьте на сей счет всякие сомнения. Это борьба за то, что считать величайшими ценностями нашей вселенной. За пределами долины ценится то, что можно измерить, посчитать, вписать в некую схему. Мы же здесь исходим из совершенно иных стандартов.

В голосе Пиаже послышалась угроза. Он больше не маскировался. Позиции в этой войне были обозначены, и Десейн оказался между двумя огнями, причем в еще более опасном положении, чем прежде. Пиаже и его подручные контролировали долину Сантарога, и устроить Десейну несчастный случай было бы для них детской забавой.

– Люди, которые меня наняли… – начал Десейн.

– Люди? – Жестом указав на холмы, окружавшие долину, Пиаже продолжил: – Разве это люди? Они разрушают мир, в котором живут. Природа – система взаимозависимостей. Радикальные изменения среды заставляют меняться и ее обитателей. Существа, живущие во внешнем мире и изменившие свою среду обитания, чтобы выжить, перестали быть людьми и стали нелюдями. А настоящие люди – это мы, жители долины.

Десейн смотрел на Пиаже. Вот в чем суть! Жители долины Сантарога были консерваторами. Они не менялись. Десейн видел это собственными глазами. Но в Пиаже было нечто от религиозного фанатика, и это отталкивало Десейна. Итак, это была борьба за человеческое сознание.

– Вы уверяете себя и друг друга, – произнес Пиаже, – что эти идиоты сантарогийцы владеют психоделической субстанцией, которая их обесчеловечивает.

То, что говорил Пиаже, было так похоже на мысли самого Десейна, что он замер от страха. Неужели они способны читать чужие мысли, и это – еще один эффект Джаспера?

– Вы отождествляете нас с этими грязными подонками, которые употребляют ЛСД, – сказал доктор. – Придурки, усмехаетесь вы. Но это вы на них похожи, а не мы. Это в вас отсутствует высший разум. А мы им владеем в полной мере. Это мы по-настоящему освободили наше сознание. Мы владеем средством его раскрепощения. Да, есть иные средства – виски, джин, аспирин, табак и, конечно, ЛСД. Но виски и прочие депрессанты подавляют. Наше же средство освобождает в человеке его внутреннюю природную сущность, которую до этого просто никто не умел приручать. А мы научились.

Десейн посмотрел на теплицы.

– Да, – кивнул Пиаже. – Именно здесь мы приручаем животное, которое до сих пор живет в человеке.

Десейн вдруг с ужасом осознал, что теперь его не выпустят из долины – он узнал слишком многое. Точка возврата для него пройдена. Если исходить из его нынешнего умонастроения, то у сантарогийцев в его отношении может быть лишь одно решение – убить. Единственный вопрос заключается в том, известно ли им об этом. Действительно ли читают его мысли, или же оперируют на инстинктивном уровне? Он должен понять это. А есть ли способ избежать смерти? Пока Десейн размышлял, Пиаже обошел «Кемпер» и забрался на пассажирское сиденье.

– Если вы не хотите пойти со мной, – сказал он, – то я поеду с вами.

– Со мной? Куда?

– Ко мне домой, в мою клинику. – Он внимательно посмотрел на Десейна. – Я люблю свою племянницу, – добавил он. – Вы должны это понимать. И не хочу причинить ей боль.

– А если я откажусь?

– Гилберт! Вы заставляете ангелов плакать. Но мы ведь не хотим слез, верно? Вы же не хотите, чтобы Дженни плакала, так? Разве она вам безразлична?

– Я беспокоюсь по поводу…

– Когда в дело вторгается беспокойство, погибает рассудок. У вас каменное сердце, Гилберт. Чтобы смягчить каменное сердце, требуются розги. Едем в клинику.

– Какую смертельную ловушку вы мне там приготовили?

Пиаже посмотрел на Десейна, и в его глазах мелькнул гнев.

– Смертельную ловушку?

Стараясь говорить как можно спокойнее и убедительнее, Десейн произнес:

– Вы пытаетесь убить меня. Не отрицайте. Я…

– Вы отвратительны, Гилберт! Когда это мы пытались убить вас?

Десейн глубоко вздохнул и перечислил все эпизоды, на каждый загибая палец на правой ладони – до тех пор, пока его ладонь не сжалась в кулак. Не упомянул он лишь один случай, с Питом Йориком, да и то потому, что обещал молчать его матери.

– Все это – случайное стечение обстоятельств, – заявил Пиаже.

– Как мы оба знаем, в этом мире происходит мало несчастных случаев. Бо`льшая часть из того, что так называется, проистекает из неосознаваемой жестокости. Вы говорите, что освободили свое сознание. Ну что ж, используйте его.

– Ваши мысли – как мутная вода, – заметил Пиаже.

– Пусть мутная вода отстоится и станет чистой!

– Похоже, все это действительно серьезно, хотя поначалу мне так не казалось, – заметил Пиаже. – Он на мгновение прикрыл глаза и, вновь открыв их, сказал: – А Дженни вы поверите?

«Держись от меня подальше. Я люблю тебя!» – вспомнил Десейн и, повернувшись к доктору, кивнул:

– Хорошо! Едем в вашу клинику.

Он включил двигатель, вырулил с парковки и направил машину в сторону города.

– Хотите убить меня, – пробормотал Пиаже, покачав головой, и принялся рассматривать пейзаж, проплывающий за окнами «Кемпера».

Десейн ехал молча. Он размышлял. Как только маршрут его определился, прежние фантазии овладели его сознанием. Дженни и долина! Это место окутало его своей аурой, аурой безумия. Но в ней начинала просматриваться и логика. Сантарогийская логика.

– Значит, не все могут использовать ваше… средство? – спросил он доктора. – И что происходит с теми, кому оно не идет?

– Мы заботимся о своих. Именно поэтому я и надеюсь, что вы останетесь.

– Дженни – квалифицированный психолог. Почему вы ее не используете?

– У нее свои обязанности.

– Я собираюсь попросить вас отпустить Дженни со мной, – произнес Десейн. – Вы ведь знаете об этом, верно?

Пиаже усмехнулся.

– Она может порвать с вашим… Джаспером, – продолжил Десейн, – ваши молодые люди уходят в армию – и ничего! Это – всеобщая обязанность.

– Когда служба заканчивается, они возвращаются домой, – сказал Пиаже. – Вы пишете об этом в своих записях. Но вы же знаете, как они там несчастны! – Он повернулся к Десейну. – И это – то, что вы предлагаете Дженни?

– Не так уж они несчастны, – возразил Десейн. – Иначе бы вы со своими умниками нашли другое решение.

Пиаже покачал головой:

– Вы, Гилберт, плохо выучили домашнее задание, которое дали вам ваши люди. – Он вздохнул и продолжил: – Я вам расскажу. Армия отвергает большинство из наших молодых мужчин по причине аллергических реакций на тамошнюю диету. Она же не включает в себя Джаспер, а его они могут получить лишь у нас. Свой долг перед федеральным правительством исполняют всего шесть процентов наших молодых людей, но этого достаточно, чтобы не навлечь на долину гнев федералов. У нас есть договоренность с правительством штата, хотя мы не пользуемся настолько большим влиянием, чтобы применять эту технику в пределах страны.

Они все уже решили за меня, подумал Десейн. И, что бы он тут ни говорил, все уже определено.

Десейн почувствовал, как его охватывает страх. Он миновал поворот и повел машину вдоль реки. Впереди показались заросли ивняка и длинный, идущий вниз, к мосту, изогнувшийся дугой кусок дороги. Десейн вспомнил, какое ужасное впечатление произвела на него река, и решил побыстрее проскочить это место. Выжимая из автомобиля максимум, он влетел в дугу поворота. Дорога была гладкой, как стекло. Появился мост. На его дальнем конце припарковался желтый грузовик, возле которого стояли мужчины и что-то пили из металлических кружек.

– Осторожно! – воскликнул Пиаже.

И в этот момент Десейн понял, что это за грузовик и почему он там находится – в самом центре моста, где были сняты доски, зияла дыра по меньшей мере в десять футов. Это сделали рабочие, приехавшие ремонтировать ветхое сооружение.

За те мгновения, в которые Десейн осознал все это, его «Кемпер» успел пролететь около сорока футов. Теперь он увидел и желтую предупреждающую ленту, крест-накрест натянутую на обоих концах моста.

Десейн изо всех сил вцепился в руль. Мозг его работал с бешеной скоростью. Побочным эффектом этой скорости было то, что время для Десейна замедлилось, и в те секунды, в которые он лихорадочно перебирал все возможности спасения, ему казалось, будто его «Кемпер» стоит на месте.

Нажать на тормоза? Но тормоза и протекторы старые и изношенные. На такой скорости «Кемпер» все равно вылетит на мост и провалится в дыру. Свернуть с дороги? Нет, с обеих сторон моста резкий обрыв и – река, которая их проглотит. Направить машину на береговой устой моста? Только не на такой скорости! К тому же у них нет ремней безопасности. А может, до отказа нажать на педаль газа?

Это был шанс.

Въезд на мост загораживал барьер из деревянного бруса, но он был слишком слабым, чтобы сдержать машину. Мост аркой вздымался над рекой, и прореха была на самом верху ее изгиба. При хорошей скорости «Кемпер» смог бы ее перескочить.

Десейн резким движением утопил педаль газа в полу. Старый автомобиль рванулся вперед, с треском проломил временный барьер и, прогрохотав по оставшимся доскам моста, взлетел. Мгновение полета, во время которого у Десейна перехватило дыхание, закончилось ударом о доски противоположной стороны и, наконец, треском барьера, закрывавшего проход к отверстию с другой стороны десятифутовой дыры.

Десейн нажал на тормоза, и машина со скрежетом остановилась рядом с рабочими. Время обрело свою обычную скорость, и Десейн разглядел пятерых бледных людей в спецовках, с отвисшими челюстями.

– Господи! – воскликнул Пиаже, с трудом переводя дух. – Вы всегда так рискуете?

– А у нас был выход? – усмехнулся Десейн. Подняв к лицу правую руку, он внимательно посмотрел на нее. Рука дрожала.

Пиаже несколько мгновений помолчал и сказал:

– На такой скорости – да. Но если бы вы не ехали так быстро, да еще на слепом повороте…

– Предлагаю вам пари. Бьюсь об заклад, что в работах на мосту не было никакой необходимости, что это была либо ошибка, либо имитация работы.

Он потянулся к дверной ручке, но ухватил ее лишь с третьего раза. Повернуть ее и открыть дверцу потребовало усилий. Чувствуя, как трясутся колени, Десейн выбрался наружу. Несколько мгновений постоял, после чего пару раз глубоко вздохнул и обошел грузовик спереди.

Обе фары разбились вдребезги, а на решетке радиатора и крыльях были глубокие вмятины.

Десейн посмотрел на рабочих. Один из них, крепкий черноволосый человек в клетчатой рубашке и комбинезоне, стоял чуть впереди остальных. Десейн обратился к нему:

– Почему вы не поставили перед поворотом предупреждающий знак?

– Приятель, – произнес рабочий, покраснев, – никто не ездит по этой дороге в это время суток!

Десейн шагнул к штабелю испачканных землей и машинным маслом досок, чтобы удостовериться, что они были действительно сняты с моста. Это были доски красного дерева, три на двенадцать дюймов. Он поднял конец одной из досок и внимательно осмотрел. Ни трещин, ни иных повреждений на доске не было, а когда Десейн бросил ее обратно, в штабель, она издала сухой гулкий звук.

Рабочий направился к Десейну, Пиаже шел на несколько шагов сзади.

– Когда вы получили приказ ремонтировать мост? – спросил Десейн.

– Мы решили выехать сюда около часа назад. А какая вам разница? Вы тут разбиваете наши доски…

– Вы решили? – переспросил Десейн. – Разве над вами нет начальства?

– Я бригадир дорожной бригады в этой долине, мистер. Все здесь решаю я, и это – не вашего ума дело.

Пиаже приблизился и, встав рядом с рабочим, сообщил:

– Доктор Десейн! Это – Джош Марден, племянник капитана Мардена.

– Ясно, – кивнул Десейн. – Непотизм начинается дома. – И, стараясь быть подчеркнуто вежливым, продолжил: – Итак, мистер Марден… Или, может, я могу звать вас просто Джош?

– Послушайте, доктор Дес…

– Итак, Джош, – сказал Десейн, по прежнему сохраняя спокойный вежливый тон, – мне все это крайне любопытно. Эти доски в полном порядке. Почему вы решили заменить их?

– Да какая вам разница, черт побери?

– Объясните ему, Джош, – произнес Пиаже. – Мне это тоже интересно.

Марден посмотрел на Пиаже, а потом – на Десейна:

– Ну, как вам сказать? Мы проводили инспекцию моста. Мы это делаем регулярно. И я решил сделать профилактический ремонт, положить сюда несколько новых досок, а старые использовать на мосту, где не столь оживленное движение. В этом нет ничего необычного…

– А есть ли в долине более срочная работа? – не унимался Десейн. – Есть ли дело, которое вы отложили, чтобы приехать сюда?

– Слушайте, мистер! – Марден шагнул к нему. – Вы не имеете права…

– А как насчет Оулд-Милл-роуд? – спросил Пиаже. – Там ведь нужен ямочный ремонт.

– Послушайте! – Марден повернулся к доктору. – У вас тоже, кстати, никакого права. Мы решили…

– Полегче, Джош, – парировал Пиаже. – Так что там с Оулд-Милл-роуд?

– Ну что вы, док! В такой ясный денек и жариться на асфальте?

– То есть ту работу вы еще не выполнили?

Десейн направился к «Кемперу», бросив через плечо:

– Я выиграл пари!

Пиаже следовал за ним.

– Эй, мистер! – крикнул Десейну Марден. – Вы нанесли вред собственности округа. Если эти доски повреждены…

Десейн перебил его:

– Вам бы лучше взяться за дело, пока кто-нибудь еще не поехал по мосту и не сломал себе шею.

Забравшись в кабину, он сел за руль и захлопнул дверцу. Пиаже устроился на пассажирском месте. «Кемпер» затрясся, когда доктор захлопнул дверцу.

– Машина на ходу? – спросил он.

– Вот вам и несчастный случай, – усмехнулся Десейн.

Пиаже молчал.

Десейн включил двигатель, и они осторожно тронулись с места. В зеркальце заднего обзора Десейн увидел, что рабочие принялись за дело, а один из них с флажком побежал за поворот.

– Теперь они послали вперед знаменосца, – сказал Десейн.

Когда рабочие скрылись за поворотом, он сосредоточился на дороге. Теперь у «Кемпера» грохотало и в других местах, а нос водило из стороны в сторону.

– Несчастные случаи – это реальность, – произнес Пиаже. – Пока других объяснений нет.

Впереди показалось шоссе. Машин на нем не было, и Десейн повернул к городу. Пиаже пытался протестовать, но он не обратил на него внимания.

Они въехали на окраину. Слева от шоссе располагалась станция, принадлежавшая Шелеру. Десейн обогнул заправку и направил автомобиль к большому металлическому ангару, на котором красовалась вывеска «Автомастерские».

– Что вам здесь нужно? – спросил Пиаже. – Эта рухлядь не стоит того, чтобы…

– Чтобы мне покинуть долину, нужна машина. Я хочу, чтобы ее починили, – объяснил Десейн.

Ворота мастерских были открыты. Десейн завел «Кемпер» внутрь, остановился и вышел. Вокруг кипела работа – грохотал металл, гудели механизмы. Несколько рядов машин стояли у верстаков по обе стороны мастерских. На верстаках горели лампы.

Приземистый смуглокожий человек в заляпанном маслом комбинезоне остановился перед «Кемпером».

– Какой черт вас припечатал? – спросил он.

Десейн распознал в нем одного из четырех игроков в обеденном зале гостиницы – самого Шелера.

– Вам расскажет доктор Пиаже, – ответил Десейн. – А мне надо, чтобы вы поставили новые фары и посмотрели рулевую колонку.

– А почему бы вам не отправить эту рухлядь на свалку? – усмехнулся Шелер.

– Вы сможете ее починить, Сэм? – спросил Пиаже, который выбрался из машины и встал справа от Десейна.

– Без проблем. Только вот стоит ли?

– Сделайте с ней все, что нужно, а расходы занесите на мой счет. Не хочу, чтобы наш друг подумал, будто мы желаем силой удержать его в долине.

– Как скажете, док.

Шелер повернулся и крикнул:

– Билл! Сними «Линкольн» с эстакады и загони туда этого «старичка»! Я пока выпишу счет.

Молодой человек в синей промасленной спецовке подошел от левого ряда верстаков, где он трудился над белым «Линкольном», приподнятым на пневмоподъемнике. Он был того же телосложения и цвета кожи, что и Шелер, с таким же овалом лица и цветом глаз.

– Это мой сын Билл, – пояснил Шелер. – Он позаботится о вашей машине.

Десейн вдруг ощутил приступ страха и прижался спиной к «Кемперу». От мастерских, от верстаков, от автомобилей и рабочих, суетившихся вокруг, повеяло вдруг той же злой силой, что он почувствовал у реки.

Шелер, встав между «Линкольном» и старым «Студебеккером», бросил через плечо:

– Если вы подпишете счет, мистер Десейн, мы приступим прямо сейчас!

Десейн сделал пару шагов по направлению к Шелеру и остановился. Ему показалось, будто стены мастерских смыкаются вокруг него.

– Отсюда до клиники мы можем дойти пешком, – сказал Пиаже. – Сэм позвонит, когда ваш «старичок» будет готов.

Десейн обернулся. Молодой Билл Шелер стоял позади него. Ощущение угрозы словно барабаном било в сознании Десейна. Он увидел, как Билл протянул ему руку, чтобы помочь пробраться между машинами. Вероятно, у Билла были самые невинные намерения; он улыбался, но в его жесте Десейн уловил угрозу. Крикнув нечто невнятное, он отскочил в сторону.

Механик подался вперед, споткнулся, потерял равновесие и упал. Подъемник, на котором стоял «Линкольн», неожиданно издал свистящий звук, и многотонная машина представительского класса опустилась на Билла Шелера, оставив снаружи лишь ноги, одна из которых судорожно дернулась и замерла. Красная лужа стала растекаться из-под автомобиля.

Пиаже, промчавшись мимо Десейна, крикнул Шелеру, чтобы тот включил подъемник. Где-то в глубине мастерских заработал компрессор. «Линкольн» дернулся и начал подниматься. Вскоре показались туловище и голова, которая была раздавлена консолью подъемника так, что погибшего было трудно опознать.

Десейн выбежал из мастерских. Его стошнило. Это мог бы быть я, подумал он. Эта авария предназначалась мне. Кто-то где-то громко кричал и шумел, а в отдалении завыли сирены.

Два механика вывели из мастерских бледного, трясущегося Шелера. Это был его сын, подумал Десейн. Сам этот факт, как он понимал, имел серьезнейшее значение, но какое – этого пораженное шоком сознание Десейна объяснить не смогло. Он слышал, как один из механиков говорил убитому горем начальнику:

– Это был несчастный случай, Сэм. Тут ничего не поделаешь.

И они втроем вошли в здание станции.

Вой сирены приближался. Десейн отодвинулся на край парковки и прижался к невысокой ограде. Его «Кемпер», который по-прежнему стоял в воротах, качнулся. На парковку въехала машина «Скорой помощи». Развернувшись, она направилась в мастерские. Вскоре она покинула заправочную станцию Шелера.

Вслед за ней из мастерских вышел Пиаже.

Куда подевалась его былая решительность? У доктора изменилась даже походка – короткие шаги, мягкая поступь. Из Пиаже словно выпустили воздух. Увидев Десейна, он робко приблизился. Вся правая сторона его халата была в крови; на полах темнели пятна машинного масла, масло было и на левой руке.

Кровь и машинное масло – эта странная комбинация вдруг поразила Десейна; на ее основе можно было реконструировать все, что произошло в мастерских несколькими минутами раньше. Он содрогнулся.

– Я бы… я бы выпил чашечку кофе, – произнес Пиаже. Он на мгновение закрыл глаза, после чего почти умоляюще посмотрел на Десейна.

– Здесь, за углом, есть кафе. Не могли бы вы…

Пиаже запнулся и глубоко, судорожно вздохнул.

– Я принимал этого мальчика, – сказал он и покачал головой. – Когда думаешь, что, став настоящим врачом, ты уже неспособен испытывать личные привязанности…

Десейна охватила волна сочувствия к этому пожилому человеку. Он отпрянул от стены и взял доктора под руку.

– Где кафе? – спросил он. – Мне бы тоже не мешало подкрепиться.

Кафе находилось в узком кирпичном здании, зажатом между магазином скобяных товаров и мастерской сапожника. Пиаже с Десейном вошли, и двустворчатая дверь со стуком закрылась за ними. Помещение пропахло ароматами кофе и Джаспера. Один из механиков Шелера – темно-зеленая куртка и белая шляпа – сидел у стойки, глядя на стоявшую перед ним чашку кофе. Человек в кожаном фартуке, с загрубевшими руками мастерового, сидел в дальнем углу и ел бутерброд.

Десейн провел Пиаже к столику напротив стойки. Механик из мастерских повернулся и взглянул на них. Это был еще один Шелер – те же голубые глаза, приземистая фигура и смуглая кожа.

– Добрый день, доктор, – сказал он. – Слышали сирену?

Пиаже поднял голову и посмотрел на него. Глаза его затуманились. Он судорожно вздохнул, отвернулся, а затем обратился к человеку около стойки.

– Гарри! – начал он хрипло. – Я не смог… – И замолчал.

Гарри сполз со стула. Лицо его побледнело и превратилось в застывшую маску.

– Я здесь сидел… я чувствовал… – Он провел ладонью по губам. – Это… Билл.

И, резко повернувшись, он выбежал из кафе. Дверь за ним захлопнулась.

– Это еще один сын Шелера, – объяснил Пиаже.

– Он знал, что произошло, – сказал Десейн и вспомнил то, что ощутил на озере – то впечатление всеобщей связи сознаний, которое он тогда переживал.

Человеческая жизнь погружена в океан бессознательного, напомнил он себе. Под воздействием наркотика люди обретают ви`дение этого океана.

Несколько мгновений Пиаже изучал лицо Десейна, после чего произнес:

– Конечно, знал. Вам наверняка удаляли зубы, и вы все равно ощущали их присутствие в оставшихся лунках.

Стройная рыжеволосая женщина в белом переднике, с выражением озабоченности на лице, приблизилась к столику и, глядя на Пиаже, предложила:

– Я принесу вам кофе. – Она собиралась уйти, но повернулась и добавила: – Я чувствовала это. И Джим, сосед, пришел и сказал мне. Я не знала, как об этом сообщить Гарри. А он все сидел и сидел. И его что-то давило. Он, конечно, все понял, но не знал, как это принять. – Женщина пожала плечами и уточнила: – Что-нибудь к кофе?

Пиаже покачал головой. Десейн с удивлением заметил, что доктор вот-вот расплачется.

Официантка ушла и вскоре вернулась с двумя чашками кофе, после чего молча отправилась в кухню. Она тоже отметила состояние Пиаже.

Десейн вздохнул, поднес чашку к губам, но пить не стал. Под ароматом Джаспера улавливался странный горьковатый запах. Десейн принюхался. Горечь. Струя пара, поднимавшаяся от чашки, вдруг обрела форму королевской кобры, изготовившейся к броску.

Дрожащей рукой он поставил чашку на стол и встретился взглядом с Пиаже.

– В моем кофе – яд, – проговорил он.

Доктор посмотрел на свою чашку.

Десейн забрал ее у Пиаже, понюхал. Странный горьковатый запах отсутствовал. Он пригубил – горячий напиток с мягким привкусом Джаспера. Кофе и ничего более.

– Что-то не так?

Десейн поднял голову и посмотрел на стоявшую перед ним официантку.

– В моем кофе – яд, – сказал он.

– Чепуха! – отозвалась она и, забрав чашку из рук Десейна, принялась пить.

Пиаже остановил ее:

– Не тот, Вина. Этот. – И протянул ей другую чашку.

Вина взяла чашку, понюхала, поставила на стол и бросилась в кухню. Через несколько минут она вернулась с маленькой желтой коробкой. Лицо ее было фарфорово-бледным, а веснушки выступили на носу и щеках как отметины какой-то болезни.

– Средство от тараканов, – прошептала она. – Я… коробка рассыпалась как раз над столом. Я… – И она горестно покачала головой.

Десейн посмотрел на Пиаже:

– Что, доктор? Еще один несчастный случай?

Тот провел языком по губам.

Десейн вышел из-за стола, отодвинув официантку в сторону. Взял чашку с отравленным кофе и вылил на пол.

– Сколько несчастных случаев у нас впереди? А, Вина?

– Пожалуйста! Я не хотела…

– Конечно, не хотели.

– Гилберт! Вы не понимаете, – произнес доктор.

– Я все отлично понимаю, – возразил Десейн. – Что будет в следующий раз? Несчастный случай с огнестрельным оружием? Или с крыши упадет нечто тяжелое?

Он повернулся, вышел из кафе и, остановившись на тротуаре, осмотрелся. Самый обычный город. Обычные деревья, растущие по краю парковки. Обычные молодые люди, идущие по тротуару на противоположной стороне улицы. Все самое обычное – и грузовик, едущий по проезжей части; и машины в отдалении, и парочка соек, устроивших гвалт в кроне дерева; и женщины, судачащие о чем-то на крыльце соседнего дома.

Позади Десейна хлопнула дверь. К нему подошел Пиаже.

– Я знаю, о чем вы думаете, – сказал он.

– Неужели?

– Понимаю, как это все выглядит для вас.

– Вот как?

– Верьте мне, это просто ужасная серия совпадений, которые…

– Совпадений? – воскликнул Десейн, резко повернувшись к доктору. – Вы полагаете, я так доверчив? И сколько еще вы будете искать разные отговорки, вместо того, чтобы признать…

– Гилберт! Я готов пожертвовать своей правой рукой, лишь бы с вами ничего не случилось! Это разобьет сердце Дженни…

– Вы что, ничего не видите? Или отказываетесь видеть?

– Доктор Десейн! – раздался голос справа.

Десейн повернулся и заметил Гарри, другого сына Шелера, со шляпой в руке. Он выглядел моложе, чем тогда, когда Десейн увидел его в кафе. Он явно не знал, как начать разговор.

– Я хотел, – произнес он и запнулся. – Мой отец попросил меня сказать вам… Мы знаем, вы не виноваты в том, что… – Гарри посмотрел в лицо Десейна, явно рассчитывая на его помощь.

Тот почувствовал симпатию и сострадание к молодому человеку. Какое благородство! Убитые горем, Шелеры сумели подумать и о чувствах Десейна, совершенно постороннего им человека. Они решили, будто я себя виню в смерти Билла, подумал он. На самом деле Десейн не испытывал чувства вины, но неожиданно смутился. Если бы я не… подумал он и отбросил эту мысль. Совершенно ясно, что произошло бы в этом случае. «Линкольн» предназначался ему.

– Все в порядке, Гарри, – кивнул Пиаже. – Мы понимаем.

– Спасибо, док.

Гарри посмотрел на Пиаже с благодарностью и вновь обратился к Десейну:

– Отец велел передать вам, что ваша машина… Мы поставили новые фары. Это все, что мы смогли. Рулевая колонка… Вам нужно просто ездить не так быстро, пока вы не замените весь передок.

– Уже сделали? – спросил Десейн.

– Чтобы заменить фары, много времени не надо, сэр.

Десейн покосился на Пиаже. Доктор ответил взглядом, в котором легко читалось: «Они хотят избавиться от этой машины как можно скорее. Она им напоминает…»

Десейн кивнул. Да, его «Кемпер» будет напоминать им о произошедшей трагедии. Все логично. Он молча направился в мастерские. Пиаже, стараясь не отстать, поспешил за ним.

– Гилберт! – сказал он. – Я настаиваю, чтобы вы поехали ко мне домой. Дженни может…

– Настаиваете?

– Почему вы такой тупой, Гилберт?

Десейн, с трудом подавив приступ ярости, произнес:

– Я не меньше вас забочусь о том, чтобы не причинить Дженни боль. Поэтому я пойду своим путем. И я не хочу, чтобы вы знали, что я буду делать дальше. Не желаю, чтобы вы поджидали меня с очередным… несчастным случаем.

– Гилберт! Выбросьте эту идею из головы! Никто из нас не собирается вас убивать.

Они были на полпути к мастерским. Десейн посмотрел на распахнутые ворота мастерских, и ему вдруг показалось, будто они – зубастая пасть, готовая схватить его и проглотить.

Он в нерешительности замедлил шаг и остановился.

– Что теперь? – спросил Пиаже.

– Ваша машина внутри, – сказал Гарри. – Можете ее забрать.

– А как со счетом? – поинтересовался Десейн, пытаясь потянуть время.

– Я об этом позабочусь, – ответил Пиаже. – Забирайте автомобиль, пока я все это улажу. Потом мы поедем…

– Пожалуйста, выведите машину сюда, – обратился Десейн к Гарри и отодвинулся, чтобы не оказаться на пути того, чем пасть-ворота могли бы плюнуть в его сторону.

– Я понимаю ваше нежелание возвращаться туда, – усмехнулся Пиаже, – но…

– Выведите мне машину, Гарри, – повторил Десейн.

Тот как-то странно посмотрел на него.

– Но, доктор Десейн, у меня есть и другая…

– Выведите эту чертову развалину, Гарри! – прорычал Пиаже. – Что за бессмыслица!

– Сэр?

– Я сказал, выведите эту чертову развалину! – вновь крикнул доктор. – Меня сейчас стошнит от всеобщего идиотизма!

Молодой человек медленно двинулся к воротам мастерской.

– Послушайте, Гилберт! – обратился Пиаже к Десейну. – Вы же не верите в то…

– Я верю тому, что вижу!

Доктор раздраженно всплеснул руками.

Десейн прислушался к доносившимся из мастерских звукам. Голоса, какой-то механический шум и лязг, гудение машин. Хлопнула дверца автомобиля. Десейн узнал свой «Кемпер». Затем зажурчал стартер, включился с характерным хлопком двигатель, и тут же его шум утонул в мощном взрыве, который выбросил из ворот мастерских пучок яркого пламени.

Пиаже отскочил назад, что-то невнятно прокричав.

Десейн бросился мимо доктора, чтобы заглянуть внутрь. Около задней стены мастерских метались механики, выбегавшие через задние двери. «Кемпер» стоял в середине центрального прохода в оранжево-алом языке пламени. Нечто, охваченное огнем, вывалилось из кабины и, сделав несколько движений, упало на пол мастерских.

Рядом с Десейном кто-то закричал:

– Гарри!

Десейн бросился через ворота к молодому Шелеру, чтобы вытащить того из огня. Его охватил жар, он почувствовал острую боль ожога, но Шелера не бросил. Рев пламени заполнял все вокруг, а запах бензина и масла мешал дышать. Он увидел, как к нему по полу рвется ручеек пламени. Яркий язык огня вспыхнул в том месте, где только что лежал молодой человек. Вокруг слышались крики, шум. Кто-то набросил на Гарри кусок чего-то белого, сбивая пламя. Чьи-то руки бросились ему на помощь. Десейн понял, что вытащил механика из мастерских, а белое полотно – это халат, которым Пиаже сбивал огонь.

Кто-то подбежал и принялся делать то же самое с руками Десейна и его одеждой, орудуя спецовкой. Отпустив Гарри, он посмотрел на свои руки – черно-красная плоть и волдыри. Рукава рубашки и пиджака обгорели и болтались на локтях лохмотьями.

Возникла пульсирующая боль, охватившая руки по локоть и тыльную сторону ладоней. Через пелену боли Десейн увидел, как возле него, скрипя тормозами, остановился фургон, в который какие-то люди перенесли накрытого белым халатом Гарри. Другие подхватили Десейна и посадили на сиденье рядом с водителем.

Звучали голоса:

– Полегче!

– Везем их в больницу!

– Эд! Не копайся!

– Ну-ка, помоги!

– Сюда, быстрее!

Раздались звуки сирены и взревевших моторов. За спиной Десейн услышал голос Пиаже:

– Отлично, Эд! Едем!

Фургон двинулся, выехал на улицу, повернул и, набирая скорость, помчался вперед. Десейн посмотрел на водителя, узнал заправщика и обернулся. Пиаже, склонившись, сидел над обгоревшим молодым человеком.

– Как он? – спросил Десейн.

– На нем был комбинезон с пропиткой, – ответил доктор. – Это помогло. А лицо он защитил шляпой. Зато спина, ноги и руки пострадали.

Десейн посмотрел на Гарри.

– Жить будет? – спросил он.

– Думаю, мы поспели вовремя, – сказал доктор. – Я сделал ему укол, чтобы отключить сознание. – Он взглянул на руки Десейна. – А вам сделать?

Десейн покачал головой:

– Нет.

Он не понимал, что заставило его броситься на помощь Гарри. Наверное, это была инстинктивная реакция. Но, спасая молодого Шелера, Десейн вверг себя в опасную ситуацию: ему самому теперь нужна медицинская помощь, и он сидит в машине один на один с двумя сантарогийцами. Десейн прислушался к своей новой, пока эмбриональной чувствительности, индуцированной употреблением Джаспера, к своему шестому чувству, которое обычно предупреждало его об опасности, и не ощутил ничего. Угроза исчезла. Может, именно ради этого он и рисковал собой? Неужели ему удалось умилостивить долину, спасая одного из ее людей в то время, как они замышляли убить его, Десейна?

– Еще один несчастный случай? – произнес доктор.

Десейн встретился с внимательным взглядом Пиаже и кивнул.

Фургон скорой помощи свернул на обсаженную деревьями улицу, и Десейн узнал широкий фасад дома Пиаже, отделанный коричневым галечником. Они проехали мимо дома и свернули на засыпанную гравием дорожку, которая огибала заднюю часть дома и вела к двухэтажному кирпичному зданию, соединявшемуся с главным строением колоннадой.

Несмотря на боль, Десейн отметил, что это здание, отгороженное от улицы забором и вечнозелеными деревьями, является частью обширного комплекса, и это показалось ему важным.

Ассистенты в белых комбинезонах выбежали из дома с носилками на колесах и переложили на них обгоревшего механика. Пиаже открыл дверцу и спросил:

– Сами дойдете, Гилберт?

– Да.

Держа обожженные руки перед собой, Десейн выбрался из машины. Боль и необходимость передвигаться занимали все его внимание. Начинали болеть лоб и правая сторона лица. Кирпичное здание, пара двустворчатых дверей, руки, заботливо направляющие его – все это, казалось, удаляется и становится крохотным!

Я отключаюсь, подумал Десейн. Он понимал, насколько опасно было бы сейчас погрузиться в забытье. Его усадили в кресло-каталку и быстро повезли по коридору с зелеными стенами. Усилившаяся вдруг острота восприятия заставила его чувства буквально удариться о стену боли, и Десейну захотелось провалиться в беспамятство. Перед ним возникла альтернатива – либо беспамятство, либо боль, и альтернатива эта воспринималась им как вещь вполне осязаемая.

Яркий свет ударил Десейну в глаза.

Свет был повсюду. Он услышал звук ножниц, увидел руки, которые работали ножницами. Они разрезали рукава его рубашки и пиджака, убирая ткань с обожженной плоти.

Но ведь это моя плоть, подумал он.

Десейн почувствовал холодок на коже левого плеча и легкое покалывание. Рука, державшая шприц, появилась в поле его зрения. Важным для Десейна было то, что он не видел ничего за пределами этого узкого поля. В нем был туманно мерцающий свет, двигались руки и появлялись лица. Он понял, что его раздевают, а к рукам и лицу прикладывают нечто прохладное, смягчающее, скользкое.

Они сделали мне укол, чтобы отключить, подумал Десейн. Попытался размышлять о том, в какой опасности находится, насколько беспомощен. Но сознание отказалось работать в этом направлении. Его чувствам и мыслям не удалось пробиться через мерцающий туман. Раздавались голоса, и Десейн прислушался. Кто-то сказал:

– Господи! У него пистолет!

– Опусти и займись делом, – произнес кто-то еще.

По какой-то причине этот разговор позабавил Десейна. Потом он вспомнил о своем «Кемпере» – в тот момент, когда видел его в последний раз и когда машина превратилась в шар оранжевого пламени. Там, в огне, остались все его записи. Подробнейшее описание того, что он собрал о долине Сантарога. Описание? Какие-то обрывочные заметки, размышления… Все это он хранит в памяти и без труда восстановит.

Но память умирает вместе с человеком!

Страх парализовал самую сокровенную часть его «я». Десейн попытался закричать – не получилось. Хотел пошевелиться – мышцы не двигались.

Когда на него навалилась темнота, она показалась ему могучей ладонью, которая протянулась к нему и поглотила его.

Глава 11

Очнувшись, Десейн помнил свое сновидение – разговор с безликими богами. «Навозные кучи восстанут, а замки падут». Эту фразу, словно через эхо-резонатор, кто-то произнес, пока он находился в забытьи: «Навозные кучи восстанут, а замки падут».

Десейн понимал, как важно запомнить это сновидение. Да. «Наконец я проснулся» – именно это он пытался сказать безликим богам.

В его памяти сон сохранился как некий непрерывный процесс, неотделимый от него самого. Сон был полон чистых деяний и мук, отчаяния и постоянных разочарований. Десейн старался сделать нечто, принципиально невозможное. Но суть этого невозможного ускользала от него.

Десейн вспомнил мощную руку, которая ввергла его в темноту. Глубоко вздохнув, он открыл глаза, и в них сразу же брызнул дневной свет. Десейн лежал на кровати в комнате с зелеными стенами. Слева через окно была видна красная ветка мадроны, маслянистые зеленые листья, голубое небо. После этого он ощутил свое тело – боль в перевязанных руках, на лбу и на правой щеке. Горло першило, а по языку растеклась горечь.

Но сон не отпускал его. Сон был бестелесен. Смерть – вот в чем ключ. Однажды Пиаже говорил об «общем инстинктивном опыте». Но какое отношение его сон имел к инстинктам? Инстинкты, инстинкты… Что такое инстинкт? Врожденная модель восприятия и поведения, отпечатавшаяся на нервной системе. Смерть. Инстинкт смерти.

– Зри внутрь себя, внутрь, человек, познай свое истинное «я», – повторяли безликие боги его сновидений. Десейн вспомнил эти слова, и ему захотелось рассмеяться.

Это был старый, хорошо известный синдром «загляни-внутрь-самого-себя», синдром профессионального заболевания психологов. Внутрь самого себя, и более никуда. Там, внутри истинного «я», помимо прочих, находился и инстинкт смерти. Познать самого себя? Десейн чувствовал, что не сможет познать самого себя, не умерев.

Смерть – фон, на котором жизнь познает саму себя.

Кто-то откашлялся справа, прочищая горло. Десейн напрягся и повернул голову. На стуле рядом с дверью сидел Уинстон Бурдо. Его карие глаза, сверкающие на темном лице, таили насмешку.

Но почему Бурдо?

– Счастлив видеть вас очнувшимся, сэр, – произнес официант.

В рокочущем голосе Бурдо слышались мягкие нотки дружеского участия. Именно поэтому его и позвали? Он должен был успокоить и притупить бдительность жертвы?

Но я пока жив, подумал Десейн.

Если сантарогийцы хотели покончить с ним, лучшей возможности не было. Он был без сознания, совершенно беспомощен.

– Почти десять часов утра. Прекрасного утра, – сказал Бурдо, улыбнувшись и показав свои белоснежные зубы, сияющие на темном фоне лица. – Желаете что-нибудь?

Услышав вопрос, Десейн почувствовал, что сильно голоден. Он колебался – а не попросить ли позавтракать? Какую еду здесь подают?

Но голод – нечто большее, чем пустой желудок, подумал Десейн. Можно обойтись и без еды.

– Что я желаю, – сказал он, – так это узнать, почему вы тут.

– Доктор решил, что мой вариант – самый безопасный, – отозвался Бурдо. – Я ведь тоже был здесь чужаком и хорошо помню свои тогдашние впечатления.

– Они тоже пытались убить вас?

– Сэр?

– Хорошо. Сформулируем иначе: с вами тоже происходили несчастные случаи?

– Я не разделяю точку зрения доктора на… несчастные случаи. Однажды, правда, я думал… Но теперь я понимаю, как ошибался. Люди долины не хотят никому причинить зла.

– Итак, доктор прислал вас потому, что ваш вариант – самый безопасный. Но вы не ответили на мой вопрос: у вас тоже были несчастные случаи?

– Вы должны знать, – произнес Бурдо, подумав несколько мгновений, – что, если не понимаете то, как живут люди долины, и не следуете их правилам, то… обязательно будете… попадать в ситуации, в которых…

– Значит, были. И именно поэтому вы получали тайные посылки из Луизианы?

– Тайные посылки?

– Да. А что еще вам присылали на почту в Портервилле?

– Вам известно даже об этом? – Бурдо покачал головой и усмехнулся. – А вам никогда не хотелось отведать той еды, которой вы наслаждались в детстве? – спросил он. – Я не думал, что мои новые друзья из долины это понимают.

– Вы так это объясняете! А может, все совсем не так? Может, вы просыпались каждое утро в ужасе от того, что` местная еда с приправами от Джаспера творит с вашим телом и душой?

Бурдо нахмурился:

– Сэр, когда я впервые приехал сюда, я был тупой, необразованный ниггер. Теперь я – образованный чернокожий сантарогиец. И у меня больше нет иллюзий относительно…

– Значит, вы боролись?

– Да, я боролся. Но скоро осознал, как это глупо.

– Иллюзии?

– Да.

Если лишить человека иллюзий, подумал Десейн, возникнет вакуум. Чем он будет заполнен?

– Скажем так, – произнес официант, – раньше я разделял ваши иллюзии.

– Это нормально, когда человек разделяет иллюзии общества, – пробормотал Десейн. – Хуже, если он находится в плену собственных, оригинальных иллюзий.

– Отлично сказано, – кивнул Бурдо.

И вновь Десейн подумал о том, чем будет заполнен вакуум, оставшийся на месте иллюзий. И какие новые иллюзии разделяют сантарогийцы?

Он понимал, что сантарогийцы не отдают себе отчета в своей подсознательной агрессивности к чужакам, в том, что на поддающемся рационализации уровне создают для них всевозможные опасные ловушки. Большинство не отдает отчета, поправил он себя. Есть вероятность того, что Пиаже начинает это понимать. В конце концов, именно он направил сюда Бурдо. А Дженни? «Держись от меня подальше! Я люблю тебя!».

Десейн начинал видеть сантарогийцев в новом свете. Было в них нечто изысканно римское… и спартанское. Они были полностью замкнуты на самих себя – недружелюбны, необщительны, горды. Отрезали себя от любой возможности обмена идеями, которые могли бы… Он запнулся, вспомнив телевизионную комнату к гостинице.

– Та комната, что вы попытались спрятать от меня в гостинице, – произнес Десейн. – Комната с телевизорами…

– Мы не собирались прятать ее от вас, – возразил Бурдо. – В известном смысле мы прятали ее от самих себя… и от случайных чужаков. Есть нечто исключительно соблазнительное в той грязи, которая течет на вас с телеэкрана. Именно поэтому мы постоянно меняем наблюдателей. Но мы не можем игнорировать ваше телевидение. Это – ключ к внешнему миру и богам, которые им управляют.

– Богам?

Внезапно Десейн вспомнил свое сновидение.

– У вас там, снаружи, очень практичные боги, – сказал Бурдо.

– Что такое практичный бог?

– Это бог, который во всем соглашается с тем, кто ему поклоняется. Лучший способ избежать завоевания и гибели.

Десейн отвернулся от Бурдо и уставился на зеленый потолок. Завоевывать богов? Не с этим ли связано чувство разочарования, какое он испытывал во сне?

– Не понимаю, – пробормотал Десейн.

– Это потому, что вы по-прежнему пребываете во власти иллюзий, которые в ходу в вашем мире, – объяснил Бурдо. – Чужаки совсем не пытаются понять то, как устроена вселенная. То есть они говорят, что стараются, но, по сути, хотят ее только завоевать. Это видно по всему тому, что они делают. А боги – часть вселенной. Даже те, которых человек создал по образу и подобию своему.

– Если не можешь победить, присоединись и возглавь, – проговорил Десейн. – Чтобы не быть завоеванным, практичный бог вступает в согласие с теми, кто на него нападает?

– Вы весьма восприимчивы. Дженни совершенно права.

– Значит, чужаки нападают на своих богов?

– Отказ от смирения сама по себе уже есть форма нападения, – ответил Бурдо. – Вы ведь пытаетесь изменить своих богов, верно? А когда они с этим не соглашаются, вы их обвиняете во всем, в чем только можно обвинить.

– Все это вы узнаете из телевизора?

Бурдо рассмеялся:

– Из телевизора? Разумеется, нет, доктор Гил… Вы не станете возражать, если я вас буду так звать?

Десейн повернулся и встретился глазами с вопрошающим взглядом Бурдо. Возражать значило бы признать себя полным идиотом. Но Десейн чувствовал, что, согласившись, он сделает шаг назад, уступит позиции в важной битве.

– Поступайте, как вам угодно, – произнес он. – Только объясните, что вы думаете про телевидение.

– Это… это наше окно во внешний мир. В мир перманентной целесообразности. Этот мир и телевидение – одно и то же. И мы смотрим…

– Перманентной целесообразности?

Десейн попытался приподняться на локтях, но в его руках сразу запульсировала боль. Он упал на подушки, не отводя взгляда от Бурдо.

– Да, сэр. Внешний мир действует по принципу временной целесообразности, и вы должны знать это. Но все временное неизбежно становится постоянным. Ограниченный временны`ми рамками налог, ограниченных временны`х масштабов маленькая победоносная война, временное ужесточение мер, которые будут сняты, как только для этого возникнут условия… правительственное агентство, созданное на время этого ужесточения…

– То есть это вы узнаете из теленовостей?

– Не только из новостей, доктор Гил. Наши наблюдатели смотрят, а потом пишут подробные отчеты обо всем, что видят. Из них и ясно, что для чужаков телевидение и жизнь – одно и то же. – Бурдо помолчал несколько мгновений и продолжил: – Люди внешнего мира – зрители. Они хотят, чтобы в их жизни что-нибудь происходило, но единственное, что они для этого делают – нажимают кнопку. Затем устраиваются поудобнее в своих креслах и ждут, когда что-то в их жизни произойдет. Смотрят последнее шоу и выключают телевизор. А потом идут спать – тоже ведь форма выключения. Беда в том, что их шоу идет гораздо позднее, чем они думают. Они не понимают этого и впадают в отчаяние, доктор Гил. А отчаяние ведет к агрессии и жестокости. И вот наступает утро, когда эти бедные люди понимают, что жизнь прошла мимо – сколько бы телепередач они ни просмотрели. Жизнь прошла мимо потому, что они в ней не участвовали. Никогда не выходили на подмостки перед притихшим залом, не совершали ничего по-настоящему важного. Вот они, иллюзии, ведущие к разочарованию.

Десейна поразила убедительность слов Бурдо, те смыслы, которые крылись за ними. В том, что говорил официант, ощущалась правда – страшная в своей очевидности.

– То есть этих людей просто выключили? – пробормотал он.

– И все это – телевидение.

Десейн повернул голову и посмотрел в окно.

– Вам действительно нужно что-нибудь съесть, доктор Гил, – заметил Бурдо.

– Нет.

– Доктор Гил! В каких-то ситуациях вы демонстрируете истинную мудрость, но порой…

– Не называйте меня мудрым. Лучше – опытным и многое пережившим.

– Еда здесь – высшего качества. Я сам все приготовлю и принесу. Бояться не нужно…

– Я уже не раз обжигался…

– Полному горшочку огонь не страшен, доктор Гил!

– Уин! Вы мне нравитесь. Вы спасли мне жизнь. Не должны были этого делать, но так уж получилось. Именно поэтому доктор Пиаже вас сюда и послал. Однако несчастный случай все равно может произойти – даже с вами.

– Мне больно от ваших слов, доктор Гил. Я не из тех, кто держит камень за пазухой.

Десейн вздохнул. Он обидел Бурдо, но какие у него есть варианты? Ему вдруг пришло в голову, что он сидит верхом на весьма странной бомбе. Сантарога отложила свои агрессивные намерения, вероятно, из-за его нынешнего беспомощного состояния. Однако долина способна вновь взяться за свое, если он начнет делать то, что здесь запрещено.

Более всего Десейну захотелось быть подальше от того места, где он находился. Захотелось страстно, несмотря на то, что он понимал – это желание ему тоже предписано, как и многие остальные.

Дверь за спиной Бурдо открылась. Вошла медсестра, толкающая перед собой тележку. Она повернулась к Десейну. Дженни! Не обращая внимания на ожоги, Десейн приподнялся на локтях.

Во взгляде Дженни была неприкрытая боль. Стараясь сдержать слезы, она надула губы, словно сердилась. Ее длинные черные волосы были уложены на затылке в аккуратный узел. Белый халат, белые чулки, белые туфли – но никакой шапочки.

– Мисс Дженни! – обратился к ней Бурдо. – Что вы привезли?

Не глядя на Десейна, она ответила:

– Кое-что поесть для этого безумца. Сама приготовила.

– Я пытался покормить его, но он наотрез отказался.

– Вы не оставите нас ненадолго, Уин? – попросила Дженни. – Я хочу…

– Доктор не велел мне…

– Уин! Прошу вас!

– Ну, поскольку это вы, мисс Дженни…

– Благодарю вас, Уин! – кивнула она и повернулась к Десейну.

Тихо закрыв за собой дверь, Бурдо вышел.

– Дженни, – начал Десейн. – Я…

– Лежи тихо! Ты не должен тратить силы зря. Дядя Лоренс сказал…

– Здесь я ничего не ел, – произнес Десейн.

– Гил! Ты…

– Знаю, я идиот, – улыбнулся он. – Но есть одно важное обстоятельство – я жив.

– Ты только посмотри на себя! Посмотри!

– Как там Гарри Шелер?

Поколебавшись мгновение, Дженни ответила:

– Будет жить. Со шрамами, но, если уж на то пошло, тебя тоже разукрасило.

– Они определили, что произошло?

– Несчастный случай.

– И все? Просто несчастный случай?

– Говорят, порвался трубопровод, идущий от бензинового насоса, а еще было плохое соединение на одной из фар – вот и рвануло.

– Несчастный случай. Понятно, – пробормотал Десейн.

– Я приготовила тебе запеченные яйца, тосты и мед. Ты должен поесть, а то совсем лишишься сил.

– Нет!

– Гил!

– Я сказал – нет!

– Чего ты боишься?

– Очередного несчастного случая.

– Но я приготовила все сама.

Повернувшись к Дженни, Десейн тихо проговорил:

– Держись от меня подальше. Я люблю тебя.

– Гилберт!

– Ты сама это сказала.

Дженни побледнела и, облокотившись на тележку, вздохнула.

– Понимаю, – прошептала она. – Иногда я сама чувствую… – Дженни посмотрела на Десейна и слезы мелькнули в ее глазах. – Но я тебя люблю. Теперь тебе плохо, и я хочу о тебе заботиться. Посмотри.

Она подняла салфетку, которой была прикрыта одна из тарелок, и ложкой отправила кусочек еды в рот.

– Дженни! – воскликнул Десейн.

Ему захотелось обнять ее – настолько поразила его сила ее любви к нему, готовность пожертвовать собой.

В глазах Дженни отразились боль и испуг. Она схватилась за горло. Губы ее шевелились, но ни звука не вырвалось из ее рта.

– Дженни!

Она покачала головой.

Десейн отбросил одеяло, застонав от резанувшей его боли, опустил ноги на холодную плитку пола и выпрямился. Волна тошноты накатила на него. Дженни, не опуская рук, подалась к двери. Десейн ринулся за ней, путаясь в больничной одежде. Его качало, ноги были как ватные.

Дженни соскользнула на пол. Десейн вспомнил о Бурдо и крикнул:

– На помощь! Уин! На помощь!

Споткнувшись, он ухватился за тележку, которую привезла Дженни. Тележка поехала и Десейн беспомощно рухнул на пол.

Дверь распахнулась, на пороге появился Бурдо. В ужасе он посмотрел на Дженни, которая, с трудом дыша, лежала на полу, подогнув колени к животу.

– Доктора! – прохрипел Десейн. – Что-то в еде. Она немного съела.

Бурдо, мгновенно сообразив, что к чему, бросился в коридор, оставив дверь открытой.

Десейн пополз к Дженни. Комната вокруг него вращалась и раскачивалась, в руках пульсировала боль. Дженни, хватая ртом воздух, дышала со свистом. Ему хотелось броситься к ней, но сил не было. Он прополз лишь несколько шагов, когда в комнату, сопровождаемый Бурдо, вбежал бледный Пиаже. Упав на колени рядом с Дженни, он кивнул в сторону Десейна:

– В постель, немедленно!

– Еда в тележке, – прошептал Десейн. – Она что-то съела.

Медсестра в накрахмаленной наколке вкатила в комнату тележку с медицинскими принадлежностями и склонилась над Пиаже. Бурдо принялся помогать Десейну вернуться в постель, и тот не видел, что делают за его спиной.

– Лежите тихо, доктор Гил! – проговорил Бурдо и, отвернувшись, стал смотреть, что происходит возле двери.

– Аллергическая реакция, – произнес Пиаже. – Горловой спазм. Нужна двойная трубка, будем прокачивать воздух.

Сестра передала что-то Пиаже, и он склонился над Дженни.

– Атропин! – попросил Пиаже.

И вновь сестра что-то передала ему.

Десейну было неимоверно трудно сфокусировать внимание. Страх сдавил его горло.

Почему я так слаб? думал он. Боже, она не должна умереть. Прошу тебя, спаси ее!

В дверях появились другие сотрудники из больницы. Ошеломленные происходящим, они стояли молча, внимательно наблюдая за тем, что делает Пиаже. Он взглянул на них и велел:

– Каталку!

Двое сотрудников отправились выполнять его поручение. Вскоре в коридоре послышалось шуршание колес.

Пиаже встал.

– Пока это все, что можно сделать, – сказал он. – Положите ее на каталку, ноги выше головы. – И, обратившись к Десейну, спросил: – Что она съела?

– Она взяла… – Он указал в сторону тележки с едой. – С тарелки под салфеткой. Что там? Яйца?

Пиаже подошел к тележке, взял тарелку и принюхался. Теперь Десейн видел, что происходило в комнате: там двое мужчин в белых халатах подняли Дженни и понесли к двери. Лицо ее было белым, как мел, а из уголка рта свисала трубка.

– Яд? – тихо уточнил Десейн.

– Разумеется, яд! – резко произнес Пиаже. – Похоже на аконит.

Повернувшись к двери с тарелкой в руке, он поспешил из комнаты.

Десейн слышал звук колес каталки, быстрые удаляющиеся шаги в коридоре, но Бурдо закрыл дверь, и все стихло.

Десейн весь покрылся испариной. Не сопротивляясь, он позволил Бурдо уложить себя в постель и накрыть одеялом.

– Мне сначала показалось, – проговорил Бурдо, – будто это вы ее так…

Она не должна умереть, думал Десейн.

– Простите, – продолжил Бурдо. – Я знаю, вы неспособны на такое…

– Она не должна умереть.

Десейн поднял голову, увидел слезы, которые текли по темным щекам Бурдо, и они вызвали в его душе странную реакцию – ярость вскипела в нем, и он не смог подавить ее волну. Ярость и злость. Она была направлена отнюдь не на Бурдо, а на некую бестелесную и трудноуловимую суть долины Сантарога, попытавшуюся использовать женщину, которую он любил, вложив ей в руки орудие убийства, направленное против него, Десейна. Он посмотрел на Бурдо. Тот бормотал:

– Доктор Пиаже не позволит случиться плохому… Господи!

Увидев лицо Десейна, он инстинктивно отпрянул.

– Уйдите! – прохрипел Десейн.

– Доктор велел мне…

– Доктор Гил требует, чтобы вы немедленно ушли!

Упрямое выражение появилось на лице Бурдо.

– Я вас не оставлю.

Десейн опустился на подушку. Что он мог сделать?

– Вчера у вас был шок, – напомнил Бурдо, – и вам сделали переливание крови. Поэтому оставлять вас нельзя ни на минуту.

Переливание? Почему же они меня не убили? Оставили меня для Дженни! Чтобы это сделала она.

– Вы все так любите Дженни! – усмехнулся Десейн. – Вы даже позволили ей попытаться убить меня. Конечно, это нанесло бы ей самой смертельный удар, но какая вам всем разница? Вы можете пожертвовать и Дженни, кучка бессердечных…

– Вы говорите безумные вещи, доктор Гил!

Ярость исчезла так же быстро, как возникла. Какой смысл нападать на бедного Уинстона? Да и вообще на всех сантарогийцев? Они же не ведают, что творят! Десейн почувствовал угрызения совести. Да, он говорит безумные вещи. То, что разумно в одном обществе, считается безумием в другом.

Если бы не слабость, которая охватила его тело!

Последствия шока.

Он спросил себя, что станет делать, если Дженни умрет. Его эмоции были странным образом фрагментированы – часть его существа содрогалась от горя, другая, загнанная в угол судьбой, билась в ярости, а третья – анализировала, анализировала, анализировала…

Какую долю ответственности за пережитый им вчера шок несет Джаспер? Стал ли он столь же чувствителен к нему, как и сами сантарогийцы?

Если Дженни умрет, они просто убьют меня, подумал Десейн.

– Я сяду возле двери, – произнес Бурдо. – Если вам что-нибудь понадобится, просто скажите.

Он сел, лицом обратившись к Десейну и сложив руки на груди, будто страж.

Десейн закрыл глаза и подумал: Дженни, только не умирай! Затем вспомнил, как Гарри Шелер узнал о смерти брата. Способен ли он так же чувствовать Дженни?

Десейн прислушался к себе, пытаясь понять, как это происходит у сантарогийцев. Он бы многое отдал за это. Он должен чувствовать, что происходит с Дженни. Любой сантарогиец способен на подобное.

Но я – не сантарогиец.

Десейн сознавал, что балансирует на острие бритвы. Одна часть его сущности принадлежала необъятному океану подсознательного, составлявшего основу мира, где он был рожден. Другая – склонялась в сторону вод ясного прозрачного озера, каждая капля которого помнила о существовании прочих капель.

Дверь открылась, и в море бессознательного разыгрался шторм, а по поверхности озера пробежал легкий ветерок. Баланс водных стихий оказался нарушенным.

Десейн открыл глаза. В центре комнаты стоял Пиаже со стетоскопом вокруг шеи. В глазах его сквозила усталость, а на Десейна он смотрел недоуменно.

– Дженни? – прошептал Десейн.

– Жить будет, – ответил Пиаже. – Хотя и висела на волоске.

Десейн закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Сколько еще несчастных случаев мы выдержим? – спросил он и встретился взглядом с доктором.

Подошел Бурдо.

– Доктор Десейн говорил странные вещи. Просто какое-то безумие.

– Уин, оставьте нас на минуту, – попросил Пиаже.

– Это обязательно? – нахмурился Бурдо.

– Да.

Пиаже подвинул стул к кровати и сел, глядя Десейну в лицо.

– Я буду за дверью, – произнес Бурдо и вышел.

– Вы расстроили Уина, а это непросто сделать, – заметил Пиаже.

– Расстроил? – усмехнулся Десейн. – И это все, что вы можете сказать по поводу случившегося?

Доктор посмотрел на свою правую ладонь, сжал ее в кулак и покачал головой.

– Не хочу, чтобы вы считали меня легкомысленным, Гилберт, – начал он, – а потому полагаю, что всему этому нужно и можно дать рациональное объяснение.

– Словосочетание «несчастный случай» вам уже кажется недостаточным? – спросил Десейн.

– Да. Речь идет о вас. У вас фатальная предрасположенность к несчастным случаям. Вы просто притягиваете несчастья!

– Мы оба знаем, что это – фикция. Игрушка слабого ума, убежище обыденного сознания.

Сложив ладони домиком, Пиаже отклонился на спинку стула и поджал губы.

– С точки зрения психиатрии…

– Прекратите! – воскликнул Десейн. – Сейчас вы приметесь перемалывать старый мусор по поводу невроза саморазрушения или дефектов эго-контроля. Как я мог контролировать рабочих, которые разобрали мост, или мальчика с луком и стрелой?

– Мальчик с луком и стрелой?

К черту все обещания, подумал Десейн и рассказал про случай на парковке, после чего добавил:

– А как насчет пневмоподъемника или взрыва в мастерских? А яд в еде, которую приготовила Дженни. Дженни! Вы понимаете?

– Да. У вас действительно есть основания…

– Основания? Да передо мной целостный, законченный синдром. И суть его в следующем: Сантарога хочет убить меня. Вы уже уничтожили совершенно невинного молодого человека и едва не убили Дженни. Что будет дальше?

– Ради всего святого, зачем нам…

– Чтобы снять угрозу. Разве это не очевидно? Я – угроза для существования долины.

– Да перестаньте!

– Перестать? А если я действительно заберу с собой Дженни, а на долину напущу собак?

– Дженни не покинет своих. О каких собаках вы говорите? Что вы имеете в виду?

– Кто из нас заставляет ангелов плакать? – насмешливо спросил Десейн. – Вы утверждаете, будто любите Дженни и не хотите сделать ей больно. Но вы пытались сделать ее орудием моего убийства. Что может быть для нее ужаснее и больнее?

Пиаже побледнел и судорожно вздохнул.

– Она… – начал он и осекся. – Там, должно быть… Так что вы имеете в виду под собаками?

– Скажите, а инспектора министерства труда никогда не интересовались вашими школами и не спрашивали, почему вы используете детский труд? А как насчет министерства здравоохранения? В ваших отчетах написано о нулевой заболеваемости психическими расстройствами в долине Сантарога. А что происходит на деле?

– Гилберт! Вы не понимаете того, о чем говорите.

– А вспомните антиправительственную пропаганду в местных газетах!

– Мы не выступаем против правительства, Гилберт! Мы…

– Что? Я никогда не видел ничего более антиправительственного, чем ваши газеты.

– Позвольте мне закончить, – сказал доктор. – Прошу вас. Мы – не против правительства. Мы – против внешнего мира как такового. А это – совсем другое.

Безумие, подумал Десейн. Чистое безумие. Он уставился на потолок. Пот градом тек по его лицу – настолько он устал, говоря с Пиаже.

– Почему вы приставили ко мне Бурдо? – спросил Десейн.

Доктор пожал плечами:

– Чтобы снять любую возможность того, что вы окажетесь в своей…

– И вы выбрали Бурдо.

Повернувшись к Пиаже, Десейн внимательно посмотрел на него. Тот, похоже, вел сам с собою жестокую битву – его кулаки то сжимались, то разжимались.

– Причины вполне очевидны, – произнес доктор.

– Скажите, я могу покинуть долину? – поинтересовался Десейн. – Или вы мне не позволите?

– Ваше физическое состояние таково, что…

– А оно когда-нибудь будет иным?

– Как я могу доказать вам, что мы действительно…

– Есть ли в долине место, где я мог бы защитить себя от несчастных случаев? – спросил Десейн.

– Защитить себя?

Пиаже покачал головой.

– Вы же хотите доказать, что ваши намерения – самые благородные, – заметил Десейн.

Пиаже поджал губы, после чего произнес:

– На крыше есть изолированный бокс, в пентхаусе. Своя кухня, все удобства. Если вы…

– Сможет ли Бурдо проводить меня, не убив?

Пиаже вздохнул.

– Я провожу вас сам, как только…

– Нет. Лучше Бурдо.

– Как угодно, – кивнул доктор. – Он отвезет вас на кресле-каталке.

– Я пойду пешком.

– У вас недостаточно сил…

– Ничего. Я соберусь с силами, а Бурдо мне поможет.

– Хорошо. Что касается еды, то мы…

– Я буду есть консервированную еду из банок, взятых методом произвольного выбора с полок местного супермаркета. Бурдо будет ходить туда, пока я…

– Но послушайте!

– Все будет именно так, доктор. Бурдо будет приносить мне много всяких банок, а я наугад стану из них выбирать, что мне есть.

– Это совершенно не обязательно.

– Давайте попробуем, и увидим, сколько при подобном раскладе произойдет несчастных случаев.

Несколько мгновений Пиаже смотрел на Десейна, после чего кивнул:

– Как пожелаете.

– А что Дженни? – спросил Десейн. – Когда я могу ее увидеть?

– Она получила тяжелый удар по всем системам. Несколько дней ей не следует ни с кем общаться, если только…

– Я не оставлю бокс, пока не докажу вам, что прав, – заявил Десейн. – Когда она сможет прийти ко мне?

– Надо подождать, – ответил Пиаже и, внимательно посмотрев на Десейна, добавил: – Послушайте, Гилберт! Вы не сможете увезти Дженни из долины. Она никогда не согласится.

– Пусть Дженни решает сама.

– Отлично, – кивнул доктор. – Вы увидите.

Он подошел к двери и, открыв ее, позвал:

– Уин!

В комнату вошел Бурдо.

– Он все еще безумствует, доктор Пиаже? – спросил он.

– Мы проведем эксперимент, Уин. Во имя здоровья доктора Десейна и счастья Дженни переведем его в изолированный бокс. – Пиаже кивнул в сторону потолка. – Он хочет, чтобы туда его доставили именно вы.

– Я привезу кресло-каталку, – произнес Бурдо.

– Доктор Десейн желает отправиться туда на своих двоих.

– А сумеет? – усомнился Бурдо.

– Он полагается на ваши силы, Уин. Справитесь?

– Я бы мог донести его на руках, но это будет похоже…

– Обращайтесь с ним так, как обращались бы с беспомощным младенцем.

– Да, доктор.

Бурдо шагнул к кровати и помог Десейну сесть на край. Это усилие вызвало у того приступ головокружения. Стены комнаты вращались и ходили ходуном, но Десейн смог увидеть, как Пиаже, подойдя к двери и открыв ее, стоял и смотрел на Бурдо.

– Вы не будете возражать, Гилберт, если я время от времени стану навещать вас, исключительно по медицинским делам? – спросил Пиаже. – А те темные силы, которые ношу в себе, буду оставлять в своем офисе?

– Нет, пока я не пойму окончательно, что вы со мной делаете, – возразил Десейн.

– Но ведь вам нужно менять повязки!

– Пусть это делает Уин.

– Ваша вера в Бурдо поистине трогательна, – усмехнулся Пиаже. – Уверен, это произведет на него сильное впечатление.

– Так он может?

– Естественно! Я его проинструктирую.

– Отлично, – кивнул Десейн.

С помощью Бурдо он поднялся и стоял, хватая ртом воздух и опираясь на официанта. Пиаже вышел из комнаты, оставив дверь открытой.

– Вы сможете дойти, сэр? – спросил Бурдо.

Десейн попытался сделать шаг. Его колени казались ему сделанными из гибкой резины. Если бы не поддержка Бурдо, он наверняка упал бы.

– Едем в лифте? – спросил Десейн.

– Да, сэр. Лифт – в коридоре.

– Ну что ж, тогда вперед!

– Да, сэр. Простите, сэр.

Бурдо наклонился, поднял Десейна на руки и, повернувшись, вышел в коридор. Десейн увидел удивленное лицо медсестры, попавшейся им навстречу, и почувствовал себя глупо. Он был и совершенно беспомощен, и упрям, как осел. Медсестра нахмурилась и, щелкая каблучками, двинулась по коридору, а Бурдо шагнул к лифту и локтем нажал кнопку. Двери лифта с легким шипением раскрылись. Бурдо вошел в кабинку с Десейном на руках и опять локтем нажал кнопку с буквой «П».

Двери лифта закрылись, и у Десейна сразу пересохло в горле. Он посмотрел на кремового цвета потолок кабинки, залитой молочным светом, и подумал: «Они, не колеблясь, пожертвовали Дженни. Станут ли они слишком заботиться о Бурдо? А если лифт разобьется?»

Послышалось гудение, и Десейн почувствовал, как лифт поднимается. Наконец двери открылись, и Бурдо вынес Десейна в коридор с такими же, как в лифте, кремовыми дверями и красного дерева дверью с табличкой «Изолированный бокс».

Они вошли. Это была просторная комната с тремя дверями и окнами, выходившими на черную битумную крышу. Положив Десейна на ближайшую к двери кровать, Бурдо сделал шаг назад.

– Кухня там, – произнес он, показывая на раздвижную дверь в конце комнаты. – Здесь ванная и туалет. – Бурдо кивнул на дверь, расположенную поблизости от кровати, на которой лежал Десейн.

Справа находились еще две двери.

– Они ведут в гардеробную и в лабораторию, – пояснил Бурдо. – Вы так все хотели, доктор?

– Все, как надо, – ответил Десейн.

Улыбнувшись, он рассказал, что и как будет есть.

– Консервированная еда, сэр? – удивился Бурдо.

– Я знаю, что отнимаю ваше время и силы, но вы были когда-то таким же, как и я. Полагаю, вы мне сочувствуете. Подсознательно. Я на это тоже рассчитываю.

– Доктор Пиаже хочет, чтобы я это делал? – спросил Бурдо. – Просто брал с полок первую попавшуюся банку?

– Да.

– Все это похоже на сумасшествие, сэр, но я согласен на это. – Бормоча что-то под нос, он вышел из комнаты.

Десейну удалось забраться под одеяло, после чего он долго лежал, восстанавливая силы. Над крышей, на фоне безоблачного неба, высились кроны вечнозеленых деревьев. В комнате царило ощущение покоя. Десейн глубоко вздохнул. Был ли он здесь в полной безопасности? Все-таки это убежище выбрал для него сантарогиец, хотя и конфликтующий с собственными установками.

Впервые за несколько дней Десейн почувствовал, что может расслабиться. Жуткая усталость навалилась на него.

Откуда у него эта неестественная слабость?

Скорее всего, это не просто реакция на полученные ожоги. Травмированы были его душа, все существо. Из неведомого центра поступила общая команда всем мышцам: они обязаны были находиться в полном покое.

Десейн закрыл глаза.

В черноте, разверзшейся за закрытыми веками, Десейн увидел себя скорчившимся в позе эмбриона. Он понял, что не имеет права двигаться. Движение вызовет катастрофу, более ужасную, чем смерть.

Его тело начало трясти, и он с трудом смог совладать с дрожанием ног и рук, с клацаньем зубов. Приказал себе лежать спокойно и, открыв глаза, принялся рассматривать потолок.

Это реакция на Джаспер, сказал себе Десейн.

По комнате распространился его запах. До боли знакомый аромат терзал ноздри. Десейн принюхался, пытаясь определить источник запаха, и взгляд его упал на полуоткрытый ящик металлического шкафчика, стоявшего возле кровати. Протянув руку, он выдвинул ящик и, перевалившись на бок, заглянул внутрь.

Ящик был пуст.

Совершенно очевидно, что Джаспер находился в этом ящике, причем совсем недавно.

Десейн оглядел комнату. Изолированный бокс, как сказал Пиаже. Изолированный от кого? Для чего?

Усталость навалилась на Десейна, и он почувствовал, что зеленые глубины забытья вот-вот поглотят его. Отчаянным усилием воли он удержал глаза открытыми.

Где-то далеко застонало скорчившееся, съежившееся «я» Десейна.

Безликие боги ухмыльнулись.

Входная дверь открылась.

Десейн лежал, не шевелясь, из опасения, что, стоит ему лишь слегка повернуть голову, как его лицо утонет в поднимающемся из глубин его сознания океане забытья…

В поле его зрения появился Пиаже. Доктор приподнял верхнее веко Десейна, внимательно посмотрел на глаз.

– Черт побери, но вы все еще боретесь, – сказал он.

– С чем? – прошептал Десейн.

– Я был совершенно уверен, что, коли вы истратили так много энергии, то должны обязательно вырубиться. Вам нужно поесть и как можно скорее.

Хорошо, что боль, словно некая пустота внутри, помогает отбиваться от наступающих зеленых волн. И Десейн держался за боль, как за спасительную соломинку.

– Вот что я вам скажу, – усмехнулся Пиаже, удалившийся из зоны видимости. – Я здесь посижу и подожду, пока Уин вернется, и вы наконец отправите что-нибудь в свою пасть безумца. Я к вам не прикоснусь и никому не позволю прикоснуться. Ваши повязки подождут. Более всего важно для вас – отдохнуть. Поэтому, если можете, поспите. Прекратите бороться.

Сон! С какой радостью его усталость восприняла этот совет!

Но все-таки, с чем бороться?

Десейн вновь попытался правильно сформулировать вопрос, но сил у него не хватило. Вся энергия ушла на то, чтобы хоть как-то поддерживать жизнь в крошечном ядре бодрствующего сознания, которое сконцентрировало свое внимание на кремового цвета потолке.

– А боретесь вы, – Пиаже заговорил спокойным, рассудительным тоном, – с необходимостью выбраться из болота. Вам нравится грязь, которая вас облепила. И это заставляет меня поверить в то, что ваша версия содержит в себе зерно правды – что мы по-прежнему несем на себе некое родимое пятно природной агрессивности, причем там, где нам это незаметно самим.

Голос Пиаже гипнотизировал. Обрывки его фраз проникали в сознание Десейна – не смыслом, а звуком и ритмом:

– …эксперименты по одомашниванию… выведение из состояния пост-стабильности, из зафиксированного положения… …должен каждый раз актуализировать ощущение собственной идентичности…

– …ничего нового; человечество находится в состоянии перманентного кризиса…

– …особый тип религиозного опыта – создание нового ордена теоботаников…

– …не убегать от жизни и ощущения полноты бытия…

– …искать общество, изменяющееся неторопливо, под воздействием совокупной силы коллективного желания…

Один из безликих богов громоподобно прошептал, и шепот этот молнией проник в череп Десейна:

– Решил я явить тебе заповедь свою, и она гласит: бедняк не может позволить себе иметь принципы, а богачу они не нужны.

Десейн лежал в полной тишине, словно окутанный ватой. Им безраздельно владел страх – он боялся пошевелить даже пальцем. Десейн чувствовал, что где-то там, далеко внизу простирается необъятный мир; он же, практически лишенный возможности двигаться, находится высоко над ним. Нечто очень знакомое позвало его, поманило. Десейн внутренне потянулся к источнику зова, но тут же отпрянул. Место, откуда звучал призыв, клубилось чудовищами: лицемерие, ложь, притворство в самых причудливых формах населяло его. Да, он вполне мог бы там жить, приспособиться и быть счастливым, осуществиться как личность. Но это был мир суррогатов – успокаивающих, умасливающих, но – лживых.

Этот мир звал его, и соблазн был почти непреодолим – сверкающий пиротехнический покров, палитра, перенасыщенная яркими красками.

Но все это – обман, трюк, фокус.

Десейн это ясно видел: там царили избитые временем и частым употреблением банальности, на века застывшие, законсервированные формы поведения.

Это был мир, достойный лишь ненависти.

Но что за мир явился ему в столь неприглядном свете? Мир долины… или же внешний мир?

Кто-то тронул Десейна за плечо. Он закричал. Проснувшись, Десейн услышал собственные стоны и бормотание. Не сразу он пришел в себя. Но куда подевались безликие божества?

Над ним, положив ему руку на плечо, склонился Пиаже.

– У вас, вероятно, были кошмары, – сказал доктор, убирая руку. – Уин принес поесть – так, как вы и просили.

Желудок Десейна скрутила боль.

Справа, у соседней кровати, стоял Бурдо. На третьей кровати высилась коробка с банками и пакетами.

– Дайте консервный нож и ложку, – попросил Десейн.

– Скажите, что вам приглянулось, и я открою, – произнес Бурдо.

– Я сам, – возразил Десейн и приподнялся на локтях.

В руках вновь остро запульсировала боль, но он почувствовал себя гораздо более сильным – отчаяние придало ему энергии.

– Пусть делает, как хочет, – усмехнулся доктор, и Бурдо, мгновение поколебавшись, пожал плечами и вышел из комнаты.

Десейн сбросил с себя одеяло. Жестом попросив Пиаже отойти, он сел. Ступни ощутили холод пола. Сделав глубокий вдох, Десейн перебрался на соседнюю кровать. Колени его почти не болели, но сам он понял, насколько скудными были его жизненные силы.

Вернулся с консервным ножом Бурдо.

Десейн взял протянутую Пиаже ложку и сел рядом с коробкой из супермаркета. Наугад, даже не взглянув на этикетку, вытащил из коробки зеленую банку и, орудуя ножом, открыл.

Бобы!

И, одновременно, его окутал аромат Джаспера. Десейн посмотрел на этикетку: «Произведено и упаковано в кооперативе Джаспера». Стояли номер заказа, прошлогодняя дата и предупреждающая надпись: «Не предназначено для продажи в других округах штата. Подвергнут обработке – декабрь 1964».

В недоумении Десейн уставился на банку. Джаспер? Этого не может быть!

– Что-то не так? – спросил Пиаже.

Десейн изучал банку – без повреждений, этикетка на месте. «Бобы в мясном соусе с говядиной». Борясь с соблазнительным ароматом, он заглянул в коробку. Потом попытался вспомнить, слышал ли щелчок, когда открывал бобы, но не сумел.

– Что не так на сей раз? – поинтересовался доктор.

– Все должно быть в порядке, – заметил Бурдо. – Это с частного склада.

Десейн посмотрел на него. На всех банках была этикетка от кооператива Джаспера. Какой же это частный склад?

– Смотрите, – сказал Пиаже и, взяв ложку из рук Десейна, отведал содержимого банки, после чего протянул ему ложку и банку.

– Все отлично!

– Лучше не бывает! – воскликнул Бурдо. – Это из магазина Пита Майа, с полок частных запасов.

– Но это же Джаспер! – проговорил Десейн.

– Конечно, Джаспер, – отозвался Пиаже. – Консервы сделаны в долине, исключительно для местного употребления. Здесь же и находятся, чтобы могли сохранить свою силу. Кстати, если открыть, то быстро выветривается, поэтому принимайтесь за еду. У вас – пять, может, десять минут. – Он усмехнулся: – И скажите спасибо, что вы здесь. За пределами долины, если бы вы открыли банку, все выветрилось бы в течение нескольких секунд.

– Почему?

– Враждебная среда, – ответил Пиаже. – Поэтому – вперед! Вы же видели, со мной ничего не случилось.

Десейн попробовал соус. Ощущение мягкости и комфорта распространилось по поверхности языка и скользнуло вниз по горлу. Волшебный соус! Десейн захватил ложку бобов и отправил в рот.

Джаспер запульсировал в его желудке. Десейн повернулся к Бурдо, посмотрел на него и встретился с его удивленным взглядом, в котором отразилось все очарование Африки – мокрые черные смородины глаз с маслянисто-желтыми прожилками на темном фоне. Вспомнил про банку, заглянул в нее. Банка оказалась пустой.

Сработала краткосрочная память – словно быстрая перемотка назад магнитофонной ленты: он увидел, как его рука, будто поршень, ритмично посылает в рот ложку за ложкой, как сам он жадно глотает содержимое банки.

Десейн понял природу пульсации, растекавшейся по его телу и сознанию – это была пульсация обостренных ощущений и посетивших его вместе с Джаспером ясности и глубины сознания.

Это сделало мое тело, подумал он. Само, без моего участия. Восторг охватил его. Тело – само!

Пиаже забрал у Десейна ложку и пустую банку. Тот не сопротивлялся. Бурдо помог ему лечь в постель и укрыл одеялом. Мое тело само сделало это, думал Десейн. За этим действием крылся определенный мотив – знание того, что эффект Джаспера со временем ослабевает, а сознание отключается.

– Ну вот и хорошо, – сказал Пиаже.

– А как насчет повязок? – спросил Бурдо.

Доктор потрогал повязку на щеке Десейна, наклонился, поводя носом, выпрямился.

– Возможно, ближе к вечеру, – ответил он.

– Вы все-таки поймали меня в свои ловушки, – произнес Десейн.

– Опять он за свое! – вздохнул Бурдо.

– Уин! – обратился к нему Пиаже. – Я знаю, у вас есть и собственные дела. Почему бы вам не заняться ими и не оставить меня с Гилбертом? Если хотите, можете вернуться часов в шесть.

– Давайте я позову Уиллу? – предложил тот.

– Нет нужды беспокоить вашу дочь. Отправляйтесь и…

– А если…

– Не предвидится ровным счетом никакой опасности.

– Ну, раз вы так говорите, то я пойду, – сказал Бурдо и, шагнув к двери, внимательно посмотрел на Десейна, после чего вышел.

– Вы не хотите, чтобы Уин что-то услышал? – спросил Десейн.

– Опять вы за свое, – повторил Пиаже слова Бурдо.

– Что-то должно было…

– Нет ничего, что Уину нельзя было бы слышать.

– Вы прислали его смотреть за мной, потому что он – не такой, как все.

Десейн глубоко вздохнул, ощущая, как сознание проясняется.

– Для меня Уин, – продолжил он, – не представлял никакой опасности.

– У Уина своя жизнь, а вы вмешиваетесь, – заявил доктор. – Он…

– Но почему Уин для меня не опасен?

– Это – ваши слова, а не мои. Уин спас вас от падения. И между вами установилась некая эмпатия…

– Он явился из внешнего мира, – сказал Десейн. – И в этом смысле когда-то был похож на меня.

– Многие из нас явились из внешнего мира.

– И вы?

– Нет, но…

– Как все-таки работает эта ваша ловушка? – спросил Десейн.

– Нет здесь никаких ловушек!

– Но как действует Джаспер?

– Спросите самого себя.

– Технически, доктор.

– Технически?

– Да, каков механизм?

– Ну как вам объяснить, – произнес Пиаже. – Среди всего прочего, Джаспер ускоряет в нашей нервной системе катализ химических нейромедиаторов – 5-гидрокситриптамина и серотонина.

– Изменяет структуру клеток Гольджи?

– Нет! Эффект Джаспера состоит в снятии систем блокировки, интенсификации процедур построения образов и оптимизации процессов когнитивного моделирования. Вы начинаете чувствовать, словно у вас… улучшилась память. По сути, это не так, но эффект таков. Это – побочный продукт ускорения интеллектуальной деятельности.

– Функция построения образов! А если человек не в состоянии актуализировать те или иные блоки своей памяти? Вдруг его воспоминания несут в себе нечто постыдное или опасно травматичное?

– У нас бывают и неудачи.

– Опасные неудачи?

– Иногда – да!

Десейн закрыл рот и сделал глубокий вдох через нос. Аромат Джаспера проник через ноздри и заполнил всю его сущность. Он посмотрел на коробку с консервированной едой, стоявшую на соседней постели.

Итак, Джаспер. Горючее, обеспечивающее интенсивную интеллектуальную деятельность. Наркотик, несущий в себе дурное предзнаменование. Варианты эффектов его воздействия, один вычурнее другого, поплыли перед мысленным взором Десейна.

– Здесь, в долине, от него не уйти? – спросил он.

– А кому это нужно?

– Вы надеетесь, что я, оставшись, помогу вам с вашими неудачными случаями?

– Работа есть, и немало.

Гнев вдруг овладел Десейном.

– Ну и как мне прикажете думать в этой обстановке? – воскликнул он. – От этого запаха никуда не деться!

– Не переживайте! – усмехнулся Пиаже. – Скоро вы его вообще перестанете замечать.

Каждое общество обладает своим, особенным химическим составом, размышлял Десейн, и своим специфическим запахом. Это – чрезвычайно важный компонент культуры, хотя принадлежащие к ней люди его, как правило, не замечают. Сантарога пыталась убить его. А может, она делала это потому, что у него свой, отличный от сантарогийского, запах? Он внимательно посмотрел на коробку, стоявшую на кровати. Неужели причина всего, что с ним происходит, лежит так близко к поверхности?

Пиаже шагнул к коробке и, оторвав от нее небольшой кусочек бумаги, попробовал его языком.

– Эта коробка находилась в хранилище, в пещерах, – объяснил он. – Бумага, органический материал. Вся органика пропитывается Джаспером после обработки. – И бросил бумажку в коробку.

– Я буду подобен этой коробке? – спросил Десейн.

Он чувствовал, что его преследует по пятам некий призрак, неведомая сущность, от которой ему не увернуться, поскольку затаилась она в глубинах его сознания.

– Так буду или нет?

– Отбросьте подобные мысли! – воскликнул Пиаже.

– Или я буду одной из ваших неудач?

– Прекратите!

– А с какой стати?

Десейн сел в кровати. Страх и ярость придали ему сил, а через сознание чередой проносились предположения относительно его будущей судьбы – одно хуже другого. Он чувствовал себя более беззащитным, чем ребенок, ожидающий неизбежной порки.

Воспоминания ударили Десейна, словно кнутом, и он упал на подушку. Почему он выбрал для таких воспоминаний именно этот момент? Перед его мысленным взором предстал самый болезненный во всех отношениях эпизод детства, и он отчетливо ощутил на своей спине след от хлыста.

– Вы не относитесь к типу неудачников, – произнес Пиаже.

Десейн укоризненно посмотрел на пахнущую коробку.

Джаспер!

– У вас есть все, чтобы подняться очень высоко, – продолжил доктор. – Как вы думаете, почему вы оказались здесь? Из-за этого дурацкого маркетологического исследования? Или из-за Дженни? Ничего подобного. Все гораздо сложнее. Сантарога призывает определенный тип людей, и они являются на ее зов.

Десейн искоса взглянул на доктора:

– Я явился сюда, чтобы вы имели возможность прикончить меня?

– Мы не хотим вас убивать!

– Сейчас вы признаете, что я прав, а в следующий момент отрицаете это!

Пиаже вздохнул.

– У меня есть предложение, – сказал Десейн.

– Приму любое, – отозвался доктор.

– Вам не понравится.

– Что еще у вас на уме?

– Вы не рискнете.

– С чего вы взяли?

– Можно провести нечто вроде клинического исследования, – сказал Десейн. – Хотя, подозреваю, вы не станете участвовать. Найдете отговорки, изобразите непонимание, сбежите, в конце концов…

– Что же вы хотите предпринять?

– У вас может и получиться.

– Что именно?

– Уклониться от того, что я хочу предложить.

– Перестаньте загонять меня в угол, Гилберт!

– Так все и начинается, – усмехнулся Десейн. – Я хочу добиться вашего согласия на гипнотический сеанс. Загипнотизировать вас.

– Что?

– Вы слышали меня.

– Зачем вам это нужно?

– Вы – из местных, – пояснил Десейн, – полностью приспособившийся к этому… горючему для интеллектуальных упражнений. Я хочу увидеть, что кроется под всем этим – какие страхи…

– Более безумных…

– Я не простой любитель, который из любопытства желает залезть вам в душу. Я – клинический психолог с отличными навыками гипнотерапии.

– Но что вы надеетесь найти…

– Главное – определить характер страхов, которым вы подвержены. Страхи – это как приводной маяк, и по нему можно отследить все мотивации, какими руководствуется человек. За каждым страхом стоят агрессия, жестокость в самой…

– Чушь! – возразил Пиаже. – У меня нет…

– Вы врач, доктор! Кому ли как не вам знать, что к чему.

Пиаже помолчал, оценивающе глядя на Десейна, после чего сказал:

– Каждый человек, что совершенно естественно, боится смерти, а…

– Есть еще много чего!

– Слушайте, Гилберт! Вы что, считаете себя каким-то богом? Вы просто попали…

– «По твоему ли слову возносится орел и устрояет на высоте гнездо своё»? – процитировал Гилберт и, покачав головой, спросил: – А что вы цените? Чему поклоняетесь?

– Ну, как сказать? – с облегчением вздохнул Пиаже. – И у нас за душой кое-что есть. – И, в свою очередь, процитировал: – «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем; язвы, ходящей во мраке; заразы, опустошающей в полдень». Вы это имеете в виду?

– Нет.

– Гилберт! Я не совсем туп в подобных делах. Вторгаться в сферы, где мы не вполне…

– В какие сферы?

– Мы оба понимаем, что результаты не могут быть просчитаны со стопроцентной вероятностью.

– Вы как сообщество совершаете определенные поступки. И вы как замкнутая в себе группа не хотите, чтобы я их изучал. Но чему поклоняется ваше сообщество? – Десейн помолчал и продолжил: – С одной стороны, вы говорите: «Изучайте, что хотите»! С другой стороны, вы захлопываете перед моим носом все двери. Во всех делах и поступках…

– Вы действительно верите в то, что кто-то из нас пытался… убить вас во имя долины Сантарога?

– А вы не верите?

– А не может этому быть иное объяснение?

– Какое же?

Десейн, не отрываясь, смотрел на Пиаже. Доктор был крайне взволнован. Он избегал его взглядов, руки подрагивали, а дыхание было судорожно-учащенным.

– Любое общество убеждено, что как общество оно никогда не умрет, – произнес Пиаже. – Поэтому оно никому и ничему не поклоняется. Если смерти нет, нет и финального суда.

– А если нет финального суда, то общество способно совершать поступки, на которые у конкретного индивидуума вряд ли хватит духа.

– Возможно, – пробормотал Пиаже. – Допускаю. Но почему вы хотите изучать именно меня? Я ни разу не попытался причинить вам вреда.

Озадаченный вопросом, Десейн отвернулся и посмотрел в окно, через которое увидел далекие холмы, замыкающие долину. Он и сам был замкнут этой линией холмов, запутавшись в хитросплетении значений и смыслов.

– А как насчет людей, которые пытались? – спросил он. – Считаете, они будут адекватным объектом?

– Как насчет того мальчика с луком? В любом случае я должен буду изучить его.

– Пит Йорик? Одна из ваших неудач?

– Не думаю.

– Личность, перед которой откроются широчайшие горизонты? Как передо мной?

– Вы и это помните?

– Если внешний мир, как вы сказали, умирает, то вы отрезали себя от него с помощью… Джаспера?

– Я помню, об этом было прозрение, – произнес Пиаже. – Неужели вы наконец открылись? Осуществились?

Десейн вспомнил, как Дженни говорила по телефону: «Будь осторожен!» И свой страх, когда она сказала: «Они хотят, чтобы ты уехал».

В этот момент Пиаже вновь стал для Десейна серым котом из тетушкиного сада, при появлении которого смолкали птицы. Сам же Десейн оставался одиночкой, лишенным всяких связей с людьми. Он вспомнил озеро, как анализировал свои ощущения, свое восприятие окружающего мира, как осознал свое тело, испытал общность настроения с окружающей его молодежью – друзьями Дженни.

Теперь, вспоминая свои разговоры с Пиаже, Десейн оценивал их по-новому, на основе того опыта, который он к этому моменту приобрел за время жизни в долине.

– Дам-ка я вам еще Джаспера. – сказал Пиаже. – Возможно, тогда…

– Подозреваете, что у меня мерцание в глазах? – усмехнулся Десейн.

Пиаже улыбнулся:

– Сара предпочитает фразы из прошлого, которые были в ходу до того, как мы систематизировали наши наблюдения над эффектами Джаспера и… внешним миром. Только не смейтесь над ее фразами. У нее наивный, но чистый и незамутненный взгляд на вещи.

– Чем я похвастаться не могу.

– Да, у вас сохранились определенные представления и предрассудки нелюдей, – заметил Пиаже.

– И я слышал слишком много и слишком много узнал, чтобы вы позволили мне уехать, – отозвался Десейн.

– И вы даже не пытались осуществиться?

– В каком качестве?

Безумные, шизофренические речи Пиаже вызвали в Десейне ярость. Прозрение! Ви́дение!

– Только вам дано это знать.

– Что именно?

Пиаже молча смотрел на него.

– Я сам скажу вам, – проговорил Десейн. – Понимаю, мое предложение ввергло вас в ужас. Вы не хотите знать, каким образом Вина насыпала яд в мой кофе. Вы не хотите знать, как Клара Шелер отравила мясо. Вы не хотите знать, кого угораздило столкнуть меня в озеро. Вы не хотите знать, почему пятнадцатилетний мальчик решил проткнуть меня стрелой. Вы не хотите знать, каким образом яд оказался в том, что мне приготовила Дженни. Вы не хотите знать, кто и как наладил пневмоподъемник так, чтобы уронить на меня машину, и кто превратил мой «Кемпер» в бомбу. Вы не хотите…

– Да! Не хочу!

Погладив себя по подбородку, Пиаже отвернулся.

– Я же говорил, что у вас получится, – покачал головой Десейн.

– Iti vuccati, – пробормотал Пиаже. – «Сказано так: всякая система и всякая интерпретация становятся ложными в сфере действия более полной системы». Я думаю, вы явились именно для этого – напомнить нам, что ни одно позитивное утверждение не может не включать в себя противоречия.

– О чем это, черт возьми, вы говорите? – спросил Десейн.

Его удивило спокойствие, которое появилось в тоне и самом поведении доктора.

– Внутреннее просветление всех существ источником имеет их самость, – продолжил Пиаже. – Самость, неспособная изолироваться, пребывает в памяти как процесс восприятия символов. Мы являемся носителями сознания исключительно как проекция нашей самости на рецептивное содержание чувств. Но случается так, что самость может быть отвращена от пути истинного – будь это самость личности или же самость сообщества людей. Интересно…

– Прекратите сбивать меня своей белибердой! – возмутился Десейн. – Вы пытаетесь поменять тему, но все это – пустое…

– Пус… тое, – проговорил Пиаже. – Да. Пустое. Пустота… Пустота имеет к этому прямое отношение. Эйнштейн – это не только математика. Все феномены транзитивны, относительны. Ни одна вещь – сама по себе – не обладает свойством действительности. В каждый конкретный момент она перевоплощается во что-то иное, неравное тому, чем была за мгновение до этого.

Десейн сел в постели. Доктор сошел с ума?

– Действие само по себе не производит результата, – не унимался Пиаже. – Вы просто прониклись идеей абсолюта, но искать нечто раз и навсегда зафиксированное, значит, подчинять свои мыслительные усилия законам ложного и лживого воображения. Это все равно, что выцеживать мыло из мыльной воды. Дуальность бытия – опасная иллюзия.

Десейн вздохнул. Слова Пиаже казались ему абсолютной бессмыслицей.

– Вижу, что вы смущены, – продолжил доктор. – Вы просто не представляете истинных масштабов собственной интеллектуальной энергии. Ходите исключительно узкими тропами. Я же предлагаю вам новые орбиты…

– Прекратите! – потребовал Десейн.

И сразу вспомнил озеро и сиплый женский голос, который произнес: «Мы можем помочь ему только в одном». А потом – голос Дженни: «Но мы же так и делаем!»

– Вам необходимо выработать навыки понимания того, что объекты не существуют сами по себе, и структура всех объектов мышления зависит от условий, в которые мы их ставим, – сказал Пиаже. – Тогда вы сможете понимать относительный характер само-существования, а также относительную истинность всего, что воспринимаете. Вы способны на это, я же вижу! Ваши догадки по поводу тех агрессивных действий, что были предприняты…

– Прекратите немедленно! Какого черта вы давите…

– А кто давит? – удивился Пиаже. – Ведь именно вы так заинтересованы в том, что я говорю, и в том, чтобы я продолжал…

– Черт бы вас побрал! Хватит.

Доктор молча смотрел на Десейна.

Тот бормотал:

– Эйнштейн… относительность… абсолют… интеллектуальная энергия… феноменология…

И вдруг замолчал, пораженный той скоростью, с какой его сознание принялось обрабатывать поступившую информацию – такую скорость оно продемонстрировало лишь однажды, когда его «Кемпер» мчался к разобранному мосту, и он искал варианты спасения.

Это был настоящий интеллектуальный спринт, охота за подводными лодками, только в уме. Успех зависел от того, сколько блоков информации ты активизируешь, а также как скоро и в каких комбинациях они оказываются связанными.

Так же быстро, как пришло, ощущение исчезло, но Десейн никогда в жизни не чувствовал себя таким потрясенным. Причем этот взрыв интеллектуальной активности был продиктован не опасностью…

Я хожу узкими тропами, понял он и с удивлением посмотрел на Пиаже. В словах доктора было гораздо больше содержания, чем казалось на первый взгляд. И что, все сантарогийцы мыслят именно так? Десейн покачал головой. Невероятно.

– Могу я уточнить детали? – спросил Пиаже.

Десейн кивнул.

– Мышление, которое учитывает условия, определяющие сущность объекта, подразумевает наличие взаимного уважения между тем, кто думает, и тем, о ком думают. Сравните эту логику с тем рыночным подходом, какой исповедуют люди, пославшие вас шпионить за нами. Оценивая сантарогийцев, они исходят из своих представлений – все продается и покупается. Большей глупости и представить нельзя.

– Насколько быстро вы способны думать? – спросил Десейн.

– Настолько, насколько это необходимо.

Насколько необходимо, подумал Десейн.

– Могу я продолжать? – спросил доктор.

И вновь Десейн кивнул.

– Как было замечено, пик нагрузки на городскую канализацию приходится на моменты сбоев в работе телевизионных станций – элементарный факт, он становится очевидным при первом рассмотрении. Но от этого элементарного факта лишь один короткий шаг к установке в канализационных системах измерителей потока, которые давали бы точные показатели популярности той или иной программы. Не сомневаюсь, что это уже делается. Ведь это так очевидно! А теперь подумайте хотя бы мгновение, как относятся люди, замечающие это, к тем, кто не видит очевидного.

Вот в чем причина столь явной холодности сантарогийцев к людям внешнего мира! Как вы относитесь к подобным себе? С уважением? Или используете их базовые функции и ресурсы в собственных интересах? Внешний мир все в большей степени представал перед Десейном как мир раздражающей пустоты и притворства. Он понял, что начинает видеть все вокруг себя как настоящий сантарогиец. И в этой мысли звучали победные нотки – ведь именно это было важнейшим условием успеха в той работе, которую он был послан исполнить.

– Нет ничего удивительного в том, – произнес Пиаже, – что квадратичный закон Ланчестера, разработанный применительно к военным действиям, используют в рекламе или политике, причем не конвертируя при переходе из одной сферы применения в другую, хотя каждая из них имеет свой модус концентрации и уязвимости. Математика дифференциальных уравнений и теория вероятности применимы везде, вне зависимости от характеристик поля боя.

Армия, подумал Десейн. Он сосредоточил взгляд на движущихся губах доктора, удивляясь, как Пиаже удалось так ловко поменять тему и углубиться в совершенно иную область. Сделал ли он это намеренно? Они говорили о скрытой жизни долины Сантарога, о ее страхах…

– Вы дали мне пищу для размышлений, – сказал доктор. – Я должен оставить вас на время и решить, удастся ли мне выйти с чем-нибудь конструктивным. Он помолчал и продолжил: – Около вашей кровати есть звонок. Медсестры находятся не на этом этаже, но в случае экстренной необходимости появятся тут достаточно быстро. Они будут заглядывать к вам. Хотите что-нибудь почитать? Могу прислать.

С чем-нибудь конструктивным? Что он, собственно, имеет в виду?

– Как насчет нескольких номеров местной газеты? – спросил Пиаже.

– Бумагу и ручку, – попросил Десейн и, поколебавшись, добавил: – И, конечно, газеты.

– Отлично! Похоже, вы восстанавливаетесь. Только не перетрудитесь.

Вскоре в комнату вошла рыжеволосая медсестра. Она принесла Десейну пачку газет, разлинованный блокнот и темно-зеленую шариковую авторучку. Положив все это на ночной столик, медсестра спросила:

– Может, поправить вам постель?

– Нет, спасибо!

Десейн вдруг отметил – сестра удивительным образом похожа на Эла Мардена.

– Вы Марден? – поинтересовался он.

– Какие еще будут открытия? – усмехнулась она и вышла.

Ну и черт с тобой, подумал Десейн.

Он взглянул на пачку газет и вспомнил, как рыскал по городу в поисках редакции. Теперь же газеты оказались в его распоряжении с такой легкостью, что потеряли свою привлекательность. Десейн спустил ноги на пол, почувствовав, что колени окрепли.

Внимание его привлекла коробка с едой. Он открыл ее, нашел банку яблочного пюре и быстро съел – пока Джаспер не выветрился. Поглощая пюре, Десейн надеялся, что вернет ту ясность и скорость мысли, которую испытал на мосту и – совсем недавно – при разговоре с Пиаже.

Пюре подавило чувство голода, вызвав легкое беспокойство, не более. Неужели эта еда так быстро утрачивает свои особые качества? Или ему каждый раз нужно все больше и больше? А может, он уже вполне адаптировался?

Окончательно попался на крючок?

Десейн помнил, как, прижимаясь к нему, его упрашивала Дженни. Горючее для интеллекта. Так какое же открытие, черт побери, сделала Сантарога?

Десейн посмотрел через окно на окружающие долину холмы. Где-то за ними, вероятно, горел огонь, и дым спиралевидными полосами поднимался в небо. Неожиданно его посетило странное, почти мистическое ощущение. Дым, поднимающийся над невидимым костром, показался ему зовом из его собственного, далекого, генетического прошлого. В этом ощущении не было страха. Напротив, он почувствовал, что воссоединяется с некоей частью своей индивидуальности, оставшейся в далеком детстве, покров которого когда-то был с него сброшен – навеки и безвозвратно.

Насколько сильно в нем прорастет сантарогиец к тому моменту, когда настанет его час и ему пора будет возвращаться? У Десейна были обязательства перед Селадором и прочими нанявшими его людьми. Когда ему придется разорвать то, что связывает его с долиной? Десейн почувствовал отвращение к самой мысли о возвращении. Но он должен это сделать. В горле у него поднялась тошнота, а в висках забухало, застучало. Он подумал о раздражающей пустоте, пронизывающей жизнь во внешнем мире. Эта жизнь представилась ему хаотичным мельтешением мелочных забот и интересов, эгоистичных и жалких; не было ничего в этой жизни, что позволило бы душе подняться и воспарить…

Там, во внешнем мире, под хаотичным движением людей и событий, формирующем ее сущность, не просматривалась некая объединяющая все и вся субструктура, последовательность универсальных связей, превращающих хаос быта в космос бытия. Тамошняя жизнь представлялась дорогой, усыпанной яркими блестками; то тут, то там человека, идущего по ней, гипнотически манили своими соблазнами развилки и ответвления. Но за этим сверканием и соблазнами таились лишь… ложь и пустота.

Я не хочу возвращаться, подумал Десейн. Он подошел к постели и лег. Но я – обязан. Это мой долг. Десейн лежал, охваченный противоречивыми чувствами, и не мог понять, что с ним происходит. Он слишком глубоко завяз? Или Пиаже солгал по поводу эффектов Джаспера?

Десейн лег на спину, прикрыв глаза забинтованной рукой. Каков же химический состав Джаспера? Селадор здесь не помощник – вещество неспособно к странствиям.

Я знал это, размышлял Десейн. Знал все это время. Сомнений не осталось – он просто пренебрегает своими обязанностями. Десейн посмотрел на двери, ведущие из комнаты: одна – в кухню, другая – в лабораторию…

Сыр лучше всех прочих продуктов сохраняет в себе эту субстанцию. Лаборатория у него есть. Нужен сыр.

Десейн позвонил. И сразу откуда-то от головы послышался голос:

– Вам срочно медсестру?

Десейн повернул голову и увидел на стене переговорное устройство.

– Мне надо немного… сыра от Джаспера, – сказал он.

– Одну минуту, сэр, – ответил женский голос, и самое примитивное электронное передающее устройство не смогло бы скрыть в нем нотки удовлетворения.

Через пару минут рыжеволосая сестра, похожая на Мардена, внесла в комнату поднос и поставила его на ночной столик.

– Прошу вас, доктор, – произнесла она. – И еще я принесла крекеры.

– Благодарю вас, – кивнул Десейн.

Медсестра направилась к дверям, но на выходе обернулась и добавила:

– Дженни будет рада это слышать.

– Она очнулась?

– Да. Ее главной проблемой была аллергическая реакция на аконит. Мы вывели яд из организма, и теперь она быстро восстанавливается. Даже хочет встать, а это хороший знак.

– Как яд попал в пищу? – спросил Десейн.

– Одна из медсестер-стажеров перепутала баночки и сыпанула в еду аконит вместо глутамата натрия. Она…

– Но как яд вообще попал в кухню?

– Мы пока не определили. Вероятно, это какая-то случайность.

– Разумеется, – пробормотал Десейн.

– Ешьте сыр и отдыхайте, – сказала сестра. – Если будет что-нибудь нужно, звоните.

И дверь закрылась.

Десейн посмотрел на золотистый блок сыра, лежавший перед ним на столике. Аромат Джаспера наполнил комнату. Десейн отломил небольшой кусочек и тронул языком. Все чувства его словно проснулись. Совершенно бессознательно он положил сыр в рот и проглотил, ощутив мягкий, приятный вкус. И сразу волна необычайной ясности омыла его сознание.

Чем бы это для меня ни закончилось, подумал Десейн, но мир должен узнать об этом веществе.

Он спустил ноги на пол и встал. В голове запульсировала боль. Десейн закрыл глаза, почувствовав, что стены комнаты вращаются вокруг него, и, чтобы не упасть, ухватился за спинку кровати. Головокружение отпустило.

На подносе Десейн нашел нож и отрезал ломтик от золотистого куска, с огромным трудом преодолев желание отправить сыр в рот.

Он понял: это само тело диктует ему, что делать с Джаспером. Чтобы побороть этот почти непреодолимый позыв, он пообещал телу, что отдаст ему весь сыр – но позднее. Сначала – лаборатория.

Лаборатория была даже лучше, чем Десейн ожидал. Стояла хорошая центрифуга, микротом, бинокулярный микроскоп с регулируемой подсветкой, газовая горелка, большое количество колб, пробирок и прочего лабораторного инструментария.

Десейн нашел контейнер с дистиллированной водой и спирт, сделал раствор и положил в него кусочки сыра. Отправил образцы в культуральную колбу, после чего, подготовив препарат, стал изучать его под микроскопом.

Внимание его привлекла некая волокнистая структура, пронизывающая весь срез. Увеличивая мощность микроскопа, Десейн увидел, как эти волокна превращаются в продолговатые спиралевидные структуры, напоминающие клетки, невидимые невооруженным глазом.

Десейн выпрямился, озадаченный. Волокнистые структуры были похожи на грибковый мицелий, что согласовывалось с его предположением – он имеет дело с грибковым образованием. Но что является активным веществом? Он закрыл глаза и понял, что буквально дрожит от усталости.

Полегче! Ты не совсем здоров, сказал он себе. Эксперименты требуют времени и могут подождать. Десейн вернулся к кровати и лег поверх одеяла. Левая рука его потянулась к сыру и отломила кусок.

Лишь тогда, когда Десейн проглотил сыр, он осознал, что делает. Он посмотрел на крошки, которые остались на его пальцах, перетер их и почувствовал маслянистую мягкость продукта. Восхитительное ощущение благополучия проникло в самые отдаленные уголки его тела.

Значит, все это происходит помимо его сознания! Тело само распоряжается своими нуждами и желаниями. А может ли тело пойти и кого-нибудь убить? Не исключено.

Неожиданно навалилась сонливость. Телу хочется спать. И, невзирая на протесты сознания, оно уснет.

Само же сознание удовлетворилось сновидением. И виделись ему деревья, вырастающие до гигантских размеров, которые радостно прыгали вокруг него, а их ветви простирались вверх и в стороны; и были они отягощены листьями и плодами – золотистыми, как ломоть сыра.

Глава 12

Когда Десейн проснулся, небо на западе было расцвечено огненно-оранжевыми бликами заката. Он лежал, повернув голову к окну и глядя на вечернее небо. Чувство было такое, словно он участвует в древнем обряде поклонения солнцу. Чтобы отдохнуть от дневных забот, корабль жизни склонялся к горизонту, уступая Землю силам тьмы.

Сзади щелкнул выключатель, и искусственный свет залил комнату. Очарование исчезло. Десейн повернулся. В дверях стояла Дженни в длинном зеленом халате и зеленых шлепанцах.

– Пора бы тебе проснуться, – произнесла она.

Десейн посмотрел на нее будто впервые. Это была та же Дженни, которую он любил – темные волосы были перехвачены красной лентой, полные губы слегка приоткрыты, знакомая ямочка украшала щеку. Но в спокойном взгляде Дженни притаилась некая тайна, словно перед Десейном стояла не земная женщина, а богиня, и движения ее подчинялись не времени, а вечности.

Дженни вошла, и Десейна пронзил страх, подобный тому, который аттический крестьянин испытывал, вероятно, в присутствии жрецов дельфийского храма Аполлона. Дженни казалась прекрасной и… смертельно опасной.

– Ты не хочешь спросить, как я себя чувствую? – сказала она.

– Вижу, ты в полном порядке, – ответил Десейн.

Она сделала еще один шаг в направлении кровати и добавила:

– Клара прислала машину Джерси Хофстеддера. Она в нашем гараже.

Десейн подумал об этой изумительно прокачанной машине – еще одна побрякушка, которой его пытаются завлечь.

– А что ты принесла на сей раз?

– Гил!

– Еды ты не принесла. Может, отравленная шпилька?

Слезы выступили на глазах Дженни.

– Держись от меня подальше, – сказал он. – Я люблю тебя.

Она кивнула.

– Но я действительно люблю тебя! – воскликнула она. – И понимаю, насколько могу быть опасна… для тебя. Была… – Дженни покачала головой. – Я сознавала, что должна держаться от тебя подальше. Но это – в прошлом. Сейчас все по-другому.

– Вот и хорошо! – сказал Десейн. – Кто старое помянет, тому глаз вон. Кстати, пистолет был бы надежнее. И намного быстрее.

– Ты невозможен, Гил!

– Это я невозможен?

– Скажи, ты изменился? – прошептала она. – Не чувствуешь ли ты…

– Я по-прежнему люблю тебя. Держись от меня подальше. Я люблю тебя.

Дженни прикусила губу.

– Наверное, было бы лучше, если бы это сделали, когда я спал? – усмехнулся он. – Я бы и не узнал, кто…

Неожиданно Дженни сорвала с себя зеленый халат, под которым оказалась белая, отороченная кружевом ночная сорочка. Она отбросила халат, стянула через голову сорочку и предстала перед Десейном обнаженной.

– Видишь? – спросила она. – Я – всего лишь женщина. Женщина, которая тебя любит. – Слезы текли по ее щекам. – И никакого яда в руках, – продолжила она, всхлипывая. – Гил!

Имя его прозвучало из ее уст, словно стон.

Десейн заставил себя отвести взгляд. Он знал, что не мог смотреть на Дженни – прелестную, стройную, желанную – и сохранить ясность мысли. Она была прекрасна и одновременно смертельно опасна – самая соблазнительная приманка из всех, что для него приготовила Сантарога.

Зашуршала ткань. Десейн повернулся. Дженни стояла, потупив взор, вновь одетая в зеленый халат. Щеки ее горели, губы дрожали. Она медленно подняла голову и встретилась с Десейном взглядом.

– Я нисколько не стыжусь тебя, Гил, – произнесла она. – Я тебя люблю и не хочу, чтобы между нами были тайны – тайны плоти… любые тайны.

Десейн попытался сглотнуть комок, застрявший в горле. Оказывается, богиня была уязвимой. Сделанное открытие вызвало боль в груди.

– Я чувствую то же самое, – сказал он. – Только тебе лучше уйти. Если ты этого не сделаешь, я схвачу тебя и изнасилую.

Дженни попыталась улыбнуться, после чего повернулась и, хлопнув дверью, выбежала из комнаты.

Через мгновение дверь вновь открылась. На пороге стоял Пиаже, глядя назад, в коридор. Раздался хлопок дверей лифта. Доктор вошел.

– Что тут между вами было? – спросил он.

– Поссорились, подрались, а потом вроде помирились, – отозвался Десейн. – Хотя я не уверен.

Пиаже откашлялся. На его круглом лице была написана уверенность в себе и своих поступках, хотя чем она была вызвана и с каким решением доктор явился к Десейну, понять было трудно. Впрочем, это выражение лица сменилось заинтересованностью, с которой доктор посмотрел на Десейна.

– А вы выглядите значительно лучше, – заметил он. – И цвет лица другой. Чувствуете прилив сил?

– В общем, да, – кивнул Десейн.

Пиаже увидел остатки сыра на ночном столике, подошел и понюхал.

– Немного перележал, – произнес он, покачав головой. – Попрошу прислать вам свежий кусок.

– Не забудьте.

– Не хотите, чтобы я взглянул на ваши повязки? – спросил Пиаже.

– Я думал, вы поручили это Бурдо.

– У Уина дома полно дел. Завтра его дочь выходит замуж. Он придет позднее.

– Я не знал.

– Он следит за достройкой дома для молодых. Вышла небольшая задержка, потому что мы решили построить сразу четыре дома в одном районе. Отличное местоположение – вам с Дженни могло бы понравиться.

– Мило, – сказал Десейн. – Вы сложились и построили дом для молодоженов?

– О своих мы заботимся. А теперь давайте посмотрим, что у нас с повязками.

– Ладно.

– Хорошо, что вы ведете себя более разумно, – произнес Пиаже, после чего направился к двери, ведущей в лабораторию.

Через несколько минут он вернулся, толкая перед собой столик с перевязочными материалами. Подкатив его к кровати, Пиаже принялся срезать старые повязки.

– Вижу, вы повозились в лаборатории, – усмехнулся он.

Десейн поморщился, когда ожог на щеке соприкоснулся с воздухом.

– Вы это так называете? Возиться? – спросил он.

– А что вы делали? – поинтересовался Пиаже, склонившись к Десейну и внимательно глядя на его щеку. – С этим местом все в порядке, – сказал он. – Даже не останется шрама.

– Я ищу в Джаспере активное вещество, – объяснил Десейн.

– Я тоже пытался, и не раз, – отозвался Пиаже. – Беда в том, что мы слишком заняты более неотложными проблемами.

– Вы тоже искали?

– Когда был помоложе.

Десейн подождал, пока доктор осмотрит его голову, после чего спросил:

– А записи у вас остались? Выводы?

– Никаких записей. Времени не было.

– Но что-то вы нашли?

Пиаже осмотрел его травмированную руку и ответил:

– Получил бульон, насыщенный аминокислотами. Нечто, похожее на дрожжи. На этой руке останется шрам. Ничего страшного. И все заживает очень скоро. Можете сказать спасибо Джасперу.

– Что?

– Природа дает, природа отбирает. Вызванные Джаспером изменения в химии вашего тела делают вас более подверженным аллергии, зато любое повреждение будет заживать в пять-десять раз быстрее, чем во внешнем мире.

Десейн взглянул на свою обожженную руку. Новая розовая кожа уже покрывала поврежденную огнем плоть. Формировался шрам, о котором говорил Пиаже.

– Так какие изменения в химии тела? – спросил он.

– Главным образом, улучшается гормональный баланс. Становится примерно таким, какой мы видим в эмбрионе.

– Но какая тут связь с аллергией? – удивился Десейн.

– А я и не говорил, что все здесь просто, – отозвался Пиаже. – Ну-ка, поднимите руку.

Десейн подождал, когда доктор закончит с перевязкой правой руки, и поинтересовался:

– А что вы думает о структуре и…

– Нечто среднее между вирусом и бактерией. С грибовидной морфологией. Хотя…

– В микроскоп я видел клеточную структуру.

– Да, но там нет ядра. Есть материалы для его формирования, однако их можно адаптировать и для производства вирусоидных кристаллов.

– Полагаете, эффекты Джаспера вызываются именно кристаллами?

– Нет, – покачал головой доктор. – Хотя, если поместить их в соответствующую среду, то после определенных стадий развития желанный эффект можно и получить.

– А что за среда?

– Как будто вы не знаете, Гилберт!

– Пещеры кооператива?

– Ну конечно! – кивнул Пиаже, сняв повязку с левой руки. – Не думаю, что здесь будет такой же большой шрам.

– А что уникального в пещерах?

– Мы пока не уверены, что знаем.

– А кто-нибудь пытался…

– Гилберт! У нас много более насущных проблем, которые нужно решить, чтобы просто поддерживать наше существование!

Десейн смотрел, как Пиаже заканчивает перевязку его левой руки. Просто поддерживать существование? Что он имеет в виду?

– Вы не будете возражать, если я загляну в пещеры? – спросил он.

– Нет, – ответил Пиаже и, отодвинув столик с перевязочными материалами в сторону, добавил: – Ну что ж! Завтра мы сможем снять повязки. Прогресс значительный.

– Неужели?

Доктор улыбнулся:

– Страховка от авторемонтных мастерских покроет расходы на вашу новую машину. Полагаю, Дженни уже вам про нее сказала?

– Да.

– Мы также обеспечиваем вас новой одеждой. Что еще мы должны вам вернуть?

– Как насчет свободы выбора?

– У вас – полная свобода выбора, причем при гораздо большем количестве вариантов. И у меня есть…

– Мне не нужны советы.

– Советы? Никаких советов! Я просто хотел сказать, что у меня есть для вас любопытная информация. Вы попросили меня поработать с людьми, которых обвиняете в попытке убить вас.

– Я просил?

– Я взял на себя смелость не дожидаться вашей просьбы.

– Так вы подвергли их гипнозу? – воскликнул Десейн. – А потом построили кривую Дэвиса, чтобы показать их сравнительную…

– Никого я не гипнотизировал! А вы можете пару минут посидеть и молча послушать?

Десейн вздохнул и посмотрел на потолок.

– Я пообщался с некоторыми из этих людей, – продолжил Пиаже. – Главной заботой моей, конечно, был этот мальчик, Пит Йорик, которого мы только выпустили из… школы. И в процессе разговоров я заметил исключительно интересную деталь.

– Вот как?

– Во всех, с кем я говорил, жила неосознаваемая ими ненависть к внешнему миру. И подсознательный страх.

– Что? – нахмурился Десейн.

– Они нападали на вас не как на Гилберта Десейна. Вы были просто чужак. В них живет сильная и неразрешимая…

– Вы хотите сказать, что это нормально?

– Причины лежат в области подсознания, как вы и подозревали, – продолжил доктор. – Тем не менее структура мотивации…

– То есть Дженни и любит меня, и ненавидит – как чужака. Так?

– Давайте уточним, Гилберт. Дженни не собиралась причинить вам вред. Это была сестра-стажер, она…

– Но Дженни сказала, что приготовила все сама.

– В самом широком смысле этого слова. Она действительно пришла в кухню клиники, заказала вам еду и проследила за тем, как ее готовят. Однако за всем уследить невозможно.

– А эта… ненависть к чужакам, – произнес Десейн. – Вы полагаете, именно поэтому кое-кто из ваших людей попытался меня достать?

– Естественно!

Десейн внимательно посмотрел на доктора. Тот, похоже, верил в то, что говорил.

– Иными словами, пока живу в долине Сантарога, я должен избегать встречи с людьми, которые ненавидят внешний мир?

– Теперь вам не нужно ничего и никого избегать, – ответил доктор. – Вы более не чужак. Вы – один из нас. И когда вы с Дженни поженитесь…

– Из всех нелепостей, которые я когда-либо слышал, это – самая большая. А мальчик… Пит! Он хотел проткнуть меня стрелой, потому что…

– У него паталогический страх перед колледжем, куда ему предстоит поехать, – объяснил Пиаже. – Конечно, он с ним справится, но детские эмоции…

– А яд от тараканов в моем кофе? Это простое…

– У Вины была несчастная любовь. В колледже она влюбилась в чужака – совсем как Дженни. Разница в том, что тот соблазнил ее и бросил. Теперь она с дочерью…

– Господи! – воскликнул Десейн. – Неужели вы верите в подобную чушь?

– Гилберт! Мне легче поверить в такое объяснение, чем в вашу дикую версию, будто сама долина Сантарога организовала против вас массированную атаку. В конце концов, вы же сами видите…

– Хорошо, – кивнул Десейн. – Но попробуйте объяснить инцидент на мосту. Хотелось бы узнать, каким образом…

– Ну, это легче всего, – отозвался доктор. – Молодой человек, который там всем заправлял, был влюблен в Дженни еще до того, как в ее жизни появились вы.

– То есть он просто дождался момента, когда…

– Уверяю вас, Гилберт! Все это происходило исключительно на подсознательном уровне.

Десейн внимательно смотрел на доктора. Логическая структура, которую построил Пиаже, имела форму дерева и была похожа на дерево, какое Десейн видел во сне. У дерева был мощный ствол, он поднимался на поверхностные, вполне доступные рефлексии, уровни сознания, и были корни, уходившие в темноту подсознательного. Ветви росли по всей длине ствола, и с них живописно свисали листья и плоды. Это была вполне логичная структура – при всем ее неправдоподобии.

Такое дерево сразу не срубишь, подумал Десейн. Слишком уж основательная конструкция. И таких деревьев много в лесу по имени Сантарога.

– Похоже на дерево! – вслух сказал Десейн. – Похоже на все прочие, не так ли?

– Уверен, когда у вас будет время поразмышлять над этим, – произнес Пиаже, – вы убедитесь в правоте того, что я…

– Вне всякого сомнения!

– А я… Я пришлю вам свежий сыр. Из особых запасов.

– Буду искренне благодарен! – усмехнулся Десейн.

– Я вас понимаю. Вы думаете: «Ах, как я умен и мудр»! Но скоро вы все увидите в ином свете.

Пиаже вышел из комнаты, а Десейн долго смотрел ему вслед. Нет, этот человек ничего не замечает. Просто неспособен, как и любой другой сантарогиец – даже Дженни, со всей ее обостренной любовью прозорливостью. Объяснения, которые дает Пиаже, слишком просты. Они могли бы считаться официальной версией.

Пора бежать из этой проклятой долины!

Десейн выскользнул из постели, и сейчас же открылась дверь, через которую в комнату с подносом в руках вошла пухленькая молоденькая медсестра-стажер.

– Вы встали. – сказала она. – Отлично!

Взяв с ночного столика поднос, медсестра переложила его на стул, а на его место поставила новый.

– Я поправлю вам кровать, – произнесла она.

Десейн отошел, дав ей время перестелить постель, после чего, захватив старый поднос, она ушла.

Он посмотрел, что медсестра принесла – золотистый кусок сыра, крекеры, стакан и бутылку пива от Джаспера. Волна гнева охватила его. Схватив сыр, Десейн швырнул его об стену. Глядя на разлетевшиеся по всей комнате куски, он вдруг почувствовал мягкий, успокаивающий вкус на своем языке и губах – оказывается, он, не контролируя себя, слизывал крошки сыра, оставшиеся на пальцах.

Десейн посмотрел на свою руку так, словно она принадлежала чужому. Ему пришлось усилием воли подавить желание нагнуться и поднять с пола обломок сыра, после чего он увидел пиво. Рядом, на подносе, лежала открывалка. Десейн налил пиво в стакан и торопливыми глотками выпил. Только когда стакан был почти пуст, он ощутил богатый, насыщенный букет Джаспера в последних каплях. Сдерживая дрожь, он поставил стакан на ночной столик и забрался в постель, как в убежище.

Его тело боролось за свой суверенитет. Это не люди поглощают Джаспер, думал Десейн. Это Джаспер поглощает людей. Он почувствовал, как его сознание расширяется, как по ландшафту психики с громоподобным дребезжанием топочет его глубинная, истинная сущность. Время потеряло свои обычные характеристики, став плотным и взрывоопасным.

Распахнулась дверь, и послышались шаги. Кто-то целенаправленно ходил по комнате, после чего контакты электровыключателя с грохотом разомкнулись, и наступила кромешная тьма. Дверь захлопнулась.

Когда Десейн открыл глаза, в комнату через окно смотрели звезды. В их свете он увидел на ночном столике свежий кусок сыра. Старый кусок, расплющенный им о стену, был аккуратно сметен и убран. Он вдруг вспомнил голос Дженни – нежный, музыкальный, журчащий, будто темная вода, текущая между речными валунами, с жалобными вибрациями.

Неужели Дженни находилась здесь, в темноте?

Десейн протянул руку к кнопке звонка и нажал. Из переговорного устройства послышался голос:

– Вам нужна медсестра?

– Который час? – спросил Десейн.

– Три часа двадцать четыре минуты. Принести вам снотворное?

– Нет, спасибо!

Он сел, спустил ноги на пол и посмотрел на сыр.

– Вам нужно было лишь узнать время? – раздался голос в динамике.

– Сколько весит полный круг сыра от Джаспера? – поинтересовался Десейн.

– Сколько весит? По-разному. Самый маленький – около тридцати фунтов. Но зачем вам?

– Пришлите мне полный круг.

– Полный… Но у вас же есть сыр!

– Мне он необходим для лабораторных исследований.

Теперь-то он узнает, насколько был с ним честен Пиаже.

– Сыр вам будет нужен, когда вы проснетесь утром?

– Я уже проснулся, – ответил Десейн. – И принесите мне халат со шлепанцами.

– Может, вам лучше подождать? Если…

– Если надо, свяжитесь с доктором Пиаже, – произнес Десейн. – Но сыр мне нужен сейчас.

– Хорошо!

Сидя на краешке кровати, Десейн принялся ждать. За окном была ночь. Рассеянно он отломил кусочек сыра и отправил его в рот. Прожевал и проглотил.

Вскоре высокая седовласая медсестра вошла в комнату и включила свет. Она принесла большой круг золотистого сыра с блестящей восковой оболочкой.

– Вот вам тридцать шесть фунтов лучшего сыра от Джаспера, – сказала сестра. – Куда его положить?

– На один из столов в лаборатории, – ответил Десейн. – А где мой халат и шлепанцы?

– Если проявите терпение, то принесу, – произнесла сестра и, плечом отворив дверь в лабораторию, положила туда сыр, после чего шагнула к маленькой дверце в дальнем углу комнаты и открыла ее. Там оказался шкаф, откуда сестра извлекла зеленый халат и черные шлепанцы.

– Будут ли еще пожелания, сэр? – язвительно поинтересовалась она.

– Пока нет.

– Ну и хорошо, – пробормотала сестра и вышла из комнаты, едва ли не хлопнув дверью.

Забросив в рот кусочек сыра с ночного столика и надев халат со шлепанцами, Десейн направился в лабораторию. Сестра оставила там свет. Сырный круг лежал на металлическом столе справа от двери.

Алкоголь не страшен, подумал Десейн. Иначе его вряд ли добавляли бы в местное пиво. Но чем же его можно убить? Солнечным светом? Он вспомнил тусклые лампы в пещерах кооператива.

Что ж, существуют разные методы, ими можно воспользоваться. Десейн закатал рукава халата и принялся за работу.

За час ему удалось превратить три четверти сырного круга в молочный раствор, который он готов был пропустить через центрифугу. Вскоре в пробирках появились многослойные структуры, какие получают при анализе вещества на хроматографе. На самом верху располагался неширокий слой серебристо-серого вещества.

Десейн слил жидкость, прожег отверстие в дне пробирки и извлек оттуда твердые фракции, не пострадавшие от огня, после чего положил небольшое количество серого вещества на предметное стекло и принялся рассматривать его под микроскопом.

Это был мицелий – с немного искаженной структурой, но вполне узнаваемый. Десейн понюхал препарат. Джаспер – вне всякого сомнения! Он принялся разглядывать образец, меняя его освещенность, но тот неожиданно стал съеживаться и превращаться в кристаллы. Десейн посмотрел на механизм изменения освещенности. Оказывается, микроскоп был снабжен спектрометром, и Десейн, работая ручкой и пропуская свет в диапазоне 4000–5800 ангстремов, попросту отсек красную часть спектра.

Еще раз взглянув на образец, он увидел, что тот превратился в белую кристаллическую массу.

Значит, нужен солнечный свет.

Но как его доставить на место? Бомбой раскрыть пещеры? Или раздобыть портативную солнечную лампу?

Пока Десейн размышлял, темнота за стенами клиники породила некую тень, чудовище, поднимающееся из вод черного озера.

Десейн содрогнулся и обратился к сосуду с молокообразным раствором. Действуя почти механически, он пропустил остатки раствора через центрифугу, отсепарировал серебристо-серую фракцию и собрал ее в темно-коричневую бутылку. Из всего объема раствора получилось около пинты чистого Джаспера.

Десейн понюхал бутылку – острый, ни с чем не сравнимый аромат! Вылив ее содержимое в большую плоскую посудину, он зацепил каплю кончиком шпателя и поднес к языку.

Удар электризующего фейерверка, взорвавшегося в его вкусовых рецепторах, достиг позвоночника. Десейн почувствовал, что обрел способность видеть кончиком языка и даже кончиками пальцев, а стержень его интеллектуальных способностей, окрепнув и налившись твердой сталью, вознесся над пустыней безысходного отчаяния, которую представляла собой его душа. Сконцентрировав всю свою энергию, Десейн заставил себя взглянуть на тарелку с Джаспером.

Тарелка была пуста! Но кто уничтожил ее содержимое? Как и когда она могла опустеть?

Десейн посмотрел на ладонь правой руки, поднес ее к лицу и заметил на ее розоватой поверхности серебристо-серые пятна. Легкое покалывание заструилось по коже и внутренним органам – от горла и желудка к ладоням и ногам. Плоть его горела и, казалось, светилась. Словно издалека Десейн увидел, как его тело соскользнуло на пол, а пол – там, где он его касался, – засиял и стал переливаться всеми цветами спектра.

Я съел целую тарелку чистого Джаспера, подумал он.

Каков будет эффект? Это ведь не шутка – активное вещество, дистиллированное из более тридцати фунтов сыра! И что с ним, Десейном, происходит? Это был еще более важный вопрос.

Неожиданно Десейн почувствовал невыносимую тоску. Это был не страх, а именно тоска, вызванная ощущением полной оторванности от реальности.

Где он, стальной сердечник его самости?

И на каком фундаментальном основании он зиждется? Понимая, что им овладевает лихорадочная нервозность, Десейн попытался максимально активизировать всю мощь своего интеллекта и сразу осознал, что его реальность пересекает границы внешней вселенной и сливается с ней. Но одновременно и вселенная вливалась в его самость. Он проследил линии этого слияния и догадался, что они пронзают его с такой легкостью, словно он был просто тенью.

И в этот момент все опрокинулось и исчезло.

Я – всего лишь тень, решил Десейн.

Мысль эта его восхитила. Он вспомнил, как играл с тенями в детстве, и задумался, а какое же количество теней он способен произвести, деформируя ядро собственной идентичности. И тут же на экране его сознания заплясали, замельтешили зародыши форм. Десейну захотелось управлять ими, менять по собственному усмотрению, и тотчас перед ним возник мускулистый титан, яростно бьющий себя в грудь огромными кулаками. Десейн сдвинул поле восприятия, и титан преобразился, став ученым в длинном халате, близоруким, с опущенными плечами. Очередной сдвиг, и по полю, заполненному женскими фигурами, помчался обнаженный Аполлон; новое изменение – и взору Десейна явился согбенный трудяга под бесформенным грузом.

Словно откровение, ему открылась истина, от которой у него едва не перехватило дыхание: он конструирует только те формы, которые лишь и знакомы его земной сущности – конечной, как все земное. Это был акт открытия самого себя, породивший в душе Десейна надежду. Странную надежду – неясную, ни на что не направленную, но совершенно определенную в своем существовании, надежду без границ, без вектора движения и без цели.

Чистую надежду. Надежду как эйдос.

Это был момент, когда Десейн понял, что способен ухватить и зафиксировать в сознании структуру собственной сущности, свои характеристики и перспективы существования.

И в этот момент нечто изломанное, выщербленное и изуродованное промчалось через поле его сознания. В этом «нечто» он узнал ядро своей самости. Оно потеряло свой былой вид, и Десейн, усмехнувшись, отмахнулся от него.

Так кто все-таки отмахнулся? И кто усмехался?

Раздался глухой ритмичный стук – кто-то шел по коридору. Послышались голоса. Десейн узнал среди них и голос седовласой медсестры, хотя в нем явно звучала тревога, граничащая с паникой.

Был там и Пиаже.

– Давайте положим его на кровать, – произнес Пиаже.

Слова были ясны и отчетливы.

Не было ясности и отчетливости лишь в одном – в контурах вселенной, прорезанной букетом радуг, да в прикосновении рук, которые пытались остудить огонь, сжигающий его плоть.

– Как сложно осознавать собственное сознание, – пробормотал Десейн.

– Он что-то сказал? – спросила сестра.

– Я не разобрал, – отозвался доктор.

– Чувствуете запах Джаспера? – поинтересовалась сестра.

– Думаю, он выделил активное вещество и проглотил его.

– Господи! И что мы можем сделать?

– Ждать и молиться. Принесите смирительную рубашку и комплект экстренной помощи.

Смирительную рубашку? Странная просьба!

Десейн услышал топот. Как они могут так шуметь? С грохотом захлопнулась дверь. Другие голоса и суета.

Десейн чувствовал, как все вокруг стремительно темнеет, а окружавшие постель предметы исчезают из поля зрения. Ему показалось, будто тело его стало быстро уменьшаться и обретать младенческие формы; младенец вопил и бил маленькими ножками, хватаясь за все, что попадалось под руку, чтобы удержаться и не соскользнуть в открывшуюся под ним бездну.

– Помогите мне! – раздался голос Пиаже.

– Какой беспорядок! – произнес другой мужчина.

Но Десейн понял, что уже стал мотыльком – просто мотыльком. Вылетев наружу, он поежился – какой все-таки на улице ветер! Ничто в мире не устоит перед его напором.

А потом он почувствовал себя доской, перекладиной на качелях. Вверх-вниз, вверх-вниз!

Лучше побегать-попрыгать, пока живой! Належимся еще!

И он бежал, бежал, хватая ртом горячий воздух и задыхаясь.

Из клубящихся облаков вдруг выпала скамейка. Десейн бросился на нее и сам стал скамейкой – вот вам еще одна доска! И эта, вторая доска нырнула в бурлящее бирюзовое море.

Жизнь большей частью протекает в море бессознательного, подумал Десейн.

Становилось все темнее и темнее.

Вот и смерть, решил Десейн. Смерть и станет тем фоном, на котором я узнаю, кто я такой.

Неожиданно темнота разошлась. Он полетел вверх, широко открыв глаза. Темные тени заскользили в поле его зрения.

– Глаза открыл, – раздался голос сестры.

Новая тень, склонившись к нему, почти полностью перекрыла льющийся на него сверху поток света.

– Гилберт!

Это был Пиаже.

– Гилберт! Вы меня слышите? Сколько Джаспера вы приняли?

Десейн попытался ответить, но губы его не слушались.

Свет вновь свободно хлынул в открытые глаза.

– Попробуем догадаться, – произнес Пиаже. – Сколько было сыра?

– Тридцать шесть фунтов, – отозвалась сестра.

– Физические поражения обширны. Приготовьте аппарат искусственного дыхания.

– Доктор! А если он… – Сестра побоялась закончить фразу.

– Я… готов и к этому.

Интересно, к чему он готов?

Сосредоточившись, Десейн понял, что может управлять потоком льющегося на него света. Сейчас свет шел через туннель, на противоположном конце которого оказался Пиаже. Десейн мог лишь беспомощно смотреть, в то время как Пиаже склонился над ним с каким-то сосудом, от которого поднимался не то дым, не то пар.

Это кислота, решил Десейн, вспомнив слова медсестры. Если я умру, они растворят меня в кислоте и спустят в канализацию.

Стены туннеля обрушились. Свет на мгновение ярко вспыхнул и тут же погас.

Возможно, мне уже не быть, подумал Десейн.

Стало темнее.

Возможно, мне уже ничего не делать.

Стало совсем темно.

И, возможно, ничего не иметь.

Ничего.

Глава 13

– Это могло убить, а могло и вылечить, – произнес желтый бог.

– Я умываю руки, – сказал белый бог.

– То, что я предлагал, тебе было без надобности, – укоризненно проговорил красный бог.

– С тобой со смеху умрешь! – усмехнулся черный.

– У нас нет твоего дерева. Такого дерева вообще нет, – покачал головой зеленый бог.

– Мы уходим! – хором воскликнули они. – Но один из нас вернется.

Кто-то прокашлялся, прочищая горло.

– Почему у вас нет лиц? – спросил Десейн. – Цвет есть, а лиц – нет.

– Что?

– Какой забавный бог, – заметил, обращаясь к богу, Десейн.

Он открыл глаза и увидел темную физиономию Бурдо.

– Какой из меня бог! – удивился Бурдо. – Что вы там говорите, доктор Гил? У вас опять был кошмар?

Десейн моргнул и попытался пошевелить руками. Не получилось. Он поднял голову и посмотрел на свое тело. Оно было крепко стянуто смирительной рубашкой. В комнате пахло дезинфекцией, Джаспером и еще чем-то резким и неприятным. Десейн по-прежнему находился в изолированном боксе. Осмотревшись, он уронил голову на подушку.

– Зачем меня связали? – спросил он.

– Что?

Десейн повторил вопрос.

– Доктор Гил! Мы не хотели, чтобы вы что-нибудь сделали с собой.

– Когда меня освободят?

– Доктор Пиаже велел снять это с вас, когда вы проснетесь.

– Я уже проснулся.

– Вижу, сэр, – кивнул Бурдо. – Я просто… – Он пожал плечами и принялся развязывать рукава рубашки.

– Как долго? – спросил Десейн.

– Как долго вы были без сознания?

Он кивнул.

– Три дня с небольшим, – ответил официант. – Уже почти полдень.

Рукава рубашки были развязаны. Бурдо помог Десейну сесть и стащил с него рубашку.

От долгого лежания кожа на спине стала чувствительной и болезненно реагировала на прикосновения. Мышцы были словно чужие, будто принадлежали кому-то постороннему. И вообще, подумал Десейн, это было совсем новое тело.

С белым больничным халатом в руках подошел Бурдо. Одев его на Десейна, он завязал ему тесемки на спине.

– Может, позвать сестру, и она помассирует вам спину? – предложил он. – Там образовались красные пятна.

– Нет, спасибо!

Десейн попробовал пошевелить рукой, принадлежавшей какому-то постороннему человеку. Поднял ладонь к лицу. Это была его ладонь. Но каким образом она оказалась принадлежавшей ему, если мускулы были чужими?

– Доктор Пиаже сказал, что никто до вас не принимал столько Джаспера сразу, – сообщил Бурдо. – Джаспер – хорошая вещь, но все знают, что нужно опасаться передозировки.

– А где Дженни?

– С ней все в порядке, доктор Гил. Она очень беспокоилась за вас. Как и мы все.

Десейн пошевелил одной ногой, словно принадлежавшей не ему, а кому-то еще, потом другой, и вот они обе уже свесились с кровати. Ощущения были более чем странные.

– Не торопитесь, доктор Гил, – посоветовал Бурдо. – Лучше бы вам пока полежать.

– Я… я хочу…

– Вам в туалет? Я принесу судно.

– Нет!

Десейн покачал головой, сообразив, что ошибся. Его тело терзал голод.

– Я хочу есть.

– Что же вы сразу не сказали? Вас ждет отличная еда.

Бурдо достал откуда-то тарелку. Густой аромат Джаспера наполнил комнату. Десейн потянулся к еде, но Бурдо отвел его руку.

– Я сам вас покормлю. Вы еще очень слабы.

Десейн покорно сел и позволил себя накормить. Вскоре он почувствовал, как силы возвращаются к нему. Правда, это было не совсем его тело – с сознанием оно было связано не слишком крепко.

Интересно, что ест его тело, помимо, естественно, Джаспера, запах которого обволакивал Десейна и все предметы в комнате? Овсянка, ответил язык. Овсянка с медом и сливками.

– К вам посетитель, – сказал Бурдо.

– Дженни?

– Нет. Какой-то доктор… Селадор.

Селадор? Это имя, словно бомба, взорвалось в сознании Десейна. Селадор ему доверял, полагался на него! Прислал ему пистолет!

– Вы в состоянии принять его? – спросил Бурдо.

– А вы не станете возражать?

– Почему я должен возражать?

Бурдо не понял, что Десейн имел в виду совсем не его. Точнее, не только его.

Неожиданно Десейну захотелось отправить Селадора прочь. Это же так просто! Долина Сантарога способна защитить его от всех селадоров на свете. Надо лишь попросить об этом Бурдо.

– Я… встречусь с ним, – произнес Десейн и огляделся. – Помогите мне с халатом, и нужен стул.

– Может, посадить вас в кресло-каталку, сэр? Доктор Пиаже прислал, чтобы вы не перенапрягались. Вам нельзя уставать.

– Да! Я понимаю. Кресло-каталку.

Вскоре плохо слушающееся Десейна тело уже сидело в кресле-каталке. Оставив его в дальнем от дверей углу, перед французскими окнами, выходившими на террасу, где обитатели изолированного бокса, свободно расположившись высоко над землей, могли принимать солнечные ванны, Бурдо отправился за Селадором.

Да, его положению не позавидуешь! Он – совершенно один, душа обнажена и поражена страхом. На нем – тяжелый груз. Мысль о встрече с Селадором смущала и пугала его. Селадор способен разглядеть суть человека, какие бы маски тот ни надевал. Селадор был психоаналитиком для психоаналитиков.

Он же станет унижать меня, думал Десейн. Зачем только я согласился с ним встретиться? Он начнет провоцировать меня, я сорвусь и раскроюсь. И он все узнает обо мне и моем поражении.

Десейн почувствовал, как его личность сворачивается, скукоживается в крохотную раковину, слабо защищенную рассыпанными по поверхности мишурой и блестками. Селадор наступит на нее всей мощью своей прозорливости, и от Десейна ничего не останется.

Дверь в коридор отворилась. Медленно, делая над собой неимоверные усилия, Десейн повернул голову к двери.

Селадор стоял в проеме – высокий, с ястребиными чертами смуглого индийского лица и посеребренными висками, в серебристо-сером твидовом костюме. У Десейна возникло странное, размытое ощущение, будто он уже видел это лицо в прошлой жизни, и эти ланцетоподобные глаза когда-то уже смотрели на него из-под тюрбана, украшенного алым рубином.

Он покачал головой. Это – безумие!

– Гилберт! – воскликнул Селадор, войдя в комнату. – Что вы с собой сделали?

Слова, произносимые с оксфордским акцентом, будто молотки, постукивали Десейна по вискам.

– Мне сказали, вы пострадали во время пожара.

Так это и начинается, подумал Десейн.

– Да, руки, – отозвался он. – И немного лицо.

– Я приехал утром. Мы о вас волновались. Ни слова за четыре дня!

Селадор остановился перед Десейном, частично загораживая вид на веранду.

– Выглядите вы пугающе, – заметил он, рассмотрев его. – Хотя шрамов на лице я не вижу.

Десейн поднял руку к щеке, и щека вдруг оказалась его собственной. Кожа была новой и гладкой.

– Какой-то здесь странный запах! – произнес Селадор. – Не будете возражать, если я открою эти двери?

– Конечно!

Десейн вдруг почувствовал, что пытается отогнать от себя глупую мысль – что Селадор это совсем не Селадор. В его речах не было селадоровой глубины и основательности, зато манера поведения отличалась от того, как вел себя Селадор. Может, он каким-то образом изменился?

– Отличный солнечный денек, – улыбнулся Селадор. – Почему бы мне не выкатить ваше кресло на террасу? Вы бы подышали свежим воздухом. Для здоровья полезно.

Неожиданно Десейном овладел страх. Веранда являлась источником опасности. Он попытался заговорить, возразить, но не сумел. Приняв молчание Десейна за согласие, Селадор вывез кресло-каталку на террасу.

Солнечный свет согрел Десейну лицо. Свежий бриз, почти без запаха Джаспера, освежил его кожу и прочистил голову.

– А разве вы… – начал он.

– Ветерок бодрит! Не находите? – сказал Селадор.

Он остановился на краю крыши, возле невысокого парапета, сел на уступ рядом с креслом-каталкой и, положив руку на его спинку, произнес:

– По-моему, ваша палата прослушивается. А здесь у них вряд ли что-то есть.

Десейн ухватился за колеса каталки, испугавшись, что кресло может поехать вперед и сбросить его с террасы. Посмотрел вниз на парковку с машинами, на газон, деревья и цветы. До него не сразу дошел смысл слов, произнесенных Селадором.

– Прослушивается… – пробормотал он, после чего повернулся и посмотрел на босса, в его проницательные глаза.

– Вероятно, вы еще не вполне в себе, – заметил Селадор. – Это понятно, если учесть, через какие испытания вы прошли. Я вывезу вас из этого города. Не волнуйтесь, не пройдет и недели, как вы окажетесь в безопасности, в нормальной больнице, в Беркли.

Сознание Десейна вновь стало ареной борьбы. Безопасность? Что за нелепое слово! Вывезу! Нет, он не мог покинуть долину Сантарога. Но он должен! Отправиться во внешний мир? В это отвратительное во всех отношениях место? Душа его разрывалась.

– Вы употребляли наркотики, Гилберт? – спросил Селадор. – Если ваше состояние оценить…

– Я в полном порядке.

– Вы ведете себя странно. Даже не спросили, нашли ли мы что-то по вашим наводкам.

– Что же?

– Источник горючего, которым они торгуют, вполне обычный, особенно, если учесть экономические преференции людей из долины. Покупают у независимого дилера, расплачиваются наличными. Министерство сельского хозяйства оценивает сыр и прочие продукты их кооператива как вполне нормальные и здоровые. Специалистов по недвижимости, однако, напрягает факт, что только жители долины имеют право покупать тут недвижимость. Похоже, они нарушают антидискриминационные законы в этой сфере.

– Нет, – возразил Десейн. – Все здесь не так очевидно.

– По вашему тону можно понять, что вы нашли скелет в шкафу? И что это за скелет?

Десейн почувствовал, как вампир долга вцепился в него и принялся сосать кровь. Селадор, конечно же, опустошит его. Он покачал головой.

– Вам нехорошо, Гилберт? – спросил Селадор. – Я вас утомил?

– Нет. Если не торопиться… Доктор, вы должны понять. Я…

– А где ваши записи, Гилберт? Полагаю, я смогу прочитать ваш доклад, и мы…

– Они погибли. В огне.

– Да, я помню, этот Пиаже что-то сказал о вашем «Кемпере», что он сгорел. Значит, все превратилось в дым?

– К сожалению.

– Ну что ж, Гилберт! Тогда мне придется все услышать из ваших уст. Есть ли у них слабое место, которым мы можем воспользоваться?

Десейн вспомнил о детском труде в теплицах, о тех, пусть и немногих, сантарогийцах, чью психику разрушил Джаспер; о самом Джаспере с его явно наркотическими свойствами. Вот они, бомбы, способные уничтожить долину.

– Что-то обязательно должно быть, – продолжил Селадор. – Вы продержались много дольше, чем ваши предшественники. И, как я понял, могли передвигаться совершенно свободно. Я просто уверен, что вы что-то обнаружили.

Продержался дольше, чем другие, подумал Десейн. В этой фразе Селадор раскрылся полностью. Десейн, словно сам принимал участие перед отправкой в долину в обсуждении собственной кандидатуры, услышал: «У Десейна есть связи в долине – девушка. Это то, за что мы зацепимся. И, конечно, поэтому есть надежда, что он протянет дольше, чем прочие».

В том, что все происходило именно так, Десейн был уверен. Он для них – лишь инструмент, средство. Протянет – хорошо, погибнет – найдут другого. Отвратительно!

– Их было два или больше? – спросил он.

– Что?

– Сколько людей вы сюда послали – до меня?

– Я не вижу причины, по которой…

– Так сколько? – не унимался Десейн.

– Какой вы настойчивый, Гилберт! Да, было больше двух. Человек восемь или девять.

– Но почему…

– Почему мы вам не сказали? Мы хотели дать вам понять, что действовать нужно осторожно, но не хотели вас пугать.

– Вы считали, что эти восемь или девять человек были здесь убиты? Убиты сантарогийцами?

– Все это было так таинственно, Гилберт! Мы ни в чем не были уверены.

Неожиданно Селадор замолчал и, словно его нечто ударило, испуганно посмотрел на Десейна.

– Мы в опасности? – прошептал он. – Нам грозит убийство? А ваше оружие… Оно с вами?

– Если бы все было так просто!

– Ради всего святого, Гилберт! Вы должны были что-то раскопать. Я связывал с вами большие надежды!

Надежды! И вновь фраза, брошенная Селадором, стала ключом к тайным разговорам, которые он вел с начальством перед отправкой Десейна. Отправкой, не исключено, на верную смерть! Но как Селадор может быть столь прозрачным для анализа? Десейна даже смутило то, насколько примитивным оказался его босс. И это – психоаналитик для психоаналитиков? Как он мог так измениться?

– Вы… вы и ваши люди просто использовали меня, – произнес Десейн, вспомнив слова Мардена. Да, капитан отлично все видел…

– Вы ошибаетесь, Гилберт! Как раз перед тем, как мне уезжать, Мейер Дэвидсон… Вы же помните Мейера Дэвидсона, агента инвестиционной корпорации, которая финансирует сетевые магазины? Так вот, он спрашивал о вас, говорил, как вы ему нравитесь и что он подыскивает вам место в своем штате.

Десейн посмотрел на Селадора. Неужели тот говорит серьезно?

– Для вас это было бы значительным шагом вперед, Гилберт!

Десейн с трудом подавил смех. Он находился во власти странного ощущения, будто его прошлое отделилось от настоящего, и ему открылась возможность совершенно объективно изучать тут псевдоличность, какой он был раньше. Тот, старый Десейн от этой новости подпрыгнул бы до потолка! Новый Десейн услышал в словах Селадора лишь его, Селадора, и его приятелей мнение о Десейне как о «полезном, хотя и не слишком умном малом».

– Вы уже посмотрели долину? – спросил Десейн. Ему хотелось узнать, видел ли Селадор принадлежавший Кларе Шелер парк подержанных автомобилей или рекламные объявления в витринах магазинов.

– С утра, пока ждал, я объехал несколько улиц, – ответил Селадор.

– Какое у вас сложилось мнение?

– Честно? Странный городишко. Когда я просил местных показать мне направление… Язык у них какой-то грубоватый. Совсем не такой, как… Понятно, это английский, но много американизмов.

– Язык у них – как их сыр. Острый и пряный.

– Острый? Отличное слово!

– А как вам сами люди? Это – сообщество индивидуальностей, верно?

– Возможно, хотя между ними много общего. – Селадор задумался на мгновение, после чего спросил: – Гилберт! А то, о чем мы говорим, имеет отношение к цели вашей командировки?

– О чем вы?

– Все эти вопросы, проблемы…

Селадор явно испытывал затруднения, пытаясь сформулировать то, что хотел сказать.

– Эти характеристики здешних… Черт, Гилберт! По-моему, вы и говорить стали как местный. – Он усмехнулся. – Гилберт! А может, вы стали местным?

Вопрос этот, исходивший от человека со смуглым восточным лицом, говорившего с безупречным оксфордским акцентом, показался Десейну в высшей степени забавным. Слышать подобные вопросы от Селадора! Это дорогого стоит!

Десейн почувствовал, как смех пузырьками поднимается в его душе. Селадор же не так понял его молчаливый ответ.

– Надеюсь, это не так, – произнес он.

– Людям более всего должны быть интересны разнообразные проявления человеческого начала, – заметил Десейн.

– Вы изучили сантарогийцев как квалифицированный психолог. Ну что ж, расскажите о них так, как это принято у людей вашей профессии.

– Можно сказать и иначе. Прежде чем обрести свободу, человек обязан понять, зачем она ему нужна. В противном случае он станет рабом своей свободы.

– Все это лишь рассуждения. Но как это можно использовать, чтобы восстановить справедливость в отношении наших спонсоров?

– Справедливость?

– Да! Их заманили в долину и обманули! Они потратили огромные деньги, ничего не получив взамен. А это не те люди, с которыми можно так обращаться.

– Заманили? – усмехнулся Десейн. – Я уверен, никто им не собирался ничего продавать. Как же их можно было заманить? Кстати, а как они приобрели право на аренду земли?

– Это не имеет отношения к делу, Гилберт!

– Как раз имеет! – возразил Десейн. – Как им удалось получить тут землю в аренду?

Селадор вздохнул.

– Ну что ж, – произнес он, – если вы настаиваете, то я объясню. Они подали конкурсную заявку на аренду избыточного имущества, принадлежащего штату, и в качестве объекта заявки…

– То есть они были уверены, что на это имущество прочих претендентов быть не может? – усмехнулся Десейн. – А маркетологическое исследование они проводили?

– Они отлично представляли, сколько здесь живет людей, – ответил Селадор.

– Но какие это люди, они изучали?

– Что вы пытаетесь сказать, Гилберт?

– Сантарога подобна греческому городу-полису. Это сообщество индивидуальностей, а не тупая толпа. Их нельзя стричь и доить, как овец и коров. Это замкнутый в себе, вполне самодостаточный полис, способный поддерживать собственное существование. И их главный интерес – человеческая личность. Что же касается справедливости для…

– Гилберт! Вы говорите очень странные вещи!

– Постарайтесь меня услышать!

– Ладно. Только пусть в ваших речах будет больше смысла.

– Справедливость! – повторил Десейн. – Спонсоры, о которых вы упомянули, а также правительство, которое контролируют эти люди, нисколько не заинтересованы в том, чтобы справедливость была нормой жизни. Как и общественный порядок. Они потеряли представление об истинных ценностях человеческой культуры, потому что слишком долго и тесно связаны с властными структурами, озабоченными исключительно своими интересами. Знаете, что по поводу их махинаций думает любой сантарогиец?

– Позвольте напомнить вам, Гилберт, причины, по которым вы были сюда посланы!

Десейн улыбнулся. Обвинительные нотки в речи босса не вызвали в его душе ни чувства вины, ни угрызений совести.

– Грубая сила! Там правит грубая сила! – воскликнул Десейн. – Вот что по поводу внешнего мира думают сантарогийцы. Деньги и грубая сила – именно это составляет основу внешнего мира.

– Внешнего… – протянул Селадор. – Вы выделяете интонацией это в высшей степени интересное словечко.

– Если грубой силой не управлять, – продолжил Десейн, – она выходит из-под контроля и уничтожает саму себя. Цивилизация, основанная на силе и деньгах – это сплошные поля сражений. Вы дали этим полям особые имена: рынок, торговля, судебная система, избирательная система, сенат, аукционы, забастовки. Но, как бы вы их ни называли, их суть в том, что каждое из них – поле, где льется кровь. Вы не сможете это опровергнуть, потому что знаете – все, сражающиеся на этих полях, используют обширные арсеналы орудий подавления и убийства – от слов до пушек.

– Вы защищаете местных мошенников, – заметил Селадор.

– Конечно, защищаю! Только здесь у меня по-настоящему открылись глаза. Я протянул дольше прочих, говорили вы. И вы возлагали на меня такие надежды! Я вижу вас насквозь, лицемер!

– А теперь послушайте меня, Гилберт!

Селадор встал и гневно посмотрел на Десейна.

– Знаете, что возмущает меня более всего? – не дал ему сказать и слова Десейн. – На самые гнусные свои дела вы набрасываете покров законности и справедливости. Меня от вас…

– Доктор Гил!

Сзади послышался голос Бурдо. Тот звал Десейна, стоя в раскрытых французских дверях. Чтобы развернуться, Десейн крутнул левое колесо назад, а правое вперед. Кресло резко повернулось, и в тот самый момент, когда Десейн встретился взглядом с официантом, он почувствовал, как кресло, делая маневр, обо что-то ударилось. Резко повернув голову в сторону, где стоял Селадор, он успел заметить только, как две пары ног исчезли за парапетом. Раздался громкий отчаянный крик, за ним последовал самый отвратительный из ударов о землю, которые Десейн когда-либо слышал.

Бурдо мгновенно оказался рядом. Перегнувшись через парапет, он посмотрел на находившуюся внизу парковку.

– Господи, – пробормотал он, – какой ужас! Еще один несчастный случай! Когда же они перестанут нас преследовать?

Десейн поднял к лицу свои ладони и взглянул на них. У меня не хватило бы сил сделать это, сказал он себе. Я был болен. Я слишком слаб!

Глава 14

– Важнейшим фактором, способствовавшим несчастному случаю, – произнес Пиаже, – была собственная неосторожность погибшего, который стоял слишком близко к краю крыши.

Дознание проводилось в комнате Десейна.

– Изолированный бокс, – сказал он, объясняя, почему именно здесь удобно заниматься выяснением причин гибели доктора Селадора, – расположен в непосредственной близости от места происшествия. Кроме того, так будет удобно доктору Десейну, поскольку он еще не вполне оправился от шока и последствий ожога.

Особый дознаватель, присланный из офиса Генерального прокурора штата, явился за несколько минут до десяти часов утра – срока, на который было назначено действо. Этот человек, которого звали Уильям Гаррити, был, очевидно, хорошо знаком с доктором Пиаже. Приветствуя друг друга возле кровати Десейна, они пользовались только именами. Гаррити был небольшого роста, хрупкого телосложения, с песочного цвета волосами и узким лицом, к которому, казалось, навек прилипла маска скромной застенчивости.

Председательствовал коронер города Сантарога Леруа Кос, чернокожий с курчавыми седыми волосами и квадратным лицом, в крупных чертах которого сквозило ощущение собственной важности и достоинства. Прежде Десейн не видел его. Коронер был в черном костюме, и до начала процедуры дознания он держался в стороне, не участвуя в общем разговоре, но когда пробило десять, Кос сел за стол, постучал по нему карандашом и провозгласил:

– Прошу соблюдать порядок! Начинаем дознание.

Зрители и свидетели расселись на принесенных складных стульях. Гаррити делил отдельный стол с помощником окружного прокурора. Им оказался человек из семейства Нисов, а именно – Свортаут Нис, субъект с тяжелыми веками, крупным ртом и светлыми волосами, но без ямочки на подбородке.

В течение двух дней, прошедших с момента трагедии, Десейн ощущал в себе растущую злость, объектом которой являлся Селадор. Надо же было быть таким идиотом, чтобы погибнуть столь нелепым образом!

Пиаже, сидевший в кресле, предназначенном для свидетеля, объяснил это обстоятельство не только для прокурорских чиновников, но и для Десейна:

– Не было никакой необходимости вывозить доктора Десейна на террасу. Я совершенно ясно объяснил потерпевшему, что состояние моего пациента далеко от идеального.

Гаррити, представлявший прокуратуру штата, получил право задать вопрос.

– Вы были свидетелем несчастного случая, доктор Пиаже? – спросил он.

– Да, – ответил тот. – Мистер Бурдо, увидев, что доктор Селадор вывозит моего пациента наружу, и зная, что я расценю это как неоправданную нагрузку на здоровье мистера Десейна, позвал меня, и я явился как раз в тот момент, когда, споткнувшись о парапет, доктор Селадор упал вниз.

– Вы видели, как он споткнулся? – спросил Свортаут Нис.

– Совершенно отчетливо, – кивнул Пиаже. – Он пытался ухватиться за спинку кресла-каталки, в которой сидел доктор Десейн. Я считаю большой удачей то, что ему не удалось этого сделать. В противном случае он увлек бы за собой и моего пациента.

Селадор споткнулся? Облегчение заполнило душу Десейна. Селадор споткнулся! Я не толкал его. Мне не хватило бы на это сил. Но что за стук я слышал? Может, одна из досок террасы разболталась? Десейн вспомнил, как положил ладони на колеса каталки, как уверенно развернулся, вспомнил мягкий удар обо что-то. Вероятно же, так мягко стукнуть могла и доска, сказал он себе.

Теперь место свидетеля занял Бурдо. Он подтвердил данные, представленные доктором Пиаже. Все выглядело весьма правдоподобным.

Неожиданно Десейн почувствовал, как силы мощным потоком вливаются в его тело. Все свое пребывание в долине он представил как опасный сплав по стремительным речным порогам. Каждый новый валун, каждая новая скала на этом пути лишали его сил, делали слабее. И вот в конце последнего падения в водяную пропасть некая мистическая сила привела его в контакт с источником неиссякаемой силы и энергии. Именно эту силу и эту энергию он ощутил сейчас.

Жизнь до приезда в долину вдруг представилась Десейну мифом, чьи невнятные сюжеты вяло текли через поле его сознания. Этот миф был подобен дереву на картине китайского художника – окруженный дымкой, его хрупкий ствол был едва заметен на фоне условного пейзажа. То, что произошло с Десейном в долине, заставило его взглянуть на прошлое по-новому, а его настоящее виделось ему теперь мощным стволом секвойи, крепко укоренившейся в земле и выбросившей в разные стороны и вверх могучие ветви здравого смысла и душевного здоровья.

Гаррити со своими скучными вопросами казался воплощением некомпетентности.

– Вы сразу же подбежали к доктору Десейну? – спросил он Бурдо.

– Да, сэр! Он был еще очень слаб. Я боялся, что он встанет с кресла и тоже упадет с крыши.

– А что доктор Пиаже?

– Он побежал вниз, в надежде, что потерпевшему можно еще как-то помочь.

Лишь сантарогийцы в этой комнате обладают полным и полноценным сознанием, подумал Десейн. Ему пришло в голову – чем более объемным становится сознание человека, там более значительным будет содержание подсознания, если исходить из простого принципа равновесия. В этом – источник силы жителей долины, общий фундамент, которому органично соответствует каждая из составляющих здание частей.

– Доктор Десейн! – произнес прокурор.

Его привели к присяге. Все смотрели на него, и он воспринял это бесстрастно и уверенно. Единственное, что немного беспокоило Десейна – глаза Гаррити – полуприкрытые, холодные. Глаза чужака.

– Вы видели, как упал доктор Селадор? – спросил Гаррити.

– Меня позвал мистер Бурдо, – ответил Десейн. – Я повернулся к нему и вдруг услышал сзади крик. Я увидел, как ноги доктора Селадора скрываются за кромкой крыши.

– Ноги?

– Это все, что я заметил.

Десейн прикрыл глаза, воссоздав в своей памяти этот ужасный момент. Его внутреннее зрение, словно туннель, сфокусировалось именно на ногах Селадора. Несчастный случай – кошмарный несчастный случай, и воспоминание о нем пронзило тело Десейна, словно удар электрического тока. Он открыл глаза, отогнав представшую перед ним картинку, но память тут же услужливо подсунула воспоминание о предсмертном крике Селадора и ударе его тела об асфальт парковки.

– Вы давно знали доктора Селадора?

– Он был… Да.

Куда Гаррити клонит?

Из папки, лежавшей на столе, Гаррити достал лист бумаги и, посмотрев на него, провозгласил:

– Здесь страничка из дневника доктора Селадора. Он был любезно предоставлен мне женой потерпевшего. Один абзац меня заинтересовал. Я его зачитаю…

– Это имеет отношение к делу? – спросил коронер Кос.

– Может, нет, сэр. А может, да. Мне хотелось бы услышать на сей счет точку зрения доктора Десейна. В конце концов, все, что нам нужно, это восстановить истину в деле об этой ужасной трагедии.

– Могу я взглянуть на документ? – подчеркнуто вежливо произнес помощник окружного прокурора Свортаут Нис.

– Разумеется.

Нис взял бумагу и принялся читать.

Что там? Что Селадор написал такого, что его жена сочла необходимым отправить это дознавателю из прокуратуры штата? Именно из-за этой бумаги Гаррити и приехал?

Нис вернул бумагу Гаррити.

– Если учесть, что доктор Селадор был психиатром, то можно утверждать, что у этого абзаца существует множество интерпретаций. Не вижу причин, по которым доктор Десейн не мог бы пролить свет на излагаемые здесь обстоятельства. Если, конечно, он в состоянии это сделать.

– Разрешите взглянуть и мне? – попросил коронер.

Гаррити встал, отнес бумагу коронеру и подождал, пока тот прочитает.

– Отлично, – наконец сказал Кос, возвращая бумагу Гаррити. – Вас, как я понял, интересует абзац, отмеченный красным карандашом. Если угодно, можете расспросить свидетеля о содержании этого абзаца.

Гаррити повернулся, держа бумагу перед собой и глядя на Десейна.

– «Десейн – опасный инструмент для проекта. Их следует предостеречь», – прочитал он.

Он опустил бумагу и спросил:

– Какой проект, доктор Десейн?

В комнате повисло густое, словно туман, молчание.

– А… когда это было написано?

– Если исходить из слов жены, примерно месяц назад. Но я повторяю: какой проект?

Десейн принялся вспоминать. Проект… опасность…

– Единственный проект…

Он покачал головой. Нет, абзац был совершенно бессмысленным.

– Зачем вы приехали в долину Сантарога, мистер Десейн?

– Здесь живет моя невеста.

– Ваша невеста?

– Это моя племянница, Дженни Сордж, – пояснил Пиаже.

Гаррити посмотрел на доктора, сидевшего в первом ряду, после чего вновь перевел взгляд на Десейна.

– А разве вы не были заняты маркетологическим исследованием? – спросил он.

– А, это? Да… Но я не понимаю, какую опасность могу в этом случае представлять… – Десейн сделал паузу, рассчитывая время. – Хотя, – продолжил он, – доктор Селадор, наверное, опасался, что я стану слишком отвлекаться на прочие, более приятные для меня вещи.

Негромкий смех прокатился по комнате. Коронер постучал карандашом по столу и напомнил:

– Мы собрались здесь не за этим. Погиб человек!

Наступила тишина.

Гаррити вновь посмотрел на бумагу, которую держал в руках. Она, казалось, набрала вес и тянула руку дознавателя вниз.

– Что там на этой странице есть еще? – спросил Десейн. – Может, объяснение…

– Кого следует предостеречь? – поинтересовался Гаррити.

Десейн покачал головой:

– Не знаю. Вероятно, это люди, которые наняли нас, чтобы мы провели маркетологическое исследование.

– И вы подготовили доклад?

– Я закончу его, как только полностью поправлюсь и выпишусь из больницы.

– Что касается ваших травм, доктор Десейн, – проговорил Гаррити, с трудом сдерживая раздражение. – Речь шла об ожогах. Мне не вполне ясно…

– Минуточку, пожалуйста! – перебил дознавателя коронер. – Раны доктора Десейна не имеют отношения к рассматриваемому делу. У нас есть свидетельства тому, что он был очень слаб и что доктор Селадор вывез кресло-каталку доктора Десейна на террасу клиники.

– Насколько слаб? И насколько все это было опасно? – не унимался Гаррити.

Коронер вздохнул, посмотрел на Пиаже, на Десейна, потом вновь на Гаррити.

– Факты, связанные с ранениями доктора Десейна, известны всем в долине Сантарога, – произнес он. – Тому есть более полудюжины свидетелей. Он сильно обгорел, спасая жизнь человека. Здесь, в Сантарога, мистер Десейн считается героем.

– Вот как! – воскликнул Гаррити и вернулся на свое место, положив страницу из дневника Селадора на лежавшую перед ним папку. Он был зол и изрядно смущен.

– В подобного рода расследованиях допустим неформальный подход, – заявил Кос. – Доктор Десейн задал вопрос об общем содержании представленной страницы. Сделанные доктором Селадором записи, на мой взгляд, лишены особого смысла, хотя, вероятно…

Коронер оставил свой вопрос незаконченным, обратив все свое внимание на Гаррити.

– Я, со своей стороны, могу мало что добавить, – сказал дознаватель. – Есть запись, относящаяся к численности населения; во всяком случае, она так поименована. Есть строчка… – Он поднял страничку к глазам и прочитал: – «Нефтяная компания. Проверено. Ответ отрицательный». Еще одна запись, почти шифрованная: «Психические расстройства отсутствуют». То есть, за исключением записи, относящейся к доктору Десейну…

– Что вы скажете относительно остальных страниц дневника? – спросил коронер. – Вы их изучали?

– К сожалению, миссис Селадор исполнила требование своего мужа и сожгла его дневник. Как она объяснила, он содержал конфиденциальную информацию о различных пациентах. Она сохранила всего одну страничку, которую мы и исследовали. – Гаррити пожал плечами.

– Увы, – произнес коронер, – единственный человек, который мог бы все это объяснить, уже мертв. Если же это дневник, содержащий клинические данные, относящиеся к деятельности доктора Селадора как врача-психиатра, тогда запись, которая была нами изучена, может быть легко объяснима, причем без всяких намеков на какую-то реальную опасность. Кстати, и само слово «опасный» в контексте психиатрии может иметь много значений. Не исключено, что вариант доктора Десейна – правильный.

Гаррити кивнул.

– Еще вопросы есть? – спросил коронер.

Взглянув не на самого Десейна, а куда-то в его сторону, дознаватель уточнил:

– Были ли вы с доктором Селадором друзьями?

Десейн сглотнул.

– Он был мой… учитель. И друг. Спросите любого в Беркли.

На лице Гаррити отразилось разочарование.

Он знает, подумал Десейн. Но что он может знать? Ну, произошел несчастный случай. Может, Гаррити знал о подозрениях Селадора относительно долины Сантарога? Но все это выглядит как глупость, если, конечно, Гаррити не является очередным расследователем, сующим свой нос не в свои дела.

Десейн вдруг почувствовал, как фигура Гаррити расплывается, а лицо теряет кожу и превращается в череп. Гаррити покачал головой, сунул листок из дневника Селадора в свою папку, и иллюзия исчезла. Улыбка осветила лицо дознавателя. Он посмотрел на коронера и пожал плечами.

– Что-нибудь показалось вам смешным? – спросил Кос.

Улыбка сразу исчезла.

– Нет, сэр. Хотя, может быть. Мои собственные мысли. Эта несчастная женщина, миссис Селадор, заставила меня гоняться за призраками.

Он сел и сообщил:

– У меня больше нет вопросов, сэр.

И тут Десейн пережил момент озарения: мысли Гаррити испугали коронера. Чужак явно подозревает, что в долине Сантарога что-то не так, и местные держат против внешнего мира серьезную оборону. Но, если бы дела обстояли именно таким образом, это казалось бы слишком фантастичным. Отсюда – улыбка.

Коронер, между тем, заканчивал процедуру дознания, суммируя то, что удалось выяснить: все факты находились в полном соответствии с выводами патологоанатома – «обширные повреждения головы, мгновенная смерть». Формальное следствие будет проведено позднее, о дате сообщат дополнительно. Желает ли мистер Гаррити участвовать? Нет? Очень жаль, но…

Десейн понял, что последняя реплика предназначалась исключительно для чужака, чтобы успокоить его. Ему вспомнились обрывки разговоров между Пиаже и Гаррити перед началом дознания. Теперь эти разговоры вписались в его сознании в более обширную схему: дознаватель и доктор вместе учились в университете – за пределами долины. Конечно, они старые друзья – Лоренс и Билл. А старых друзей мы не подозреваем в сокрытии важных сведений. И это разумно!

Итак, все закончилось. Смерть Селадора была признана следствием несчастного случая.

Гаррити жал руки коронеру Косу, Пиаже. Приедет ли доктор на встречу выпускников? Если позволят дела… Билл, конечно же, отлично понимает, насколько загружены врачи в провинции. Билл все понял.

– Ужасно, что все так произошло, – сказал Гаррити.

– Страшная трагедия, – вздохнул Пиаже.

Гаррити вышел и теперь стоял в коридоре около дверей лифта. За его спиной толпились еще люди, они что-то говорили, оживленно жестикулируя. Гаррити повернулся, посмотрел на Десейна, и тот прочитал во взгляде дознавателя неприятный вопрос.

В этот момент над Десейном склонился Пиаже, закрыв от него вид в коридор.

– Для вас это было дополнительное напряжение, – произнес доктор. – Вам нужно отдохнуть. – Он помолчал и продолжил: – Скоро придет Дженни, но я не хочу, чтобы она оставалась надолго.

В коридоре было пусто. Все уехали в лифте вниз.

– Вы поняли? – спросил Пиаже.

– Да, – рассеянно кивнул Десейн. – Придет Дженни…

Что за взгляд был у Гаррити? Таким взглядом черный дикарь в Африке может впиваться в вид сияющего города белых. Странно… Злой, раздраженный взгляд. Если Мейер Дэвидсон и его банда назначила Гаррити своим новым расследователем, то это опасно. Хотя для него, Десейна, дорога открыта в оба конца, и этот мост он сумеет пересечь в любое время. Нужно лишь принять решение. А там… многое может произойти с человеком во внешнем мире… Десейн это чувствовал – долина Сантарога готовилась к наступлению.

Вот почему я был выбран, подумал он. И Бурдо… и другие, кем бы они ни были. Лучшая защита – нападение!

Эта мысль вызвала дрожь волнения в ногах. Но это был лишь краткий момент. Десейн попытался определить источник своего волнения и не смог. Да и нужно ли? Его беспокойство было сродни легкой ряби, которая на мгновение возмутила ласково омывавшие его спокойные сине-зеленые воды и улеглась. Десейн понял, что находится наедине с Дженни.

Вот он, воплощенный покой: голубые глаза, легкие морщинки около век, полные улыбающиеся губы. Дженни была в оранжевом платье, а темные волосы стягивала оранжевая лента.

Положив принесенный пакет на ночной столик, Дженни склонилась над Десейном и поцеловала его, внушив ему ощущение мира и покоя. Отстранившись, она села на кровать и взяла Десейна за руку.

Никогда Дженни не выглядела такой красивой.

– Дядя Лоренс говорит, сегодня тебе следует хорошенько отдохнуть, а в субботу тебя выпишут, – сказала она.

Десейн протянул руку и погладил Дженни по шелковистым волосам.

– Почему бы нам не пожениться в воскресенье? – спросил он.

– Дорогой…

И вновь Дженни поцеловала его, но сразу чопорно отстранилась.

– На сегодня хватит, – произнесла она. – А то не успеешь восстановиться к воскресенью.

На ее щеке заиграла ямочка.

Десейн притянул Дженни к себе.

– Мы купим дом в новом квартале. – сказала она. – Будем жить рядом с Уиллой и Кэлом. Гилберт, я так счастлива!

– Я тоже.

Дженни принялась описывать их будущий дом – сад, вид из окон…

– Ты уже выбрала? – спросил Десейн.

– Да, я туда ездила – представляла, надеялась…

В будущем доме было все, что важно для женщины, мечтающей начать жизнь с мужчиной, которого любит. Там находился даже гараж с небольшой мастерской… и лаборатория.

Десейн размышлял о том, какой уместной в этом гараже будет машина Джерси Хофстеддера. Потом мысли его перекинулись на другие предметы, о которых обычно думают в подобных случаях. Приятные мысли, не становившиеся менее приятными от ощущения банальности происходящего.

– А что у тебя в пакете? – спросил он.

– В пакете?

Дженни подняла голову и проследила за направлением его взгляда.

– А, это… Друзья из кооператива собрали тебе, как они выразились, «на поправку».

– Джаспер?

– Естественно!

Она выпрямилась, пригладив волосы.

Десейн вдруг увидел себя на упаковочной линии в одном из цехов кооператива.

– Где я буду работать? – спросил он.

– Ты нужен дяде Лоренсу в клинике, но перед этим у нас будет месячный отпуск. Медовый месяц! Милый! Как же нам дождаться воскресенья?

Итак, в клинике, подумал Десейн. Слава богу, не в качестве пациента. Интересно, какого бога он благодарит? Это была странная мысль, без начала и конца, словно нить, висевшая в зеленом озере его сознания.

Дженни принялась разворачивать пакет, лежавший на ночном столике – кусок золотистого сыра, две бутылки пива, темные пшеничные крекеры, белый контейнер, в котором что-то бултыхалось. Когда все это было подвергнуто обработке? Десейн вдруг ощутил себя мотыльком в стеклянной клетке, лихорадочно бившимся о стенки, потерянным, озадаченным.

– Я тебя утомила, – сказала Дженни, положив ладонь ему на лоб.

Ее прикосновение успокоило Десейна. Мотылек, привидевшийся ему, устроился на зеленой ветке, тянувшейся из мощного ствола дерева. Десейн понял, что он сам и есть это дерево – источник неиссякаемой силы.

– Когда я тебя увижу? – спросил он.

– Я приду утром, – отозвалась она.

Дженни послала ему воздушный поцелуй, потом, помедлив, наклонилась к Десейну и губами коснулась его губ, позволив насладиться нежным ароматом Джаспера.

Десейн проводил ее взглядом. Дверь закрылась.

На мгновение им овладела грусть. Потом показалось, будто он потерял связь с действительностью, что комната без Дженни – нереальна. Десейн взял сыр, отправил кусок в рот, ощутив, как вдруг расширились, стали безграничными его способности мыслить и чувствовать.

Так что же такое действительность, спросил он себя. Является ли она конечной субстанцией, как этот кусок сыра, которому кто-то неведомый приписал ошибочные характеристики времени и пространства? Или она – нечто иное, не связанное уродующими рамками обыденных представлений?

Затем он подумал о доме, который описывала Дженни. Вообразил, как внесет ее внутрь на руках через порог – как жену! Их будут ждать подарки – Джаспер от кооператива, мебель… Сантарога заботится о своих.

Это будет прекрасная жизнь, улыбнулся он. Прекрасная… прекрасная… прекрасная…

Термитник Хеллстрома

Впервые роман был напечатан

в журнале «Гэлакси» под названием «Проект-40»

Написано праматерью Тровой Хеллстром:

«Приветствую день, когда чаны для переработки поглотят меня, и я стану единым целым со своим народом».

26 октября 1986 года

Человек с биноклем в руках, извиваясь, полз по нагретой солнцем поляне. В траве шуршали насекомые. Он терпеть не мог насекомых, но сегодня ему было на них наплевать. Главное – добраться до тени, отбрасываемой дубами, которые росли на гребне холма, да еще не потревожить спасительных зарослей, с которых на его руки падали колючки и всякая ползучая мелочь.

Смуглое узкое лицо с глубокими морщинами выдавало его возраст. Ему можно было дать лет пятьдесят, если бы не черные волосы, выбивавшиеся из-под охотничьей шляпы цвета хаки, и быстрые уверенные движения тренированного тела.

Добравшись до гребня, человек несколько раз глубоко вздохнул и протер линзы бинокля чистым льняным платком. Осторожно раздвинул стебли сухой травы и, настроив бинокль, принялся изучать ферму, раскинувшуюся внизу, на открывшейся с холма долине. Легкая дымка, поднимавшаяся над нагретой августовским солнцем землей, смазывала картинку, которую давал его мощный, сделанный по особому заказу бинокль с десятикратным увеличением и с объективом на шестьдесят миллиметров. Человек обходился с прибором как с винтовкой во время выстрела – затаивал дыхание и сканировал местность быстрым взглядом, удерживая в неподвижности дорогую игрушку из стекла и металла, способную самые отдаленные объекты представлять в мельчайших деталях.

Перед его усиленным техникой взором появилась ферма – на отшибе от всего мира и безлюдная. Простиравшаяся в длину на полмили, в ширину она была не более пятисот ярдов. В дальней ее части тонкий ручеек струился по гладким черным камням. Здания фермы были разбросаны по открытой площадке на противоположном берегу узкого ручья, и, глядя на его извилистое, опушенное ивняком русло, трудно было представить, что тут творится весной, когда по долине несутся потоки паводковой воды. Валуны, торчавшие по берегам ручья, поросли зеленым мхом, а в неглубоких омутах вода стояла почти неподвижно.

Постройки располагались на отшибе, подальше от ручья – потертые временем и погодой дощатые стены с матовыми окнами, резко контрастирующие с аккуратными рядами насаждений, которые параллельными рядами тянулись за оградами и занимали остальную часть долины. Центральным местом среди строений был дом в простецком стиле «солтбокс», но с двумя крыльями и эркером, чье окно смотрело на ручей. Справа от дома возвышался амбар с большими дверями на втором уровне и неким подобием купола на коньке крыши. Окон у амбара не было, зато в стену, по всей ее длине, были вмонтированы вентиляторы. На холме позади амбара стоял полуразвалившийся фуражный сарай, по эту сторону дома – небольшой флигель, а чуть поодаль – еще одно деревянное строение, похоже, отслужившая свой век насосная станция. В северной части долины, возле окружавшего ферму забора, громоздился бетонный куб шириной футов двадцать, с плоской крышей – не иначе как новая насосная, напоминавшая, впрочем, оборонительное сооружение, нечто вроде дота.

«Долина и ферма выглядели точно так, как ему описывали», – отметил человек с биноклем, которого звали Карлос Дипо. Все в облике этого клочка земли смотрелось странно, и это бросалась в глаза. Хотя из амбара доносилось ясно слышимое, раздражающее ухо гудение каких-то механизмов, на всей территории не было видно ни души. От ближайшей деревушки к ферме вела однополосная дорога, она обрывалась около северных ворот, располагавшихся за насосной; но к постройкам тянулась лишь едва приметная тропинка, на ней с трудом можно было различить следы от колес легкой тачки. Тропинка вела от ворот к главному дому и большому амбару.

Откосы холмов, окружавших долину, были крутыми, а на стороне, противоположной тому месту, где лежал Дипо, даже громоздились скалы бурого камня. Такой же скалистый участок был и справа от наблюдателя, на расстоянии сотни футов. Несколько звериных троп вились пыльными лентами через заросли дуба и мадроны, пересекая откосы долины. В южном углу долины коричник бросал ажурную тень на черные камни, с которых в ручей срывался водопад. К северу, за границами фермы, долина завершалась обширными луговыми пастбищами, по ним были рассыпаны рощицы сосны, дуба и мадроны. Там паслись стада, и, хотя между пастбищами и фермой не было загородок, по состоянию высокой травы в непосредственной близости от фермы можно было понять, что животные по какой-то причине избегают подбираться слишком близко. Это обстоятельство также было отмечено в докладах, которые штудировал Дипо.

Удовлетворившись тем, что вид долины полностью совпадал с ее описаниями, Дипо отполз назад и забрался в тень, отбрасываемую дубом. Там он перевернулся на бок и стащил со спины маленький рюкзак. Он знал, что его одежда сливается с травой, но встать все равно не рискнул – предпочел лежать и слушать. В рюкзаке лежал футляр от бинокля, захватанный томик определителя птиц, отличный тридцатипятимиллиметровый длиннофокусный фотоаппарат, два сандвича с говядиной, апельсин и пластиковая бутылка тепловатой воды.

Дипо достал сандвич и несколько мгновений смотрел сквозь крону дуба, впрочем, ни на чем не фиксируя взгляд. Затем задумчиво тронул черные волоски, торчавшие из ноздрей. Странная ситуация. Уже середина октября, сезон сбора урожая завершился, а Агентство так и не увидело на полях фермы ни одного рабочего, хотя урожай был убран. Дипо не был фермером, но он без труда узнал щетинистую стерню, оставшуюся от пшеницы и покрывавшую поля, солома с которых была аккуратно собрана.

Почему ее убрали? На других фермах, что по пути к этой долине, поля были завалены соломой. Дипо не мог сказать точно, но, вероятно, в этом крылась еще одна причина, по которой Агентство так интересовалось фермой. Его и самого беспокоило это, и он решил, что обязательно проверит, что здесь и как.

Пока же, уверенный, что за ним никто не следит, Дипо, сев спиной к стволу дуба, сжевал один сандвич и запил его теплой водой из бутылки. Это была первая еда, которую он позволил себе с раннего утра. Апельсин и второй сандвич Дипо оставил на потом. Сюда, к этой точке наблюдения, его привела долгая медленная дорога от сосновой рощи, где он спрятал свой велосипед. До фургона, где осталась Тимиена и откуда она вела наблюдение, от того места было еще полчаса езды на велосипеде. Дипо решил не рисковать и не вылезать из укрытия до темноты, а потому знал, что сильно проголодается, прежде чем доберется до фургона. Такую работу ему выполнять привычно, хотя, чем ближе он подбирался к ферме, тем более ясным становилась то, насколько необычен данный случай. Ну что же, его об этом предупреждали. Упрямство не позволило ему пересечь воображаемую линию, за которой голод выходит из-под контроля – он пересечет ее на обратном пути. Местность оказалась более открытой, чем об этом можно было судить по фотосъемке, и спрятаться было не так просто, хотя в отчетах Портера как раз об этом и сообщалось. Дипо рассчитывал подобраться к ферме с противоположной стороны и выбрать место, где можно укрыться. Однако пришлось идти навязанным ему маршрутом, и теперь лишь густая бурая трава могла спрятать от посторонних глаз его передвижения через пастбища и подъем на гребень холма.

Покончив с едой, Дипо закрыл бутылку и отправил ее вместе со вторым сандвичем в рюкзак, после чего бросил быстрый взгляд в сторону, откуда пришел – не следит ли за ним кто. Никаких признаков слежки Дипо не заметил, хотя и не сумел избавиться от ощущения, что он здесь не один. Садившееся солнце высветило примятую траву, по которой он приполз на гребень. Но с этим поделать ничего было нельзя – сломанные и примятые стебли обозначали его след, и по нему его можно было выследить.

В три часа ночи Дипо ехал через Фостервилл, размышляя о спящих горожанах, которые, как ему сказали, предпочитали о ферме не говорить. На окраине городка находился мотель, и Тимиена предложила переночевать там, прежде чем идти на разведку, но Дипо, в сложных ситуациях полагающийся на интуицию, отказался – а вдруг горожане потом о них кому-нибудь расскажут?

Ферма

В последнее время во всех отчетах Агентства слово «ферма» писалось с заглавной буквы, и началось это незадолго до того, как пропал Портер. Прямо перед рассветом Дипо подъехал к развилке, находившейся в нескольких милях от долины, и оставил там Тимиену. Теперь он был орнитолог, хотя поблизости не было ни одной птицы.

Дипо вернулся к своему наблюдательному пункту в густой траве и вновь принялся рассматривать ферму. Здесь в конце шестидесятых годов в позапрошлом веке, чтобы уберечь стада, фермеры поубивали последних представителей жившего в этих краях «дикого» индейского племени. В честь этого памятного дня долину назвали Охраняемой. Изначально же, как понял Дипо, читая примечания к некоему историческому труду, долина именовалась Долиной Бегущей Воды, причем по-индейски. Правда, с тех пор многие поколения фермеров изрядно поубавили здешние запасы воды, и вода в ручье бежала не круглый год.

Изучая долину, Дипо размышлял о том, насколько обманчивым может быть название. Случайный прохожий, не знакомый с историей этих краев, подумал бы, что своим именем долина обязана местоположению. Охраняемая долина была зоной, изолированной от внешнего мира, и доступ в нее был только с северной стороны. Склоны холмов отличались крутизной, вершины их венчались труднопроходимыми скальными наростами. Хотя внешний вид может быть обманчив, напомнил себе Дипо. Он успешно достиг места, откуда открывался вид на долину, а его бинокль вполне можно рассматривать как мощное оружие. А что, так оно и есть – неприметное с виду и совсем не опасное оружие, мишенью для которого служит Охраняемая долина.

Агент Дипо вошел в группу, занимавшуюся изучением долины, когда Джозеф Мерривейл, директор оперативного отдела, вызвал его на собеседование. Уроженец Чикаго, Мерривейл сознательно культивировал сильный британский акцент и, усмехнувшись, заговорил, роняя слова как булыжники:

– У нас тебе придется лишить головы пару-тройку своих братьев по разуму.

Все, конечно, знали, насколько Дипо ненавидел даже самые малейшие проявления жестокости.

Из Проспекта стратегического развития Термитника Хеллстрома

Существенным достижением в сфере эволюционного развития насекомых стала система репродуктивной стерилизации, выработанная более ста миллионов лет назад. Данная система обеспечивала количественную фиксацию колонии как агента естественного отбора и снимала все прежние ограничения на разнообразие и качество специализации членов колонии (выраженные, в частности, в нормах кастовой дифференциации). Очевидно, если бы мы, позвоночные, были способны двигаться в том же направлении, то, имея значительно более крупный мозг, принадлежащие к нашему виду особи стали бы несравнимо более эффективными специалистами, и нам не смог бы противостоять никто, даже нынешняя порода обычных людей, на основе которой мы и создадим новое человечество.

Невысокого роста человек с обманчиво юным лицом внимательно слушал, как Мерривейл инструктирует Дипо. Был понедельник, девятый час утра, и коротышка Эдвард Жанверт был удивлен не только тем, что срочное совещание назначили на столь ранний час, но и что все на него прибыли незамедлительно. Да, решил он, у Агентства проблемы.

Жанверт, которого большинство сослуживцев действительно называли Коротышкой, тщательно скрывал то, как ненавидит это прозвище. Ростом он был всего четыре фута и девять дюймов, а потому в нескольких операциях Агентства вполне успешно сходил за подростка. Мебель в офисе Мерривейла была для него велика, и Жанверт уже полчаса пытался безуспешно устроиться в огромном кожаном кресле.

Дельце предстояло деликатное, как отметил Жанверт, а к таким ситуациям он относился с недоверием. Их целью должен был стать некий энтомолог, доктор Нилс Хеллстром, и по тому, как тщательно взвешивал слова Мерривейл, становилось ясно, что у этого типа есть влиятельные друзья на самом верху. В этом бизнесе вообще было много подводных камней. Традиционные операции по обеспечению безопасности, проводимые Агентством, было трудно отделить от политики, а туда, где она была, неизбежно вмешивалась и экономика.

Вызывая Жанверта, Мерривейл лишь сообщил, что им необходимо держать в резерве вторую команду, на случай, если возникнет необходимость быстро подключиться к операции.

Будут жертвы, решил Жанверт.

Он тайком бросил взгляд на Кловис Карр, чья хрупкая фигурка почти утонула в другом массивном кожаном кресле в кабинете Мерривейла. Жанверт всегда подозревал, что Мерривейл нарочно обставил свой кабинет кожаной мебелью, чтобы придать ему вид дорогого английского клуба – кто ж иначе поверит в естественность его британского акцента?

Интересно, знают ли они про нас с Кловис? – подумал Жанверт, стараясь сосредоточиться под напором словесного потока, изливаемого Мерривейлом. Любовь в Агентстве использовали в качестве оружия, когда в этом возникала необходимость. Жанверт пытался не смотреть на девушку, однако его взгляд снова и снова возвращался к ее стройной фигурке. Она была невысокой, всего на полдюйма выше него, брюнетка с дерзким выражением мягко очерченного, по-северному бледного лица, которое словно вспыхивало, когда на него падал солнечный луч. Порой Жанверт, глядя на нее, чувствовал почти физическую боль – так сильна была его любовь.

Мерривейл же тем временем описывал то, что называл «легендой Хеллстрома», и это представлялось как производство документальных фильмов про насекомых.

– Чертовски любопытно, не находите? – спросил он.

Не в первый раз за свою четырехлетнюю службу в Агентстве Жанверт пожалел, что его втягивают в подобные дела. В Агентство он попал, будучи студентом третьего курса юридического факультета, когда во время летней практики случайно нашел эту папку на столе в читальном зале факультетской библиотеки. Движимый любопытством, Жанверт заглянул в папку и обнаружил в ней весьма деликатный документ, посвященный какому-то переводчику в иностранном посольстве.

Первой реакцией Жанверта была ярость вместе с грустью – он-то полагал, будто государство уже давно не прибегает к таким способам шпионажа. Но было в папке нечто, что убедило его в том, что именно государство использует столь сложные и одновременно гнусные методы работы.

К этому моменту Жанверт уже успел пройти через период острого разочарования в профессии, которое испытывает любой первокурсник, оказавшийся один на один с университетским кампусом. Он пришел на факультет, пребывая в твердой уверенности, что закон способен разрешить все дилеммы, стоящие перед человечеством. На поверку же оказалось, что закон – что дышло, как повернул, так и вышло. И разве не закон привел его в библиотеку, где на столе валялась эта чертова папка? Одно обстоятельство потянуло за собой другое, как это бывает всегда, причем без ясно очерченных причинно-следственных связей. Началось все с того, что владелец папки застукал Жанверта за чтением вложенного туда документа.

Впрочем, дальше все выглядело вполне пристойно. На Жанверта вышло Агентство, которому принадлежал случайно прочитанный им документ. Да, он чувствовал давление, порой достаточно сильное, но все, чего они хотели – это пригласить его на работу. Ведь он из хорошей семьи – отец был серьезным бизнесменом, владельцем и управляющим магазина компьютеров в маленьком городке. Поначалу Жанверта все это забавляло.

Вскоре они предложили такую заоблачную зарплату, плюс компенсацию расходов, что Жанверт серьезно задумался. Вдобавок Агентство принялось расхваливать его способности и потенциал, причем Жанверт стал подозревать, что все это они на ходу высосали из пальца, поскольку с трудом узнавал себя в их характеристиках.

Наконец маски были сброшены. Жанверту ясно дали понять, что в других правительственных конторах работы ему не найти. Это был тяжелый удар, ведь всем было известно, что он давно положил глаз на министерство юстиции. Жанверт согласился попробовать поработать на Агентство несколько лет, при условии, что ему дадут возможность закончить образование. К этому времени Жанверт уже имел дело с правой рукой шефа, Дзулом Перуджем, и тот, услышав его просьбу, просиял:

– Агентству необходимы профессиональные юристы! – воскликнул он. – Порой мы испытываем в них отчаянную нужду!

Но следующие слова Перуджа насторожили Жанверта.

– Кто-нибудь говорил вам, что вы можете сойти за тинэйджера? – спросил Перудж. – Это будет очень полезно, особенно для человека с юридическим образованием.

Последняя фраза прозвучала так, словно Перудж предназначал ее исключительно для себя.

Но все сложилось так, что Жанверт оказался слишком загружен работой, чтобы иметь возможность завершить образование.

– Вероятно, на следующий год, Коротышка, – говорили ему. – Ты же видишь, насколько это серьезное задание. Вы с Кловис должны…

Так он и познакомился с Кловис. Она тоже выглядела значительно моложе своих лет, а потому иногда играла роль сестренки Жанверта; порой они изображали сбежавших из дома влюбленных школьников, которых «не хотят понять» их перестарки-предки.

Постепенно Жанверт начал понимать, что документ, найденный им в библиотеке, был более деликатен, чем он предполагал, и единственной альтернативой службе в Агентстве для него была бы могила в каком-нибудь южном болоте, причем без холмика и обычных для кладбища опознавательных знаков. Жанверт никогда не участвовал в отправке кого-нибудь «на болота», как это называли старожилы Агентства, но о подобной практике знал.

Вот так вот обстояли дела в этом Агентстве.

Агентство

Иначе его никто и не называл. Экономические операции Агентства, шпионаж и иные формы тайного вмешательства в обычную жизнь людей только укрепили Жанверта в его циничном взгляде на вещи. Мир сбросил перед ним свою маску, и Жанверт понял, что большинство его сограждан представления не имеют о том, где живут, а страна, где им довелось родиться и тянуть свое существование, является настоящим полицейским государством. Такова уж мировая практика – сто`ит появиться одному полицейскому государству в статусе мировой державы, как тут же, чтобы противостоять первому, возникает второе. Логика вполне очевидная! Одна сторона неизбежно начинает подражать другой – универсальное условие (так сообща решили Кловис Карр и Эдвард Жанверт). И все, что они видели вокруг себя, несло на себе отпечаток полицейского государства.

– Наше время – время полицейских государств, – подвел итог Жанверт их разговорам.

Основой их союза стало совместное желание покинуть Агентство при первой же возможности. В том, что чувства, которые они питали друг к другу, да и сам их союз таили в себе смертельную опасность, они не сомневались. Если им и удастся сбежать, то выжить они сумеют, только полностью сменив личность, и всю оставшуюся жизнь скрываться в подполье. Им ли было этого не знать! Агенты оставляли службу, либо погибнув при исполнении, либо просто исчезнув, растворившись в никуда, а их коллегам мягко, но твердо предлагалось не задавать лишних вопросов. Правда, агенты уходили и на пенсию, но остатки своих дней, как утверждали, проводили под строгим, хотя и ненавязчивым наблюдением. Чаще всего в этой связи поговаривали о некоей ферме, разумеется, не о ферме Хеллстрома. Это был приличный дом отдыха, однако точного местонахождения его не знал никто. Упоминали северную Миннесоту. Слухи ходили о высоких стенах, охране с собаками, кортах для гольфа и тенниса, бассейнах, отличной рыбалке на закрытом озере, шикарных гостевых домиках и даже отдельных апартаментах для женатых. Без детей. Иметь детей в этой конторе означало подписать себе смертный приговор.

Карр и Жанверт для себя решили: они хотят детей. Сбежать им удастся, вероятно, когда они будут за океаном. Новые документы, новые лица, новые деньги, новый язык – все было в пределах непосредственной достижимости. Все, за исключением одного – самой возможности. Это было зрелое, взрослое решение, столь же серьезное, как и опасность, какой они подвергались на работе в Агентстве. Но они обязательно сбегут – однажды, как только появится шанс.

Дипо говорил что-то, возражая Мерривейлу. Жанверт попытался ухватить нить разговора – нечто о молодой женщине, которая пыталась сбежать с фермы Хеллстрома.

– Портер на сто процентов уверен, что ее не убили, – произнес Мерривейл. – Просто силой вернули в тот амбар, где, как нам сообщили, у Хеллстрома главная студия.

Из доклада Агентства по вопросам Проекта-40

Означенные документы выпали из папки, принадлежавшей человеку, идентифицированному как помощник Хеллстрома. Как указано в сопроводительном письме, инцидент произошел в начале марта прошлого года в главной библиотеке Массачусетского технологического института. Колонтитул каждой из страниц содержал название Проект-40. Основываясь на анализе текста и диаграмм (см. Приложение А), наши эксперты пришли к выводу, что перед нами – план разработки того, что может быть названо дезинтегратором тороидальных полей. Описание содержит схему генератора электронов (или элементарных частиц), способного влиять на качество материи на значительных расстояниях. Документы, к сожалению, попали в наше распоряжение в неполном виде. Из того, что стало известно Агентству, невозможно определить точное направление дальнейших исследований, хотя наши лаборатории рассматривают все возможные ходы, включая и самые провокационные. Очевидно, кто-то в организации, управляемой Хеллстромом, работает над прототипом устройства. Пока нам неизвестно (1), будет ли он приведен в рабочее состояние; (2) работает ли он и каковы планы по его использованию. Тем не менее, если исходить из предположений доктора Цинстрома (см. Приложение Джи), мы должны готовиться к худшему. Цинстром в частной беседе уведомил нас, что лежавшая в основании Проекта-40 теория вполне убедительна, и, в случае успешного завершения работы по созданию означенного генератора, достаточно большого и снабженного достаточными по мощности усилителями, способными создать необходимой силы резонанс, он может быть использован для разрушения земной коры, последствия чего могут стать катастрофическими для жизни на планете.

– В общем, не работа, а подарок, – наконец сказал Мерривейл, обращаясь к Карлосу. Он прикоснулся к верхней губе, словно погладил воображаемые усы.

Кловис, сидевшая чуть позади Дипо, лицом к Мерривейлу, увидела, как внезапно покраснела шея Карлоса. Ему явно не понравилась двусмысленность последних слов Мерривейла. Утреннее солнце врывалось в кабинет через правое окно и, отражаясь от светло-коричневой поверхности стола, бросало мрачные блики на лицо директора оперативного отдела.

– Перудж пытался взять кинокомпанию с другой стороны, но безрезультатно, – произнес Мерривейл.

Карр закашлялась, чтобы подавить почти истерическое желание рассмеяться.

– В данных обстоятельствах, как я надеюсь, вы понимаете, мы не можем идти напролом, – продолжил Мерривейл. – У нас мало данных. Ваша задача – их найти. Зацепка – кинопроизводство. Самый многообещающий ход.

– А о чем эти фильмы? – спросил Жанверт.

Присутствующие обернулись и посмотрели на него. Интересно, почему он задал этот вопрос, подумала Кловис. Жанверт редко делает что-либо случайно. Хочет выудить дополнительную информацию?

– По-моему, я об этом уже говорил! – раздраженно бросил Мерривейл. – Про насекомых. Они снимают кино про этих долбаных насекомых. Я и сам удивился, когда читал доклад Перуджа. Признаюсь, поначалу думал, будто они снимают порнокомпромат, а потом шантажируют тех, кто попался. Особенно, если это солидные люди.

Дипо, испытывая отвращение к акценту Мерривейла и к самой его манере разговора, потел в глубоком кресле. Какого черта он отвлекается?

– Я не уверен, что понимаю, в чем заключается деликатность нашего дела, – произнес Жанверт. – Что не так с этим киношником, и в чем состоит опасность? Я полагал, фильм станет для нас ключом.

Мерривейл вздохнул. Вот чертов зануда!

– Хеллстром помешан на экологии. А вы знаете, насколько деликатен этот предмет в политическом смысле. Нам также известно, что он является консультантом нескольких, повторяю, весьма влиятельных персон. Могу назвать одного сенатора и троих конгрессменов. Если бы мы двинулись на Хеллстрома открытым фронтом, реакция была бы суровой.

– Значит, экология, – кивнул Дипо, стараясь вернуть беседу в деловое русло.

– Да, экология, – отозвался Мерривейл, акцентируя слово так, чтобы его можно было при желании срифмовать со словом «содомия». – У этого типа есть доступ к значительным средствам, и нам, кроме всего прочего, нужно выяснить про его источники.

– Давайте вернемся к долине, – предложил Дипо.

– Да уж, это на сегодня главное, – согласился Мерривейл. – Вы видели карту. Семья Хеллстрома владеет этой маленькой долиной со времен первых поселенцев. Среди них была Трова Хеллстром, бабка нынешнего хозяина, вдова.

Жанверт потер глаза. Как это представлял Мерривейл? Хрупкая вдова, палящая из горящей деревянной хижины по атакующим индейцам, в то время как ее отпрыски тушат пламя, передавая друг другу ведра с водой? Нет, этот тип не вписывается ни в какие разумные рамки!

– Вот карта, – произнес Мерривейл, доставая ее из стопки бумаг, лежавших на столе. – Юго-восточный Орегон. – Он ткнул в карту пальцем: – Охраняемая долина. Ближайший островок цивилизации – этот город, Фостервилл. Но нам от его присутствия ни горячо, ни холодно.

Почему это? подумала Карр. Она украдкой взглянула на Жанверта, но тот изучал свою ладонь с таким вниманием, словно только что нашел на ее поверхности нечто удивительное.

– Съемки идут в этой долине? – уточнил Дипо.

– Нет, конечно, – покачал головой Меривейл. – Господи, Карлос! Вы не читали последние приложения к своему файлу?

– В моем файле не было приложений!

– Проклятие! Как у нас в этой конторе хоть что-то получается? Ладно, возьмите мой файл. Если коротко, то Хеллстром и его команда с камерами и оборудованием мотается по всему миру: Кения, Бразилия, Юго-Восточная Азия, Индия. Все это есть в приложениях. – Меривейл похлопал ладонью по сложенным на столе бумагам. – Потом посмотрите.

– А что насчет Проекта-40? – спросил Дипо.

– Именно это и привлекло наше внимание, – объяснил Мерривейл. – Те бумаги были скопированы, а оригинал положен на место. Помощник Хеллстрома вернулся, нашел свои документы там, где они и были, и ушел. Тогда мы не осознали значения этой находки. Так, думали, обычные черновики. Нашему человеку из сотрудников библиотеки стало просто любопытно, не более, однако интерес рос по мере того, как эти бумаги поднимались все выше по кабинетам Агентства. К сожалению, у нас не было шанса вновь встретить этого типа из компании Хеллстрома. Наверное, он сидит взаперти на ферме. И мы полагаем, что Хеллстром не подозревает, что нам кое-что известно о его маленьком проекте.

– Это напоминает научную фантастику, – заметил Дипо. – Слишком уж все невероятно.

Не исключено, что поводом для вторжения в дела Хеллстрома были совсем не подозрения относительно какого-то Проекта-40. Вполне возможно, что Хеллстром разрабатывает нечто, что напрямую угрожает одной из групп, которые финансируют деятельность Агентства. В этом деле нельзя ничего сказать наверняка.

– По-моему, о Хеллстроме я уже слышала, – вступила в разговор Карр. – Это не тот энтомолог, который протестовал против использования ДДТ, когда?..

– Да, – отозвался Мерривейл. – Фанатик. Вот план фермы со всеми службами, Карлос.

И это все, что он мог сказать мне? подумала Карр. Устроившись с ногами в кресле, она взглянула на Жанверта, и тот улыбнулся ей. Он играет с Мерривейлом и считает, что я тоже в игре, решила Карр.

Мерривейл развернул карту и принялся водить по ней своими длинными тонкими пальцами.

– Здесь амбар, тут хозяйственные постройки. Это главный дом. Мы имеем все основания полагать, и об этом свидетельствуют доклады наших сотрудников, что в амбаре у них главная студия. Вот бетонное сооружение, рядом с воротами. Не могу сказать, для чего оно. Вы должны это выяснить.

– Может, нам просто войти на территорию, как ни в чем не бывало, и все осмотреть? – спросил Дипо.

Он по-прежнему оставался в недоумении относительно предстоящей операции.

– А та молодая женщина, которая хотела убежать… – начал он.

– Да, это было двадцатого марта, – перебил его Мерривейл. – Портер увидел, как она бежала из амбара. Домчалась до северных ворот, и там ее перехватили двое мужчин, выскочивших из-за ограды. Откуда они появились, определить не удалось. Они-то и вернули женщину в студию.

– В отчете Портера сказано, что эти люди были в чем мать родила, – произнес Дипо. – Если бы мы составили доклад властям с описанием…

– И нам пришлось бы объяснять, что мы там делали, и у нас был бы лишь один свидетель против множества сообщников Хеллстрома, а тут еще эта новая мораль, которая распространяется среди членов общества!

Чертов лицемер! – подумала Карр. Все же знают, как Агентство использует секс в своих целях.

Жанверт подался вперед и сказал:

– Мерривейл! Вы придерживаете часть информации, и я хочу знать, какую. У нас есть доклад агента Портера, но самого Портера среди нас нет, а он мог бы кое-что прояснить. Портер, вообще, в пределах досягаемости или нет? – Он вновь устроился в кресле и закончил: – Достаточно ответить – да или нет!

То, что делает Эдди, не так уж безопасно, подумала Карр. Она внимательно наблюдала за Мерривейлом.

– Мне не нравится ваш тон, Коротышка, – заявил директор оперативного отдела.

Дипо откинулся в кресле и прикрыл ладонью глаза.

– А мне не нравится то, что вы из всего делаете тайну, – усмехнулся Жанверт. – Я хотел бы знать обо всем, что содержится в докладе.

– Нетерпеливость – не лучшее качество хорошего агента, – укоризненно покачал головой Мерривейл. – Хотя я понимаю ваше любопытство. Материалы по данному делу не предполагают специального допуска, и Перудж это особо оговаривал. Что нас беспокоит, так это не сам Проект-40, а целая комбинация факторов, которая указывает на то, что действия Хеллстрома фактически (он произнес «фактически» с сильнейшим акцентом, очевидно, для того, чтобы все оценили важность этого слова) являются прикрытием серьезной и в высшей степени разрушительной политической активности.

Чушь собачья, подумал Жанверт.

– Насколько серьезной? – уточнила Карр.

– Хеллстром крутился вокруг полигона в Неваде. А еще он проводит энтомологические исследования. Его фильмы идут под видом документальных. А для своих так называемых исследований Хеллстром использует ядерные материалы и…

– Почему «так называемых»? – воскликнул Жанверт. – Разве он не может делать то…

– Нет. Посмотрите сами – все это есть в докладах! Обратите особое внимание на то, как Хеллстром и его люди пытаются сформировать нечто, подобное коммуне. А это уже симптом! Они всей командой постоянно держатся в своем замкнутом кругу – куда бы ни поехали. А этот интерес к формирующимся африканским нациям, а многочисленные поездки на полигон в Неваде, а экология! Это же настоящая бомба!

– Он коммунист? – спросил Жанверт.

– Да, возможно.

– А где Портер?

– Портер? – Директор оперативного отдела помолчал. – Здесь все непросто. Я уверен, что вы понимаете деликатность нашего положения в этом…

– Нет, не понимаю, – отозвался Жанверт. – Что случилось с Портером?

– Это одна из тех проблем, с которыми будет разбираться Карлос Дипо, – ответил Мерривейл.

Дипо внимательно посмотрел на Жанверта, а потом на Мерривейла. Ты сделал вид, будто ничего, кроме карты, его в этом мире не интересует.

– Портер пропал? – спросил Дипо.

– Где-то в окрестностях фермы, – произнес Мерривейл. – Предположительно.

Из записей праматери Тровы Хеллстром

Некое ощущение угрозы полезно для вида. Она стимулирует размножение, делает вид более внимательным к тому, что происходит вокруг. Впрочем, слишком большая угроза отупляет. Одной из задач вождя Термитника является поддержание уровня стимулирующей угрозы на должном уровне.

Солнце опустилось на холмы, возвышавшиеся позади Дипо над Охраняемой долиной, и тот принял необходимые меры, чтобы лучи уходящего светила не очертили контуры его тела и не раскрыли местонахождения для возможных наблюдателей. Однако такой свет давал и преимущества, сделав более четкими детали фермы – ограды, тропинки на противоположных склонах холма, старые панели западного фасада студийного амбара.

И по-прежнему – никаких следов человеческой активности возле строений и указаний на то, что люди есть и в самих помещениях. Только раздражающий гул продолжал исходить из амбара, и Дипо, пытаясь понять его природу, решил, что это шум от кондиционеров. Жаль, что он не может посидеть под таким кондиционером и отдохнуть от жары и пыли, которая поднималась из зарослей сухой травы с каждым его движением.

А еще, сказал он себе, неплохо бы выпить чего-нибудь холодненького.

То, что вид фермы полностью соответствовал тому, что значилось в докладах, не свидетельствовало ни о чем.

Дипо вновь поднял бинокль и принялся изучать долину. Атмосфера ожидания буквально пронизывала местность перед глазами наблюдателя, словно невидимые силы сосредоточились на границе долины, намереваясь через считаные мгновения наполнить ее жизнью.

Интересно, а что Хеллстром делает с продуктами, которые производит на своей ферме? И почему незаметно никаких проявлений человеческой деятельности? Долина и ее окрестности поражали своей живописностью, и, тем не менее, не было ни одного отдыхающего, ни одного любителя загородных пикников – ни в долине, ни на ее грунтовых дорогах. Почему обитатели Фостервилла обходят эти места стороной? Что их отталкивает от фермы и прилегающих к ней лесов и полей? Портер, кстати, был этим тоже заинтригован. По всем признакам здесь можно было бы неплохо поохотиться, но Дипо не увидел ни оленей, ни охотников. Ручей был слишком мелок, чтобы привлечь рыболовов, однако…

Белоплечий орлан, хлопая крыльями, уселся на дерево позади места, где лежал Дипо, издал пронзительно-хриплый крик, после чего снялся с ветки и, перемахнув долину, скрылся в зарослях на противоположной стороне.

Дипо проследил за полетом птицы – это же первый за все время наблюдений пример высокоорганизованной жизни в долине! Один-единственный живой организм, и тот – белоплечий орлан! Вот вам результат целого дня работы! Впрочем, он же орнитолог, не так ли? Маленький незаметный любитель живой природы, странствующий коммивояжер, торгующей фейерверками компании «Голубой дьявол» из Балтимора, штат Мэриленд. Дипо вздохнул и подался назад, в тень дуба, пышной кроной нависшего над гребнем холма. Он тщательно изучил карты, результаты аэрофотосъемки, отчет Портера, прочие доклады, где описывались ферма и ее окрестности. Каждая деталь прочно засела в его памяти. Вновь взявшись за бинокль, Дипо всмотрелся в тропу, по которой явился сюда. Полный покой и отсутствие какого-либо движения и на луговине, и в окружающих ее зарослях. Ничего. Странность происходящего все больше занимала и беспокоила Дипо. Один-единственный белоплечий орлан! Птица. Складывалось впечатление, будто животная жизнь была могучим ураганом выметена из окрестностей Охраняемой долины. Почему у Портера об этом ничего нет? А стадо, пасущееся на северной оконечности долины, дальше, в сторону Фостервилла? Между ними и территорией фермы нет изгородей, однако животные постоянно держатся на расстоянии, несмотря на обилие корма вблизи хозяйства Хеллстрома.

Почему?

Неожиданно Дипо сообразил, почему поля вокруг фермы выглядели такими странными.

Они были девственно чистыми.

С них никто не снимал урожай. Естественные следы сельскохозяйственных работ – стебли злаковых, листья, ветки, – все это отсутствовало, словно было тщательно сметено и вывезено. На склонах дальнего холма раскинулся плодовый сад. Дипо вернулся на свой наблюдательный пункт и направил туда бинокль. И здесь – чисто! Никаких следов гниющих на земле фруктов, никаких опавших листьев или веток – ничего!

Чисто.

Но по всему периметру долины росла густая, высокая трава.

Дополнения к дневнику, внесенные собственноручно Хеллстромом

Естественно, что ключевые сотрудники получают дополнительную пищу, но в равной степени важным представляется и то, что они продолжают брать полагающуюся им долю из чанов переработки. Именно там мы все берем то, что дает нам ощущение нашей неразделимой общности. Идентичность химического состава, обеспечиваемая чанами переработки, не позволяет нам стать теми, кем стали сущности, обитающие за пределами фермы – оторванными друг от друга одиночками, без всякой цели слоняющимися по дорогам жизни.

К концу дня желание увидеть в долине хотя бы что-нибудь, напоминающее о человеческом и животном присутствии, стало для Дипо почти навязчивым. Но ничто не нарушало покоя и безмолвия простиравшейся перед его взором местности – только тени росли по мере того, как солнце склонялось к горизонту.

Может, сменить точку наблюдения? подумал он.

Чем дольше Дипо оставался здесь, на гребне холма, тем меньше ему нравилась его легенда прикрытия. Орнитолог! А птиц тут никаких! Ничего себе легенда! Почему все-таки Портер ничего не сообщил о полном отсутствии здесь крупной живности? Зато насекомых было множество – ползают, жужжат, скачут.

Дипо вновь подался назад с гребня холма и встал на колени. Спина болела от непривычной позы. Обломки сухой травы набились за воротник, под ремень, в носки, в рукава. Дипо попытался изобразить на лице улыбку, как бы смеясь над сопровождавшими его путешествие неудобствами, но получилась какая-то гримаса, и он почти услышал ироничный голос Мерривейла: Вот часть цены, которую ты платишь, дружище, за право заниматься этой работой.

Старый сукин сын!

В аккуратных отчетах Портера не было ни слова о наличии охраны на внешнем периметре фермы. Но это ведь свидетельство только одного человека! Интересно, что чувствовал Портер, когда сидел на этом месте – тогда? На этой работе ты остаешься в живых лишь в том случае, если полностью доверяешь своим органам чувств. А Портер – пропал, и это была весьма важная информация. Она могла ничего не означать, а могла содержать и очень многое – угрозу. И безопаснее было бы верить в худшее. А в худшем случае Портер мертв, и виноваты в этом люди с фермы Хеллстрома. Кстати, Мерривейл именно так и думает. Он на сей счет выразился предельно ясно. Кстати, этот любитель секретов мог бы и поделиться информацией со своими агентами, чтобы тем не гадать, что произошло и что может произойти.

– Вам следует передвигаться с максимальной осторожностью и на каждом этапе помнить, что ваша главная задача – точно определить, что случилось с Портером.

Но ведь этот сукин сын все давно знает!

Нечто, что таилось в разливавшемся над долиной безмолвии, свидетельствовало о скрытых опасностях. Дипо напомнил себе: агенты, полагавшиеся исключительно на отчеты коллег, часто погибали, и смерть их была мучительной. Что же это за чертово место?

Дипо вновь всмотрелся в ту сторону, откуда пришел, и не заметил ни чьего-либо движения, ни наблюдающих за ним глаз. Судя по времени, до заката еще часа два. Как раз хватит, чтобы перебраться на узкую оконечность долины и изучить ее.

Дипо поднялся и начал быстро продвигаться в южную сторону, прячась за гребнем холма. Его дыхание стало ровным и глубоким, и он с удовлетворением подумал, что для своих пятидесяти лет находится в отличной форме. Плавание и долгие прогулки – не самый плохой рецепт здоровья, и Дипо страшно захотелось в воду – плыть, плыть… На склоне холма было сухо и жарко, а летевшая со стеблей сухой травы пыль забивала ноздри. Неожиданно возникшее желание поплавать его не сильно обеспокоило, поскольку такие желания периодически возникали у него в течение этих шестнадцати лет, пока он поднимался с должности простого офисного клерка Агентства до статуса одного из самых опытных его агентов. Порой эти неясные позывы были подсознательным рефлексом на таившиеся где-то опасности, но чаще являлись ответом на простой дискомфорт, который испытывало его натруженное тело.

Будучи простым клерком в балтиморском офисе, Дипо также мечтал о том дне, когда станет агентом. В его обязанности входило составлять отчеты об агентах, «потерянных» во время проведения операций, и тогда-то он поклялся себе: если когда-нибудь ему выпадет честь встать в ряды этих отважных людей, он будет предельно осторожен. Дать себе такое обещание было несложно. Дипо был по натуре аккуратен и кропотлив в любом деле, за которое брался – «идеальный клерк», как посмеивались над ним сослуживцы. И именно эти черты характера помогли ему вбить в свою память все, что касалось фермы и окружающей ее местности, на картах аэрофотосъемки найти точки возможного укрытия и незаметные тропинки.

Тропинки-то были, но ни следа дичи, которая могла бы по ним пробираться, напомнил себе Дипо. А что это за дичь? И этот вопрос усилил его беспокойство.

Однажды Дипо краем уха слышал, как Мерривейл говорит другому агенту:

– Проблема с Карлосом в том, что он прежде всего думает о том, как выжить самому.

Будто старина Мерривейл озабочен не тем же! Вряд ли он стал бы директором оперативного отдела, если бы отклонялся от этой генеральной линии!

Дипо уловил тихое журчание воды, перетекающей через камни водопада. На северной оконечности долины, как это было обозначено на карте, которую он впечатал в свою память, находились заросли мадроны. Дипо укрылся в их тени и принялся внимательно изучать окрестности, особое внимание отдав пути, по какому пришел. Открывшаяся с нового угла зрения долина была так же пустынна, как и прежде, но что-то заставляло Дипо нервничать. Нет, он все-таки дождется темноты, и только тогда отправится в обратный путь.

Дела пока обстоят неплохо, если бы только не это необъяснимое ощущение опасности, грозящей неведомо откуда. Чтобы тщательно, в деталях осмотреть долину, потребуется совсем немного времени. А тогда, может, он не станет дожидаться темноты, а сразу рванет к велосипеду, и потом к фургону, где его возвращения ждет Тимиена. Неожиданно Дипо спохватился. Первое решение – дождаться темноты – слишком глубоко засело в его сознании, и отказаться от него было непросто.

Главное – выжить, напомнил он себе. Выжить.

Дипо резко повернул налево, достал бинокль и через заросли дуба и мадроны скользнул к кустам с маслянистыми листьями, которые прятались за скальными плитами, венчавшими гребень холма. Здесь, в чаще, звук журчащей у водопада воды был достаточно громким. Дипо опустился на четвереньки, заправил свисавший с шеи на ремне бинокль под рубашку, крепко прижал к правому боку рюкзак и, приникнув к земле, пополз между кустов на левом боку, стараясь не повредить бинокль. Вскоре Дипо приблизился к самому каменистому гребню, откуда открылся вид на Охраняемую долину.

Он приник к окулярам. Интересно, в каком месте здесь казнили «диких» индейцев? Шум водопада в пятидесяти футах справа не умолкал. Упершись локтями в каменистую почву, Дипо разглядывал долину в бинокль.

Помещения фермы на сей раз находились от него гораздо дальше, а западное крыло главного дома вообще было заслонено амбаром. Зато с этой точки отлично просматривался извивающийся по территории ручей. Его поверхность была зеркально гладкой, словно замершей, и в ней отражались росшие по берегам деревья и кусты. Дипо разглядел дальнюю оконечность долины с сочными лугами и купами деревьев, между которыми были видны пасущиеся стада.

Почему все-таки животные не приближаются к ферме, где трава гуще и сочнее? Ведь не было ничего, что удерживало бы их на дистанции – ни канавы, ни изгороди.

Далеко позади пасущихся животных возникло облако пыли. Автомобиль? Это именно та узкая грунтовка, по которой приехали они с Тимиеной. Наверняка она сидит там со своими красками, пишет этот дурацкий ландшафт. Заметят ли они ее? Дипо навел бинокль на пыльное облако и увидел большой крытый грузовик. Он мчался по извилистой дороге, быстро приближаясь к долине. Дипо попытался разглядеть их с Тимиеной фургон, но холм, буквально нависавший над дорогой слева, блокировал обзор. К тому же они загнали фургон в тень деревьев, росших вдоль боковой дороги. Грузовик мог промчаться мимо. Хотя, какое это имеет значение? Однако странное возбуждение овладело Дипо.

Он перевел бинокль на строения. Кто-то должен выйти и встретить грузовик, и ему удастся наконец увидеть обитателей фермы. Дипо, не отрываясь, смотрел на здания.

Ничто не шевельнулось.

Они же наверняка услышали шум грузовика! Ведь он же слышит его – и с гораздо большей дистанции, да еще сквозь шум водопада.

Где же люди?

На линзах бинокля вновь скопилась пыль. Протирая стекла салфеткой, Дипо напряженно обдумывал ситуацию, начинавшую беспокоить его все больше и больше. Каким образом ферма, на которой, если судить по продуктам ее деятельности, велась исключительно активная жизнь, не выдавала этой активности? Абсурд, да и только! Противоестественная ситуация. Все так дьявольски спокойно! И тут он почувствовал, что за ним наблюдают чьи-то глаза. Дипо перевернулся на спину и всмотрелся в пространство за кустами, но не заметил никого и ничего. Почудилось? Беспокойство усилилось. Возникло и раздражение – он не мог связать свою нервозность и ощущение опасности с какими-нибудь причинами. Что же они здесь прячут?

Несмотря на то, что Мерривейл попытался преподнести это дельце как вишенку на торте для особо ценного агента, Дипо с самого начала понял: ситуация кислая. Коротышка Жанверт был того же мнения. Сомнительное дельце. Но это была не та кислота, которая появляется во рту, если укусишь неспелое яблоко. Наоборот, этой кислотой отдают перезрелые и чуть подгнившие плоды, слишком долго томившиеся в собственном соку.

Грузовик уже въезжал в долину и теперь преодолевал некрутой подъем, ведущий к северным воротам. Дипо вновь поднес к глазам бинокль и увидел в кабине двух людей в белой одежде. Солнце отражалось на ветровом стекле, и ему удалось различить только их общие контуры.

Навстречу грузовику с фермы так никто и не вышел.

Машина повернула около самого забора, и Дипо увидел на белом тенте большие буквы: «Н. Хеллстром, инкорпорейтед». Грузовик стал подавать задним бортом назад, к воротам. Из кабины вылезли два молодых светловолосых человека. Быстро просеменив к заднему борту грузовика, они открыли дверцы и откинули борт. В кузове была установлена широкая разгрузочная консоль на роликах. Молодые люди забрались в кузов и вытолкнули из его тенистых глубин большой желто-серый ящик. Судя по тому, как напряглись их тела, ящик был тяжелый. Они установили ящик на консоль и, подталкивая ее и одновременно наклоняя, спустили его на землю, после чего спрыгнули и придали ему вертикальное положение, а потом оттащили от заднего борта.

Что это за ящик, черт возьми? Размером с гроб.

Вскоре молодые люди закрыли заднюю дверцу, сели в кабину и уехали, а ящик так и остался стоять в десяти футах от северных ворот фермы.

Доставка, подумал Дипо. Но что могут привозить в ящиках такого размера?

Значит, у Хеллстрома имеется собственный грузовик, на нем ему привозят на ферму всякие вещи, и его не волнует то, что грузы ждут снаружи, под солнцем. Хотя, с другой стороны, а что в этом необычного? Досье, с которым Дипо познакомился в Агентстве, содержало изрядное количество информации о кинокомпании Хеллстрома. Название – «Н. Хеллстром, инкорпорейтед». Сам Хеллстром – одновременно владелец и менеджер. Делает документальные фильмы о насекомых. Порой участвует и в более солидных проектах совместно с голливудскими и нью-йоркскими компаниями. И все это получало достаточно простое объяснение, пока вы не садились на гребне холма над территорией принадлежавшей ему фермы, как это сделал сейчас Дипо и как до него – Портер. Что же все-таки произошло с Портером и почему Мерривейл не разрешил проведение прямого расследования по поводу исчезновения человека?

Нет, еще нечто кроется в делах Хеллстрома.

Или, наоборот, в отсутствии их.

Из Проспекта стратегического развития Термитника Хеллстрома

Между экологией и эволюцией установились весьма тесные отношения, оказывающие глубокое воздействие на органическую основу определенной животной популяции, а также чувствительные к ее численности и плотности в отведенной ей ограниченной сфере обитания. Наша цель в аспекте адаптации состоит в уменьшении степени этой чувствительности, что позволит увеличить плотность нашего населения в десять или двенадцать раз по сравнению с тем, что считается возможным в настоящее время. Утвердившись на этой базе, мы сможем существенно варьировать способы выживания.

Конференц-зал был наполнен атмосферой несколько отстраненного нетерпения, когда Дзул Перудж вошел и занял место председательствующего во главе длинного стола, за которым обычно заседал Совет директоров. Положив портфель на стол, он взглянул на наручные часы: четырнадцать минут шестого. Несмотря на воскресный день, явились все – самые важные мужчины и одна женщина, делившие между собой ответственность за существование и работу Агентства.

Без своей обычной долгой преамбулы Перудж сел и произнес:

– У меня был исключительно напряженный день. Сверх того, два часа назад меня вызвал шеф и приказал озвучить перед вами его соображения и рекомендации. Сверху ему поступил ряд вопросов, и он вынужден заняться ими лично. Для него это приоритет.

Перудж окинул взглядом конференц-зал. Это было расположенное в пентхаусе просторное помещение с мягкой мебелью. Серые шторы закрывали двойные окна на северной стороне, придавая солнечному свету, струившемуся по темной полированной крышке стола, густой холодный тон. Легкое нетерпеливое покашливание раздалось из-за стола, но присутствующие не возражали против незначительного нарушения обычной процедуры совещания.

Перудж раскрыл лежавший перед ним портфель, извлек оттуда его содержимое – три тонких папки – и продолжил:

– Вы видели файл, принадлежавший Хеллстрому. Шеф сообщил мне, что познакомил вас с ним три недели назад. Рад сообщить, что мы взломали код, находившийся на странице семнадцать оригинальных документов. Достаточно любопытный код, основанный на четырехуровневой конфигурации. Наши люди считают, что он выведен на основе кодов ДНК. Весьма искусно и изобретательно.

Перудж прочистил горло, после чего вытащил из верхней папки тонкий лист бумаги и, внимательно прочитав его, произнес:

– Закодированный текст также относится к Проекту-40, но на сей раз речь идет об оружии. Вот эти слова: «Жало, которое сделает наших рабочих непобедимыми». Весьма красноречиво.

Человек, сидящий слева от Перуджа, воскликнул:

– Вздор! Этот Хеллстром снимает фильмы. Наверняка это фрагмент сценария для его кино.

– Есть кое-что еще, – сказал Перудж. – Документ включает в себя инструкцию по управлению обменным контуром, который наш человек в компании «Вестингауз» считает реальным. Он был сильно взволнован, когда просчитал последствия его использования. Назвал его «еще одним ключом к головоломке». Правда, признал, что ключ далеко не полон – неясно, в какой части контур должен подключаться к более общей схеме. Хотя в кодированном сообщении содержался еще один пункт.

Перудж сделал паузу, явно рассчитывая эффект, после чего оглядел присутствующих:

– Послание однозначное и не предполагает разночтений. Адресату даются указания передавать все последующие сообщения через человека в Вашингтоне. Названо и имя. Это сенатор, чьи действия нам предстоит расследовать.

Перудж усмехнулся. Реакция сидевших за столом была такой, как и предсказывал шеф. Сейчас он полностью владел вниманием собравшихся – редкая ситуация в этом собрании гигантов.

Человек, сидевший слева от Перуджа, спросил:

– И что, никаких сомнений?

– Абсолютно.

Из доклада Дзула Перуджа

Джозеф Мерривейл. Краткая характеристика.

Объекту неведомы такие мешающие деловым связям эмоции, как теплое отношение к коллегам, хотя он и способен в высшей степени правдоподобно их имитировать. Административные способности соответствуют уровню стоящих перед ним задач, хотя ему и недостает инициативности и творческого отношения к делу. Он полностью соответствует определенному нами функционалу должности директора оперативного отдела, и под его руководством отдел работает в высшей степени стабильно. Сам же директор, в случае необходимости, без сомнения, отправит своих сотрудников на смерть. Рекомендую повышение в должности.

Выйдя из конференц-зала, Перудж ощутил себя триумфатором. Было несколько щекотливых моментов с этой мерзавкой, но он отлично справился, если принять во внимание данные обстоятельства. Перудж так и не понял, зачем они включили женщину в состав Совета директоров.

Когда он вышел на улицу, был дождь. С одной стороны, воздух посвежел, а с другой – запахло мокрой пылью, этого Перудж не любил. Он подозвал такси. За рулем, как назло, была женщина. Но делать было нечего, и Перудж сел на заднее сиденье, попросив:

– Отвезите меня в «Статлер».

Куда еще проберутся эти женщины? Столь хрупким созданиям нельзя доверять работу, требующую сил и выносливости! О женщинах Перудж составил мнение, наблюдая за собственной матерью, которая шла по жизни, раздираемая конфликтом между грузом наследственности и требованиями пола. Насколько ей было известно, среди ее предков были выходцы из Африки, индейцы чероки, португальцы и каджуны. Порой она не скрывала, что гордится своей родословной.

– Не забывай, мой мальчик, – говорила мать, – что твои предки жили в этой стране задолго до того, как белые бандиты ступили на ее берега.

Или напоминала сыну:

– Мы были моряками еще при Генри Мореплавателе, в те времена долгие путешествия означали верную смерть.

Но иногда эти всплески гордости мать обуздывала осторожными предупреждениями:

– Дзул, ты достаточно белокожий, чтобы никто не понял, что в тебе течет негритянская кровь. Играй в белые игры, мой мальчик – в нашем мире это единственный способ одержать победу.

Что ж, Перудж так и поступил, и победа осталась за ним. Эта мерзавка из Совета директоров принялась с пристрастием допрашивать его по поводу деятельности Хеллстрома, пытаясь поймать на противоречиях. Спасибо, шеф предупредил его об этом:

– Они попробуют распотрошить вас и своими вопросами залезть нам в самое нутро. Разрешаю бить их, не щадя. Удар за ударом.

Таким вот был шеф – настоящий отец по отношению к тем, кому доверял.

Собственного отца Перудж не помнил – тот был всего лишь первым в длинной череде мужчин, пользовавшихся расположением Хуаниты Перудж. Вообще-то девичья фамилия у нее была Браун – банальность, молодая мать легко сменила ее на более таинственное «Перудж». Отец ребенка прожил с Хуанитой достаточно, чтобы назвать младенца Дзулом в честь своего полузабытого дядюшки, после чего на рыбацком траулере отправился в коммерческий рейс, который удовлетворил бы самые ужасные мечты Генри Мореплавателя. Во время шторма траулер сгинул недалеко от Кампече.

Любовь к трагедиям была чертой характера Хуаниты. Она наполняла жизнь восторгом постоянного поиска: нужно было непременно найти замену утраченной привязанности, которую время сделало еще более романтической и недостижимой. Что касается Дзула, то Хуанита создала для мальчика миф о могучем Джоне (изначально Хуане) Перудже, бронзовокожем гиганте, способном на любое героическое деяние. Ревнивый Бог забрал его, и это свидетельствовало не в пользу Всевышнего.

Именно эта трагедия, которую Дзул видел сквозь призму фантазий матери, заставила его простить Хуаните отклонения от норм морали, просматривавшиеся в ее поведении. И вообще, первые и самые сильные впечатления от женщин убедили его – эти создания неспособны выдерживать жестокие удары судьбы, если у них нет отдушины – радостей и удовольствий постели. Так уж они скроены, и следует с этим мириться. Другие мужчины могут быть с ним не согласны, но, очевидно, они скрывают то, что их женщины ничем не отличаются от прочих.

В агентстве Перудж просто нашел свое предназначение. Здесь сильные искали себе место под солнцем, а тот, кому удавалось сорвать с глаз розовые очки, взлетал и парил над миром. И, самое главное, Агентство было последним оплотом удали и отваги. Ни одна из целей не казалась здесь недостижимой, при том условии, если ты признавал, насколько хрупки и беззащитны люди, особенно женщины.

Эта мерзавка из Совета директоров не являлась исключением. И у нее была своя слабина, несомненно. Впрочем, она была умна и по-своему безжалостна.

Перебирая в уме то, что происходило в конференц-зале, Перудж разглядывал из окна такси умытые дождем улицы. Она бросилась в атаку, достав собственную копию файла. Найдя в нем нужные пункты и просмотрев их, эта мерзавка сказала:

– По вашим словам, компания Хеллстрома – частная корпорация, созданная в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году. Контрольный пакет принадлежит самому Хеллстрому, а управление осуществляют три топ-менеджера: сам Хеллстром, некая мисс Фэнси Колотерми и также некая мисс Мимека Тайкенум.

Она положила файл перед собой и уставилась на длинный стол, после чего продолжила:

– Более всего нас беспокоит следующее обстоятельство: хотя эти две женщины поставили свои подписи под учредительными документами, сделав это в присутствии свидетелей, а подписи их были нотариально заверены, вы нигде не предоставляете сведений об их дальнейшем участии в делах компании Хеллстрома. Почему?

Мой ответ, подумал Перудж, был вполне адекватен ее наступлению.

– Да, – кивнул он. – Мы не знаем, откуда они объявились, где получили образование. Обе выглядели как иностранки, но нотариус в Фостервилле не нашел, к чему придраться, да и местный прокурор не возражал против того, чтобы они стали менеджерами корпорации и вели бизнес в этой стране. Мимека, вероятно, это восточное имя, как сказал кто-то из вас, а второе имя, судя по всему, греческого происхождения. Более точной информацией мы пока не располагаем. Однако работаем над тем, чтобы заполнить эту пустую страничку в нашем деле. Ищем.

– Они живут на ферме Хеллстрома? – не унималась женщина.

– Не исключено.

– У вас есть их описание?

– Самое общее: темные волосы, обычные признаки женского пола.

– Обычные признаки женского пола, – усмехнулась эта мерзавка. – Интересно, как бы вы описали меня? Но да ладно! В каких отношениях они состоят с Хеллстромом?

Прежде чем ответить, Перудж выдержал паузу. Он знал, какое впечатление производит на женщин. Перудж был высок – шесть футов четыре дюйма, весил двести двадцать один фунт и считался весьма импозантным. Песчаного цвета волосы отдавали медью, а брови были темными и хорошо очерченными. Глубоко посаженные темно-карие глаза, некрупный нос, пухлые губы и квадратный подбородок дополняли общий эффект агрессивной мужественности. Неожиданно улыбнувшись, он отбил выпад:

– Мадам, я не стал бы вас описывать никому, даже самому себе. Мой долг перед Агентством состоит, кроме всего, в том, чтобы гарантировать ваше инкогнито. Что до этих женщин, то Хеллстром настолько доверяет им, что пожелал, чтобы они вошли в руководство корпорации. Это вызывает наше живейшее любопытство, которое мы и постараемся удовлетворить. Если вы обратили внимание, в документах Колотерми означена как вице-президент, а другая – как секретарь-казначей, причем обе имеют в собственности лишь по одному проценту активов корпорации.

– Сколько им лет?

– Взрослые и дееспособные.

– Они путешествуют с Хеллстромом?

– Такими данными мы не располагаем.

– И вы даже не знаете, имеют ли эти женщины мужей или иных спутников мужского пола?

В минуты размышлений или озлобленности брови Перуджа обычно нависали над глазами, и он привел их в это положение, придав голосу тональность, которая ничем бы не выдала того, что он расстроен фактом своей неосведомленности.

– Это нам также неизвестно, – неторопливо произнес он.

Его оппонент предполагала, будто он расстроен, а потому продолжила свои нападки, теперь уже по поводу Хеллстрома.

– А Хеллстром? Он женат? Есть у него связи с представительницами женского пола?

– Мы не знаем, – ответил Перудж. – Наш доклад содержит всю известную нам информацию.

– Вот как? – усмехнулась она. – И сколько же ему лет?

– Полагаем, тридцать четыре года. Все это время он живет на ферме. Образование получил дома, в течение первых семи лет. Его бабка, Трова Хеллстром, имела диплом педагога.

– Ну что ж, ответ получен. Только тридцать четыре года! Я не случайно задала этот вопрос. Не слишком ли он молод, чтобы быть причиной нашей столь сильной озабоченности?

– Тридцать четыре года – зрелый возраст, – возразил Перудж.

– Вы говорите, он читает лекции, проводит семинары и коллоквиумы, а также в свое время являлся сотрудником нескольких университетов. Как ему удавалось получать эти должности?

– У него прочная, устоявшаяся репутация.

– А что мы знаем о его связях?

Перудж задумался.

– Это люди, осуществляющие техническое сопровождение его проектов, бизнес-партнеры, – произнес он. – Все это есть в файле.

– Но он пользуется услугами швейцарских банков. Каково его состояние?

– Доступная нам информация также есть в файле.

– А вы не думали осторожно осведомиться об этом у его юристов?

– Вы принимаете нас за идиотов? – вскинул брови Перудж.

Она мгновение молча смотрела на него, после чего ответила:

– Я сказала «осторожно».

– Его юрисконсульт, – начал терпеливо объяснять Перудж, – родом из Фостервилла, городка очень маленького, где даже собачья свадьба не будет тайной.

– Вот как?

Перудж посмотрел на лежавшие перед ним папки. Конечно, эта мерзавка, как и все прочие, сидевшие за столом, понимала, что он сообщает далеко не все. Это было ожидаемо, но она не имела возможности догадаться, сколько и что он оставляет за пределами своего рассказа. Все, что ей оставалось, это подозревать.

– Кто-нибудь из наших людей встречался с Хеллстромом?

Перудж в недоумении поднял глаза на присутствующих. Какого черта они позволяют этой мерзавке выступать от их имени? В высшей степени странно.

– Как вам, вероятно, известно, – начал он, – шеф поддерживает отношения с вице-президентом банка, который ведет дела кинокомпании, реализующей продукцию Хеллстрома. Этот вице-президент встречался с Хеллстромом в неофициальной обстановке и передал нам свой отчет. В ближайшее время мы предоставим его в ваше распоряжение.

– Но этот банк не работает непосредственно с Хеллстромом?

– Нет.

– А мы не пытались выйти на него через наши швейцарские каналы?

– В делах Хеллстрома нет доказанного подлога или обмана. А потому мы не имеем права требовать открытого доступа к швейцарским источникам. Хотя и работаем в данном направлении.

– Что думает по поводу Хеллстрома тот вице-президент банка? – продолжила наседать член Совета.

– В своей сфере это весьма сведущий человек, – ответил Перудж. – Весьма сдержанный, но порой демонстрирующий взрывы весьма сконцентрированной энергии, особенно когда речь идет о предмете его интересов – об экологии.

– Какие зарплаты получают его служащие?

– Кому-то платят по шкале тарифов, согласованной с профсоюзами, кому-то – по цеховым тарифам. Правда, в некоторых случаях мы не получили цифр по уплаченным налогам.

– А эти две женщины включены в финансовые отчеты корпорации?

– Похоже, они работают не за зарплату. Эти двое, как мы считаем, живут на ферме, однако не декларируют никакого дохода. Нам дали понять, что Хеллстром либо не отличается щедростью, либо ведет двойную бухгалтерию. Пока мы не знаем наверняка. Те отчеты, что мы видели, свидетельствуют, что его компания не получает никакой прибыли. Весь доход тратится на текущую деятельность вполне законного характера – я бы сказал, образовательного.

– Не готовят ли они там специалистов по подрывной деятельности?

– Некоторые молодые люди из живущих на ферме изучают там производство кинофильмов и проблемы экологии. Все это детализировано в файлах.

– Детализировано, – бесстрастно повторила член Совета. – Подвергались ли строения на ферме инспекции? Допустим, со стороны экспертов по строительству? У штата Орегон должны быть на сей счет какие-то законы, верно?

– Инспекция проводилась местными властями, – ответил Перудж. – Однако точность информации, которая была получена в ее результате, оставляет желать лучшего. Мы уточним наши файлы, как только получим доступ к более детальным сведениям.

– А что вы скажете по поводу технического персонала, работающего на Хеллстрома? Его операторы, режиссеры? Это известные в сфере кинопроизводства люди?

– Их проекты оцениваются весьма высоко.

– А люди? Как к ним относятся?

– Говорят, они пользуются уважением.

– А что считаете вы?

Перудж едва заметно усмехнулся и произнес:

– Ваш вопрос может иметь смысл только в том случае, если нам нужно будет продолжать расследование в данном направлении. Мы полагаем, что успешные специалисты в данной сфере, как правило, если и вызывают восхищение коллег по цеху, то исключительно демонстративное, под которым часто кроются враждебность и даже ненависть. Восхищение, если понимать это слово в обычном смысле, не имеет отношения к этим людям. Если же оно и есть, то только как индикатор профессиональной компетентности или уровня дохода.

– Сколько раз Хеллстром уезжал с фермы с тех пор, как в наши руки попали те документы?

– Один раз в Кению и один раз в Стенфорд, на два дня.

– Сейчас он также в отъезде?

– Чтобы знать наверняка, нам нужно изучить самую последнюю информацию. Мы отправили на место новую команду. Как только мы освежим наши данные, то немедленно вас проинформируем.

Член Совета кивнула и продолжила:

– Из ваших предыдущих докладов следует, что Хеллстром отлучался с фермы на срок от двух недель до месяца. Кто ведет дела на ферме в его отсутствие?

– Об этом мы пока не знаем.

– Насколько тщательно мы следили за ним во время путешествий, когда он был не так защищен?

– Наши люди просматривали его багаж, но нашли только камеры, пленку, технические компоненты и бумаги. Единственный предмет, о котором он может писать – это насекомые. Насекомые и только насекомые. В том, что касается его специальности, он настоящий специалист и педант. И мы не нашли ничего, что мы могли бы ему инкриминировать.

– А если подбросить улики?

– Это нецелесообразно, если учесть его авторитет в сфере образования. Он будет протестовать, и к протестам прислушаются слишком многие.

Наконец она откинулась в своем кресле и после небольшой паузы произнесла:

– Информируйте своего шефа, что где-то здесь кроется источник прибыли. Мы же не вполне удовлетворены.

Они не вполне удовлетворены! Надо же! Перудж, глядя на дождь, нетерпеливо барабанил пальцами по черной поверхности пластикового сиденья. Они испугались, и этого пока достаточно. Если реализовать Проект-40 на весь его потенциал, но в рамках, о которых они с шефом не стали докладывать Совету директоров, прибыли хватит на всех, включая Дзула Перуджа. Конечно, это никогда не станет оружием. Эта штуковина создавала в своих контурах слишком высокую температуру. А на низких температурах устройство может использоваться при создании продуктов из металла и пластика. Самое малое, оно полностью преобразует металлургию, сократив издержки до умопомрачительного минимума. Вот тогда-то и возникнет настоящая прибыль!

Из инструкции для избранных рабочих

Мы используем язык Внешнего мира, но вносим в него собственные значения. При этом крайне важно не пренебрегать ключевыми различиями – того требуют практики маскировки. Мы совершенно беспомощны перед избранными силами Внешнего мира, и наша главная защита состоит в умении скрывать то, что мы живем среди них, выстраивая свою жизнь по моделям Термитника.

Наступал вечер, и Дипо все больше вспоминал о своих разговорах в кабинете Мерривейла. К делу это не относилось, но его постоянно занимал вопрос – сколько же агентов было уже потеряно в рамках этой операции. Мерривейл был темная лошадка – этот его британский акцент и все такое! Порой Дипо казалось, будто босс восхищается Хеллстромом. Таков уж Мерривейл – единственное, что было способно вызвать его восторг, так это успех. Однако это всегда было приправлено изрядной порцией страха. Чем ближе находился успешный человек, тем больший страх испытывал Мерривейл.

Замкнутая долина пеклась под осенним солнцем. На Дипо наваливалась сонливость, и ему с трудом удавалось держать глаза открытыми. Он заставил себя сосредоточиться на строениях фермы. Если верить последним докладам, то сам Хеллстром должен находиться в одном из этих помещений. Хотя не было ничего, что подтверждало бы эти предположения.

Так почему все-таки Мерривейл восхищался Хеллстромом?

Резкий хлопок двери, донесшийся со стороны фермы, заставил Дипо напрячься. В дальнем левом углу студии-амбара он заметил движение. Появилась тележка на колесах – древнее сооружение, напоминающее тележки носильщиков на железнодорожных станциях. У нее были высокие бортики и большие колеса со спицами. Из глубины амбара послышался высокий командный голос, но слов Дипо не разобрал. Нечто вроде работать груз. Смысла в этом не было.

Из-за амбара вышла молодая женщина и направилась к тележке. Первое впечатление – она совершенно голая! Но, рассматривая ее через бинокль, Дипо заметил телесного цвета шорты. Впрочем, ни бюстгальтера, ни блузки на женщине не было. Лишь сандалии.

Женщина приблизилась к переднему борту тележки и опустила торчавшее вертикально дышло. Бинокль позволил рассмотреть ее в деталях. У нее были небольшие упругие груди с темными сосками. Дипо так увлекся, что не заметил появившейся рядом с первой и одетой в той же манере второй молодой женщины. Внешне они были так похожи друг на друга, что могли бы сойти за сестер, но женщины никак не напоминали тех двоих, что в описаниях значились менеджерами корпорации – у этих были светлые золотистые волосы.

Ухватившись за дышло, женщины повели тележку к северным воротам. В их движениях просматривалась плохо сдерживаемая торопливость, что никак не вязалось с тем, как долго привезенный ящик ждал своего часа за воротами. Иных причин для появления тележки Дипо не увидел – женщины явились за ящиком. Что же, интересно, в нем находится? И почему они почти голые? Он вспомнил, как, спуская ящик на землю, напрягались грузчики, и предположил, что на помощь этим двоим, чтобы погрузить ящик на тележку, из амбара должны прийти еще люди.

Однако никто не появился.

Дипо удивленно смотрел, как женщины открыли ворота, подвели тележку к ящику, наклонили ее и легко, без усилия, положили ящик на платформу тележки. Потом закрыли передний борт и, катя тележку за собой, быстро направились к амбару – с той же поспешностью, с которой шли к ящику. Гораздо быстрее, чем Дипо мог предположить, они подвезли свой груз к помещению студии и скрылись за ним. Вновь раздался хлопок.

Весь процесс, как прикинул Дипо, занял не более пяти минут. Поразительно! Да это настоящие амазонки! Нет, поначалу они показались просто отлично сложенными человеческими самками брачного возраста. А может, Хеллстром устроил тут тайное пристанище для любителей здорового образа жизни? Для качков и прочих культуристов? Нагота продефилировавших перед линзами бинокля женщин свидетельствовала о чем-то именно таком. Но Дипо не понравилось это объяснение. Уж слишком деловой была хватка этих двоих, когда они занимались с тележкой и ящиком. Не похожи они на культуристок, сдвинувшихся на здоровье и мускулах. Выглядели женщины как простые работницы, которые занимаются делом, причем знают его так хорошо, что им не нужны ни слова, ни лишние движения. Но почему женщины? Работа-то чисто мужская!

Дипо взглянул на часы – до заката оставалось менее часа. Долина и располагавшаяся на ней ферма вновь погрузились в безмолвие, которое показалось тем более полным, что предшествовал ему краткий период активности, продемонстрированный этими молодыми женщинами.

Что они скрывают в этом ящике?

Низкое солнце осветило гребень холма слева от Дипо и погрузило долину в глубокую тень, хотя на холме напротив свет еще отражался от стеблей сухой травы и листьев. Дипо понимал, что здесь, под темными кустами, у него надежное укрытие, но сама гулкая тишина долины казалась зловещей. Он глубоко вздохнул и утвердился в своем решении дождаться темноты и лишь тогда покинуть это место. Да, все это слишком напоминает ловушку. Дипо сдал назад, в густую тень, и принялся всматриваться в местность, через которую ему предстояло пробираться. Длинные золотые лучи заходящего солнца, тронутые оранжевым, освещали засыпающую долину.

Я поступил как последний дурак, следуя этим маршрутом, сказал себе Дипо. И, вне всякой связи с тем, о чем он только что подумал: Какую ошибку совершил Портер?

Неожиданная сила, какую продемонстрировали эти полуобнаженные женщины; непрекращающееся гудение, доносившееся из студии-амбара; невысказанные предостережения, которые он ощущал на совещаниях у Мерривейла и между строк докладов, описывающих дела на ферме Хеллстрома; пустота долины и отдаленное движение животных на горизонте – все убеждало Дипо дождаться темноты. Так он лежал почти час, глядя перед собой и анализируя сложившуюся ситуацию.

Свет померк. На западе, прямо над линией горизонта, нежно-оранжевую полосу заката рассекли всполохи пурпура. Склоны холмов, обрамляющих долину, утонули в сумерках, и уже было трудно понять – видит ли Дипо детали раскинувшегося перед ним вечернего ландшафта или просто помнит. Но ни один огонь не зажегся – ни в студии-амбаре, ни в главном доме. Когда Дипо выполз из-под куста и посмотрел на небо, то разглядел звезды и далекую светлую ауру над местом, где находился Фостервилл. Ферма же по-прежнему тонула в темноте.

Еще одно предупреждение.

Дипо пошарил вокруг себя, чтобы удостовериться, что выбрался из кустов, после чего встал. Спина у него затекла от напряжения и болела. Шурша бумагой, Дипо достал из рюкзака сандвич, развернул и, поедая, определился наконец с направлением движения. Зарево над Фостервиллом указывало путь. Сандвич приободрил Дипо; он сделал глоток воды и закрыл рюкзак.

И вновь навалилось ощущение опасности.

Все это было весьма нелогично, но Дипо привык доверять своим чувствам. Голос опасности был во всем, что он знал об этой местности, что видел и слышал, а также в том, что было скрыто от его зрения и слуха. Все свидетельствовало об опасности, все предупреждало.

Пора сваливать к чертовой матери, сказал он себе.

Дипо вывернул ремешок часов так, чтобы посмотреть на светящийся диск компаса, сверился со стрелкой и двинулся через поле. В стороне от деревьев видимость улучшилась, и он почувствовал себя более уверенно на покрытом сухой травой спуске, по которому пару часов назад приполз на гребень холма.

Укрытая травой земля была неровной, и несколько раз Дипо спотыкался, поднимая клубы пыли, которая щекотала в носу, заставляя его останавливаться и бороться с желанием чихнуть. Ему казалось, будто он слишком шумит, пробираясь сквозь ночную тишину, но дул легкий ветерок и, замерев на мгновение, Дипо слышал, как ветер шелестит в кронах деревьев. Шум, производимый его движениями, и шелест ветра были схожи по тону, и Дипо, замедлив шаг, постарался их синхронизировать. Сделать это было непросто. В носки и под одежду забилось слишком много сухой травы, и она раздражала кожу. Медленный темп ходьбы раздражал. Дипо поймал себя на том, что подсознательно ускоряет шаг. Интуиция приказывала: торопись!

Впрочем, светящийся циферблат компаса и небо над городом давали хорошие ориентиры. Дипо различал одиноко стоящие в поле деревья и без труда обходил их. Над всем возвышалась темная линия леса, через который он вышел на поле. Где-то там есть звериная тропа, и он должен найти ее. Дипо ждал встречи с тропой задолго до того, как почувствовал под ногами ее жесткую бугристую поверхность, лишенную травяного покрова. Опустившись на корточки, потрогал едва заметные следы копыт – последний олень проходил здесь давным-давно. Еще одно предупреждение.

Дипо выпрямился и собирался уже двинуться вдоль тропы, как вдруг позади себя, в поле, уловил отдаленный шелест. Склонив голову, он прислушался. Этот шелест не был похож ни на шаги, ни на шум ветра в ветвях. Не было и конкретной точки, из которой он исходил – просто откуда-то сзади. В неясном свете звезд виднелись тени от далеких деревьев, общие контуры поля. Шелест постепенно усиливался, и Дипо чувствовал в нем угрозу. Изменился и тон звука – теперь это был не шелест, а гудение. Он выпрямился, повернулся спиной к источнику звука и заспешил по тропе в глубь зарослей. Дипо обнаружил, что может в темноте различать тропу, если станет всматриваться в нее под острым углом.

Вскоре он добрался до зарослей более толстых деревьев – здесь густо росли мадроны и пореже – сосны. Кроны их заслоняли тусклый свет, исходящий от звезд, и Дипо пришлось перейти на осторожный шаг. Несколько раз он сбивался с тропы и не без труда вновь находил ее. Он хотел достать из рюкзака фонарик, но преследовавший его звук становился все громче и громче. Теперь это был шипящий гул. Кто производил этот звук? Как будто толпа женщин в кринолинах продирается сквозь густую траву. Хотя производимый ими звук вряд ли был бы столь механическим. Образ дам в кринолинах заставил Дипо усмехнуться, но тут он вспомнил полунагих женщин с фермы.

Его велосипед был спрятан в кустах, там, где тропа пересекала узкую грунтовую дорогу. Она огибала невысокий холм и тянулась по длинному спуску к другой, возле которой он оставил фургон. На велосипеде была небольшая фара, и Дипо пообещал себе, что включит ее и помчится как ураган.

Но неужели сопровождавший его звук стал громче? И кто, черт побери, производит этот звук? Естественного он или искусственного происхождения? Может, это птицы? Звук теперь доносился из травы по обеим сторонам тропинки, по которой шел Дипо, и создавалось впечатление, будто он попал между флангов наступающей армии. А еще ему казалось, что некие многочисленные существа собираются взять его в кольцо. Дипо попытался увеличить скорость, но было слишком темно, и он постоянно натыкался на деревья.

Что же это за звук?

По телу струился пот, страх теснил грудь.

Неожиданно Дипо споткнулся и упал. Шелестящий звук исчез. Несколько мгновений он лежал, не шевелясь, вслушиваясь в тишину. Что за чертовщина? Отсутствие звука было не менее страшно, чем сам звук. Дипо медленно поднялся, и тут же все началось сначала. Звук доносился из-за спины и с боков. Дипо рванулся вперед, почти не разбирая дороги, спотыкаясь и падая, то теряя дорогу, то находя ее.

Да где же этот чертов велосипед?

Шелест окружал его со всех сторон – сзади, с боков, спереди. Задыхаясь и едва держась на ногах, Дипо сорвал со спины рюкзак и, покопавшись в его содержимом, нащупал фонарик. Почему он не захватил пистолет? А может, и автомат? Маленький – такой, как у Тимиены. Так что же это за звук? Интересно, рискнет ли он включить фонарь и осветить место вокруг себя? Дипо не мог захватить с собой пушку. Это противоречило его легенде. Он же орнитолог! Теперь Дипо задыхался и со свистом хватал ртом воздух. Ноги болели.

Он оказался на дороге, хотя понял это не сразу. Притормозив, попытался осмотреть местность. Наверное, тропа, по которой он бежал, у него прямо за спиной. И совсем недалеко – кусты, где он оставил велосипед. Посветить фонарем? Гудящий шелест окружал Дипо теперь со всех сторон. Велосипед должен находиться справа. Просто обязан быть там! Дипо шагнул в тень, споткнулся о корневище куста и упал на раму велосипеда.

Сдавленно чертыхнувшись, он с трудом встал, поднял велосипед и облокотился об него. Теперь Дипо неплохо видел дорогу – светлая полоса, прорезавшая кромешную тьму. Как здорово было бы вскочить на велосипед и рвануть назад, к Тимиеме! Но шелест становился все громче, будто замыкая его в плотное кольцо. Да пошли они к дьяволу! Он выхватил из рюкзака фонарик и нажал кнопку.

Луч света ударил в кусты, выхватив из темноты фигуры трех молодых женщин, одетых точно так, как амазонки с фермы – в узкие шорты и сандалии. Но их глаза и верхняя часть лица были скрыты за неким подобием масок – тех, с которыми ныряют аквалангисты. В руках амазонки держали длинные жезлы с раздвоенными гибкими концами – нечто вроде антенн старинной системы, и их концы были угрожающе направлены в сторону Дипо.

Из дневника Нилса Хеллстрома

Иногда я понимаю, насколько случайным и несущественным является данное мне имя. Оно могло состоять из совершенно иного сочетания звуков, и, тем не менее, это был бы я. Имена не имеют значения. И это хорошая мысль. Так говорила праматерь Трова и мои первые учителя. Мое имя – результат случайного совпадения обстоятельств. Если бы я родился в семье людей из Внешнего мира, с присущим им индивидуализмом, меня назвали бы иначе. Сознание этих людей принципиально отличается от моего сознания, их время – не мое время. Когда-нибудь мы, живущие по законам Термитника, вообще откажемся от имен. Слова, произнесенные моей праматерью, убеждают меня в необходимости поступить так. Совершенное общество не может позволить своим членам иметь постоянные уникальные имена. В лучшем случае имя – это этикетка. Они бывают полезными лишь при временном употреблении. Не исключено, что на разных этапах своей жизни мы будем пользоваться разными именами. Или цифрами. Цифры больше соответствуют тому, что моя праматерь столь удачно выразила.

В третьем часу ночи Кловис смотрела, как Эдди меряет шагами маленькую комнатку ее квартиры. Телефонный звонок разбудил их. На звонок ответил Эдди. Он пришел к Кловис, не таясь. Агентство не возражало против подобных связей. Они даже приветствовались, если только не становились слишком тесными. Никаких последствий и взаимных обязательств – лишь физическое удовольствие, подобное удовлетворению от спортивных упражнений.

Все, что сказал Эдди, повесив трубку, было:

– Это ДТ, – сообщил Эдди. – Мерривейл велел ему позвонить. Они потеряли связь с Карлосом и Тимиеной.

– Боже!

Кловис выскользнула из постели и надела халат. Эдди прошел в гостиную.

– Мне следовало самой ответить на звонок, – сказала она, надеясь вывести Эдди из глубокой задумчивости.

– Зачем? ДТ искал меня.

– Здесь?

– Да.

– А как он узнал, что ты тут?

– Позвонил ко мне, и там, естественно, никто не ответил.

– Эдди! Мне это не нравится.

– Мне тоже!

– Что еще сказал ДТ?

Эдди остановился перед Кловис, глядя на ее ноги.

– Нам опять придется поиграть в брата с сестрой. Ник Миэрли будет нашим папашей, и все мы поедем на каникулы в штат Орегон.

Из дневника Нилса Хеллстрома

По виду Фэнси можно понять, что она несчастна. Жизнь в Термитнике удручает ее. Неужели Фэнси готова к жизни во Внешнем мире? Такое иногда бывает, и каждый случай является предметом нашего беспокойства. Боюсь, что Фэнси снова попытается сбежать. Если это произойдет, придется ей ампутировать нижние конечности. Нам это выгоднее, чем отправлять ее в чаны для переработки. Ее первенец, Сальдо – воплощение наших надежд, и мы не имеем права терять столь мощный производительный потенциал. Плохо еще и то, что Фэнси хороша в работе с насекомыми. Придется пристально следить за ней, пока мы не закончим фильм, над которым трудимся. В общем, пока все не наладится, я не стану посылать ее с поручениями во Внешний мир. Наверное, следует внушить ей большую ответственность за то, что мы делаем. Я могу передать Фэнси свое ви΄дение нашего нового фильма, и это поможет ей справиться с нестабильностью. Этот фильм так для нас важен! Мы считаем его настоящим прорывом на новый уровень. Будут и новые фильмы, и эти ленты помогут миру подготовиться к тому, что мы скажем по поводу выживания человечества. Я знаю, что Фэнси разделяет эту революционную точку зрения. Верит в то, что насекомые переживут нас. Даже праматерь Трова боялась этого, но я вынужден был идти дальше и развивать эту мысль. Выход в том, что мы должны как можно больше походить на тех, чьей модели существования следуем.

– Это вас шокирует? – спросил Хеллстром.

Светловолосый человек обычного телосложения, по виду не более тридцати четырех лет – ровно столько, сколько, как помнил Дипо, давало ему Агентство. Было в нем ощущение собственного достоинства, высокой цели, которое проявляло себя всякий раз, когда Хеллстром останавливал взгляд своих голубых глаз на чем-либо или ком-либо, кто его интересовал. И еще было чувство, что в нем гораздо больше энергии, чем он демонстрировал.

Хеллстром стоял в помещении лаборатории перед пленником, которого привязали к пластиковому стулу. В лаборатории царили полированный металл и сияющие белые поверхности, стекло и циферблаты приборов, освещаемые молочным светом, который струился от ламп, укрытых в нише потолка по всему его периметру.

Здесь же Дипо и очнулся. Он не знал, сколько времени провел без сознания, но голова его была по-прежнему как в тумане. Хеллстром стоял перед ним, а рядом, охраняя пленника, находились две обнаженные молодые женщины. Дипо понимал, что обращает слишком большое внимание на эту очередную пару амазонок, но не мог с собой ничего поделать.

– Вижу, это вас шокирует, – повторил Хеллстром.

– Еще бы, – пробурчал Дипо. – Не очень-то я привык видеть вокруг себя так много голой женской плоти.

– Женская плоть, – усмехнулся Хеллстром и прищелкнул языком.

– А они не будут возражать, что мы так о них говорим? – спросил Дипо.

– Они нас не понимают. Да если бы они и понимали слова, то смысл, который вы в них вкладываете, был бы им неясен. Это смыслы, типичные для Внешнего мира, они необычны для нас, и я хорошо вижу разницу.

Дипо осторожно потянул за путы, которыми был притянут к стулу. Боль до сих пор пульсировала в висках. Болели и глаза. Дипо не мог представить, сколько времени прошло с тех пор, когда в лесу его окружили эти полуобнаженные амазонки. Он вспомнил, что пытался заговорить с троицей, которую из темноты высветил его фонарик, но тут же, ошеломленный, замолчал, поняв, что точно такими же фигурами заполнен весь лес. Но какие-то сумбурные мысли переполнили его голову, мешая сосредоточиться. Голова была – словно ватой набита. Он вспомнил, что стал выдавать нечто совершенно глупое и неуместное:

– Так вот где я оставил свой велосипед!

Господи! Он стоял, держась за этот велосипед, а вокруг кружили эти жуткие водолазные маски! Глаз за масками не было видно, и Дипо не знал, что намереваются делать существа, которые прячут под ними свои лица. Раздвоенные жезлы, качавшиеся около его лица, могли означать лишь одно – угрозу. Он понятия не имел, что это за штуковины, но оружие – всегда оружие. Жезлы заканчивались рукоятками, и амазонки держались за них твердо и уверенно. Раздвоенные кончики издавали гул, и Дипо подумал: а что будет, если он попробует прорвать окружение? И в этот момент какая-то ночная птица спикировала на рой насекомых, привлеченных светом его фонаря. Как только птица поравнялась с Дипо, ближайшая из стоявших к нему амазонок взмахнула жезлом. Раздалось шипение – тот самый звук, который он услышал в поле. Птица камнем рухнула на землю. Женщина наклонилась к ней и, подняв, сунула в мешок, висевший на плече. Дипо осмотрелся и заметил, что мешки, уже наполненные чем-то, носили на плечах многие из окруживших его амазонок.

– Я надеюсь, – начал он, – что не нарушил ничьих частных владений. Мне сказали, что здесь отличное место для любителя птиц. Это мое хобби – наблюдать за птицами.

Дипо понимал, насколько глупо звучат его слова.

Что это за жезлы? Птица даже не трепыхнулась. Раз – и готово! Похоже на шокер, только мощнее. Мерривейл ничего об этом не говорил. Неужели это и есть Проект-40? Но почему эти амазонки молчат? Так, словно не слышат его или не понимают. Или они говорят на каком-то другом языке?

– Послушайте, – продолжил он. – Меня зовут…

И это было все, что он помнил. Слева раздалось резкое шипение, и Дипо вдруг почувствовал, что его голова буквально взрывается. Да, это он тоже помнил – взрыв боли внутри черепной коробки. Голова болит и сейчас, когда он смотрит на Хеллстрома. Это жезлы – сомнений нет. Две молодые женщины, стоящие теперь около его стула, держат в руках такие же штуковины, хотя водолазных масок на них нет.

Придется выкручиваться, подумал Дипо.

– Почему меня привязали? – спросил он у Хеллстрома.

– Не тратьте нашего времени, изображая простака, – усмехнулся тот. – Мы будем держать вас связанным, пока не решим, как вами распорядиться.

Горло Дипо пересохло, сердце забилось.

– Довольно гнусное словцо, распорядиться, – заметил он. – Оно мне не нравится.

Хеллстром вздохнул. Да, слово неудачное. Он устал. Ночь была долгой, и она еще не закончилась. Черт бы побрал этих пришельцев из Внешнего мира. Что им, в конце концов, нужно?

– Примите мои извинения, – произнес Хеллстром. – Я не хотел бы причинить вам вред или какое-либо неудобство. Вы не первый человек, которого мы ловим в подобных обстоятельствах.

Дипо испытал ощущение deja vu – словно из его памяти всплывает нечто полузабытое, но произошедшее не с ним, а с кем-то, кого он хорошо знал. Портер? Он не был слишком близок с Портером, однако…

– А теми, другими, вы тоже распорядились? – спросил Дипо.

Хеллстром проигнорировал вопрос.

– Судя по вашим документам, вы являетесь коммивояжером компании, производящей фейерверки, – сказал он. – Один из ваших предшественников, также вторгшихся на нашу территорию, работал на эту компанию. Данное совпадение вам не кажется странным?

Дипо с трудом выдавливал слова из пересохшего рта:

– Если его звали Портер, то в этом нет ничего необычного. Он и рассказал мне об этом месте.

– И он тоже орнитолог, вне всякого сомнения.

Что делать? Дипо вспомнил, как та женщина сбила птицу. Что это было за оружие? Может, в этом кроется ключ к тайне Проекта-40? Дипо решил попытать счастья по-другому.

– Я видел, как одна из ваших приятельниц ночью убила птицу. Не стоило этого делать. Птицы – важная часть…

– Помолчите, – сказал Хеллстром, не оборачиваясь. – Конечно, они убивают птиц, а еще насекомых, кроликов, мышей. Это плановая зачистка. Не только же за вами гоняться!

Дипо покачал головой. Гоняться?

– Зачем они это делают? – спросил он.

– Они добывают еду. – Хеллстром вновь обернулся к пленнику. – Мне нужно время, чтобы решить проблему, созданную вашим появлением, – произнес он. – Я не думаю, что вы отбросите притворство и расскажете мне свою историю.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – усмехнулся Дипо, но пот струился по его лицу, и Хеллстром, естественно, легко прочитал этот знак.

– Ясно, – отозвался Хеллстром, и в голосе его прозвучала горечь. – Не надейся убежать. Эти двое знают, что в случае попытки побега они должны вас убить. И нет смысла с ними разговаривать. Они не говорят. Но у них обостренная чувствительность – по вашему запаху они определят, что` вы замышляете. Вы – чужак в нашем мире, а они специально натренированы, чтобы избавляться от чужаков. Теперь прошу меня извинить.

Он вышел, толкнув в сторону роликовую дверь, но, до того, как она вновь встала на место, Дипо увидел залитый молочным светом широкий коридор, заполненный людьми – мужчинами и женщинами, полностью обнаженными. Два человека вышли из двери слева, заставив Хеллстрома притормозить. Это были женщины, и они несли то, что выглядело как обнаженное тело мужчины, но с болтающимися конечностями и головой.

Из дневника Нилса Хеллстрома

Теперь, когда я пишу эти строки, движет мною исключительно тщеславие, заставляющее верить: когда-нибудь явится специалист, который сможет их прочитать и понять. Будут ли такие люди в будущем, или же они – исключительно продукт моего воображения? Я знаю, что Термитнику понадобятся эти умелые читатели, они будут нужны ему долго, может, целую вечность. Но это – много дольше, чем мне суждено прожить, и бесконечность времени делает ничтожными мои и без того ничтожные слова. Если тот, кто сейчас читает эти строки, разделяет мой пессимизм, то он, без сомнения, понимает, что потребность в читателях со временем сойдет на нет. И это – действительно важный вопрос: служит ли наша языковая способность некой вечной цели? Ведь может наступить момент, когда эти слова будут жить, а читать их будет некому. Впрочем, если подойти к этому вопросу практически, то все это и так маловероятно, поскольку материал, на котором я оставляю эти записи, со временем может быть признан полезным и использован для других целей. Да, это зазнайство – обращаться к вечности. Странно, но мы поступаем так, повинуясь инстинктам, а они, увы, рассчитаны на краткосрочное действие. Я продолжаю поддерживать план моей праматери по решению проблемы Внешнего мира. Наша задача не в том, чтобы противостоять ему. Мы должны путем компромиссов и постоянного давления абсорбировать людей Внешнего мира, сделать их частью нашего сообщества. Именно этим мы сейчас и заняты, и если вы изменили установленный нами порядок, то, тем не менее, знайте: помогая вам понять меня, я стараюсь быть полезным в деле строительства вашего будущего.

Днем Хеллстрома разбудила молодая женщина – охранник. На ее мониторе появилось изображение чужака, вторгшегося на территорию Термитника. Сота Хеллстрома была отключена от сети – удовольствие недоступности, которым могли наслаждаться лишь ключевые работники Термитника, а потому охранник пришла к Хеллстрому и, похлопав по плечу, разбудила. Все, что нужно, она сказала ему на языке знаков и жестов, принятом в Термитнике.

Чужак был замечен на вершине холма, над главными строениями Термитника. Он внимательно рассматривал местность через бинокль. Его появление на территории отметили и другие сенсоры, установленные по периметру долины. Свою спутницу чужак оставил в фургоне, припаркованном на дороге, ведущей в Фостервилл. Все это было передано Хеллстрому за три секунды.

Вздохнув, он выбрался из пуховой постели и жестом дал охраннику понять, что принял информацию. Та покинула соту Хеллстрома, а он, ступая по холодным плитам пола, приблизился к пульту и, активировав банк памяти, вышел на систему сенсоров обеспечения безопасности, после чего сфокусировался на секторе, который указала охранник.

Хеллстром не сразу заметил чужака в густой траве. В эти часы солнце светит в глаза наблюдателю, и увидеть что-то в зарослях непросто. Хеллстром даже подумал – а на тот ли сектор указала охранник? Иногда они вообще становятся излишне нервными, хотя серьезных ошибок пока не совершили.

Хеллстром внимательно изучал бурую траву. В свете жаркого полуденного солнца раскрывшаяся перед его взором панорама казалась никем не потревоженной. Неожиданно в траве на самом гребне холма что-то пошевелилось. И, словно это движение полностью поменяло декорации, Хеллстром увидел чужака – это был мужчина, одетый в такие цвета, выбор которых вряд ли мог быть случайным.

Живя в Термитнике уже более семидесяти лет, Хеллстром научился скрывать свои реакции. Навыки осторожного поведения были им приобретены задолго до того, как он, поменяв себе возраст, вышел из Термитника, чтобы натурализоваться во Внешнем мире. Теперь, увидев шпиона, Хеллстром быстро надел сандалии и белый лабораторный халат. Взглянул на висевшие на стене кварцевые часы – два сорок девять. Часы, отклонение в работе которых составляло четыре секунды за год, были когда-то сконструированы сестрой Хеллстрома, чьи генетические достоинства и уровень подготовки обеспечили ей пожизненное место в лучших лабораториях Термитника.

Хеллстром размышлял о чужаке. Если этот тип будет вести себя так же, как и прочие, взять его можно будет в темноте. Следовательно, нужно пораньше лечь спать и хорошо подготовиться к ночной зачистке. Термитник должен знать, что от него нужно этим шпионам.

Перед тем как покинуть соту, Хеллстром через внешний ретранслятор осмотрел внешний периметр и увидел в дальнем углу долины фургон, а возле него – женщину-художника, которая, вероятно, писала этюд. Он увеличил изображение, отметил нервное напряжение в мышцах женщины, непроизвольные движения ее головы, когда она мельком бросала взгляд в сторону холмов, окружавших ферму. Что им всем нужно? И кто скрывается за этими шпионами? В том, как чужаки вторгались на территорию Термитника, ощущался профессионализм, и это заставляло сердце Хеллстрома учащенно биться.

Прикусив нижнюю губу, он размышлял о том, что могло бы противостоять возникшей угрозе. Термитник был достаточно силен, пока был скрыт от посторонних глаз, но Хеллстром понимал, насколько он станет уязвимым и как малы окажутся его силы в сравнении с совокупными силами Внешнего мира – если тот обратит на него внимание.

Хеллстром скользил невидящим взглядом по стенам своей соты. Это была ячейка, крупнее прочих, входящая в сложный лабиринт, раскинувшийся под фермой и окружающими ее холмами. Одной из первых ее соорудили колонисты, приведенные сюда после многовековых странствий праматерью Тровой.

– Пора остановиться, возлюбленные потомки мои! Мы, более трех сотен лет жившие скрытой двойной жизнью среди людей Внешнего мира, вынужденные постоянно притворяться, готовые сняться с места при первом же подозрении, пришли сюда, где будет нам укрытие и источник силы.

Праматерь утверждала, что сюда привело ее виде´ние – во сне посетил ее благословенный Мендель, «чьи слова подтвердили нашу уверенность в правильности избранного нами пути».

На ранних этапах образования, до того, как, изображая тинейджера, Хеллстром отправился во Внешний мир, чтобы научиться «книжным знаниям», его сознание наполнялось мыслями праматери Тровы.

– Лучшие должны спариваться с лучшими, – говорила она. – Только так мы получим работников любой специализации для решения всех задач, с которыми может столкнуться Термитник.

Холодным апрельским днем 1876 года, когда, начав строительство Термитника, они принялись расчищать естественные пещеры, находившиеся под фермой, она сказала:

– Мы усовершенствуем наш способ бытия и, таким образом, станем теми «кроткими», кто унаследует землю.

Сота, в которой обитал Хеллстром, датировалась тем самым годом, хотя и праматерь, и копатели уже давно были поглощены чанами для переработки. Шириной сота была шестнадцать футов, длиной – двадцать два, а высотой – восемь. Поскольку сота занимала ответвление естественной пещеры, углы ее были не вполне прямыми. Дверь могла выходить в это ответвление, но было принято решение разместить там трубы в коробах и прочие устройства, обеспечивающие жизнедеятельность Термитника. К настоящему моменту лабиринты Термитника ушли от изначальной системы пещер внутрь Земли более чем на милю, где на глубине три тысячи футов возникло кольцо более двух миль в диаметре, состоящее из искусственных тоннелей. Это было процветающее обиталище более пятидесяти тысяч рабочих (гораздо больше, чем надеялась праматерь), вместе с их фабриками, гидропоникой, лабораториями, центрами селекции и производства и даже с небольшой речкой, которая удовлетворяла их потребность в электричестве. Правда, стены тоннелей ничем не напоминали стены пещер – они были отделаны особо прочным бетоном, главным компонентом которого была растительная слизь.

За все это время, пока Хеллстром здесь жил, стены в его соте оказались увешаны разнообразными рисунками и картами, относившимися к планам развития Термитника. Он не снял ни один из них – следствие расточительной идиосинкразии к новшествам, какую Термитник позволял иметь лишь нескольким избранным работникам. Теперь стены в соте Хеллстрома топорщились многослойным покрытием, которое самой своей толщиной свидетельствовало в пользу жизнестойкости Термитника.

Хотя сота Хеллстрома размерами превосходила обычные соты, ее внутреннее убранство полностью соответствовало принятым в Термитнике стандартам: кровать, на устройство которой пошли грубые балясины из застывшей растительной слизи, с сеткой из сыромятных ремней и пенным матрасом; кресла сходной конструкции, стол с опорами из того же материала, из какого была сделана кровать, но с керамическим покрытием цвета бутылочного стекла; двенадцать изготовленных во Внешнем мире металлических шкафов с картотекой (производимые в Термитнике были прочнее, но Хеллстром предпочел эти – чтобы напоминали о соседях), а также мониторы ретранслятора, напрямую подсоединенные к главному компьютеру. В гардеробе висела одежда фасонов, принятых за пределами фермы. Только ключевые работники имели право носить такую и представлять Термитник в опасном мире, простиравшемся по ту сторону периметра Охраняемой долины. Помимо двух ламп на шарнирных кронштейнах, одна из которых висела над столом, а другая над консолью ретранслятора, комнату освещали скрытые люминесцентные трубки, убранные в ниши по периметру потолка – так в Термитнике освещались все галереи, туннели и соты.

Хеллстром мог бы занять одну из более современных сот на нижних уровнях, однако предпочел это место – именно здесь он поселился в тот день, когда его праматерь отправилась в чаны для переработки, чтобы «стать со всеми нами единым целым».

Хеллстром расхаживал взад и вперед по комнате, размышляя о чужаке. Кого тот представляет? Конечно, он явился сюда не из чистого любопытства. Хеллстром почти физически ощущал, как мощные силы Внешнего мира поворачиваются к Термитнику лицом, обратив на него свой смертоносный взгляд.

Он понимал – нельзя медлить с ответом. Охрана нервничает. Им нужен приказ, чтобы почувствовать, что приняты необходимые меры безопасности. Хеллстром склонился над консолью, закодировал важные инструкции и отправил их по сети. Сейчас они распространятся по всему Термитнику. Ключевые работники осуществят предписываемые чрезвычайной ситуацией действия. Каждый из работников, избранных центральным компьютером, увидит на своем мониторе жестовый сигнал. Молчаливый язык Термитника сплотит их перед лицом опасности в мощную систему обороны.

Но, как бы ни было сплочено население Термитника, Хеллстром знал, насколько хрупкой была их линия обороны. Это пронизывало его душу страхом, и ему отчаянно хотелось погрузиться в забытье, в котором пребывали рядовые рабочие. Все заботы их касались лишь порученных им самых простых и примитивных действий.

Хеллстром открыл ящик картотеки и достал оттуда папку, обозначенную именем «Джулиус Портер». В верхнем углу папки стояла стандартная отметка отдела переработки. Она свидетельствовала о том, во что превратилась плоть Портера – так сохраняют данные о подлежащем забою скоте, чтобы иметь информацию о геноме, переданном последующим поколениям. Но Портер не оставил после себя тех, кого можно было бы назвать этим последующим поколением. Единственное, что он оставил после себя, так это ощущение таинственной угрозы, которая пока не обрела достаточно ясных очертаний. Нечто в сегодняшнем новом чужаке заставило Хеллстрома подумать о Портере. Он доверял своим инстинктам. Хеллстром просмотрел плотный текст, закодированный стандартным шифром Термитника. Портер имел документы, где значился служащим балтиморской компании по производству фейерверков. Правда, в конце концов, он пробормотал что-то о некоем агентстве. В его сведенном ужасом мозгу это агентство было силой, которая, как он надеялся, отомстит за него.

Агентство.

Теперь Хеллстром жалел, что они так спешно отправили Портера в чаны переработки. Это было и слишком жестоко, и не очень предусмотрительно.

Сама идея использовать боль в качестве инструмента для достижения определенных целей шла вразрез с этикой Термитника. Боль была ощутимой, конкретной вещью. Когда от боли страдал работник и ее нельзя было облегчить, он отправлялся в чаны для переработки. Люди Внешнего мира в этих случаях вели себя совершенно иначе. Это была особенность Термитника. Чтобы выжить, нужно было есть, чтобы есть – убивать. Убивая, ты причиняешь боль, однако боль быстро стихает. Продлевать боль – глупо. Необходимость выживания диктует важность иных мер, но Термитник неизменно избегал их.

Вскоре Хеллстром отложил папку и, нажав кнопку на консоли ретранслятора, вызвал командный пункт, расположенный на крыше студии. Прибор, с помощью которого он передавал голосовые сообщения, был разработан и создан в Термитнике, и Хеллстром не мог нарадоваться на качество этого исключительно функционального устройства. Тем временем на мониторе появился Старина Харви. Голос его слегка дрожал. Вообще, в скором времени Харви должен был отправиться на переработку, но его встречу с чанами можно было и отложить, поскольку он был наделен талантами, так остро необходимыми Термитнику именно сейчас. Старина Харви был одним из первых производителей. Его семя можно было найти в любом уголке Термитника. Но он также прекрасно разбирался в жизни Внешнего мира, а потому был одним из самых изобретательных и надежных специалистов по обеспечению безопасности.

По внутренним сетям Хеллстром и Старина Харви говорили открыто. У людей из Внешнего мира не было приборов, с помощью которых они могли бы проникнуть в систему электронной коммуникации Термитника. В этой сфере местные специалисты давно и надежно заткнули их за пояс.

– Ты знаешь о чужаке? – спросил Хеллстром.

– Да.

– Ты сам за ним наблюдал?

– Да. И я послал охранника, чтобы она сообщила тебе о нем.

– Что он делает?

– Просто наблюдает. Через бинокль.

– У нас есть кто-нибудь снаружи?

– Нет.

– А какие-нибудь работы запланированы?

– Только доставка. Алмазы для буров на пятьдесят первый уровень.

– Не забирайте, пока я не разрешу.

– Хорошо.

Хеллстром выдержал паузу и продолжил:

– Нет ли у него устройств, по которым сообщники могут отслеживать его действия на расстоянии?

– У Портера ничего такого не было.

Хеллстром подавил раздражение, но отметил, что и Старина Харви уловил связь между двумя вторжениями.

– Я хотел спросить, проверяли ли вы, – произнес он.

– В процессе. Но еще не закончили проверку, – ответил Харви.

– Это хорошо, что вы не упустили этот момент.

– А как же иначе?

– Сообщи мне, как только будешь во всем уверен.

– Обязательно.

– Как насчет самолетов? – спросил Хеллстром. – Было что-нибудь?

– Чуть более часа назад пролетели два. Реактивные.

– Делали замеры? Есть какие-либо признаки?

– Нет. Коммерческие авиалинии. Все чисто.

Хеллстром кивнул и задал очередной вопрос:

– А этот чужак – он там устроился надолго?

– У него рюкзак, – сообщил Харви. – В рюкзаке ленч. Мы думаем, он будет ждать темноты. Время от времени мы его бьем низкочастотным излучением, чтобы нервничал.

– Отлично. Продолжайте в том же духе. Будет нервничать – наделает ошибок. Но не перестарайтесь, чтобы не сбежал засветло.

– Понимаю, – сказал Старина Харви.

– Теперь про женщину в фургоне. Вы наблюдаете за ней?

– Не спускаем с нее глаз. Чужак пришел с ее стороны. Полагаю, они связаны.

Харви откашлялся громко и хрипло. Хеллстром знал, что Старине Харви уже более двухсот лет, и он очень стар для первых колонистов, немногие из которых смогли прожить полную жизнь в Термитнике.

– Вне всякого сомнения, – произнес Хеллстром. – Они в команде.

– А может, это просто случайные путешественники, и за ними ничего нет? – предположил Харви.

– И ты в это веришь?

Пауза.

– Не очень. Но все ведь возможно.

– Я думаю, они явились оттуда же, откуда и Портер.

– А если попросить наших людей на востоке поинтересоваться балтиморской компанией «Голубой дьявол»?

– Нет, это может нас выдать, – возразил Хеллстром. – Нужна предельная осторожность – особенно, если эта парочка явилась, чтобы выведать, что произошло с Портером.

– Похоже, мы с ним поторопились, – заметил Старина Харви.

– У меня на сей счет тоже есть сомнения.

– А что за агентство представлял Портер?

Хеллстром задумался. В вопросе Харви было то, что тревожило и самого Хеллстрома. Под конец Портер разговорился. Это было отвратительно, и именно это заставило Хеллстрома поспешить с измельчителем и чанами. Да, кое-что из того, что говорил Портер, в спешке воспринималось без должного внимания. Ни один из жителей Термитника не стал бы вести себя так, как Портер – даже самый обычный рабочий, который не владеет языком Внешнего мира. Портер пригрозил, что агентство их достанет. Его всемогущее агентство.

– Мы все про вас знаем! – кричал Портер. – Вам от нас не уйти!

Портер был первым взрослым чужаком, видевшим Термитник изнутри, и его истерическая реакция на обычные вещи, необходимые для поддержания существования Термитника, поразила Хеллстрома.

На его истерику я ответил своей, подумал Хеллстром. Нужно держать себя в руках.

– Надо более тщательно допросить эту парочку, – сказал он. – Может, они расскажут нам и про агентство.

– Полагаешь, если мы поймаем их, это будет умно? – усмехнулся Харви.

– Это необходимо.

– Может, следует подумать о других способах?

– Что ты предлагаешь? – спросил Хеллстром.

– Пусть наши люди на востоке проведут осторожное расследование по поводу этого агентства. Мы же здесь частично раскроемся. Можно пригласить чужаков и показать то, что у нас на поверхности. Вряд ли у них есть доказательства того, что мы несем ответственность за исчезновение их парня.

– Вот в этом мы как раз и не уверены.

– Они вели бы себя не так, если бы считали нас виноватыми.

– Им известно, что это мы, – возразил Хеллстром. – Правда, они не знают, как мы это сделали и почему. И, если мы частично раскроемся, это не заставит их уйти. Насядут, как муравьи на труп. Да, мы должны раскрыться, но сделать это взвешенно. Наши люди во Внешнем мире получают необходимую информацию, и я постоянно прошу их быть предельно сдержанными и осторожными. Лучше пожертвовать Термитником, чем всем, что мы имеем.

– Пожалуйста, отметь для себя: я не согласен, – произнес Старина Харви.

– Твое мнение обязательно будет учтено.

– Наверняка они пришлют других.

– Полагаю, ты прав.

– И каждая новая команда будет более опытной, чем предыдущая, Нилс. Более квалифицированной.

– Не сомневаюсь. Но чем выше квалификация, тем у`же горизонты. Мы это знаем по своим специалистам. Вряд ли эти первые шпионы имеют отношение к главным структурам агентства, которое так интересуется нами.

Колебания Старины Харви свидетельствовали в пользу того, что он не рассматривал эту возможность. Наконец он спросил:

– Ты собираешься поймать кого-то покрупнее?

– Мы должны сделать это.

– Это опасная игра, Нилс.

– Обстоятельства таковы, что мы обязаны рискнуть.

– Тогда я еще больше возражаю. Я жил во Внешнем мире, Нилс. И я знаю этих людей. Твой план может всех нас погубить.

– У тебя есть альтернативный? – спросил Хеллстром. – Менее рискованный? Только, прежде чем отвечать, просчитай все варианты. Последствия цепи событий, которые будут вызваны нашими сегодняшними действиями. С Портером мы совершили ошибку. Мы думали, что он – обычный чужак. Мы таких уже ловили и отправляли в чаны для переработки. Но лидер чистильщиков заметила в нем нечто особое и обратила на него мое внимание. Ошибку совершил я, однако последствия этой ошибки заденут всех нас. То, что я сожалею о ней, не изменит ситуацию в одночасье. Наша проблема усугубляется тем, что мы не в состоянии стереть все следы, которые, направляясь к нам, оставил Портер. Раньше нам это удавалось, отчего я и успокоился. Но долгая история успеха не гарантирует в каждом новом случае автоматически верных решений. Я знал это и, тем не менее, совершил ошибку. Конечно, я сложу с себя полномочия, однако не изменю своего решения по поводу того, как нам надлежит действовать – с учетом того, что я сделал.

– Нилс, – проговорил Старина Харви. – Я бы не стал настаивать на лишении тебя полномочий…

– Тогда ты должен подчиниться моему приказу. Хотя я и мужчина, но я, как это определила праматерь, являюсь главой Термитника. Она была убеждена в правильности своего выбора, и у нас пока не было повода усомниться в этом. В общем, когда будете изучать состояние той женщины, что осталась около фургона, проверьте, не таит ли она в себе эмбриона.

Старина Харви был уязвлен и раздосадован.

– Я знаю, что нам нужна новая кровь, Нилс. Твои приказы будут немедленно исполнены.

Хеллстром повернул ключ на консоли, и лицо Старины Харви исчезло с экрана монитора. Харви очень стар; к тому же долгая жизнь среди людей Внешнего мира притупила в нем свойственную обитателям Термитника чувствительность к внешним угрозам, а также связующее их всех чувство солидарности, но он умел подчиняться, невзирая на страхи и сомнения. В этом смысле ему можно было доверять безоговорочно, в отличие от человеческих существ, которые развивались во Внешнем мире в условии жестких ограничений, царивших в том, что население Термитника именовало «дикими сообществами». Старина Харви был надежным работником.

Хеллстром вздохнул, осознав тяжесть ноши, которую взвалил на плечи – почти пятьдесят тысяч работников, занятых выполнением своих обязанностей в лабиринтах Термитника. Прислушался к себе, ища ощущений, которые успокоили бы его, мол, у нас все в порядке. Доносившийся снизу звук был подобен гулу пчел, в жаркий полдень собирающих с цветов нектар и пыльцу. Было в этом звуке нечто умиротворяющее, и Хеллстрому было важно вслушаться в голос Термитника, чтобы восстановить силы и душевный покой. Но сегодня эти звуки не принесли ему покоя. Он ощущал беспокойство, усиливающееся по мере того, как его приказы проникали на самые низшие уровни Термитника, а потом, словно эхо, возвращались к нему. Что-то было не так.

Настоятельная необходимость соблюдать осторожность во всем была постоянной заботой Термитника и каждого его обитателя. Сам Хеллстром унаследовал это свойство, еще более развитое праматерью Тровой, а также теми, кого она избрала ему в наставники. Поначалу он возражал против того, чтобы снимать документальные фильмы. Это было похоже на провокацию. Но известный афоризм «Кто знает о насекомых больше, чем тот, кто рожден в Термитнике?» постепенно помог ему преодолеть сомнения, и вскоре он беззаветно предался данному занятию. Термитник неизменно нуждался в этом универсальном символе силы и власти – в деньгах. И фильмы приносили изрядные суммы денег на их счета в швейцарских банках. Деньги шли на удовлетворение тех нужд обитателей Термитника, которые мог удовлетворить лишь Внешний мир, например, на покупку алмазов для буров, какими они вспарывали чрево Земли, строя свой лабиринт коридоров и сот. В отличие от «диких сообществ» Внешнего мира Термитник искал гармонию со своим окружением, вступал в отношения, чтобы служить его совершенствованию, добиваясь, таким образом, того, что окружение начинало служить Термитнику. И эти взаимоотношения, которые поддерживали Термитник в прошлом, без сомнения, помогут ему сейчас, в это непростое время! Производство фильмов не было ошибкой, уверял себя Хеллстром. В них, кроме того, было нечто одновременно и поэтичное, и забавное – они должны были напугать жителей Внешнего мира, показав им реальность в форме разнообразных и многочисленных видов насекомых, в то время как действительность скрытая и более глубокая взрастет на почве страхов, какие она же сама и создала.

Хеллстром вспомнил строки, которые по его настоянию были вписаны в сценарий одного из их последних опытов в документальном кино. «В совершенном обществе не может быть ни эмоций, ни сострадания; драгоценное пространство не должно впустую тратиться на тех, кто пережил свой функционал».

Очередное вторжение шпиона из Внешнего мира напомнило Хеллстрому о пчелином волке. Если этот хищник нападает на улей, пчелы обязаны мобилизовать все ресурсы, которыми располагают. В обществе, основанном на кооперации, судьба каждого есть общая судьба.

Я обязан перехватить инициативу, сказал он себе. Стать центром и основной силой нашей обороны.

Хеллстром быстро покинул соту, зашел в ближайшую от нее общую душевую, тщательно вымылся, не обращая внимания на то, что рядом с ним плещется несколько химически стерилизованных особей женского пола, провел по лицу депилятором, сконструированным мастерами Термитника, и вернулся к себе. Там он надел то, что носят люди во Внешнем мире – коричневые брюки, белую хлопковую рубашку и темно-серый свитер, а поверх него – светло-коричневый пиджак. Натянул носки и пару кожаных ботинок, произведенных во Внешнем мире. Подумав, достал из верхнего ящика стола небольшой пистолет иностранного производства и сунул его в карман. У этого оружия был более широкий радиус действия, чем у их шокеров, и, к тому же, чужаки знают, что такое пистолет, а потому им легче напугать их.

Выйдя из своей соты, Хеллстром двинулся по знакомым галереям и коридорам, по которым растекался гул производимых Термитником работ. На его уровне методом гидропоники выращивались овощи. Двери в оранжереи были открыты, чтобы обеспечить доступ сборщикам урожая. Хеллстром отметил, насколько споро идет работа. Рабочие, шагая вдоль рядов растений по двое, собирали в корзины соевые бобы. Посторонний решил бы, будто в оранжерее царит хаос, но здесь не было слышно ни ссор, ни болтовни. Рабочие – при всей скорости, с которой они работали, – не сталкивались друг с другом, не опрокидывали чужих корзин. Наполненные корзины ставились на подъемники, расположенные на дальней от входа стене, и бобы отправлялись на переработку. Необходимые сигналы передавались молча, жестами. Гигантские помещения оранжерей были свидетельством эффективной организации труда. Да и сами рабочие – отлично подготовленные, эффективно стерилизованные, сытые (конвейеры с питанием находились в нескольких шагах по главной галерее), трудились в полной уверенности, что то, что они делают, жизненно необходимо Термитнику и его обитателям.

Двигаясь между снующими туда и обратно рабочими и постоянно уворачиваясь от столкновения с ними, Хеллстром исполнял нечто вроде элегантного танца. Постоянных бригад тут не было. Рабочие покидали оранжерею, когда уставали или начинали испытывать голод. И тотчас же оставленное ими место занимали другие, и каждый знал, что от него требуется.

Лифты на верхних уровнях Термитника были старой модели – громкие и трясущиеся. Хеллстром шагнул к одному из них, но путь ему преградила группа рабочих. Они несли в оранжереи ящики с пророщенными растениями – они пересадят старые, чтобы таким образом поддержать непрекращающийся цикл производства пищи, от которого зависела сама жизнь Термитника.

Прибыл идущий наверх лифт. Дверца открылась, и Хеллстром вошел. В кабине ощущался тяжелый животный запах Термитника. Его уничтожали очистные сооружения, выводившие отработанный воздух наружу, но, очевидно, где-то на нижних уровнях возникла утечка необработанного воздуха, и нужно было отправить ремонтников, чтобы они устранили ее. Содержание лифтов и системы вентиляции было постоянной заботой ремонтных бригад, и с утечками надо было решать незамедлительно. Хеллстром отметил – проверить позднее, починили ли систему. Через пару минут он был уже на этаже под полом студии-амбара, и его внимание привлекли более неотложные проблемы.

С этими новыми чужаками он не станет спешить. Чаны для переработки могут и подождать.

Из дневника Нилса Хеллстрома

В устных преданиях, существовавших за сотню лет до появления первых письменных хроник, сказано, что традиция бережного сохранения и переработки всего принадлежащего колонии белка возникла в глубокой древности. Я сомневаюсь в этом. Скорее всего, это красивый миф, и реакция людей из Внешнего мира подтверждает это мое предположение. Праматерь Трова считала, что чаны переработки – прекрасная метафора ничем не сдерживаемого общения между поколениями Термитника, метафора той открытости друг к другу, которой отличаются отношения между его жителями.

– Если кто-то из нас умирает, – говорила она, – ничто из его навыков, умений и опыта не исчезнет вместе с ним; то, чему он научился за время своей жизни, станет общим достоянием.

На всем протяжении существования письменной традиции никто не подвергал этот миф ревизии, и я не собираюсь делать это, по крайней мере, открыто. И поступаю я так, кроме всего прочего, еще и потому, что этот миф придает нам сил. Вероятно, именно так возникает религия.

На верхних этажах лабиринта осторожность как основной принцип жизни Термитника становилась вещью вполне видимой и осязаемой. Стальная лестница вела к небольшой площадке, выгороженной под защитными перекрытиями и звукоизоляционными щитами, заведенными под лаги, на которые был настлан многослойный пол. Лестница заканчивалась около потайной двери, которая открывалась в кабинку туалета, расположенного в подвале амбара. Когда собирающийся выйти наружу работник поднимался на вершину лестницы, перед ним появлялся небольшой экран, с его помощью можно было узнать, есть кто в туалете или нет. Если кабинка была пуста, ее внешняя дверь запиралась, и работник выбирался в помещение туалета, а оттуда – наружу, в подвал студии-амбара.

У основания лестницы был еще один монитор, рядом с ним сидел охранник. Он жестом дал понять Хеллстрому, что посторонних в студии нет, и тот начал подъем. Лестница была закреплена на стене одного из вентиляционных колодцев, выходивших на крышу, и Хеллстром ощущал вибрацию вентилятора, гнавшего наружу отработанный и очищенный воздух. Выйдя из кабинки туалета, он оказался в пустой душевой, откуда прошел в подвал, где, помимо туалетов, размещались костюмерная, монтажная, склад пленки и реактивов, а также артистические уборные, гримерные и реквизит. Если бы сюда попал человек из Внешнего мира, то не увидел бы здесь ничего необычного. Вокруг него сновали бы работники студии, не обращая на гостя ни малейшего внимания. Обычная лестница в конце длинного коридора через систему звукоизоляции вела к шлюзовому проходу, а оттуда уже можно было попасть в помещение студии, занимавшее бо`льшую часть амбара.

Из протокола заседания Совета управления Термитника

Последние расчеты выявили, что Термитник начинает испытывать острую нужду в процедуре роения, когда численность его переваливает за шестьдесят тысяч. Без той поддержки, которую способен оказать Проект-40, подобное роение позволить себе мы не можем. При всей изобретательности наших специалистов мы бессильны против совокупной мощи Внешнего мира, чьи машины для убийства способны полностью уничтожить нас. Преданность Термитнику заставит наших работников гибнуть тысячами в самоубийственных попытках обеспечить будущее нашего вида. Нас – тысячи, а врагов – миллионы. Природа жестока, и пути ее неисповедимы, но она учит нас: прежде чем выйти на свет, ты должен тщательно подготовиться. Вооружившись теми средствами, которые обеспечит нам Проект-40, мы сможем явиться перед ликом Внешнего мира, и если кто-нибудь из нас умрет, то не без пользы – не для себя, а для всего нашего вида.

– Говорят, как всегда, – произнес Жанверт, повернувшись к Кловис. – Вежливо, твердо, но уклончиво.

За окном квартирки, где они находились, был уже день, и Кловис оделась в ожидании вызова, который, как оба они знали, скоро последует.

– Они советуют тебе запастись терпением, – сказала Кловис, вновь усевшаяся в своей любимой позе на длинном диване.

– И еще кое-что – добавил Жанверт. – Перудж, похоже, сам собирается возглавить команду. Хотя старине Мерривейлу это совсем не нравится.

– Думаешь, Мерривейл хотел бы пойти сам?

– Нет, конечно! Но ведь он директор оперативного отдела. А теперь, когда на дело отправится Перудж, он не сможет отдавать ему приказы. То есть останется директором лишь номинально. Кому такое понравится?

– А Перудж точно пойдет?

– Вне всякого сомнения.

– Это объясняет, почему у них мало информации.

– Да.

Жанверт пересек комнату и сел на диван рядом с Кловис. Взял ее ладонь в свою руку и, поглаживая, произнес:

– Ты знаешь, мне страшновато. Впервые за все время, пока я работаю в этой чертовой конторе. Я всегда понимал, что им на нас плевать, но Перудж… – Он судорожно сглотнул. – Перудж испытывает особую гордость, когда ему удается угробить человека – нашего или чужого.

– Ни в коем случае не говори им об этом, – посоветовала Кловис.

– Не стану. Для них я буду счастливчик Коротышка, с готовой шуткой и улыбкой на физиономии.

– Ты считаешь, мы сегодня отправимся?

– Самое позднее – к ночи.

– Меня всегда интересовал Перудж. Кто он в действительности? Это забавное имя и все такое прочее…

– По крайней мере, у него есть имя, – заметил Жанверт. – А вот шеф…

– Этот – вообще темная лошадка!

– А ты никогда не думала, что мы, может, работаем вовсе не на правительство? Например, наш босс представляет некое скрытое суперправительство, которое управляет тем, что на виду?

– Об этом я знать не желаю, – ответила Кловис.

– Правильно! Отличная позиция, самая безопасная! – воскликнул Жанверт и, встав с дивана, вновь стал бродить по комнате.

Разумеется, Кловис права. Здесь все в «жучках». Они точно знали, где его искать. И ничего с этим не сделаешь: если ты работаешь, чтобы превратить мир в аквариум, то и сам оказываешься в нем. Задача лишь в том, чтобы стать рыбкой покрупнее – той, что смотрит за остальными, помельче.

Из Проспекта стратегического развития Термитника Хеллстрома

В процессе отбора работников, производителей и специалистов разных сфер, в процедурах формирования коллективного сознания Термитника на основе имеющихся в распоряжении химических и иных манипулятивных средств мы исходим из того, что потенциал развития нашего основанного на кооперации общества должен реализовываться с величайшей осторожностью. Каждое поколение является в этот мир как продолжение предыдущего, а каждая отдельная особь – это продолжение своих братьев и сестер. Так, развиваясь количественно и качественно, мы займем подобающее нам место во вселенной.

Хеллстром вошел в студию, которая занимала бо`льшую часть северной стороны амбара, и тотчас молодая женщина, ассистент режиссера, работавшая возле стеклянного улья, жестом подозвала его. Он заколебался, раздираемый желанием, с одной стороны, поскорее подняться на крышу, на командный пункт, и, с другой, необходимостью поддержать атмосферу сотрудничества в коллективной работе, какую Термитник вел в сфере кинопроизводства. Конечно же, Хеллстром узнал молодую женщину – она была из той небольшой группы, которую специально подготовили для контактов с людьми Внешнего мира на случай, если тем придется оказаться на студии с какими-то вполне законными целями. Женщина принадлежала к генетической линии «Нилс-8»; слабое зрение, которым отличались представители этой линии, должно быть скорректировано в процессе производства. Подобные особи были также вполне во вкусе людей внешнего мира – это был генетический тип «Фэнси».

Хеллстром обратил внимание, что члены второй съемочной группы стоят вокруг улья, сложив руки на груди. Задержка в производстве фильма была чревата дополнительными тратами. Он оценил возникшие проблемы. Старине Харви можно доверять – он беспрекословно выполнит приказ. А вот деньги, которые они получают от продажи фильмов – вещь жизненно необходимая. Хеллстром направился к ассистенту режиссера и ее стоявшей без дела команде. У ассистентки было простоватое лицо, его совсем не украшали большие старушечьи очки и тугой шиньон, в который были стянуты светлые волосы. Но у нее была полная фигура, и, вероятно, она была фертильна. Интересно, а исследовали ассистентку на предмет возможности деторождения?

Подойдя к ней, Хеллстром использовал имя, данное ей для общения с Внешним миром.

– Что случилось, Стелла? – спросил он.

– У нас проблемы с этим ульем. Я хотела позвать на помощь Фэнси, но мне сказали, что вы дали ей какое-то задание, от которого она не может освободиться.

– Да, – кивнул Хеллстром. Кто-то понял его буквально, когда он распорядился держать Фэнси под постоянным наблюдением. – Что с вашими пчелами?

– Они набрасываются на матку всякий раз, когда мы пытаемся извлечь ее, чтобы снять. Последний раз, когда это произошло, Фэнси сказала, что поможет нам.

– А другие способы она не называла?

– Можно еще использовать транквилайзер – в еду или в воздух вокруг улья.

– Вы это сделали?

– Нет. Наоборот, мы хотели, чтобы пчелы были более активными.

– А Фэнси не говорила, в чем причина подобного поведения?

– Она считает, тут что-то в атмосфере – либо атмосферное электричество, либо химия, которую выделяют наши тела.

– А сейчас мы сможем начать съемку?

– Эд думает, что можем. Он хотел пригласить вас для съемок эпизода в лаборатории – там, где вы в сценарии.

– На сколько назначена съемка?

– На вечер, часов на восемь.

Хеллстром замолчал, размышляя о других делах, не требующих отлагательства.

– Полагаю, у меня получится, – наконец произнес он. – Передай Эду, пусть готовит аппаратуру. Я уже поспал и готов работать всю ночь, если необходимо.

Хеллстром повернулся и ушел. То, что он сказал Стелле, было уместно – он должен поддерживать покой и заведенный порядок. Но в том, как ведут себя ее пчелы, он увидел метафору жизни Термитника. Если в улье нарастает беспокойство, пчелы способны выйти из-под контроля и вести себя непредсказуемо. Хеллстром жестом просигналил оператору подъемника, стоявшего в центре студии, показав на себя и на чердачный этаж. Через него можно было подняться на крышу амбара, на командный пункт.

Стрела подъемника, на конце которой раскачивалась клеть, где обычно размещался оператор с камерой, опустилась с грацией богомола, бросившегося на добычу. Хеллстром вошел в клеть, и стрела, описав широкую дугу, подняла его к площадке перед дверью чердака. Выйдя из клети, он еще раз оценил то, насколько это устройство удачно служило и целям безопасности, и задачам прикрытия. Никто не мог подняться на чердак без помощи душой и телом преданного Термитнику оператора, и одновременно использовать подъемник в качестве лифта было вполне естественно – иных же путей на чердак не было!

По центру чердака тянулась труба – ровно до середины амбара. Во второй половине прятались выходные отверстия вентиляционных каналов, а также была устроена площадка для визуального контроля над окраинными частями долины. Вдоль края площадки лежали свернутые веревки, одним концом привязанные к стойкам ограждения. Веревки, с которыми работники Термитника тренировались, но пока ни разу не пробовали в деле, обеспечивали срочный спуск с чердака. Снизу не было видно ни веревок, ни внутренней стены, расположенной вдоль прохода; ни дверей, ведущих в различные секретные помещения на крыше амбара.

Хеллстром миновал видимую часть прохода, уловив легкий запах пыли. Нужно напомнить бригаде уборщиков, что в студии пыли быть не должно. Проход, с которого было видно все, что происходит там, мимо стены, оборудованной звукоизоляцией, привел его к замыкающим эту часть чердака шлюзовым дверям, блокирующим лишний свет и звук.

Пройдя темным коридором между дверями, Хеллстром вошел в комнату, где со своей аппаратурой располагался Старина Харви. Внутри было мрачно и пахло Внешним миром – запах доносился через жалюзи на торцевой стене. Ряд зеленоватых экранов был встроен во внутреннюю стену, напротив системы, которая должна была в случае опасности обеспечить самоуничтожение студии-амбара – термитная смесь, составлявшая начинку устройства, могла в считаные минуты сжечь амбар, обрушив его обгорелые останки на огнеупорные герметичные заглушки на основе той же растительной слизи, которые наглухо запечатали бы Термитник сверху. Сегодняшние тревоги заставили Хеллстрома вспомнить то, как они планировали и сооружали все эти системы, повинуясь требованиям безопасности, позволявшим сохранить Термитник так много лет.

Услышав шаги Хеллстрома, Старина Харви поднял голову от консоли. Он был седым, с крупным удлиненным лицом, придававшим ему сходство с сенбернаром. Складки на щеках только усиливали это сходство. Широко поставленные карие глаза казались добрыми, но Старина Харви не был добряком. Однажды Хеллстром видел, как Харви одним взмахом разделочного тесака обезглавил впавшего в истерику работника, но Хеллстром был еще ребенком, а истерию позднее вывели из генома производителей.

– Где чужак? – спросил он.

– Он поел, после чего сполз с гребня, – ответил Харви. – Теперь направляется к верхней оконечности долины. Если устроится там, где я думаю, мы сможем наблюдать за ним прямо через жалюзи, с помощью бинокля. Свет у нас выключен, поэтому чужак ничего не заподозрит.

Отлично! Осторожность прежде всего!

– Ты смотрел материалы по Портеру? Я заметил, что ты…

– Да, смотрел.

– Что ты думаешь по этому поводу? – поинтересовался Хеллстром.

– Те же приемы. Одежда в тон растительности. Готов поспорить, что он орнитолог.

– Полагаю, ты выиграешь спор.

– Но, вообще, действует профессионально. – Харви взглянул на один из экранов и сказал: – А вот и он, как я и ожидал.

На экране был виден чужак, пробирающийся под кустами к точке, откуда перед ним откроется панорама на долину.

– Оружие у него есть? – спросил Хеллстром.

– Сенсоры показывают, что нет. Кроме бинокля наверняка есть фонарь и складной нож. Посмотри – там, на склоне, муравьи, и это ему не нравится. Отряхивается.

– Муравьи? А как давно мы чистили эту зону?

– Месяц назад. Хочешь, чтобы я уточнил?

– Нет, просто пометь для себя: пора ее зачистить. Отправь маленькую группу. Пусть принесут несколько гнезд. Они нам нужны для гидропоники.

– Хорошо, – кивнул Харви и, повернувшись к одному из ассистентов, передал ему приказ на языке жестов. Потом вновь обратился к Хеллстрому:

– Этот Портер был странный тип. Я размышлял над тем, что он нам сообщил. Оказалось, немало.

– Ему не повезло с родом занятий, – сухо заметил Хеллстром.

– А что им нужно, как ты думаешь? – спросил Харви.

– Каким-то образом мы привлекли внимание некоего официального агентства. Похоже, все, что они ищут – это средство удовлетворить свою паранойю.

Старина Харви криво усмехнулся:

– Не нравится мне это.

– Мне тоже.

– А ты уверен, что принял верное решение?

– Лучшее, на которое я способен. Сначала нужно захватить эту парочку. Один из них наверняка знает больше, чем безвременно покинувший нас мистер Портер.

– Надеюсь, ты прав, Нилс.

Из дневника Нилса Хеллстрома

Трое наших молодых генетиков сегодня вновь посетили фертильных особей женского пола, и некоторые генетики старшего поколения обратились ко мне с жалобой. Пришлось в очередной раз объяснять им, что произошедшее не имеет особого значения. Нельзя подавлять производительный импульс, периодически возникающий в организмах наших активных ключевых работников, которым необходимо поддерживать свои интеллектуальные способности в нужном тонусе. Как это хорошо известно старым генетикам, я и сам был не прочь время от времени предаваться подобным занятиям, и на меня тоже жаловались. Когда они наконец поймут, что результативность генетических манипуляций, если учесть современный уровень нашего развития, весьма ограничена? К счастью, эти ретрограды уходят со сцены в полном соответствии с нашим лозунгом: «В чан идешь старым, из чана – молодым». Конечно, все отпрыски, появившиеся вследствие этой последней вылазки, станут объектом нашего самого пристального внимания. Не исключено, что среди них будут настоящие таланты. А мы знаем, сколь отчаянно Термитник нуждается в талантливых особях!

Мерривейлу пришелся не по душе тон, которым Перудж беседовал с ним по телефону, но он попытался скрыть это, говоря неторопливо и спокойно. Перудж был явно разозлен. Он представлял собой серьезное препятствие на пути Мерривейла к очередной должности. Начальник оперативного отдела думал, что хорошо понимает Перуджа, но был серьезно обижен его реакцией, которая в очередной раз дала ему понять, что в табели о рангах Агентства тот занимает более высокую позицию.

Мерривейла отозвали с очередного совещания, где обсуждались кандидатуры для новых команд, которые надлежало забросить в Орегон. Начальник оперативного отдела оставил совещание нехотя, хотя и без задержки – Перуджа нельзя заставлять ждать. Он был одним из немногих избранных, кто ежедневно встречался с шефом. Может, даже знал, кто скрывается под маской шефа.

На столе у Мерривейла на блоке промокательной бумаги лежал канцелярский нож в виде миниатюрной кавалерийской сабли, и, слушая Перуджа, он втыкал его в бумагу, нанося ей особо глубокие уколы, когда разговор принимал болезненный для него оборот.

– Это было еще в самом начале месяца, Дзул, – говорил Мерривейл, понимая, что это объяснение Перуджа не удовлетворит, – и мы тогда еще не знали того, что нам известно сейчас.

– А что нам известно сейчас? – В голосе Перуджа звучали обвинительные нотки.

– Есть некто, кто заставляет наших людей исчезать.

– Мы прекрасно знали это.

– Но мы не знали того, насколько решительным будет противостояние.

– У нас что, так много людей, что мы можем разбрасываться ими в поисках столь важных фактов?

Лицемер! Именно Перудж виновен в том, что мы теряем так много агентов, подумал Мерривейл. Он отдавал ясные и недвусмысленные приказы, которые и стоили нам стольких людей.

Пробив очередную дыру в промокательной бумаге, Мерривейл нахмурился. Как только он закончит этот разговор, сразу же прикажет поменять изуродованный блок промокашек.

– Дзул! Все агенты знают, насколько опасна наша работа. И отлично просчитывают шансы.

– Но насколько хорошо вы просчитываете их шансы?

– Это несправедливо, – заметил Мерривейл, пока не понимая, с какой стати Перудж нападает на него. Может, там у них, наверху, серьезные проблемы?

– Вы глупец, Мерривейл, – не унимался Перудж. – Вы потеряли троих хороших агентов.

– Я отдавал ясные и четкие приказы, и вы это знаете.

– И, отдав эти приказы, вы решили, что поступаете наилучшим образом.

– Естественно!

Мерривейл почувствовал, как пот собирается у него под воротником. Он запустил туда палец, чтобы почесать взмокшую шею, после чего произнес:

– Мы не могли точно сказать, что случилось с Портером. Вы велели отправить одного. Таковы были ваши слова.

– А когда Портер… исчез?

– Вы сами говорили, что для исчезновения у него могли быть и личные причины.

– Какие еще личные причины? У него лучший из всех послужной список.

– Но вы упоминали, что он поссорился… со своей женой.

– Неужели? Не помню.

Вот так всегда, подумал Мерривейл. Под ложечкой у него противно засосало.

– Вы сами из-за этого предложили послать двойную команду, но с одинаковыми задачами.

– Ни о чем подобном я не знаю, Мерривейл, – отозвался Перудж. – Вы отправили Дипо и Гринелли в эту орегонскую крысиную нору, а теперь сидите и извиняетесь. Когда исчез Портер, вы обязаны были объявить в том районе официальные поиски. Разве это не повод – пропажа человека, отправившегося в отпуск?

Вот в чем состоит наш новый подход, подумал Мерривейл. Если все получится, лавры достанутся Перуджу, а если провалимся, виновным буду я. Хитро!

Вслух же он сказал:

– Полагаю, именно этой линии вы и станете придерживаться, когда вернетесь из Орегона?

– Вы отлично знаете, что так и будет.

Вероятно, сам шеф слушает их разговор, подумал Мерривейл. Господи! Какого черта я вообще влез в этот бизнес?

– Вы уже сообщили новой команде, что я сам поведу их? – спросил Перудж.

– Я как раз проводил с ними совещание, когда вы позвонили.

– Вот и хорошо. В течение ближайшего часа я уеду и встречусь с ними в Портленде.

– Я им передам, – кивнул Мерривейл.

– И передайте им следующее: данную операцию мы должны провести с максимальной осторожностью. Это важно. Никакой игры на публику и дешевых эффектов, ясно? У Хеллстрома весьма влиятельные друзья, и я обязан вам напомнить, что вопросы экологии нынче – взрывоопасные. Хеллстром сказал нужные вещи нужным людям, и теперь они готовы считать его экологическим мессией. К счастью, есть и другие, кто считает его фанатиком и безумцем, и я уверен, что наше мнение возобладает. Понятно?

– Да.

Мерривейл уже не пытался скрыть досаду. Шеф слушал, что ему говорит Перудж – в этом нет сомнения. И вся эта беседа была заранее продуманной сценой – готовилось жертвоприношение, и Мерривейла назначили козлом отпущения.

– Все-таки я не уверен, что вы поняли меня до конца, – произнес Перудж. – Но, надеюсь, уяснили достаточно, чтобы в дальнейшем точно выполнять мои приказы и более не допускать этих отвратительных ошибок. Приступайте.

И – щелчок на другом конце линии.

Мерривейл вздохнул и положил трубку на рычаги аппарата со встроенным шифровальщиком сигнала. Все было сказано открытым текстом. Придется ему жонглировать хрустальной вазой, и, если она разобьется – по его вине или по чьей-либо еще, – пальцем все равно укажут на него, Мерривейла. Ну что ж, он уже бывал в подобном положении, да и сам так поступал в отношении своих подчиненных. Выход один – он должен взвалить всю ответственность на кого-нибудь другого, но сделать это аккуратно, чтобы дело выглядело так, будто вожжи он по-прежнему держит в своих руках. Единственным кандидатом на эту роль был Коротышка Жанверт. Жанверта в этой команде нужно назначить номером вторым, сразу вслед за Дзулом Перуджем. Ведь сам Перудж не уточнил, кого бы хотел иметь вторым номером, и с его стороны это была серьезная ошибка. Да, все логично – Коротышка годится. Да и Перудж несколько раз намекал, что Жанверту он не доверяет. Обосновать свой выбор Мерривейлу будет нетрудно – Коротышка человек находчивый, с развитым воображением.

Из Проспекта стратегического развития Термитника Хеллстрома

Стерилизованный работник – источник гармонии и свободы в любом обществе. Даже «дикие» сообщества имеют таковых, хотя чаще всего – под маской фертильности, плодом которой являются реальные отпрыски. Но последние не могут участвовать в свободной творческой жизни «дикого» сообщества, а потому подвергаются стерилизации. Таких работников легко опознать. Они не отягощены грузом интеллекта, их эмоциональный мир беден и маловыразителен, индивидуальность у них стерта. Они растворены в массе подобных себе созданий. В этом отношении ни Термитник, ни сообщества насекомых не предлагают вселенной что-либо новое. То, что имеют насекомые, и то, что мы копируем у них, так это тип общества, где все работники вместе трудятся, чтобы создать некое подобие Утопии – совершенного общества.

Вторая группа потратила на съемку лабораторного эпизода с мышами и осами почти шесть часов. И все равно Хеллстром не был уверен, что на пленке осталось то, что он хотел показать в этом эпизоде. Со временем Хеллстром стал очень внимателен к художественным достоинствам того, что они создавали. А тот съемочный материал, который он успел просмотреть, был весьма далек от идеала. Хеллстром же стремился к совершенству, к абсолютному качеству – и совсем не потому, что от этого зависел столь важный для Термитника доход студии. Он желал качества ради качества, причем во всех аспектах жизни Термитника.

Лучшего качества специалисты, высшее качество жизни, безупречное качество того, что создает Термитник – все было взаимосвязано.

По окончании съемок Хеллстром попросил оператора вновь поднять его на крышу амбара. Пока группа работала над эпизодом, где Хеллстром был одним из действующих лиц, ему постоянно поступали сообщения от участников ночной зачистки, и это его беспокоило. Уже перевалило за полночь, а женщина, сопровождавшая пойманного чужака, так и не была схвачена.

Одной из главных забот Термитника было создание и воспитание работников, которые могли бы стать буферной зоной между Термитником и Внешним миром, причем умных и неподкупных. Ни по глупости, ни из корысти они не могли бы рассказать чужакам про то, что таится под Охраняемой долиной и окружающими ее холмами. Теперь же Хеллстром всерьез опасался, а не пропустили ли они какой-нибудь генетический дефект у особей, занятых зачисткой? Мужчину легко поймали за живой изгородью, окружающей западные луга. Так же быстро установили местонахождение фургона, но упустили женщину. Вряд ли она сумеет ускользнуть, но пока никто из чистильщиц не нашел ее следов.

Когда Хеллстром входил в комнату командного пункта, там было людно. Ключевые работники отметили появление босса, но каждый остался на своем месте. Хеллстром бегло осмотрел залитое неярким светом помещение, мониторы ретрансляторов, группки работников, обсуждавших возникшую проблему. Здесь был Сальдо, темнокожий, как и его мать, Фэнси, но с четкими чертами лица, которые он унаследовал от своего отца из Внешнего мира. Единственное, что Фэнси делала действительно хорошо, так это при любом удобном случае спаривалась с чужаками и вносила в геном Термитника новые гены. А он в них сильно нуждался! Сальдо занимал место Старины Харви у консоли безопасности. У него было еще одно имя, Тимоти Ханнсен – для контактов с Внешним миром. Там он был весьма успешен, благодаря, в том числе, и своей физической красоте, которая буквально сшибала с ног женщин Внешнего мира. Сальдо был также наделен острым умом, что делало его незаменимым в минуты кризиса. Это качество вообще было свойственно потомкам Фэнси, но Сальдо своей исключительностью выделялся и среди них. Хеллстром питал особые надежды на юношу, обучать и воспитывать которого поручил Старине Харви.

Хеллстром остановился в дверном проеме, чтобы оценить то, что происходит на командном пункте. Взять ли все на себя? Конечно, они сразу передадут бразды правления в его руки, стоит ему лишь намекнуть. Никто и никогда не подвергал сомнению решение праматери Тровы. Все в Термитнике понимали, насколько он привержен его интересам и эффективен как лидер. Порой с ним могли не соглашаться, а иногда и выступать против, но даже в тех случаях, если члены Совета своим голосованием не поддерживали его предложения, в их позиции была плохо скрываемая почтительность. А когда, что случалось довольно часто, забаллотированное ими предложение Хеллстрома оказывалось верным и жизнь доказывала это, его авторитет укреплялся. Хотя Хеллстром терпеть не мог, если так происходило.

Ни один работник не являет собой совершенство, повторял он себе. Только Термитник является воплощением такового.

Старина Харви, сложив руки на груди, стоял около стены. Освещенный экранами мониторов, он выглядел так, словно был вырублен из куска зеленого камня. Глаза скользили по комнате – Харви внимательно оценивал ситуацию. Хеллстром подошел к нему, посмотрел на морщинистое лицо старика, потом на мониторы и спросил:

– Есть какие-нибудь знаки?

– Ничего.

– А в инфракрасном свете?

– Нет. К тому же у нас работают радар и звуковые сенсоры.

– У нее есть какие-нибудь приборы, чтобы нас засечь?

– Она попыталась использовать радио, но мы его заглушили.

Хеллстром помолчал и поинтересовался:

– И это ее обеспокоило?

– Вероятно.

Старина Харви выглядел усталым и недовольным.

– А другие приборы?

– У нее в машине стоит определитель скорости, созданный по типу радара. Она могла воспользоваться им и засечь нас.

– Вопрос: как ей удалось проскользнуть через кольцо чистильщиков?

– Они как раз изучают пленки. Не исключено, что эта женщина отправилась на поиски своего напарника, а наши детекторы ее не опознали, потому что были сбиты с толку разрядами шокеров.

– Но они в любом случае должны были столкнуться с ней.

Харви повернулся к Хеллстрому и в упор посмотрел на него:

– Именно это я им и сказал.

– Они нашли аргументы против?

Харви кивнул.

– Что же, по их мнению, произошло? – спросил Хеллстром.

– Она рискнула и направилась навстречу чистильщикам, в самую гущу.

– И запах ее не выдал?

– Я им так и сказал, и они согласились. После чего предположили, что женщина пошла от фургона в северном направлении, используя его как щит. Если она двигалась аккуратно, то вполне могла скрыть свои перемещения в фоновых помехах. Там был временной интервал между темнотой и моментом, когда чистильщики добрались до места. Они думают, что женщина все еще там и следит за ними.

– Ты с ними согласен? – спросил Хеллстром.

– Нет.

– Почему?

– Ей с этим не справиться.

– Почему же?

Харви усмехнулся:

– Мы воздействовали на нее низкочастотным излучением. Женщина сильно нервничала и была напугана.

– А откуда тебе известно, какие у нее резервы выдержки и храбрости?

– Я наблюдал за ней. Она не из храбрых.

– Не твой тип, Харви?

– Ты можешь шутить, сколько угодно, Нилс. Но я следил за ней целый день.

– То есть твое мнение – результат наблюдений?

– Да.

– Так почему ты об этом не сказал чистильщикам?

– Я сказал.

– Какие действия ты бы предпринял в данных обстоятельствах?

– Ты действительно хочешь знать?

– Не хотел бы – не спрашивал.

– Я думаю, что женщина пошла на северо-запад, прямо через пасущиеся стада. Уверен, животных она не боится. В ней есть нечто… – Старина Харви облизнул губы и продолжил:

– Если это так, то ничто не помешает ей пройти сквозь их стадо. И их запах смешается с ее запахом. Вот и прикрытие.

– Остальные на командном пункте согласились с тобой?

– Они говорят, эти животные – на свободном выгуле, а потому они сами должны испугаться ее запаха. А мы бы это заметили.

– Как ты ответил?

– Корова может испугаться, когда почувствует твой страх. Это мы знаем по собственному опыту. Но если она не напугана и движется достаточно мягко…

– А почему чистильщики не хотят «прочесать» стада?

– Возникнут сложности. Кое-кто из них может выйти из-под контроля и убить нескольких животных. И у нас будут проблемы с местными – подобное уже случалось.

– Но ты мне так и не сказал, что бы сделал ты?

– Я бы послал тех, кто имел дело с Внешним миром, кто там жил. Во время зачисток мы эффективнее контролируем охотничий импульс.

Хеллстром кивнул и произнес:

– Если женщина неподалеку от нас, у нее нет ни малейшего шанса ускользнуть. Но если она среди коров…

– Ты понимаешь, о чем я говорю, – сказал Старина Харви.

– Удивительно то, что другие не понимают, – усмехнулся Хеллстром и, помолчав, спросил: – Ты возглавишь розыскную группу?

– Да. Обрати внимание – ты не называешь это зачисткой.

– Назову, как только вы доставите сюда то, за чем отправитесь.

– Доставим живьем?

– Если постараетесь. Со второго толку пока маловато.

– Я тоже слышал. Я находился внизу, когда они начали его допрашивать. Но такое мне трудно переносить – я слишком долго жил во Внешнем мире.

– Мне тоже. Все это лучше оставлять молодым. У них нет даже представления о милосердии.

– Наверняка есть и другие способы, – вздохнул Старина Харви. – Но я лучше займусь… розыском.

– Выбери себе команду и отправляйся.

Хеллстром проследил, как Старина Харви отошел от стены и направился к стоявшей около мониторов молодежи. Да, молодежь, в массе своей, уже не та, хотя есть и исключения! В целом только старики обладали необходимыми Термитнику качествами, и пока они живут, то поддерживают среди его населения нужный баланс. То, что сейчас происходит, свидетельствует о ценности стариков. Харви отлично знает, что надо делать и какие у этого могут быть последствия. А молодые? Никто из них не рискнет отправиться в ночную экспедицию, а потому они говорят, будто в этом нет никакой необходимости.

Некоторые молодые ученики обоего пола и средних лет охранники слышали разговор Хеллстрома и Старины Харви, а потому вызвались отправиться на поиски женщины из Внешнего мира.

Харви отобрал нескольких из них и быстро проинструктировал. В команду он включил и Сальдо, назначив его своим заместителем. Это было правильно. Сальдо питал искреннее уважение к наставнику, и было удивительно, что сверстники не разделяют его чувств и не поддерживают. Сальдо сам об этом сказал перед выходом, обращаясь к молодежи:

– Я знал о том, что Старина Харви прав. Но вы бы мне все равно не поверили!

Да, Сальдо был на стороне учителя, однако остальные не торопились согласиться с ним. Сам же Харви, продемонстрировав такт и умения истинного педагога, поправил ученика:

– Ты бы мог высказать собственные аргументы, не прикрываясь мною.

Вскоре группа спешно покинула командный пункт.

Хеллстром улыбнулся. Все-таки молодежь совсем не так плоха. Ей нужно лишь подать хороший пример. «Уверенность и спокойствие приходят с возрастом», – говорила праматерь Трова. Молодость, как она считала, смягчающее обстоятельство, его нужно обязательно принимать в расчет. Но молодость проходит…

Слова Нилса Хеллстрома

Из миллиардов живых существ, населяющих Землю, один лишь человек размышляет о своем существовании. И вопросы, которые он себе задает, заставляют его мучиться и страдать, поскольку он неспособен, в отличие от насекомых, принять как данность факт, что цель жизни – сама жизнь.

С самого начала Тимиене Гринелли не по душе пришлось это задание. Против работы на пару с Карлосом она не возражала (они не раз уже объединяли свои усилия); она не хотела оставаться с ним один на один в свободное время. Карлос был чрезвычайно хорош собой в молодости, а теперь никак не мог привыкнуть к тому, что становится для женщин все менее привлекательным.

Тимиена чувствовала, что интрижка за пределами службы обернется для нее постоянной головной болью. Понимая, что она не удовлетворяет стандартам роковой женщины, тем не менее, Тимиена по опыту знала о своем магнетизме. У нее было длинное лицо, которое можно было бы назвать некрасивым, если бы не сияющая в огромных, тревожно-зеленых глазах индивидуальность. Тело у Тимиены было стройным и сильным, кожа бледной, а во всем ее облике сквозила неотразимая чувственность, восхищавшая многих мужчин, включая Карлоса. Рыжеватые волосы она скрывала под тесноватыми шапочками или беретами.

Тимиена было именем славянским и означало оно «тайна». Имя полностью соответствовало личности. Тимиена вела себя сдержанно и с достоинством.

Опасность она почувствовала сразу, как только Мерривейл сообщил, что на дело они идут вдвоем. Ей не понравилось то, что она прочитала в докладе Портера, а также в документах, что были собраны под названием «Файл Хеллстрома». Слишком большая часть информации, представленной здесь, была получена из вторых и третьих рук или же являлась полуофициальной. Все это напоминало самодеятельность. А недостаток профессионализма в их бизнесе часто чреват смертью.

– Только двое? – возразила она. – А как насчет местной полиции? Можно же подать заявление о пропаже человека.

– Шеф этого не хочет, – ответил Мерривейл.

– Он что, прямо так и сказал?

Лицо Мерривейла потемнело, так бывало всегда, когда подчиненные намекали на его склонность давать личную интерпретацию распоряжениям начальства.

– Он выразился более чем определенно, – с нажимом произнес он. – Дело нужно вести с предельной осторожностью!

– Осторожное расследование с участием местной полиции кажется мне вполне соответствующим этой рекомендации, – заметила Тимиена. – Портер находился в той местности. И исчез. В докладах, которые я читала, сообщается и о других пропавших. Семья с двойняшками, поехавшая на пикник, например. Они…

– У каждого из этих случаев есть логическое объяснение. Но, к сожалению, логика и наши насущные потребности не всегда находятся в хороших отношениях. А сейчас мы больше озабочены вторым, а не первым, почему и обойдемся собственными, проверенными средствами.

– Мне совсем не нравятся эти логические объяснения, – сказала Тимиена. – Нужно быть последним идиотом, чтобы поверить им. А в местной полиции сидят как раз такие.

– Обойдемся своими средствами, – повторил Мерривейл.

– То есть опять на кону наши жизни? А что по этому поводу говорит Карлос?

– Почему бы вам самой у него не спросить? Я назначил совещание на одиннадцать часов. Будут также Жанверт и Карр.

– Они тоже в деле?

– В резерве.

– И это мне не нравится. Где Карлос?

– Думаю, в архиве. У вас с ним есть почти час на изучение материалов.

– Черт знает что! – бросила Тимиена и вышла из комнаты.

Карлос помог бы ей не намного больше, чем Мерривейл. Новое задание он воспринял как вполне «рутинное». Впрочем, все они казались ему спланированными по одной модели, а потому и реакция на них у него была универсальной, как у клерка, привыкшего ежедневно перекладывать бумаги из одного ящика в другой. Карлос читал материалы, внимательно изучал карты. И Тимиену нисколько не удивило то, что Карлос сидит в архиве. У него самого голова была как архив.

Все, чего она ожидала, как раз и произошло во время их поездки в Орегон. Двусмысленные взгляды, двусмысленные улыбки, руки, которые так и старались заползти ей куда-нибудь. Наконец она прямо заявила, что во время прошлого задания подцепила венерическую болезнь. Карлос ей не поверил. Тогда Тимиена совершенно спокойно сказала, что, если он будет настаивать, она всадит в него пулю. И продемонстрировала маленький бельгийский автоматический пистолет, который всегда носила в кобуре на запястье. Что-то в ее спокойном тоне убедило Карлоса, но, тем не менее, он постоянно ворчал.

Работа – это совсем другое, и Тимиена искренне пожелала Карлосу удачи, когда он отправился к ферме в нелепой одежде орнитолога-любителя. Остаток дня, выполняя свою часть сюжета прикрытия, она писала этюды и чувствовала, как беспокойство овладевает ею. Все, что находилось вокруг – дорога, лес, фургон, – вызывало приступы необъяснимой нервозности. От всего исходило ощущение опасности. Карлос, и это можно было предположить, весьма неопределенно высказался по поводу возвращения. Это зависело от того, что́ он увидит во время предварительного изучения фермы.

– Думаю, вскоре после наступления темноты, – сказал он. – Будь мне хорошей женой, рисуй свои милые картинки, а я займусь птичками. Когда же вернусь, ты узнаешь, какие бывают птички и где у них яички.

– Карлос!

– Ну-ну, любовь моя! Когда-нибудь я научу тебя произносить это изящное имя с неподдельной страстью.

И он вышел, потрепав Тимиену по подбородку.

Она проследила, как он зигзагом двигался вверх по склону холма. Дневной воздух уже разогрелся и был наполнен тем особым покоем, который свидетельствует в пользу жаркого дня. Вздохнув, Тимиена взялась за свою акварель. Она действительно была неплохим живописцем и порой, работая кистью, испытывала воодушевление при виде осенних полей, которые ей удавалось перенести на бумагу. Сегодня коричневое золото высохшей травы казалось особенно теплым и привлекательным.

Вскоре Тимиена отложила краски и сделала себе легкий ленч из порезанного на дольки сваренного вкрутую яйца и йогурта из холодильника, стоявшего в фургоне. Несмотря на то, что внутри фургона было жарко как в духовой плите, она провела там какое-то время, проверяя приборы. К ее удивлению, радар, с помощью которого нужно было замерять скорость движения встречных объектов и который мог поворачиваться на своей базе, показал радиолокационную активность, исходящую со стороны фермы и направленную на их фургон.

По ним работает радар с фермы?

Тимиена увидела в этом знак опасности и решила отправиться вслед за Карлосом, чтобы вернуть его обратно. Альтернативой было включить радио и доложить о происходящем в Агентство. Она была уверена, что Мерривейл разрешит возникшую проблему. Но в итоге Тимиена не сделала ни того, ни другого, и это лишь усилило ее нервозность. Чувство опасности нарастало. Тимиена на подсознательном уровне ощущала, что некая сила хочет выдворить ее из окрестностей фермы. Бросить фургон и бежать. Фургон был слишком громоздкой мишенью.

Уже в сумерках Тимиена сложила этюдник, убрала его в фургон и села на водительское место. Включила радио. Она взглянула на индикаторы и увидела, что выделенную для связи с Агентством полосу перекрывает чужеродный поисковой сигнал. Когда же включила передачу, этот сигнал полностью заблокировал полосу, а динамик взревел мощной помехой. Тимиена вырубила радио и посмотрела на тонущие в сумерках склоны холмов, закрывающих долину, на которой находилась ферма. С того места, где стоял фургон, самой фермы не было видно, но Тимиена буквально ощущала ее недоброжелательное присутствие.

И никаких знаков от Карлоса.

Еще несколько минут – и наступит темнота. Тимиена провела ладонью по кобуре автоматического пистолета.

Какого черта он там завис?

Выключив весь свет, она сидела в кромешной тьме, анализируя то, что произошло. Радар, работающий со стороны фермы. Помехи, заблокировавшие ее радио. Похоже, дело кислое. Тимиена поднялась с сиденья, осторожно прошла к задней двери и выскользнула из фургона. Он находился между ней и фермой, играя роль естественного щита. Она опустилась на четвереньки и вползла в густую траву. В той стороне, на пастбище, Тимиена видела коров, и инстинкт вел ее в их направлении. Она выросла на ферме в Вайоминге, умела обращаться с этими животными и знала их привычки. Угроза исходила не от коров, а от фермы Хеллстрома. Коров же Тимиена использует как средство маскировки от радарного сигнала. Если Карлос вернется, то включит огни фургона, и она увидит их с пастбища, с безопасного расстояния. Правда, Тимиена уже не ждала возвращения Карлоса. Все происходящее было лишено смысла, причем с самого начала, но она верила своему инстинкту самосохранения.

Слова Нилса Хеллстрома

Наша древняя планета Земля – арена непрекращающегося соперничества, где выживают самые изобретательные и выносливые. На этом поле битвы, где пали даже могучие динозавры, все это время живет в целости и сохранности только один молчаливый свидетель, и он является для нас путеводной звездой, ведущей наш род к бессмертию. Свидетель этот – насекомые – стартовал в своей эволюции за триста миллионов лет до возникновения человечества, но мы догоним их и перегоним. Насекомые доминируют на нашей планете, и они используют свое главенствующее положение во благо собственному роду. Каждое их поколение есть результат эксперимента, порождающего новые формы и функции, создающего разнообразие столь же безграничное, сколь воображение безумца. И, тем не менее, все, что делает этот безмолвный свидетель, сделаем и мы, обитатели Термитника, потому что мы – свидетели его эволюции.

Старина Харви повел свой отряд от северной оконечности периметра, воспользовавшись обустроенным там тайным выходом. Дверь, ведущая наверх, соединялась с пнем, который откидывался на скрытых петлях, а потом вновь вставал на место. Члены отряда были одеты легко, но, хотя ночь была холодной, они не обращали на это внимания. У каждого в руках был жезл-шокер, а на лице – маска, оборудованная инфракрасным излучателем. Они выглядели как группа ныряльщиков со странного вида раздвоенными гарпунами. Все оборудование было произведено в Термитнике.

Установив пень на прежнее место и зачистив следы, они определились на местности и двинулись на север.

Старина Харви выбрал для этой ночной экспедиции двадцать три человека. Это были в основном молодые особи мужского пола, энергичные и агрессивные, а также несколько женщин, которым перед выходом вкололи гормон, усиливающий охотничий инстинкт.

Женщина-чужак им нужна живой. Нилсу важна информация, какой она владеет. Вероятно, она укрылась среди коров. Низкий разряд шокеров испугает животных, но не убьет. Это не зачистка, а поисковая операция. Пойманная – единственная, кто отправится в чаны для переработки, но это будет уже после того, как она выдаст нужные сведения.

Старина Харви давно не участвовал в охоте и чувствовал возбуждение, которое растекалось по его телу пульсированием вен. Да, в старом теле еще довольно жизни!

Жестом он приказал Сальдо возглавить левый фланг, а сам передвинулся на правый. Ночной воздух был напоен многочисленными запахами. Пахло коровами, пылью, сырой землей, древесной смолой; тонкие ароматы испускали насекомые. Все это ощущали чувствительные ноздри Старины Харви, но в этой гамме запахов он пока не мог уловить запах женщины-чужака. Если она еще среди коров, приборы ночного видения позволят засечь ее.

Сальдо быстро переместился на указанную ему позицию, и Харви успокоился. Юноша был еще слишком молод, однако его потенциал был огромен, и Хеллстром, как и Харви, был доволен его развитием. Сальдо едва перевалил двадцатилетний рубеж, но было ясно, что со временем он вполне сможет заменить Хеллстрома. Сальдо принадлежал к особой породе – невысокий, с отличными ресурсами энергосбережения, темнокожий и стройный, он был исполнен сил и желания сделать приятное, но ум его с каждым днем демонстрировал новые уровни зрелости. Да, в Термитнике Сальдо станет основной силой, но ведь он также может и создать собственный, новый, отделившись от старого.

Охотники, не скрываясь, шли по полю широким веером. Харви отметил, что ночь для поисков выдалась удачной. Облака начали закрывать небо, наползая на тусклую луну. Коровы были отчетливо видны через приборы ночного наблюдения. Харви, тем не менее, отвлекся от скота и принялся рассматривать купы деревьев. Они прошли мимо небольшого стада, лишь незначительно побеспокоив животных, хотя запах коров, естественно, пробудил охотничий инстинкт в каждом из членов группы. Сальдо и еще двое мужчин осмотрели стадо, желая удостовериться, что женщины среди них нет.

Охотничьи инстинкты давали о себе знать. Скоро стало ясно, что нервозность отряда и выделяемые охотниками гормоны стали беспокоить стадо. Коровы испуганно мычали и убегали, в панике били копытами.

Харви начал сожалеть, что в процессе подготовки к вылазке не запасся средством подавления гормонального взрыва. Слабые химические сигналы, которыми обмениваются животные, иногда полезны, но порой вызывают ненужные проблемы. Размышляя об этом, Харви не спускал глаз с деревьев, предоставив Сальдо и остальным разбираться с коровами. Прибор ночного видения будто набрасывал на все, что являлось взору, тонкую серебряную вуаль, словно свет проникал сквозь каждый из объектов.

Она услышит, что мы приближаемся, и спрячется на дереве, подумал Старина Харви. Это ее стиль.

Харви не знал, почему в результате целого дня наблюдений за этой женщиной он пришел к подобному выводу, но в его точности был уверен. Именно на дереве.

Старина Харви услышал крик ночной птицы, и сердце его учащенно забилось. Он еще достаточно молод, чтобы участвовать в охоте. И, может, ему полезно время от времени выходить с работниками в охотничье поле.

Слова Нилса Хеллстрома

В отличие от прочих созданий, которые борются с собственной средой обитания, насекомые с самого начала научились пользоваться ее защитой. Они создали бесконечное количество средств камуфляжа, став единым целым со своей средой обитания. Хищники явились, но насекомое, свою жертву, не нашли. Методы мимикрии, которыми пользовались насекомые, были столь совершенны, что хищник мог просто ползти по своей добыче и не замечать ее. Насекомые выбрали не один, а множество способов спасения. Например, спасают их не только скорость или вершины деревьев, но и то, и другое. А также много чего еще.

Тимиена и охотники с правого фланга заметили друг друга. Чуть раньше она попала ногой в кроличью нору и повредила лодыжку. Боль заставила Тимиену забраться на невысокий дуб, где она, приникнув к развилке ветвей, стянула ботинок с поврежденной ноги. Тимиена устроилась поудобнее, держа в правой руке автоматический пистолет. В левой ладони она зажала мощный, размером с карандаш, фонарик, придавив его кнопку большим пальцем.

Боль разливалась по лодыжке, мешая анализировать ситуацию. Неужели она сломала кость?

Первым признаком беды стали бегущие коровы. Тимиена слышала их мычание и топот копыт. Вскоре раздалось какое-то шипение. Звук становился все громче. Он словно окружил дерево, на котором укрылась Тимиена, после чего стих. В кромешной тьме она различила темные силуэты охотников, кольцом выстроившихся вокруг ее дуба.

Охваченная паникой, Тимиена нажала кнопку фонаря и осветила своих преследователей. Увидев маски и раздвоенные жезлы, она охнула, осознав смертельную опасность. И тут же, ни секунды не думая, начала стрелять.

Слова Нилса Хеллстрома

Вероятно, со временем мы обретем ту же стопроцентную функциональность, какой отличаются существа, которых мы копируем. Наши лица утратят способность что-либо выражать; на них останутся лишь глаза и рот – вполне достаточно, чтобы поддерживать жизнь в теле. Никаких мускулов, управляющих улыбкой и иными выражениями лица, ничего, что могло бы выдать то, что скрыто внутри.

Грохот автоматического оружия стал шоком для охотников из Термитника. Пятеро из них были уже мертвы, когда оставшиеся общими усилиями своих жезлов сбросили Тимиену с дуба. Среди погибших был и Старина Харви – пуля раздробила ему маску и пробила голову. Другая пуля задела челюсть Сальдо, но он своими командами быстро восстановил порядок среди охотников. У них «в задницах кипел охотничий азарт», как выражались старые жители Термитника, а стрельба, которую учинила Тимиена, лишила их остатков благоразумия. Они бросились на нее, чтобы разорвать голыми руками, но крик Сальдо остановил их. Дисциплина в Термитнике была железной.

Приблизившись к лежащей без сознания женщине, Сальдо быстро отдал приказы. Кто-то должен добежать до Нилса и сообщить ему о случившемся. Мертвых нужно было отправить в чаны для переработки. Это была честь, которую заслуживали хорошие работники. Так они становились единым целым со всеми остальными жителями Термитника. «В чан идешь старым, из чана – молодым».

Когда все, получившие приказы, отправились их выполнять, Сальдо склонился над неподвижной женщиной. Фонарик все еще светил в траве. Сальдо сдвинул маску на затылок и, подобрав фонарь, стал разглядывать пленницу. Да, она была жива. Сальдо было трудно осматривать ее спокойно – его переполняла ненависть. Эта тварь нанесла вред Термитнику. Впрочем, она была нужна Хеллстрому. Следовательно, и Термитнику. Сальдо, продолжая осмотр, взял себя в руки – насколько смог. Похоже, сломанных костей нет. Лодыжка распухла. Хотя работники пострадали больше, это не помешало им выполнять свои обязанности. Сальдо приказал найти оружие пленницы – оно должно быть доставлено в Термитник.

Смерть Старины Харви не особенно расстроила Сальдо. Подобное случается. Конечно, лучше было бы, если бы его наставник не погиб, но жизнь есть жизнь! И жизнь сделала Сальдо командиром группы поиска, от которого требовалось отдавать своевременные и правильные приказы. И именно этому учил его Старина Харви.

Прежде всего следует позаботиться о пленнице. Сальдо оценил состояние женщины – ее вполне можно оживить для допроса. Нилс будет доволен. А Сальдо доволен уже сейчас. Пленница вдруг показалась ему весьма интересной. От нее исходили удивительные запахи! Тонкий аромат мыла, которым пользуются лишь во Внешнем мире, духов и мускуса. Сальдо склонился ниже, чтобы полнее ощутить то, как пахнет первая женщина из Внешнего мира, которую он встретил одну. Под острым запахом страха струились более тонкие, возбуждающие ароматы. Сальдо просунул ладонь под блузку женщины, нащупал полную грудь и ощутил ее упругую поверхность. Грудь была заключена в плотные чашечки из жесткой материи. Сальдо знал о таких чашечках, потому что прошел курс обучения на должность ключевого работника. Они назывались бюстгальтером и крепились на спине металлическими крючками. Пленница была обычной женщиной, ничем не отличавшейся от женщин Термитника, и, судя по всему, фертильной. Странные все-таки люди из Внешнего мира! Рука Сальдо проникла ниже, под пояс. Он исследовал островок курчавых волос и то, что скрывалось под ним, потом вытащил руку и поднес ее к носу. Да, фертильна. Значит, это правда, что фертильные женщины Внешнего мира ходят повсюду, не зная никаких ограничений? Или же они в этом состоянии просто охотятся за достойными партнерами, как это делают праматери рода? Книги, лекции и фильмы не подготовили Сальдо к действительности, но он мог сам и находить, и анализировать факты. Эта женщина возбуждала его. Что сказал бы Нилс, если бы он, Сальдо, предложил оставить ее в Термитнике для размножения? Было бы занятно с ней спариться!

Особь женского пола из его группы зарычала на Сальдо – бессловесный звук угрозы. Другая же произнесла:

– Женщины Внешнего мира не предназначены для размножения. Что ты с ней делаешь?

– Исследую, – отозвался Сальдо. – Она фертильна.

Та, что рычала, произнесла:

– Многие из диких фертильны.

– Она убила пятерых наших, – заметила другая. – Ее место в чане.

– Куда она, вероятно, и направится, когда мы ее допросим, – сказал Сальдо, даже не пытаясь скрыть печали, вдруг охватившей его.

Женщина-чужак будет уничтожена уже на допросе, в этом нет сомнений. Это произошло с пойманным мужчиной. А чем от него отличается женщина? Жаль, что ее плоть окажется пригодной только для переработки!

Сальдо поднялся, вновь надвинул маску на лицо и приказал стоявшим перед ним членам группы:

– Свяжите ее и отнесите в Термитник. Не упустите ее. Двое из вас отправляются к фургону и приводят его для утилизации. Уничтожьте следы. Не должно быть и намека на то, что эта женщина и ее приятель находились поблизости.

Он отдавал приказы, как учил его Старина Харви, но одновременно был в отчаянии, что такие приказы необходимы. Слишком неожиданно упала на него ноша ответственности. В глубине души Сальдо понимал, что, назначив его в этой вылазке своим заместителем, Старина Харви продолжал курс обучения. Перспективный молодой работник нуждался в подобном опыте. Более того, этот опыт соответствовал его квалификации – он стал настоящим экспертом в вопросах обеспечения безопасности. Несмотря на молодость, Сальдо чувствовал, что полностью подходит на эту роль, и у него есть все, чтобы защитить Термитник от любой опасности. Харви пережил отведенные ему сроки и за свою ошибку заплатил жизнью. Для Термитника его смерть была серьезной потерей. К этому моменту Нилс уже получил известие о гибели Харви, и, наверное, он что-нибудь предпримет, но пока Сальдо должен действовать так, как подсказывают ему знания и опыт. Он – лидер.

– Те, кому я не дал задания, – сказал Сальдо членам поисковой группы, – должны зачистить это место от следов наших действий. Харви отлично знал, на что вы способны, чего пока не знаю я. Ни один из вас не вернется домой, если мы это не сделаем.

Он наклонился, взял фонарик, лежавший возле женщины-чужака, выключил его и сунул в карман. Пленницу уже связали и хотели нести в Термитник. Жаль, что он больше ее не увидит. Вряд ли ему захочется присутствовать на ее допросе. Неожиданная ярость овладела Сальдо. Эти чужаки – идиоты! И, чтобы ни случилось с этой женщиной, она это заслужила.

Сальдо посмотрел на подчиненных. Они были заняты тем, что выполняли его распоряжения и казались спокойными. Но под маской спокойствия скрывалась неуверенность. Они понимали, насколько молод и не обстрелян Сальдо. Подчинялись ему они скорее по привычке. Ими все еще как бы руководил Харви, а не его молодой воспитанник. Но Харви совершил роковую ошибку, и Сальдо поклялся никогда подобных ошибок не повторять.

– Две наши маски разбиты пулями, – произнес он. – В траве остались осколки. Нужно поискать и найти их. Придется поползать.

Через высокую траву Сальдо прошел к фургону, который готовили к отправке в Термитник. Судя по следам колес, он прибыл из города. Странно, что женщины Внешнего мира, будучи фертильными, ведут себя так, словно не озабочены тем, чтобы выбрать для спаривания наилучшую мужскую особь. Нет, их поведение не похоже на поведение матерей. Правду говорят – дикие! Возможно, когда-нибудь в будущем, когда повсюду будет много термитников, таких женщин станут ловить и вовлекать в процесс нормального воспроизводства. Или же стерилизовать и занимать полезной работой.

Вернулись несколько коров, которые испугались стрельбы. Они стояли на прогалине, чуть выше того места, где работали люди Сальдо, и наблюдали за происходящим. Запах крови и шум возбудили животных, но угрозы они не представляли. Коровы не замечали снующих в темноте работников, зато те видели их. Сальдо, выставив вперед жезл, встал между стадом и своими подчиненными. Хорошо развитое воображение помогает предсказывать ситуации. Если коровы станут надвигаться на них, он отгонит их разрядом жезла.

Через поля и пастбища он глянул в сторону города, на отблеск городских фонарей и витрин, подсветивших низкие облака. Вряд ли горожане с такого расстояния слышали звуки стрельбы, но если даже и слышали, благоразумие заставит их сидеть тихо. Жители Фостервилла всегда были сдержанны и осторожны, когда речь заходила об Охраняемой долине. Кроме того, Термитник имел в городе надежный буфер в лице помощника тамошнего шерифа, Линкольна Крафта. Тот родился в Термитнике и был одним из наиболее успешных посредников между Внешним миром и Термитником за все время существования последнего. В городе жили и другие выходцы из Термитника – его глаза и уши. Были и еще более важные посредники. Сальдо видел двоих из них, когда те навещали Термитник. Один из них был сенатором, другой – судьей. Они занимали опасные посты, нужда в которых со временем отпадет.

Звуки, производимые членами отряда, выполнявшими его приказы, были приятны Сальдо. Он втянул ноздрями ночной воздух, явственно ощутив запах пороха. Только воспитанник Термитника был способен распознать этот запах среди сотни ночных ароматов – даже самые незначительные его следы.

Коровы успокоились и, рассредоточившись по прогалине, принялись пастись. Это обеспокоило Сальдо. Сгрудившись, все вместе животные не могли представлять соблазн для кого-либо из членов группы поиска, но теперь поймать и убить одинокую корову мог каждый. И этому необходимо противостоять. Когда-нибудь эта земля будет принадлежать Термитнику, и у него будут собственные стада. Да, белок нужен, но сейчас издержки могут быть слишком высоки. Расточительность – это для жителей Внешнего мира. Нельзя привлекать их внимание неосторожным поведением. А убить и похитить хотя бы одно животное – это означало вызвать подозрения.

Сальдо вернулся к своей группе и, переходя от одного ее члена к другому, тихо уговаривал их. Скот брать нельзя. Нужно дать время земле уничтожить следы, которые не удалось стереть сейчас. Мы не должны вызывать подозрений. Чем дольше никто из людей Внешнего мира не появится здесь, тем лучше.

Когда-нибудь, в будущем, говорил себе Сальдо, в мире будет множество термитников, отделившихся от того, какому он теперь служит, стараясь скрыть от чужаков следы своего присутствия. Они просто обязаны быть осторожными – так они обеспечат собственное будущее. Мы в долгу перед многочисленными поколениями работников, которые пока не родились.

Слова Нилса Хеллстрома

Наша работа по воспроизводству должна исходить прежде всего из нужд Термитника. И в этом смысле перед нами стоят более сложные задачи, чем перед насекомыми, с которых в деле выживания мы берем пример. Наша жизнь начинается так же, как и жизнь насекомых, оплодотворением яйцеклетки, но с этого момента наши пути расходятся, и чудо создания жизни выглядит у нас по-иному. За то время, которое мы тратим на взращивание единственного эмбриона, насекомое способно произвести более четырех миллиардов себе подобных. Да, мы можем многократно поднять уровень рождаемости, но нам никогда не достичь того, на что способны насекомые.

По тропинке со стороны Термитника пришел один из членов группы. Жестом он привлек внимание Сальдо. До рассвета было еще далеко, сильно похолодало, как это всегда бывает перед восходом солнца. Он остановился перед Сальдо и тихо сообщил:

– Кто-то из Термитника идет к нам.

– Кто?

– По-моему, сам Нилс.

Сальдо обернулся в направлении, откуда явился подчиненный, и по походке опознал Хеллстрома. Его лицо скрывала маска, но жезла он не держал. В душе Сальдо чувство облегчения боролось с раздражением. Он ведь принял верные решения – зачем же тогда явился Нилс? Но Сальдо осадил себя. Он словно услышал голос Харви: а разве ты поступил бы иначе? Только так и мог поступить тот, от кого зависит судьба Термитника. Эта мысль вернула Сальдо уверенность в собственных силах. Кивком он приветствовал Хеллстрома.

Тот остановился в нескольких шагах от Сальдо, внимательно рассматривая развернувшуюся перед ним сцену. Хеллстром заметил юношу в тот самый момент, когда тот увидел его самого. Потеря Старины Харви глубоко опечалила Хеллстрома, но он не без удовольствия заметил, что Сальдо делает все, что необходимо. Да, у него хватка настоящего бойца.

– Расскажи мне, что случилось и что ты сделал, – произнес Хеллстром.

– Разве вы не получили мой доклад?

– Получил, но хотел бы услышать о том, что произошло, из уст самого лидера группы. Обычные работники порой упускают существенные моменты.

Сальдо кивнул. Да, это было мудро. Он сообщил Хеллстрому о том, как они нашли женщину-чужака, о последовавшей стрельбе. Доложил обо всем, включая собственное ранение.

– Нужно как можно скорее обработать рану! – воскликнул Хеллстром, вглядываясь в лицо юноши. Какой бы был ужас, если бы они потеряли и Сальдо!

– Ничего страшного. Небольшой ожог.

– Когда вернешься, сразу займись этим.

Сальдо уловил озабоченность в голосе Хеллстрома, и ему стало приятно.

– Я слышал, Старина Харви назначил тебя своим заместителем? – спросил Хеллстром.

– Это был его выбор, – спокойно произнес Сальдо.

– Кто-нибудь выражал свое недовольство?

– Ничего существенного.

Хеллстрому понравился ответ. Он говорил о том, что Сальдо в полной мере отдает себе отчет в возможных последствиях своего назначения, но в силах разобраться с ними. Он хорошо себя держит; есть в нем некий стержень, необходимая твердость. Как и едва уловимый признак превосходства. Впрочем, с этим последним качеством нужно будет поработать.

– Ты обрадовался, когда Старина Харви назначил тебя заместителем? – спросил Хеллстром нарочито бесстрастным тоном.

Сальдо судорожно сглотнул. Неужели он сделал что-то не так? Может, из-за него Термитник теперь в смертельной опасности? Но Хеллстром едва заметно улыбался, пряча движение губ под маской.

– Да, – неуверенно ответил Сальдо.

Хеллстром кивнул. Неуверенность – оборотная сторона осторожности. Слишком уверенный в себе, любящий риск человек скорее испортит дело, чем осторожный. Хеллстром тихо объяснил это Сальдо, чтобы никто посторонний не слышал. Когда он закончил, то попросил:

– Сообщи, что за приказы ты отдал.

Минуту Сальдо подумал, после чего продолжил свой рассказ. Он говорил, постоянно контролируя себя в поиске возможных ошибок, поправляя, если таковые, как он полагал, появлялись.

– Кто первым увидел эту женщину? – спросил Хеллстром.

– Харви.

Сальдо вспомнил, как его наставник протянул руку, указывая на свою находку. Капелька пота соскользнула со щеки юноши. Он стер ее, нечаянно тронув рану на челюсти и содрогнувшись от боли.

– Какой приказ он отдал?

– Он еще до этого сказал – когда мы ее найдем, то должны окружить. Мы так и сделали, но уже без специального приказа.

– А что делал сам Харви?

– Он ничего и не успел. Эта женщина включила фонарь и начала стрелять.

Хеллстром посмотрел на землю под ногами, потом огляделся по сторонам. Несколько работников оставили свои занятия и, приблизившись, принялись вслушиваться в разговор.

– Почему вы не выполняете то, что приказал вам ваш лидер? – возмутился Хеллстром. – У вас есть приказ. Выполняйте!

– Они устали, – заметил Сальдо, защищая подчиненных. – Когда они закончат, я все осмотрю сам. И только тогда мы уйдем.

Да, это – настоящий бриллиант, подумал Хеллстром. Своих людей в обиду не даст, хотя и требователен. И не боится ответственности.

– Где точно ты стоял, когда началась стрельба? – спросил он.

– Мы с Харви шли на разных флангах. Когда же кольцо замкнулось, я оказался рядом с ним.

– А кто сбросил ее с дерева?

– Работники с той стороны кольца, куда не достигал свет от фонаря. Остальные пригнулись от выстрелов.

– Харви отдавал другие приказы?

– По-моему, он был первым среди убитых. Женщина выстрелила, и я замер на мгновение. А потом пуля задела меня, и все забегали. Харви упал, я бросился к нему. Звучали еще выстрелы, а вскоре все стихло – женщину сбили с дерева.

– Твое замешательство объяснимо – ты же был ранен. Хотя, как я вижу, ты сохранил самообладание, достаточное для того, чтобы предотвратить убийство пленницы. Это был хороший урок. Охота на чужаков – совсем не то же самое, что охота на дикого зверя. Теперь ты это понимаешь?

Сальдо сознавал – его одновременно и похвалили, и подвергли порицанию. Он посмотрел на дерево, где пряталась та женщина, потом вновь на Хеллстрома, который довольно улыбался.

– Ты поймал эту женщину живой, и это очень важно, – сказал Хеллстром, немного помолчал и продолжил: – У нее было оружие. Харви должен был это предусмотреть и снять ее с дерева в тот самый момент, когда увидел. Она была в пределах достижимости. А ты знаешь, как пользоваться этим видом оружия?

– Конечно, – кивнул Сальдо. – Харви сам учил меня.

– Постарайся хорошо изучить оружие Внешнего мира. Термитнику могут понадобиться твои знания. Тебе ведь уже тридцать два года, верно?

– Да.

– Если смотреть на тебя глазами человека оттуда, ты выглядишь как юноша. Не исключено, что мы скоро отправим тебя в одну из их школ. У нас есть способы, которыми мы сможем это сделать. И тебе об этом известно.

– Я не так уж много времени провел во Внешнем мире, – произнес Сальдо.

– Да. Какой опыт ты вынес оттуда?

– Я постоянно находился с другими и никогда не оставался один. Всего один месяц. А однажды неделю провел в городе.

– Работал или тренировался?

– Тренировался и тренировал.

– Хотел бы ты один отправиться во Внешний мир?

– Пока я не готов к этому.

Хеллстром кивнул, удовлетворенный искренностью Сальдо. Из этого юноши получится высококлассный специалист по обеспечению безопасности. Подобной комбинации осторожности и смелости в сочетании с точностью реакций нет ни у кого из его поколения. Немного опыта – и с ним не сравнится никто. А эта его удивительная искренность! Он никогда не станет лгать, даже о самом себе. Такому лидеру необходимо создать особые условия и тщательно следить за его развитием. Это требования Термитника, и он, Хеллстром, обязан им следовать, лично взяв на себя ответственность за их выполнение.

– Ты отлично справляешься со своими обязанностями, – громко сказал Хеллстром, чтобы слышали все. – Когда мы покончим с этим делом, тебя отправят во Внешний мир, чтобы ты продолжил образование. А пока заканчивайте здесь, и – ко мне.

Хеллстром медленно повернулся и направился к Термитнику, поглядывая по сторонам. Каждое его движение свидетельствовало о том, что он вполне удовлетворен тем, что поручил это непростое дело именно Сальдо.

Сальдо смотрел вслед Хеллстрому. Первое лицо Термитника, ведущее за собой в минуты опасности, доминирующая особь мужского пола, тот, к кому обращаются за советом все, включая специалистов по размножению, производству еды и инструментов; главный работник – явился, чтобы лично увидеть, что произошло, и одобрить действия Сальдо. В этом, как он понял, и была цель визита Хеллстрома. Да, он еще слаб и несовершенен, но Хеллстром разглядел в нем нечто, что достойно его внимания. И, почувствовав воодушевление, Сальдо вернулся к исполнению своих обязанностей.

Из протокола заседания Совета управления Термитника

Брифинг со специалистом-философом Харлом (в переводе с языка жестов):

– Увы, философ Харл, мы вынуждены вновь разочаровать вас и сообщить, что не собираемся препровождать вас в благословенные чаны для переработки. Ваш почтенный возраст, более почтенный, чем возраст любого из работников Термитника, те искусственные средства, что мы используем во имя поддержания в вас жизни и здоровья, а также прочие аргументы, которые ваша мудрость выдвигает в споре с нами, отстаивая свое желание освободиться и мирно закончить существование, отправившись в чан, трудно опровергнуть. Но мы со всем почтением к вам просим вас прекратить эти споры и вспомнить, насколько Термитник нуждается в вашей мудрости. И мы вновь явились, чтобы испросить вашего совета по поводу того, как Термитник должен использовать успешные результаты в нашей работе над Проектом-40. Мы можем предвосхитить ваш первый вопрос и сообщить вам, что данные работы пока не принесли нам ожидаемых плодов. Тем не менее занятые в Проекте-40 специалисты убеждают нас в грядущем успехе своих исследований. Это лишь вопрос времени, говорят они.

Слова специалиста-философа Харла:

Обладание абсолютным оружием, которое является угрозой всей жизни, существующей на этой планете, не гарантирует своему владельцу никакого превосходства. Сама возможность использования такого оружия, базирующаяся на определенных обстоятельствах, влагает контроль над ним в руки тех, кто контролирует не само оружие, а данные обстоятельства. Что вы будете делать, если тот, кто управляет этими обстоятельствами, потребует от вас применения оружия? Получается, что у создаваемого оружия гораздо больше владельцев, чем это кажется на первый взгляд. Иными словами, тот, кто угрожает владельцу абсолютного оружия, сам является его косвенным владельцем. Таким образом, абсолютное оружие будет бесполезным до тех пор, пока кто-нибудь не умерит его разрушительную силу, то есть лишит это оружие его главного свойства – быть абсолютным. Любое оружие эффективно, когда оно не абсолютно. Изучайте защитные механизмы насекомых, ведь именно они предоставляют нам оптимальные модели выживания. Шипы и колючки, жала и иглы, жгучие химикаты и стрелы, которыми насекомые выстреливают в своих врагов – все это, прежде всего, защитные механизмы. Они говорят врагам: «Не смей мне угрожать!»

Тимиена не сразу поняла, что руки ее скручены за спиной, а сама она привязана к какому-то креслу с жесткой гладкой поверхностью. Ее внимание было приковано к растянутой лодыжке, которую пронизывала пульсирующая боль. Нехотя, сопротивляясь охватившей ее дурноте, Тимиена открыла глаза, но предстала ей только кромешная темнота, густая, непроницаемая и зловещая. На мгновение ей показалось, будто она ослепла, но слабое свечение убедило ее в обратном. Оно исходило из пространства, простиравшегося прямо перед ее взором.

– А, вот вы и проснулись. Вижу.

Низкий мужской голос раздался с той стороны, откуда брезжил слабый свет. Эхо, повторившее прозвучавшие слова, дало Тимиене понять: она в комнате, причем больших размеров.

Она подавила страх и, придав своему голосу беспечный тон, произнесла:

– Как вы можете что-то видеть? Здесь же тьма беспросветная.

Хеллстром, сидя в углу лаборатории, откуда ему удобно было наблюдать за приборами, регистрирующими реакции этой женщины-чужака, восхитился ее мужеством. Да, эти «дикие» порой демонстрируют невероятную храбрость.

– Вижу – вот и все!

– Лодыжка очень болит, – сказала она.

– Сожалею. Мы дадим вам что-нибудь. Потерпите.

Странно, но тон, которым с ней говорил этот незнакомец, внушил Тимиене уверенность. Голос у него был чрезвычайно богат во всех регистрах – от баса до тенора, – и владел он им безупречно.

– Надеюсь, терпеть мне недолго.

Нужно каким-то образом успокоить ее, подумал Хеллстром. Маска, особенно в тех местах, где она касалась лба и носа, раздражала его. И ему не нравился серебристый ореол, которым его прибор ночного видения окружал эту женщину. Раздражение было связано с усталостью – он это понимал. Иногда Термитник требовал от него слишком многого. Но женщину-чужака необходимо было допросить, а Хеллстром не хотел передавать ее в руки безжалостного молодняка, которому не терпится доказать свою состоятельность. Была еще одна причина, по которой он решил взяться за дело сам: Хеллстром не доверял тому, что его молодые помощники вытащили из Дипо во время допроса. Как люди Внешнего мира могли узнать про Проект-40? Наверняка один из тех, кто допрашивал Дипо, сам проговорился. И теперь, допрашивая эту женщину, он должен проверить свои предположения.

– Я должен задать вам несколько вопросов, – произнес он.

– А почему в темноте? – спросила Тимиена.

– Вам не надо меня видеть.

Тимиена немного успокоилась. Они не хотят, чтобы она их видела и, следовательно, потом описала. А значит, они собираются отпустить ее.

Хеллстром заметил ее реакцию по приборам и сказал:

– Вы вели себя излишне нервозно. Полагали, мы собираемся навредить вам?

Тимиена не поняла, что он имеет в виду. Ее упаковали так, словно она была рождественской индейкой. Это что, свидетельствует о добрых намерениях?

– Я была напугана, – ответила она. – Я кого-нибудь ранила?

– Вы убили пятерых наших людей и двоих ранили.

Тимиена не ожидала таких слов, и они ее поразили. Пятерых? Разве они ее после этого отпустят?

– Меня зажали в ловушку, – объяснила она. – Мой муж не вернулся, и я была совсем одна. Я очень боялась. А что вы сделали с Карлосом?

– Мы не причинили ему боли.

И это правда, подумал Хеллстром. Лгать он не любил, даже чужакам. Никакой боли. Дипо был без сознания, когда его израненное тело соскользнуло в приемник измельчителя, а потом в растворитель, бурливший в чане переработки. Он не испытал никакой боли, когда смерть накрыла его. Измельчители работают быстро.

– Зачем вы меня привязали? – спросила Тимиена.

– Чтобы вы сидели спокойно, пока я задаю вопросы. Как вас зовут?

Они ведь забрали мои документы, а там все написано.

– Тимиена. Тимиена Дипо.

– Расскажите мне о правительственном агентстве, на которое вы работаете.

Сердце ее сжалось, но она постаралась скрыть волнение под маской безразличия.

– Я не знаю никакого правительственного агентства. У нас отпуск. Мой муж торгует фейерверками.

Хеллстром усмехнулся – приборы показали, что она лжет. Значит, так оно и есть. Оба чужака работали на правительственное агентство, и оно интересуется Термитником. Хотя многого они не знают, кое-что из Портера вытащить удалось. Однако Портер не сообщил о Проекте-40. Располагает ли хоть какой-либо информацией эта женщина? Хеллстром почувствовал, как учащается его пульс. Это была угроза, которой Термитник всегда страшился, но одновременно мысль об этой опасности пробудила в Хеллстроме инстинкт охотника.

– Ваше агентство входит в ЦРУ? – спросил он.

– Какое ЦРУ? – возмутилась Тимиена. – Я просто домохозяйка. Где Карлос? Что вы сделали с моим мужем?

Хеллстром вздохнул. Нет, это не ЦРУ, если, конечно, верить ее реакциям, а также исходить из того, что она знает, какие организации связаны с ее агентством. Возможно, что и не знает. Подобные конторы любят многослойные прикрытия.

– О своем муже не беспокойтесь, – произнес он. – Скоро вы будете вместе. Тем не менее нам известно, что вы далеко не простая домохозяйка. Домохозяйки не ходят с таким оружием, какое было у вас, и не используют его столь эффективно.

– Не верю, что я кого-нибудь убила.

– Убили, это точно.

– Карлос велел мне взять его. И показал, как стрелять.

Еще одна ложь, отметил Хеллстром. Ему не нравилось, когда ему врут. Почему она продолжает скрывать правду? Пора бы ей сообразить, что сообщник выдал ее, понять хотя бы по его, Хеллстрома, вопросам. Он заставил себя прочитать протокол допроса Дипо, ничего не опуская. То, что сделали его безжалостные молодые подчиненные – все это во имя Термитника. Интересно, смог бы он использовать химические методы управления ее личностью? Молодняк такие методы не привлекали. Да, они не вызывали боли, однако результат был неопределенный. Портера, например, им удалось превратить в имбецила, готового рассказать все, что он знает, и то, чего не знает. Метод помогает влезть в самые глубины памяти того, к кому он применен, но он же полностью уничтожает личность. Хеллстром не хотел повторять опыт, который они провели над Портером. Он продолжит в традиционном ключе, пока пленница не заподозрит, что он отслеживает ее эмоции и информация поступает. Пленки крутились, записывая все, что происходит. Их можно будет проанализировать позднее. Даже подключить принадлежавший Термитнику компьютер, хотя компьютерам Хеллстром не доверял – у них не было эмоций. А не имея таковых, они не справлялись с человеческими проблемами.

– Почему вы лжете? – спросил он.

– Я не лгу.

– Является ли ваше агентство отделом госдепартамента?

– Если вы мне не верите, какой смысл отвечать? Я вообще не понимаю, что здесь происходит. Вы гонитесь за мной, вырубаете, связываете, и все это из-за…

– Вы убили пятерых моих друзей, – напомнил Хеллстром. – Зачем?

– Я вам не верю. Вы должны меня отпустить. Карлос – весьма важный сотрудник в своей компании. И есть люди, которые будут нас искать, если мы вовремя не вернемся.

– Если не выйдете на связь?

Хеллстром изучал приборы. Пока это был единственный раз, когда женщина сказала правду.

– Какая связь?

Итак, она действительно должна выходить на связь и докладывать, что и как. Вероятно, с определенной частотностью. Молодежь не сумела выбить эту информацию из Дипо. Но они и не спрашивали.

– Почему вас сюда послали? – спросил он.

– Никто нас не посылал!

– Тогда что же вы тут делали?

Тимиена ухватилась за этот вопрос как за шанс в деталях изложить свою легенду. Она говорила о том, как много работал Карлос, как он интересовался птицами, а она – живописью. То, что Тимиена рассказывала, было настолько пронизано домашним уютом, теплом отношений между любящими супругами, что ей почудилось – все так и есть! В конце концов, Карлос не был уж так плох, несмотря на… Неожиданно Тимиена замолчала, пораженная одной мыслью. Почему она говорит о Карлосе в прошедшем времени? Да, Карлос мертв. Сомнений нет. Но что из того, что сказал человек, сидящий перед ней в темноте, внушило ей это? Тимиена всегда доверяла своей интуиции, и страх поднялся в ней как волна.

Увидев, что приборы зафиксировали реакцию Тимиены, Хеллстром решил сменить тему.

– Вы голодны? – спросил он.

Несколько мгновений она не могла говорить, а потом ответила, несмотря на пересохшее горло:

– Нет, но у меня сильно болит нога.

– Скоро мы этим займемся, – пообещал Хеллстром и вернулся к допросу: – Если вы были так напуганы, то почему не вернулись в Фостервилл? У вас же был фургон.

Именно так и нужно было поступить, подумала Тимиена. Но, очевидно, этот тип и его сообщники были готовы к такому повороту событий, и ей все равно не удалось бы ускользнуть.

– Наверное, я что-то не так сделала, – произнесла она. – Мотор не заводился.

– Неужели? Мы его легко завели.

Значит, фургон тоже у них. Их с Дипо следы исчезли. И сами они умерли. Слеза потекла по щеке Тимиены.

– Вы коммунистический агент? – хрипло спросила она.

Хеллстром рассмеялся:

– Странный вопрос от домашней хозяйки!

Его смех вызвал в Тимиене прилив ярости.

– Вы сидите здесь и спрашиваете меня про каких-то агентов и госдепартамент? – крикнула она. – Что здесь происходит?

– Вы совсем не та, за кого себя выдаете, миссис Дипо. И я вообще сомневаюсь, что вы – миссис Дипо.

Так! Прямое попадание! Значит, они не женаты и просто работают вместе.

– И я думаю, что вам наплевать на Карлоса.

Наплевать, подумала она. Вот что он собирался сказать. Сам себя поймал. Ложь вышла наружу.

Тимиена принялась вспоминать, что этот невидимка говорил о Карлосе. Мертвые не чувствуют боли. Каждый раз, когда он упоминал о Карлосе, создавалось ощущение, что с тем покончено. Она оценила собственную ситуацию. Темнота, которая их окружала, была создана для нее, а не для того, кто ее допрашивал. Дело не в том, что он хотел скрыть свою физиономию. Они использовали мрак вполне сознательно как средство разоружить ее, лишить самообладания. Тимиена, теребя свои путы, натянула их. Чертовски крепкие!

– Вы мне не ответили, – произнес Хеллстром.

– А почему я должна вам отвечать? Вы – чудовище!

– Принадлежит ли ваше агентство к органам исполнительной власти?

– Нет!

Приборы свидетельствовали об обратном, хотя и не очень четко. Вероятно, пленница каким-то образом все-таки контролировала свои эмоции. Хеллстром заметил, что она извивается в кресле, пытаясь избавиться от пут. Неужели женщина не понимает, что он все видит?

– Почему правительство изучает нас? – спросил он.

Тимиена отказалась отвечать. В ее путах крылся какой-то обман. Похоже, эти ремни были сделаны из кожи, и они легко поддавались, когда она напрягала мышцы, но стоило ей прекратить борьбу, как ремни вновь накрепко охватывали ее запястья и локтевые суставы.

– Вы работаете на агентство, связанное с исполнительной властью, – сказал Хеллстром. – Почему такое агентство лезет в наши дела? Какой интерес мы можем представлять для правительства?

– Вы ведь убьете меня, так? – спросила она.

Тимиена прекратила бороться, силы ее оставили, и она была готова сорваться в истерику. Да, они ее убьют. Сначала Карлоса, а теперь ее. Что-то пошло не так. Тимиена сразу поняла, что их ждет провал, как только узнала про задание. Этот кретин, Мерривейл! А Карлос? Осел! Скорее всего, угодил в ловушку. Его поймали, и он им все выложил, это же очевидно. Этот тип, сидящий в темноте, знает слишком много. Да, Карлос всех сдал, но они его все равно прикончили.

Хеллстром, глядя на свои приборы, увидел, что Тимиена вот-вот сорвется. Страх, поднявшийся в ней, встревожил его. Он понимал, что это – воздействие гормонов, которые выделяет ее тело. Страх мог передаться любому, и ни один из жителей Термитника не сумел бы избежать влияния этого гормона. Когда он закончит с допросом, комнату придется обработать. Нужно бы таким же образом поступить с комнатой, где допрашивали Дипо, чтобы не осталось никаких следов. Сам же он, Хеллстром, должен перетерпеть. Свой долг перед Термитником он выполнит до конца, а страх подтолкнет эту женщину к тому, чтобы выдать то, что ему необходимо знать!

– Вы работаете на правительство, – произнес он. – И нам это известно. Вас послали, чтобы вы влезли в наши дела. Что вы хотели найти?

– Нас никто не посылал! – закричала Тимиена. – Никто! Никто! Слышите? Карлос сказал, что у нас отпуск, и мы можем поехать на природу. Что вы сделали с Карлосом?

– Вы лжете, – спокойно заметил Хеллстром. – Я знаю, что вы лжете, и теперь вы понимаете, что я вам не верю. Я буду лучше к вам относиться, если вы расскажете мне правду.

– Но вы же все равно меня убьете, – прошептала Тимиена.

Черт побери!

Праматерь Трова предупреждала Хеллстрома, что в жизни он не раз столкнется с неразрешимыми проблемами, когда одна беда будет вести за собой другую. Его подчиненные пытали и убили человека, причем сделали это безжалостно. Что ж, представление о жалости не входило в их поведенческий кодекс, и заботила их лишь необходимость вырвать у чужака информацию, нужную Термитнику для обеспечения собственной безопасности. Но такие действия оставляли след на всем Термитнике. Здесь больше не осталось невинных и невиновных. Мы еще на один шаг приблизились к насекомым, которым подражаем, думал Хеллстром. Интересно, а почему эта мысль ввергает его в печаль? Он подозревал, что любая форма жизни, способная вызывать боль, подвергает свое сознание эрозии. А без сознания, которое рефлексирует по поводу бытия, жизнь может потерять всякий смысл и цель.

Неожиданно злость охватила Хеллстрома, и он закричал:

– Что вы знаете о Проекте-40?

Тимиена охнула. Ему все известно! Что они сделали с Карлосом, чтобы заставить его все рассказать?

– Что? Говорите! – рявкнул Хеллстром.

– Я… я не понимаю, о чем вы говорите.

Приборы сообщили ему то, что он хотел знать.

– С вами поступят сурово, если вы мне все не расскажете, – объяснил он. – Я хочу избавить вас от этого. Расскажите мне про Проект-40.

– Я ничего о нем не знаю!

Приборы показали, что пленница почти говорит правду.

– Но кое-что вы о нем все-таки знаете. Расскажите мне.

– Почему бы вам просто не убить меня, и все?

Хеллстром почувствовал, как его охватывает отчаяние. Эти дикие, но могущественные чужаки из Внешнего мира знают о Проекте-40. Как это могло случиться? Что конкретно им известно? Эта женщина лишь пешка в чужой игре, но, тем не менее, она может дать ему ценный ключ.

– Вы должны сообщить мне о том, что знаете, – произнес он. – Если вы это сделаете, я поступлю с вами мягко.

– Я вам не верю.

– Вам больше некому здесь верить.

– Меня будут искать.

– Но не найдут. Ну, расскажите мне, что вам известно о Проекте-40.

– Это просто название, – ответила Тимиена.

Какой смысл упираться, если они все знают?

– Где вы увидели это название?

– Были какие-то бумаги. Их оставили на столе в библиотеке Массачусетского технологического института, и один из наших людей скопировал их.

Пораженный, Хеллстром закрыл глаза.

– Что было в этих бумагах? – спросил он.

– Какие-то цифры, схемы, формулы. Не все было понятно, но кто-то из наших предположил, что это оружие.

– Он сказал, что за оружие?

– Это нечто вроде генератора электронных частиц. Оружие может на расстоянии вызывать резонансные явления в материи, бить стекло.

Тимиена глубоко вздохнула, не понимая, зачем она это говорит. Все равно ее убьют. И какой тогда во всем этом смысл?

– А ваши люди пытаются построить это оружие на основе найденных бумаг? – спросил Хеллстром.

– Пробуют, но я слышала, что в этих бумагах чего-то не хватает. Наши люди во многом не уверены, а кто-то вообще считает, что это не оружие.

– Они не верят, что это оружие?

– Да.

Тимиена вновь вздохнула и спросила:

– А это оружие?

– Да, – кивнул Хеллстром.

– Вы собираетесь убить меня?

Робкий, умоляющий тон, которым пленница произнесла эти слова, поднял в Хеллстроме волну ярости. Он протянул руку к жезлу-шокеру, лежавшему возле приборов, поднял его и установил на полную мощность. Этих дикарей нужно остановить. Выбросив руку с жезлом вперед, словно собираясь пробить Тимиену насквозь, Хеллстром запустил в нее полный заряд. Удар, срезонировав об изолированные стены лаборатории, на мгновение оглушил его, и когда он пришел в себя, то увидел, что стрелки всех приборов замерли на нуле.

Хеллстром включил свет, медленно встал и подошел к пленнице, безжизненно обмякшей в кресле. Ее удерживали от падения путы. Хеллстром понял, что женщина мертва. Заряд, который она получила, убил бы и быка. Никто больше не будет допрашивать Тимиену – или как там ее имя?

Почему я это сделал? подумал Хеллстром. Может, его толкнули на этот шаг воспоминания о растерзанной плоти Дипо, отправлявшейся в чаны для переработки? Или глубинная, почти бессознательная забота о безопасности Термитника? Может, это была минутная причуда, истоки которой трудно подвергнуть анализу? Он ведь действовал рефлекторно, не контролируя свои действия. Увы, все совершено, возврата нет. Но почему это так его беспокоит?

Хеллстром вышел из лаборатории. Ожидающая в соседней комнате молодежь окружила его, но он, жестом отстранив их, сообщил, что пленница мертва. Резко оборвав протесты, Хеллстром объяснил, что выяснил все, что хотел. Когда же молодые работники спросили, что им делать дальше – отправить мертвое тело на переработку или же, подвергнув вивисекции, превратить в пренатальный препарат, он, помедлив несколько мгновений, согласился на последнее. А почему бы не сохранить хотя бы что-то из ее тела? Пусть чрево этой женщины послужит Термитнику. Интересно будет посмотреть на детей плоти, явившейся из Внешнего мира.

Однако это было не самое важное из того, что занимало Хеллстрома. Ярость не отпускала его, но теперь ее объектом стал и он сам. Чужаки узнали о Проекте-40. Кто-то из его подчиненных допустил преступную беспечность. Как эти бумаги попали в библиотеку? Кто там занимался исследованиями в рамках Проекта-40? Термитник должен оценить масштаб катастрофы и впредь избегать подобного!

Хорошо бы, если бы лаборатория сделала с Тимиеной все как надо. Она оказала серьезную услугу Термитнику и заслужила того, чтобы ее гены были сохранены для будущего.

Меморандум Джозефа Мерривейла

В свете нижеизложенного несущественным представляется, мертвы агенты Портер, Дипо и Гринелли или нет. Хотя мы исходим из факта их предполагаемой гибели, ничто не изменится и в том случае, если они просто пропали без вести. Главное мы выяснили: Хеллстром готов действовать против нас без всяких колебаний. Ввиду его частых поездок за границу, якобы по вопросам производства фильмов о насекомых, мы считаем необходимым сделать все для выявления его иностранных контактов. Действия Хеллстрома, при всем их разнообразии, несут на себе некий общий отпечаток. По эту сторону границы возникшая перед нами проблема представляется более сложной. Поскольку мы не имеем права открыто заявить о целях нашего расследования, нет возможности и использовать обычные каналы. Любые предложения по альтернативным процедурам приветствуются. Предлагаю немедленно уничтожить данное сообщение по прочтении. Это не подлежит обсуждению.

Прилагаемый комментарий Дзула Перуджа

Исключительно для шефа

Он – идиот! Я инициирую расследование. Мы должны, воспользовавшись любыми каналами, провести расследование деятельности упомянутой кинокомпании. В штате Орегон, заручившись поддержкой официальных органов, я организую операцию по поиску людей, пропавших без вести. Поддержка ФБР нам обеспечена. С надеждой на ваше понимание и помощь,

Дзул.

До самой посадки в самолет, отправляющийся на запад, Жанверту не хотелось говорить о тех, кто летит в Орегон вместе с ними. Для себя и Кловис он выбрал места слева. Через иллюминатор открывался вид на живописный закат, но Жанверт не обратил на него никакого внимания.

Как и ожидалось, ему с Кловис было приказано изображать подростков, а Ник Миэрли, которого они сочли недоумком, должен был играть роль их папаши. Никто из них не ожидал, что Жанверта назначат в команде вторым номером.

Усевшись на свои места, Жанверт и Кловис прижались друг к другу.

– Мне это не нравится, – прошептал Жанверт. – Перудж придет в ярость и назначит кого-нибудь другого.

– А что он с этого будет иметь?

– Подождем и посмотрим. Думаю, Перудж сделает это не позднее завтрашнего дня.

– Этот выбор мог быть признанием твоих несомненных достоинств.

– Черт знает что!

– Тебе не нравится быть вторым номером?

– Только не на этой карусели, – ответил Жанверт, сжав губы. – Слишком гнусное это дельце.

– Считаешь, им нужен козел отпущения? – спросила Кловис.

– А разве нет?

– Возможно. А как у тебя отношения с Перуджем?

– Неплохие, если учитывать все обстоятельства.

– Какие, например?

– Ну, то, что он мне не доверяет.

– Эдди, – предостерегающе прошептала Кловис.

Один из членов их команды проходил мимо них к туалетам. Когда-то он воевал во Вьетнаме (он называл его «Нам»), летал стрелком на вертолете. Имя у него было Дэниел Томас Олден, но для краткости все его звали ДТ. Жанверт замолчал, мельком бросив взгляд на его моложавое, загорелое лицо с жестким контуром нижней челюсти. На переносице у ДТ был шрам в виде перевернутой латинской буквы V, а на голове – бейсболка с зеленым козырьком, который, пропуская через себя свет, окрашивал его физиономию в зеленоватый цвет. Жанверт подозревал, что ДТ, кроме всего прочего, служит у начальства информатором. Ходили слухи, будто он живет с Тимиеной, и Жанверту стало вдруг любопытно, что ДТ думает о происходящем.

ДТ скользнул взглядом по Жанверту и Кловис, но было трудно понять, узнал ли он их и заметил ли вообще.

Когда бывший пулеметчик скрылся в туалете, Жанверт спросил:

– Как ты думаешь, нравится ДТ его новая работа?

– А что считаешь ты?

– По-моему, он находит ее скучноватой – слишком много ограничений, которые мешают ему убивать сразу много людей.

– Порой ты рассуждаешь как последний циник, – усмехнулась Кловис.

– А тебе вообще не следовало влезать в этот бизнес, дорогая. Почему ты не взяла отвод по болезни?

– Должен же кто-то защищать тебя.

– Так, как ты делала прошлой ночью?

Кловис пропустила мимо ушей его слова и поинтересовалась:

– Ты слышал про ДТ и Тимиену?

– Да, и мне его жаль.

– Полагаешь, она…

– Даже не хочу об этом думать, – вздохнул Жанверт, – но, скорее всего, да.

– А почему? Разве они не могли…

– У таких дел особый запах. Они вели разведку боем. А в этих случаях потери неизбежны.

– В чем же наша задача?

– Поскольку в нашей команде сам Перудж, пока я не знаю. Скажу, когда пойму.

– Главное, где мы будем – в авангарде или в тылу.

– Именно так!

Кловис помолчала и, оглядевшись, произнесла:

– А кормить нас здесь собираются?

– Пока стюардессы не накачают спиртным наших стариков, еды нам не дождаться.

– Вот почему я так ненавижу роль сопливого подростка, – прошептала Кловис. – Нельзя заказать алкоголь.

– Мне тоже это не нравится, – кивнул Жанверт. – Но, похоже, до Небраски нам обед не дадут.

– На этом рейсе должны быть фирменные бобы и треска. А предложат рыбные фрикадельки с фасолью. – И, помолчав, спросила: – Тебе все еще плохо?

– Дорогая, забудь то, что я говорил прошлой ночью. У меня было ощущение, будто нам всем пришел конец.

– Я тоже была не в лучшем настроении. В общем, мы друг друга стоили. Наверное, это зависело от фазы луны.

– По-прежнему не понимаю, почему в данном деле меня назначили вторым номером.

– Я тоже, – отозвалась Кловис и добавила: – Все другие у нас – старье.

– Тем более, – произнес Жанверт. – Зачем им в начальниках молодой агент?

– Дорогу – молодым! – улыбнулась она и, склонившись к Жанверту так, что ее губы коснулись мочки его уха, прошептала: – Тихо, дорогой. Старый козел сзади, похоже, пытается нас подслушивать.

Возник соблазн – обернуться и посмотреть, что за тип сидит сзади, но Жанверт не стал этого делать. Он выпрямился в кресле и оглядел салон. Седой человек, сидевший сзади, включил лампочку над своим креслом и, потягивая виски со льдом, читал «Тайм». На мгновение встретившись взглядом с Жанвертом, он вернулся к чтению и своему стакану. Жанверт не смог вспомнить, видел ли он этого типа раньше, но в этом бизнесе никогда не знаешь, кто перед тобой и чем занимается. Не исключено, что этого седого приставили присматривать за ними. Да, очень старый козел, зло подумал Жанверт.

Откинувшись на спинку кресла, он вновь наклонился к Кловис:

– Дорогая, пора сваливать из этой конторы. Наверняка есть безопасное местечко, где Агентство нас не достанет.

– На другом конце света?

– Дело даже не в этом. И не в том, что придется говорить на чужом языке. Нужна маленькая чистенькая страна, где мы могли бы слиться с населением, так, чтобы никто и не заметил. Должна же быть такая на этой грязной планете!

– Ты думаешь про ДТ и Тимиену?

– Я думаю про нас с тобой.

– Он снова подслушивает, – прошептала Кловис.

Сложив руки на груди, Жанверт погрузился в молчание. Весь путь до Портленда придется мириться с этим козлом. Вонючий рейс! Но делать нечего.

Чуть позднее мимо них прошел Ник Миэрли. Склонившись к их креслам, он спросил с отеческой заботой:

– У вас все в порядке?

Жанверт лишь усмехнулся.

Меморандум для внутреннего использования

Термитник: Проект-40

Проблема с перегревом устройства пока остается неразрешимой. Последняя модель расплавилась еще до выхода на рабочий режим. Тем не менее в процессе опыта удалось измерить параметры вторичного резонанса, которые приближаются к расчетным показателям. Если предлагаемая система охлаждения докажет свою эффективность, нам удастся завершить рабочие испытания тестовой модели в течение месяца. Испытания, вне всякого сомнения, вызовут последствия, заметные во Внешнем мире. Как минимум можно ожидать появления нового острова в Тихом океане, где-нибудь неподалеку от Японии.

Перудж прилетел в Вашингтон поздно и вынужден был добираться на автобусе, что не добавило ему хорошего настроения перед встречей с Мерривейлом. Однако на ее необходимости настаивал сам шеф, и Перуджу не удалось найти аргументы против. Предварительно позвонив, он направился в оперативный отдел, где и встретился с Мерривейлом.

Взгляд Мерривейла ничуть не изменился, когда Перудж вошел в его офис – затравленный, испуганный. Он знает, что его назначили мальчиком для битья, подумал Перудж. Сев напротив Мерривейла в одно из дешевых кожаных кресел, стоявших вокруг стола, он указал на папку, лежавшую перед начальником оперативного отдела, и спросил:

– Изучаете отчеты? Есть пробелы и темные места?

Вероятно, Мерривейл решил, что вопрос Перуджа поставил его в униженное положение, а потому немедленно постарался вернуть себе контроль над ситуацией.

– Мои отчеты полностью соответствуют обстоятельствам, которые для них были основанием.

Напыщенный ублюдок!

Перудж понимал, что его присутствие раздражает Мерривейла. Всегда раздражало. Перудж был очень крупным. Говорили, что он мог бы стать огромным, если бы накопил жирку. Но этого не произошло, и в нем сохранилась мягкая зловещая грация, которая так беспокоила Мерривейла.

– Шеф попросил меня выяснить, почему вторым номером вы назначили эту маленькую козявочку, Жанверта, – произнес Перудж.

– Потому что ему давно пора научиться брать на себя ответственность.

– Жанверту нельзя доверять.

– Чепуха!

– А почему вы не подождали и не дали мне возможности самому назначить в свою команду второй номер?

– Какой смысл было ждать? У нас не так много времени.

– Вот вы и совершили очередную ошибку, – заметил Перудж. В его голосе звучала уверенность человека, владеющего высшим знанием. Чего стоило одно только упоминание шефа.

Мерривейл чувствовал, как его шансы хотя бы чуть-чуть продвинуться по служебной лестнице в Агентстве опускаются до нуля. Лицо его помрачнело.

– Зачем вы лично летите в Орегон? – спросил Мерривейл.

– Обстоятельства заставляют, – ответил Перудж.

– Какие?

– Мы потеряли троих наших лучших людей.

Мерривейл кивнул.

– Но вы хотели поговорить о чем-то действительно важном, – напомнил он. – О чем же?

– У нас несколько претензий. Во-первых, в меморандуме, вами распространенном, сказано, что у нас нет уверенности относительно того, какие шаги нам следует предпринять в деле Хеллстрома. Шеф огорчен.

Мерривейл побледнел.

– Но мы… обстоятельства…

Перудж перебил его:

– Во-вторых, нас беспокоят инструкции, которые вы дали своим агентам. Странно то, что…

– Я точно следовал приказам, до последней запятой! – воскликнул Мерривейл, хлопнув ладонью по лежавшей на столе папке.

Да, в этой папке – вся история его жизни, подумал Перудж. Вслух же он сказал:

– Ходят слухи, что Тимиене не по душе было это задание.

Мерривейл презрительно усмехнулся и постарался сделать вид, будто данный факт не произвел на него впечатления.

– Они всегда возмущаются и болтают за моей спиной, – заявил он. – Не надо обращать внимания на слухи.

– У меня есть достаточные основания считать, что у нее были серьезные причины быть недовольной тем, как ведется дело. Высказывала ли она конкретные возражения?

– Да, мы говорили. Тимиена считала, что мы должны официально объявить о поисках пропавшего Портера.

– Почему?

– Просто у нее возникло такое ощущение, – произнес Мерривейл, намекая Перуджу, что расценивает это ощущение как обычную дамскую фобию.

– Только ощущение? И ничего более конкретного?

– Это все, что у меня есть.

– Ее ощущение, как ни прискорбно, хорошо соотносится с действительностью. Вам следовало прислушаться.

– У нее насчет всего были эти дурацкие ощущения, – возразил Мерривейл. – Тимиена не любила работать на пару с Карлосом, например.

– А вот вам и конкретное! Почему ей не нравилось работать с Карлосом?

– Я могу лишь догадываться, но полагаю, он подкатывал к ней, и ее это оскорбляло. Во всяком случае, мы этого не одобряем. Агенты знают, какую работу они должны выполнять и что это может за собой повлечь.

Перудж внимательно рассматривал директора оперативного отдела.

Физиономия Мерривейла – как открытая страница. Мысли, которые бороздили его мозг, легко на ней читались. Они обвиняют меня в потерях. Но почему меня? Я выполнял только то, что мне приказывали.

Не успел Мерривейл озвучить эти мысли, как Перудж сказал:

– На меня давят сверху, и мы должны предоставить объяснения. Ваше участие в данном деле вызывает особый интерес.

Мерривейл понял: давление идет сверху, и кого-то нужно выбрать в качестве козла отпущения. Имя козла – Мерривейл. Тот факт, что во многих случаях он сам защищал себя подобным образом, не уменьшит боль, которую он, выбранный в качестве мишени, сегодня должен испытать.

– Это несправедливо, – хрипло выдавил Мерривейл. – Просто несправедливо.

– Я хочу, чтобы вы вспомнили как можно больше из своего последнего разговора с Тимиеной, – произнес Перудж. – Все.

Мерривейл выждал минуту, чтобы восстановить самообладание.

– Все? – переспросил он.

– До мелочей.

– Хорошо, – кивнул Мерривейл.

У него был хорошо организованный мозг, способный воспроизвести по памяти любые разговоры. Но сейчас его положение затрудняла необходимость пропускать все, что он вспоминал, через сито анализа. Информацию, которая могла бы ему навредить, он опускал или редактировал. Занятый этой непростой работой, Мерривейл незаметно для себя утратил свой британский акцент, что Перудж счел забавным.

Наконец Перудж произнес:

– После разговора с вами Тимиена пошла искать Карлоса?

– Да. Тот находился в архиве, как я понял, – ответил Мерривейл и вытер со лба капли пота.

– Жаль, что мы не имеем возможности расспросить и ее.

– Я рассказал вам все!

– Я вам верю, – кивнул Перудж. – Но есть кое-что еще. Тимиена прочитала имеющиеся материалы и, тем не менее…

– Агенты иногда гибнут при выполнении задания. – заметил Мерривейл.

– Не спорю. Это в порядке вещей.

Мерривейл хмуро смотрел на Перуджа, думая, что начальство намеренно сгущает краски, чтобы иметь основания обрушить на него свой гнев.

– Карлос также выражал недовольство? – спросил Перудж.

– Ни в малейшей степени.

Размышляя, Перудж поджал губы. Чертова работа! Ну что ж, этот маленький бюрократ наконец попал. Легендарная осторожность Мерривейла подвела его. Хотя это еще как сказать! Карлос ведь может быть жив. Впрочем, вероятность этого почти равна нулю. Погибла первая пешка, потом вторая и вскоре третья. Настало время привлечь к делу более крупные фигуры.

– Карлос и Тимиена ссорились по поводу работы? – спросил Перудж.

– Не исключено.

– Что вы имеете в виду?

– Они постоянно нападали друг на друга. Все привыкли и не замечали этого.

– Теперь уже не выяснишь, в чем причина.

– Не надо мне напоминать.

– Что сказал вам Карлос, когда вы видели его в последний раз?

– Он обещал дать о себе знать в течение двух суток по прибытии на место.

– Такой долгий срок? У них было радио?

– Да, в фургоне, который они взяли в Портленде.

– И с тех пор от них ничего не поступало?

– Они выходили на связь, чтобы проверить оборудование, из Кламат-Фоллс, через Портленд.

– Двое суток… Почему так долго?

– Карлосу нужно было время, чтобы добраться, осмотреться, выбрать точку наблюдения.

– Да, но…

– Вполне разумный срок.

– Карлос всегда был так осторожен, – покачал головой Перудж.

– То, как он планировал операцию, как раз и свидетельствует об осторожности.

– А почему вы не попросили его чаще выходить на связь?

– В приказах, которые я получал, это не оговаривалось, – ответил Мерривейл.

Перудж вздохнул. Фантастика! И они называют себя профессионалами! Да команда любителей не оставит столько следов и не наделает столько ляпов! Конечно, Мерривейл не захочет признаваться в собственных ошибках. К тому же он всегда готов сослаться на идущие сверху приказы. Какая нелепость. И все-таки с ним нужно решать. Пока задвинуть куда-нибудь, и пусть ждет своего часа. Топор для него уже готов. Ничтожество! Нет ему оправданий! Мерривейл – как раз тот, кто им понадобится, когда на самом верху зададут серьезные вопросы.

Чувствуя, как в нем закипает злость, Перудж резко встал с кресла и уставился на Мерривейла, который, не скрывая испуга, смотрел на него снизу вверх.

– Вы идиот, Мерривейл, – холодно и резко произнес он. – Вы всегда были идиотом и останетесь им. У нас есть полный отчет ДТ обо всех сомнениях, которые испытывала Тимиена. Она хотела, чтобы с ними отправилась команда поддержки. Настаивала на более частых радиоконтактах. Вы же просили ее не беспокоить нашу станцию в Портленде, если не возникнет особой необходимости. Вы велели Тимиене слушаться приказов Карлоса и не подвергать их сомнению. Вы приказали ей забыть о каком-либо официальном расследовании по делу Портера. Ни при каких условиях она не должна выходить из-под прикрытия. Таковы были ваши инструкции… – Перудж показал на папку, лежавшую на столе перед Мерривейлом, и закончил: – …и именно их вы сейчас перечитывали.

Мерривейл, пораженный этими обвинениями, молча сидел в кресле. Ему вдруг показалось, что он заплачет, и глаза его наполнились слезами. Ужасный момент! Но сама перспектива попасть в столь нелепое положение заставила его взять себя в руки, и он ответил, при этом даже частично восстановив свой акцент:

– Послушайте! Это хорошо, что вы ни в чем не сомневаетесь. Только делу это не поможет…

Позднее, уже позвонив из аэропорта, Перудж сказал:

– По-моему, мы должны быть ему благодарны. Теперь нет сомнений относительно нашего нынешнего положения.

– Что вы имеете в виду? – раздался в трубке недовольный голос шефа.

– Мы влезли в это дело, ничего не зная о Хеллстроме. Теперь нам известно многое. Он готов платить по самым высоким ставкам.

– Как будто мы не готовы на то же самое!

Перудж сделал паузу и продолжил доклад:

– С Мерривейлом я все решил. Он ждет переназначения.

– Мерривейл не наделает глупостей?

– Разве он их уже не совершил?

– Вы понимаете, что я имею в виду, черт побери!

– Уверен, он исполнит приказ с точностью до последней буквы, – проговорил Перудж.

– Но вы его серьезно расстроили.

Это было утверждение, а не вопрос.

– Вне всякого сомнения.

Таких слов, да еще произнесенных таким тоном, от шефа Перудж не слышал никогда, и теперь он стоял, размышляя и внимательно рассматривая крышку шифровальщика сигнала.

– Он звонил мне, – сказал шеф, – и жаловался на вас. Потом добавил, что хранит все наши письменные приказы в надежном месте. После этого сообщил, что присвоил Жанверту особый номер Корпуса связи и кодовые буквы – как мы присваиваем агентам, которых отправляем с инспекционными поездками. А еще прочитал мне часть приказа из тех, что мы давали ему несколько лет назад.

Последовала долгая пауза, после чего Перудж заметил:

– Наверное, к нему можно применить и более строгие меры.

– Полностью согласен, – отозвался шеф.

Слова Нилса Хеллстрома

В отличие от человека, неспособного преодолеть данные ему природой физические ограничения, насекомое появляется на свет с врожденным навыком к улучшению собственного тела. Достигнув предела своих возможностей в одной форме, насекомое трансформируется в иное существо. В этой метаморфозе я вижу базовую модель существования Термитника. Для меня Термитник – это кокон, из которого появится новое человечество.

Хеллстром, погруженный в раздумья, сидел в своей соте. Его взгляд остановился на схемах и диаграммах, висевших на столе. Но он не видел ни схем, ни диаграмм, ни монитора ретранслятора, зависшего в положении ожидания. Он думал. Теперь они пришлют первую команду. До этого была просто разведка. Скоро явятся настоящие эксперты, и от них Термитник узнает достаточно, чтобы спасти себя.

Ночь была длинной, а день – еще длиннее. Хеллстрому удалось пару часов вздремнуть, но Термитник был напряжен и буквально искрился ощущением кризиса. Работники узнавали о происходящем, ориентируясь на химию тел, на тонкие запахи, оставляемые мощными выбросами гормона стресса.

Когда два часа назад Хеллстром вернулся к себе в соту, он был так измотан, что швырнул пиджак на кресло, после чего рухнул на кровать прямо в одежде. Нечто тяжелое оттягивало карман пиджака. Хеллстром смотрел на пиджак, на карман и пытался припомнить, что там такое. Неожиданно его осенило – это же пистолет, который он взял и положил в карман перед тем, как покинуть соту. Похоже, все это было не только целую жизнь назад, но и в другой вселенной. С тех пор многое изменилось. Силы Внешнего мира заинтересовались тем, что неизбежно приведет их к вратам Термитника.

Проект-40.

Причина утечки, на первый взгляд, казалась столь невинной, что Хеллстром вздрагивал, когда думал о ней. Джерри, оператору, дали задание снять несколько фрагментов в библиотеке Массачусетского технологического института, а также поработать там с некими специальными материалами по проекту. Джерри вспомнил, что оставил бумаги на столе «буквально на полчаса», и, когда вернулся, они лежали на том же самом месте. Он забрал их и больше об этом не думал. Какая наивность! Но людям Внешнего мира этого вполне хватило. Складывалось впечатление, будто им помог какой-то злобный джинн, только и ждущий, что кто-нибудь в Термитнике поскользнется и расшибет себе лоб.

Джерри лежал с сердечным приступом, понимая, что предал Термитник, который любил больше жизни. Но, так или иначе, когда-нибудь это должно было произойти. Чудом было уже то, что они до сих пор жили, никем не замеченные. Однако у анонимности есть свой жизненный цикл. Как ни надеемся мы сохранить ее, платя постоянную цену, нашим надеждам приходит конец, и цена взлетает многократно!

Хеллстром почувствовал, как нервозность и раздражение овладевают им. Это плохо – все население Термитника внимает колебаниям его гормонального фона и реагирует на них, но сейчас ему на это наплевать. Он должен проверить состояние работ над Проектом-40. Они обязаны ускорить испытания. Ускорить максимально!

Шифрованный меморандум от Дзула Перуджа

Отменять назначение Жанверта пока нет необходимости. Зато нам следует обсудить деликатную проблему замены Мерривейла. В этом плане мне кажутся весьма уместными аспекты условий найма Жанверта на работу в Агентство. Мы можем закрепить его в нашей организации более основательно. Наши наблюдения показали, что между Жанвертом и Кловис Карр установились близкие отношения. Мы можем использовать это обстоятельство с пользой для Агентства. Чтобы обезопаситься, я поручил ДТ внимательно присматривать за обоими. Копия его отчета будет вам передана.

Перудж швырнул сумку на кровать в номере мотеля на окраине Фостервилла. Он позволил себе лишь одну небольшую сумку, да футляр от фотоаппарата, где лежал его коммуникатор. Перудж повесил футляр на ручку кресла. Он так и путешествовал: сумка под самолетным креслом, никакой суеты с багажом. Перудж приезжал в аэропорт и покидал его, привлекая к своей персоне минимум внимания. Несмотря на свой высокий рост, умел избегать пристальных взглядов. Много лет назад он научился изображать ничем не приметного скромника, и этим камуфляжем пользовался, когда в этом возникала необходимость.

Целое утро они размещали группы поддержки в горах к северу от города – так, чтобы можно было иметь связь с мотелем и фермой в условиях прямой видимости. Перуджу хотелось есть, но сначала нужно было завершить неотложные дела. Он осмотрел комнату. Она была декорирована и обставлена в громоздком мичиганском стиле – темное дерево с имитацией опалины, тяжелые ткани штор и обивки. От этого места буквально разило экономией. Вздохнув, Перудж сел в кресло, которое жалобно заскрипело под его немалым весом. Он нашел телефон, стоявший на прикроватном столике, и набрал номер стойки в холле мотеля.

Да, конечно, у них есть номер помощника шерифа. А в чем проблема?

Перудж рассказал, что его компания поручила ему организовать поиски ее пропавших сотрудников. Обычная официальная процедура. Ему объяснили, что у них в городе только один помощник, из местных, но очень хороший, а сам шериф находится в столице округа. Удовлетворив любопытство клерка и ответив на его вопросы, сопровождаемые односложным хмыканьем, Перудж получил нужный номер, и его соединили. Уже через две минуты он обсуждал свою проблему с помощником шерифа, Линкольном Крафтом – человеком с невыразительным, унылым голосом.

– Мы уверены в том, что он пропал, – настаивал Перудж. – Карлос должен был появиться на работе в понедельник, а сегодня уже пятница. На него это совершенно не похоже. Он был образцом пунктуальности, наш Карлос.

– Как и его жена, надо полагать?

В голосе Крафта звучали обвинительные нотки.

– Мужчины иногда берут с собой в отпуск жен, – произнес Перудж. Неужели в глазах местных законников это выглядит легкомысленным?

Крафт явно не уловил сарказма.

– Да, многие так делают, – сказал он. – Но это странно, что ваша компания поручила вам искать этих людей.

– Карлос закрывал один из наших самых важных участков, – объяснил Перудж. – И мы не можем разбрасываться такими людьми. У нас же масса конкурентов.

– Разумеется, вы правы. Кем вы там работаете?

– Я вице-президент балтиморской компании «Голубой дьявол». Мы – одни из крупнейших производителей фейерверков в стране, а Карлос был одним из наших лучших коммивояжеров.

– Был? У вас есть причины полагать, что у него возникли серьезные проблемы? Вы мне о них не сказали.

– Мы пока ничего не знаем. Просто он не из тех людей, кто пропадает просто так.

– Ясно. Надеюсь, у всего этого будет простое объяснение, но мы решим, что можно будет сделать. Почему вы думаете, что он пропал в нашей местности?

– Я получил от него письмо. Карлос упомянул долину недалеко от Фостервилла, где собирался искать чешуйчатого перепела.

– Кого?

– Чешуйчатого перепела. Это птица, живущая в засушливых местах.

– Он охотник? А на охоте всякое случается. Вдруг…

– Нет, Карлос охотится не с ружьем. Он наблюдает их, изучает. Орнитолог-любитель.

– А, один из этих…

Крафт произнес это презрительным тоном, размышляя, вероятно, о возможных сексуальных пристрастиях пропавшего.

– В какой долине он пропал?

– Охраняемая долина, – ответил Перудж. – Вы знаете, где это?

Последовавшая долгая пауза готова была вывести его из себя.

– Мистер Крафт! Вы здесь? – спросил Перудж, теряя терпение.

– Да, все в порядке.

– Вы знаете эту долину?

– Да. Это долина Хеллстрома.

– Чья?

Перуджу понравился тон, которым он произнес этот вопрос – я тут вообще не местный и ничего не понимаю! Тонкая работа.

– Долина доктора Хеллстрома, – повторил Крафт. – Он ее владелец. Она принадлежит его семье долгие годы.

– Надеюсь, уважаемый врач не будет возражать, если мы поищем своих людей поблизости от его дома.

– Он не врач, – уточнил Крафт. – Хеллстром – доктор наук, изучает жуков. И снимает про них кино.

– Нам безразлично. Вы поможете нам с поисками, мистер Крафт?

– Вам надо подойти и подписать официальный запрос. Заявление о пропаже человека. Здесь у меня где-то есть бланки. У нас люди не пропадали с тех пор, как в горах заблудилась девчонка из Лос-Анджелеса. Хотя там все было по-другому. Обошлись без официального запроса.

Перудж размышлял по поводу ответов Крафта, и тот его удивлял все больше и больше. В отчетах Агентства за пятьдесят лет говорилось о достаточно большом количестве пропавших в этой местности людей. По поводу каждой пропажи находилось внятное объяснение, и, тем не менее… Перудж понял, что своим безразличным тоном помощник шерифа пытается скрыть нервозность. Можно попробовать выудить у него что-нибудь еще.

– Надеюсь, это место вокруг дома доктора не очень опасно! Ядовитые насекомые там есть?

– Может, пара-другая скорпионов, – бодро ответил Крафт. – Иногда они весьма опасны. А у вас есть фотографии пропавших?

– У меня есть фото Карлоса и фото его жены, которое он держал на своем столе, – ответил Перудж.

– Отлично. Захватите их с собой. Вы сказали, у них был фургон?

– Да, большой фургон. «Додж». Карлос им очень гордился.

– Такая махина не может просто испариться, – заметил помощник шерифа.

Перудж согласился с ним и спросил адрес офиса.

– Машина у вас есть? – уточнил Крафт.

– Взял в прокат в Кламат-Фоллс.

– Этот Карлос, похоже, важный сотрудник в вашей компании.

– Я уже вам объяснял.

– Они оплатили вам дорогу от Балтимора, чтобы просто поинтересоваться, где он?

Перудж отнял трубку от уха и уставился на нее. К чему эти вопросы? Помолчав, он продолжил:

– Карлос у нас отвечал за Западное побережье. Нам важно выяснить о нем все и как можно скорее. Если с Карлосом что-нибудь случилось, то придется искать ему замену, ведь начинается сезон продаж. Я уже имел разговор в Салеме, в полицейском управлении штата, и там посоветовали мне связаться с местными властями.

– По-моему, вы сказали, что взяли машину в Кламат-Фоллс, – заметил Крафт.

– Я прилетел туда самолетом. Компания наняла мне частный самолет.

– Наняла самолет? Маленький? Так вы могли прилететь прямо сюда и сесть на нашу грунтовку. Почему вы так не сделали?

Итак, удочки мы закидываем оба, подумал Перудж. Отлично. Интересно, как бы отреагировал Крафт, если бы ему сообщили, что он, Перудж разминулся со своими людьми в Портленде и вынужден был встретиться с ними лишь в Кламат-Фоллс?

– Я так не люблю эти маленькие грунтовые аэродромы! – воскликнул он.

– Не мне вас судить, но у нас в городе хороший небольшой аэродром. Кстати, а вы оставили заявление в полиции штата?

Судя по тону, которым Крафт произнес последнюю фразу, он насторожился и проверяет каждое слово, сказанное Перуджем.

Отличная техника ведения допроса, подумал тот. Этот коп не такой простак.

– Конечно, – ответил Перудж. – Карлос отправил свой фургон в Портленд и забрал его уже оттуда. Полиция штата ведет поиск по всему пути его следования. У них есть и копии фотографий.

– Ясно. Фейерверки – это крупный бизнес, – проговорил Крафт. – Можно позволить потратить большие деньги на самолет и все такое.

Перудж, услышав это, решил: хватит! Пора ставить копа на место.

– Мы заботимся о наших людях и не скупимся, когда речь идет об их благополучии, мистер Крафт, – заметил он. – Надеюсь, вы начнете расследование как можно скорее. А пока сообщите мне, как найти ваш офис.

– Вы ведь в мотеле?

– Да.

Чтобы попасть в офис Крафта, нужно было выехать с парковки мотеля, повернуть направо, «как будто вы едете в Лейквью», и добраться до четырнадцатой окружной дороги.

– Там повернуть налево и добраться до нового торгового центра. Его видно с дороги. У меня небольшой офис на втором этаже. Любой человек покажет вам дорогу.

– Сейчас приеду.

– Минуточку, мистер Перудж. Надеюсь, вы не привезли с собой ракеты и фейерверки?

– Разумеется, нет!

Перудж постарался выразить удивление, отметив, тем не менее, что Крафт запомнил его имя и явно пошел в наступление. Неужели он думает, что Перудж не в курсе относительно местных законов, регулирующих использование фейерверков?

– Мы распространяем нашу продукцию исключительно через легальные каналы, мистер Крафт, – произнес он. – Если бы мы нарушали закон, то долго бы не протянули. Однако ваш вопрос мне кажется интересным!

– Просто я хотел удостовериться, что вы знаете наши законы, – объяснил Крафт. – Никому из нас не нравится, когда люди говорят, будто кто-то из местных нанес вред нашим гостям. Вы должны быть в высшей степени…

– Я не имел это в виду, мистер Крафт, – перебил Перудж. – Хотя ваше предположение любопытное. Буду у вас в офисе через несколько минут.

В трубке воцарилось молчание, после чего Крафт буркнул:

– Хорошо. И не забудьте фото.

– Ни в коем случае.

Повесив трубку, Перудж некоторое время сидел, разглядывая телефон, после чего позвонил в Салем и, сообщив сотрудникам полицейского управления, что поговорил по телефону с местным помощником шерифа, осведомился, нет ли у них новостей. Информации не было. Тогда он позвонил на коммутатор в Балтимор и попросил их связаться с ФБР. Это был кодовый сигнал, означавший, что он не доверяет местным властям и подтверждает свою просьбу о помощи со стороны федералов.

Затем Перудж нажал кнопку на наручных часах, в которые был встроен передатчик, и, почувствовав легкую вибрацию на запястье, понял, что группы поддержки, занявшие пост в горах, приступили к работе и осуществляют мониторинг сигнала. Все готово. Пора брать быка за рога.

Слова Нилса Хеллстрома

Живой прототип компьютера был создан природой задолго до того, как нога человека ступила на землю. Это не что иное, как термитник, один из первых в мире экспериментов по созданию общества. Это – напоминание о том, что и помимо человека существуют живые формы, которые имеют право делить с ним нашу планету. Мы все, конечно, знаем, что в отличие от человека насекомые не могут похвастаться тем, что мы называем умом. Но почему мы должны этим гордиться? В мире, где нет ума, не может быть и глупости. А потому термитник есть живое нам обвинение; это перст, указующий на нашу гордыню. Компьютер – механизм, состоящий из тысяч и тысяч небольших фрагментов информации. Он работает, собирая эту информацию в некую логическую структуру. Подумайте об этом. Разве идеально функционирующее общество не представляет собой логическую схему? Маленькие создания, живущие в термитнике, каждое из которых является лишь частью целого, движутся по своим скрытым кругам как тысячи крохотных единиц информации; организуют себя в то, что, вне всякого сомнения, может восприниматься как логическая структура. Источник их силы – праматерь, королева. Она – воплощенная энергия, наделяющая всех вокруг неутолимой волей к жизни. Таким же образом и для нашего Термитника твердым основанием его существования являются лабиринты и соты, где взращивается новая жизнь. В пульсирующем теле королевы термитов – будущее термитника. В наших животворящих лабиринтах и сотах – будущее и наше, и всего человечества.

Крафт позвонил на ферму, как только Перудж положил трубку. Через минуту на том конце линии раздался голос Хеллстрома.

– Нилс! Здесь, в мотеле, поселился человек по фамилии Перудж. Говорит, он из балтиморской компании «Голубой дьявол», выпускающей фейерверки. Он приехал на поиски пропавшего коммивояжера и его жены. Они пропали в вашей долине. Перудж объясняет, что получил от этого типа письмо, в котором тот упоминал Охраняемую долину. Можем ли мы ему что-то сказать по этому поводу?

– Подобное и должно было произойти. Я говорил.

– Помню. Но этот человек, как я понял, весьма напористый. Он уже общался с полицией штата, и я не удивлюсь, если он звонил в ФБР.

– Вы можете его взять на себя? Чтобы дело ограничилось разговорами? – спросил Хеллстром.

– Боюсь, если я стану сдерживать его, то вызову подозрения.

– Как это?

– Судя по всему, он считает, что это – не вполне обычный случай пропажи людей, – ответил Крафт. – Он сейчас направляется ко мне. С ним фотографии исчезнувшей парочки. Копии есть в полицейском управлении штата. Думаю, ФБР тоже получит такие. Кто-то, вероятно, видел эту пару, и Перудж собирается искать ее прямо у вас под боком.

– На ферме они ничего не найдут, – произнес Хеллстром. Голос его звучал устало и печально, и Крафт заволновался.

– Надеюсь, так и будет, – сказал он. – А что мне делать?

– Оказывайте ему всяческое сотрудничество. Возьмите фотографии. Привезите сюда, пусть ищет здесь.

– Нилс, мне это не нравится.

– Я пытаюсь минимизировать зону конфликта, Линк. Это моя основная забота.

– А если он прицепится и потребует, чтобы я притащил его на ферму?

– Уверен, так и произойдет.

– Но…

– Привезите его сюда, ко мне.

– Нилс, но, если я его привезу, я его и увезу, верно?

– Это уже мои проблемы, Линк.

– Мне очень тревожно. Если он…

– Я сам со всем справлюсь, Линк. Когда вы приедете, у нас все будет тихо и спокойно.

– Хотелось бы!

– Как он добрался до Фостервилла, Линк?

– Взял напрокат машину.

– Он один?

– Вряд ли. Там, в горах, кое-кто встал лагерем.

– Мы тоже отметили рост активности. Значит, автомобиль он взял напрокат…

– Слушайте, Нилс. Я не думаю, что авария – это выход. У меня возникло странное чувство по поводу этого человека. Он доставит нам много хлопот.

– Вне всякого сомнения, – произнес Хеллстром и, мгновение подумав, добавил: – Ну что ж. Они прислали первую боевую команду. Будем исходить из этого…

Из отчетов линейного отдела репродукции

Эта новая группа требует особого внимания. Нами в нее включены все образцы партии, обозначенной в реестре как «ФЭНСИ» (Фракционированная Эктиномициновая Нуклеотидная Система «И»). Несмотря на то, что образцы этой группы демонстрируют значительный потенциал в формировании ряда специализаций, необходимых Термитнику, одной из их характеристик является нестабильность, которая замечена, кроме всего прочего, в повышенной тяге к воспроизводству. С одной стороны, эта особенность образцов группы может быть обращена на пользу Термитнику. С другой стороны, она может проявиться и в формировании негативных характеристик, о каких, в случае их возникновения, надлежит немедленно доложить Центру репродукции.

Закрыв экстренное совещание совета, Хеллстром сидел, погруженный в молчание. Термитник представлялся ему теперь подводной лодкой, на которую охотятся надводные корабли противника. Чтобы уйти от них, нужно минимизировать все проявления жизни, шумы, свидетельствующие об активности. Силовые установки, включая вентиляционные системы, были переведены на малые обороты. Специальный контроль был установлен за подземной рекой, которая вращала турбины их электростанций и была основным источником воды – ничего лишнего и сомнительного не должно было попасть в эту реку, чтобы не вызвать подозрения у людей Внешнего мира там, где этот водный поток впадает в систему Снейк-Ривер.

Интересно, насколько хорошо Перудж и его группа осведомлены в деталях Проекта-40? Этот вопрос так и не получил ответа во время заседания совета. Вряд ли людям Внешнего известно о Проекте все – как пока ничего не знают и о самом Термитнике. В этом Хеллстром был вполне уверен. Если бы хоть что-то просочилось, здесь бы уже была целая армия. Значит, пока чужаки не узнали слишком много, нужно каким-то образом договариваться с ними. Жаль, что эти двое умерли, но их смерть, после гибели Портера, была неизбежна. А Портера убивать не следовало – это была ошибка.

Мы долго пребывали в уверенности относительно надежности наших средств маскировки. Слишком осмелели. Это все благодаря нашим фильмам, а также неизбежным контактам с Внешним миром, без которых, занимаясь кино, просто не обойтись. Да, мы недооценили чужаков.

Хеллстром подавил глубокий вздох. Ему не хватало Старины Харви. Нынешняя команда обеспечения безопасности хороша, но у Харви было одно качество, которого нет у тех, кто пришел ему на смену – способность к взвешенной мудрости решений. Именно сейчас Термитник нуждается в нем, а все, что у нас есть – это Сальдо, воспитанник Харви. Может, Сальдо – это сам Харви, прошедший через переработку и обновленный? С той ночи, когда они захватили чужаков, Сальдо необычайно быстро возмужал и преобразился. Это было похоже на метаморфозу, словно Сальдо почти в одночасье обрел и опыт, и мудрость Старины Харви. Хеллстром понимал, что вынужден опереться на поддержку Сальдо, как прежде на Харви. Но сумеет ли Сальдо в полной мере заменить старика? Пока же он продемонстрировал недюжинный ум и силу воображения. И все-таки… Хеллстром покачал головой. Масштабы проблемы были слишком велики, чтобы, решая ее, во всем положиться на существо столь юное и неопытное. Но кто у него еще есть?

Заседание совета проходило в просмотровом зале, занимавшем целый угол студии-амбара. Зал имел самый обычный вид – овальный стол, окруженный массивными креслами из прессованного пластика, имитирующего тик. Одну стену занимал спущенный экран, по краям которого, под самым потолком, располагались динамики. На другой стене было небольшое окно, ведущее в проекционную. Стены были оснащены звукоизоляцией и задрапированы тяжелой тканью, чтобы гасить любые случайные шумы.

По просьбе Хеллстрома Сальдо задержался. Оставленный пулей шрам на его челюсти пока не зажил и белой полосой выделялся на темной коже. Ястребиные черты лица были спокойны, но в карих глазах мелькала настороженность. Хеллстром вспомнил, что Сальдо принадлежал по материнской линии к серии S2-a-1 и, таким образом, приходился ему кузеном. Сальдо взяли из отборного выводка и подвергли разнонаправленному химическому воздействию, послужившему развитию нужных способностей. В результате Сальдо нес в себе сочетание характеристик, на которые Термитник, как это было запланировано, мог вполне положиться.

– Если что-нибудь пойдет не по плану, то мы должны ответить быстро и энергично, причем на любом уровне, – сказал Хеллстром, посмотрев на Сальдо и начав разговор так, словно юноша был свидетелем его размышлений. – Я разослал сообщения нашим людям во Внешнем мире, чтобы они были готовы действовать самостоятельно, если Термитник будет потерян. Кроме того, запланированы меры по уничтожению сведений, которые могли бы на них вывести.

– Предусмотрели ли мы все случайности? – спросил Сальдо.

– Это вопрос, который я задаю сам себе.

– Ясно, – кивнул Сальдо, понимая, как устал их лидер, как нуждается он в отдыхе и как невозможна в сложившихся обстоятельствах даже сама мысль об этом. Много Сальдо бы отдал, чтобы защитить и обезопасить Хеллстрома!

– Ты был прав, предположив, что Перудж располагает специальным электронным оборудованием, – продолжил Хеллстром. – Самое малое, на что оно способно – это передавать на внешние приемники данные о местонахождении и состоянии владельца. Я в этом уверен.

– А приемники – у его людей в горах?

– Да. И нам нужно как можно скорее установить характеристики этого оборудования.

– У меня все для этого готово, – сообщил Сальдо и, помедлив, добавил: – Нилс, вам следовало бы отдохнуть.

– Некогда. Перудж уже движется в нашу сторону, и он – лишь верхушка айсберга.

– Чего?

Хеллстром объяснил метафору и спросил:

– Сколько у него людей в горах?

– По крайней мере, десять.

– Так много! – Он покачал головой.

Сальдо кивнул, показывая, что разделяет обеспокоенность Хеллстрома. То, что столь большая группа чужаков собирается совать нос в дела Термитника, вызывала у него тревогу.

– Линк намерен отправить кого-нибудь в горы, присмотреть за этими людьми? – спросил Сальдо.

– Планирует.

– Он сам привезет Перуджа?

– Да. Но мы должны исходить из того, что Перудж не доверяет Крафту.

– Линк слабоват для Перуджа, это очевидно, – заметил Сальдо. – Я слышал его отчет.

– Это тебе урок. Хорошо иметь своих людей во Внешнем мире, включая таких, как помощник шерифа. Но каждый из них создает новые проблемы. Чем глубже мы внедряемся во враждебную нам среду, даже в условиях полной секретности, тем большей опасности подвергаем себя.

Сальдо занес этот урок в свою память. Нельзя безнаказанно внедрять агентов во вражеский стан. Само существование агента, в случае его раскрытия, многое говорит противнику. Если Перудж подозревает Линкольна Крафта, он, косвенно, уже знает кое-что и о Термитнике. Сальдо пообещал себе обдумать это, когда кризис минует. Он был уверен, что им удастся преодолеть возникшие трудности. Его вера в Хеллстрома была безграничной.

– Перудж может иметь оборудование, которое определяет, следим ли мы за его владельцем, – произнес Хеллстром.

– Я дал своим подчиненным соответствующие инструкции. Они выяснят это.

Удовлетворенный ответом, Хеллстром кивнул. На данный момент Сальдо, похоже, предусмотрел все случайности, о каких успел подумать Хеллстром, а также те, до которых пока не добрался. Отборный выводок, к которому принадлежал Сальдо, в трудных ситуациях всегда держался стойко. У юноши был острый ум, и он станет бесценным работником, когда возмужает и закончит подготовку.

– Какие объяснения ты приготовил на случай, если он обнаружит, что мы контролируем его оборудование? – спросил Хеллстром.

– Я хотел бы это обсудить. Допустим, мы работаем над фильмом и делаем сложную звуковую дорожку, требующую комплексного микширования. Естественно, повышается уровень электромагнитной активности. Мы же не будем прерываться из-за визита какого-то там Перуджа. У нас график съемки и озвучки. И любая интерференция с приборами Перуджа легко объясняется.

Хеллстром кивнул.

– Отлично. Когда он приедет, я спрошу, есть ли у него радио, потому что…

– Потому что радиоволны создадут интерференцию с нашим оборудованием.

– Проследи, чтобы все работало, – велел Хеллстром, давая понять, что разговор окончен.

Сальдо встал, касаясь стола кончиками пальцев. Он колебался.

– Что такое? – спросил Хеллстром.

– Нилс, а мы уверены, что у тех, кого мы захватили, такого оборудования не было? – произнес Сальдо, пожав плечами. Он стеснялся – нельзя же так явно показывать, что ты более предусмотрителен, чем наставник.

– Мы обыскали их. У них ничего не было.

– Странно, что им не дали никакого оборудования.

– Вряд ли их считали такими уж важными людьми. Их послали, чтобы посмотреть, будут они убиты или нет.

– Вот как!

Ужас и одновременно понимание отразились на лице Сальдо.

– Нам следовало учесть это качество людей Внешнего мира, – сказал Хеллстром. – Они не знают, что такое человечность, поскольку дикие. Обычно они, не задумываясь, посылают своих агентов на смерть. Те, кто вторгся на нашу территорию, были расходным материалом. Теперь я считаю, что мы должны были поступить более мудро и отправить их обратно живыми, с правдоподобными историями.

– Значит, убивать их было ошибкой.

Хеллстром покачал головой и произнес:

– Ошибкой было завести дело так далеко, что убийство стало единственным выходом.

Сальдо кивнул – тонкие различия дефиниций от него не ускользнули.

– Мы допустили ошибку, – вздохнул он.

– Я допустил ошибку, – уточнил Хеллстром. – От наших успехов я потерял осторожность. А мы просто обязаны помнить каждый день и час: любой из нас может ошибиться. Любой.

Написано праматерью Тровой

Позвольте мне произнести слово по поводу того, что мы зовем осторожностью. Там, где, как говорим, мы были, и там, куда, как утверждаем, движется Термитник (в некое таинственное будущее), находится то, что по необходимости отличается от того, о чем мы думаем. Это – факты. Наша интерпретация всегда вторгается в их суть и искажает ее. То, что мы думаем и говорим по поводу наших действий, неизбежно модифицируется нашей способностью понимать, а также ограниченностью восприятия. Во-первых, мы пристрастны. Все, что происходит, мы видим через призму необходимости выживания. Во-вторых, вселенная имеет свойство являться нам совсем не в том виде, в каком существует. Если понимать феномен осторожности в свете сказанного, то она – опора на нашу глубинную коллективную энергию. Мы обязаны верить, что Термитник владеет неизреченной мудростью и реализует ее через свои клетки, то есть через нас.

Они доехали до пункта на нижней дороге, с которого Перудж мог увидеть ферму, и он попросил Крафта притормозить. Подняв на обочине клубы пыли, помощник шерифа остановил бело-зеленый фургон и вопросительно уставился на своего пассажира.

– Что-нибудь не так, мистер Перудж?

Тот лишь плотно сжал губы. Крафт заинтересовал его. Он полностью соответствовал роли, которую играл, словно кто-то, увидев его на улице, подошел и сказал: а давайте-ка сделаем из этого мужчины помощника шерифа. У Крафта была типичная западная внешность – загорелая кожа, крупный нос, нависшие брови и светло-рыжие волосы, прикрытые широкополой шляпой. Он напоминал ковбоя, только что слезшего с лошади. На улицах Фостервилла Перудж успел заметить несколько человек, которые отдаленно походили на Линкольна Крафта.

Внимательный взгляд Перуджа нисколько не смутил Крафта. Он тоже был произведением Термитника, однако отлично знал, что ничто в его внешности не выдает присутствия чужеродных истоков. Крафт был гибридом – его отец, местный скотовод, был соблазнен существом женского пола с фермы Хеллстрома, рыскавшим по округе в поиске свежих генов. Многие жители Фостервилла говорили Крафту, насколько он похож на отца.

Крафт прочистил горло и произнес:

– Я спросил, мистер Перудж…

– Я знаю, что вы спросили.

Перудж взглянул на часы – уже без четверти три. На его пути к цели – Охраняемой долине – Крафт возвел разнообразные препятствия: телефонные звонки, внимательное изучение заявления о розыске пропавшего человека, томительно-долгое рассматривание его фотографии, десятки вопросов, ответы на которые медленно и тщательно записывались на бумагу. И вот наконец они здесь. Перудж почувствовал, как участился его пульс. Царила тишина, не слышно было даже насекомых. Что-то в этой тишине и неподвижности было необычное. Вскоре Перудж понял, что уж насекомые-то ни в коем случае не должны затаиться. Почему здесь они не издают ни звука? Он спросил об этом Крафта. Сдвинув шляпу на затылок, тот вытер лоб рукавом и ответил:

– Наверное, кто-то применил спрей.

– Разве Хеллстром использует его? Я думал, «зеленые» против всякой химии.

– А откуда вам известно, что доктор занимается экологией?

– Я не знал об этом. Но он же энтомолог! Значит, «зеленый».

– Вы считаете? – пожал плечами Крафт. – Может, это не доктор разбрызгивал спрей. Это же земли фермы, и у них есть хозяин.

– То есть это мог сделать кто-нибудь другой?

– Не исключено. – Крафт не скрывал раздражения. – Вы остановили меня для того, чтобы послушать насекомых?

– Нет. Я хочу выйти и осмотреть местность. Может, найду следы фургона, на котором приехал Карлос.

– Нет никакого смысла, – заявил Крафт.

– Почему?

– Если мы поймем, что он действительно находился здесь, то организуем тщательные поиски.

– По-моему, я уже говорил вам, что я в этом уверен. Карлос здесь был. А потому я намерен выйти и осмотреться.

– Доктору не нравится, когда тут бывают посторонние.

– Но вы же сказали, что это земли фермы. Разве доктор их контролирует?

– Нет, но…

– Тогда выйдем и посмотрим! – Перудж взялся за ручку дверцы.

– Минуточку!

Догадка Перуджа подтвердилась: Крафт находился здесь для того, чтобы не пускать на эти земли посторонних, особенно если те заинтересованы в каких-либо расследованиях.

– Ладно, – кивнул он. – Хеллстром знает, что мы едем?

Крафт переключил передачу, готовый возобновить движение в сторону фермы, но на газ пока не давил. Перудж озадачил его и напугал. Может, этот чужак заметил нечто подозрительное, что упустили чистильщики Термитника. Попытка Перуджа выйти и во всем разобраться насторожила Крафта. Потом он подумал, что, вероятно, люди Перуджа подключились к телефонным сетям, связывающим ферму с городом. Но служба безопасности Термитника всегда была очень внимательна к этой части своих обязанностей и, естественно, засекла бы вторжение.

– Да, Хеллстром знает, – ответил Крафт. – Я позвонил, чтобы удостовериться, что он на месте. Порой он посещает разные странные места. И я хотел предупредить, что мы приедем. Вы же знаете этих ученых.

– Увы, нет. А что с ними не так?

– Ну, они же иногда проводят эксперименты. А посторонние появятся и все испортят.

– Именно поэтому вы не хотели, чтобы я тут вышел? – уточнил Перудж.

Крафт испытывал облегчение.

– Да, – кивнул он. – А еще доктор постоянно снимает кино. А если кто-нибудь испортит ему фильм, он очень расстраивается. Мы стараемся вести себя как хорошие соседи.

– У него есть охрана?

– Нет! Просто местные знают о его делах. И мы держимся подальше.

– Насколько сильно доктор расстраивается, если кто-нибудь портит его кино или эксперименты? – поинтересовался Перудж. – Он что, начинает стрелять?

– Ну что вы! – воскликнул Крафт. – Доктор никому вреда не причинит. Но за словом в карман не полезет. Кроме того, у него влиятельные друзья. И еще он платит, когда нужно и кому нужно.

Вот оно что, подумал Перудж. Это объясняет странное поведение местных властей. Для Крафта его должность – настоящая синекура. И он, разумеется, сделает все, чтобы не потерять ее.

– Ладно, – произнес он. – Поедем и попробуем не расстроить доктора Хеллстрома.

– Отлично, сэр.

Крафт нажал на газ, стараясь выглядеть спокойным. Приказ Хеллстрома был предельно ясен: это рядовое расследование, власти ищут пропавшего без вести человека, поэтому все оказывают заявителю максимальное содействие.

Фургон Крафта подъехал к ферме с северной стороны, и постепенно перед Перуджем открылась вся долина. Строения фермы ему понравились. Ферму строили в те времена, когда материалы тратили, не думая об экономии и дефиците. Ни на одном из древесных блоков, из которых были сложены стены главного дома и амбара, не было ни единого сучка, хотя дерево от времени и воздействия погоды стало темно-серым и, вероятно, нуждалось в покраске. Почему Хеллстром не подновил ферму?

Крафт остановил фургон у ворот, параллельно ограде.

– Отсюда пойдем пешком, – сказал он. – Доктор не любит, когда подъезжают к зданиям на машине.

– Почему?

– Наверное, это связано с его работой.

– Дома можно было бы и покрасить, – заметил Перудж, выбираясь из машины.

Закрывая дверцу, Крафт объяснил:

– Я слышал, доктор использовал какую-то защитную пропитку для дерева. Бревна прочные и не гниют, хотя и выглядят так, будто им много лет.

– Ясно, – кивнул Перудж и, подойдя к воротам, остановился, поджидая помощника шерифа.

Потом спросил, показав на невысокий бетонный куб слева от ворот:

– А что это за строение?

– Похоже, насосная. Размеры подходят. А может, что-то, связанное с работой. Я не интересовался.

Крафт внимательно следил за Перуджем. В бетонном здании находилась аварийная вентиляционная система, ее люки открывались с помощью взрывов и были соединены с насосами. По всей территории были установлены схожие системы, но они были тщательно замаскированы.

– Хеллстром женат? – спросил Перудж.

Крафт открыл ворота и проговорил:

– Не знаю.

Он сделал шаг в сторону, чтобы пропустить Перуджа, закрыл ворота и продолжил:

– Здесь постоянно крутится множество хорошеньких девиц. Снимаются в кино, вероятно. Может, он думает, что нет смысла покупать корову, когда вокруг так много бесплатного молока? – Крафт рассмеялся своей старой шутке и добавил: – Ну что, пойдемте на ферму?

Пожав плечами, Перудж двинулся следом за помощником шерифа. Юмор у того был скучноватым. Этот Крафт, на поверку, оказался и не вполне городским жителем, и не деревенщиной, хотя и старался изо всех сил продемонстрировать, как он близок к земле. И эти попытки были столь явными, что Перудж насторожился. Он уже поставил себе цель внимательно следить за помощником шерифа и теперь не только укрепился в своем намерении, но и решил быть предельно осторожным.

– Местечко-то довольно убогое, – заметил Перудж, стараясь не отставать от длинноногого Крафта. Несмотря на некую скованность в движениях, помощник шерифа двигался быстро и целеустремленно, словно не хотел, чтобы его спутник успел рассмотреть все в деталях.

– А по-моему, нормальное, – возразил Крафт. – Доктор следит за чистотой; все прибрано.

– Сельским хозяйством занимаются?

– Почти нет. Предки Хеллстрома выращивали и собирали гораздо больше. Молодежь, которая тут живет, весной сажает кукурузу и что-то еще, но они скорее изображают фермеров. Городские, что с них возьмешь? Все они из Голливуда или Нью-Йорка. Презирают нас, местных, а ферма для них – игрушка.

– У Хеллстрома много гостей?

Произнося это, Перудж подобрал пучок травы. Сухой, жаркий воздух вселял в него тревогу. Откуда-то доносился раздражающий нервы гул, а едва ощутимый животный запах напомнил о зверинце. Снаружи изгороди этот запах не ощущался, но по мере того, как они приближались к домам, он усиливался. Ручей справа был всего лишь тонкой струйкой воды, он впадал в маленькие озерца и омуты, соединенные узкими протоками, в которых медленно извивались под давлением течения длинные стебли водорослей. В верхней же части долины находился достаточно обильный водопад.

– Гостей? – переспросил Крафт после долгой паузы. – Порой ферма ими кишмя кишит. Нельзя плюнуть, чтобы в кого-нибудь не попасть. А иногда не более десяти-двенадцати.

– Что это за запах? – не выдержал Перудж.

– Какой запах? – удивился помощник шерифа и тут же сообразил: гость имеет в виду запах Термитника.

Запах, выходящий из вентиляционных шахт, как ни очищай воздух, ощущается вблизи домов фермы. Но Крафту он всегда нравился – напоминал ему о детстве.

– Звериный запах. Откуда он?

– По-моему, это связано с работой доктора. Он там всяких мышей и прочую живность держит в клетках. Я видел. Реально – зоопарк!

– А водопад не замерзает?

– Нет. Красиво, правда?

– На любителя. А куда уходит вода? Там, внизу, ручеек маленький. А водопад большой.

Крафт внимательно посмотрел на Перуджа, и тот остановился.

– Наверное, впитывает земля, – предположил Крафт. Он был готов объяснить, но не мог найти убедительных аргументов. – Может, доктор часть забирает – для полива или охлаждения. Я не знаю. Так мы идем?

– Секунду, – попросил Перудж. – Вы же сказали, что Хеллстром не занимается сельским хозяйством.

– Ну и что? Но ведь все равно ему нужна вода. А почему вы так заинтересовались ручьем?

– В этой долине много любопытного. Что-то здесь не так. Никаких насекомых. Даже птиц – и тех нет.

Крафт, почувствовав, как вдруг пересохло горло, сглотнул. Вероятно, накануне ночью здесь была основательная зачистка. Угораздило же Перуджа заметить отсутствие местной фауны!

– Когда жарко, птицы обычно прячутся туда, где прохладнее, – объяснил он.

– Вы думаете?

– А разве ваш друг, любитель птичек, вам об этом не рассказывал?

– Нет.

Перудж внимательно наблюдал за всем, что попадалось ему на глаза. Крафту это не нравилось.

– Однажды он сказал, – произнес Перудж, – что на каждый час ночи и дня есть своя птица и свой зверь. Я не верю, что птицы прячутся. Даже если бы это было так, мы бы их слышали. Тут просто нет ни птиц, ни насекомых.

– Тогда что здесь делал ваш друг? – усмехнулся Крафт. – Если здесь нет птиц, что он наблюдал?

Нет, приятель, подумал Перудж. Не так быстро. Мы еще не готовы поднять забрала. Он был убежден, что Крафт находится в сговоре с Хеллстромом.

– Карлос мог заметить отсутствие птиц, – сказал он, – после чего стал искать этому причину. А если нашел, то мог создать для кое-кого проблемы, и это объясняет его исчезновение.

– Вы склонны к подозрениям.

– А вы разве нет?

Перудж двинулся в сторону тени, отбрасываемой ивой на берегу ручья, заставив Крафта следовать за собой.

– А что он за человек, этот Хеллстром? Помощник шерифа, ответьте!

Крафту не понравилось, каким тоном к нему обращаются, но он постарался не подать виду.

– Обычный человек. Весьма заурядный. Типичный ученый, сухой и скучный.

Перудж отметил: Крафт произнес это спокойно и бесстрастно, но его скованные движения и пристальный взгляд свидетельствовали о том, что он нервничает. Перудж кивнул, и помощник шерифа продолжил:

– Все они чокнутые, но не опасные.

– Никогда не думал, что они такие уж невинные, – возразил Перудж. – Особенно физики-атомщики. Вот кому я не стал бы доверять.

– Да что вы, мистер Перудж!

Крафт сделал отчаянную попытку изобразить веселье и жизнерадостность.

– Наш доктор снимает кино про жучков. Образовательное. Самое плохое, на что он способен – это затащить к себе в постель какую-нибудь хорошенькую девицу.

– А как насчет травки и прочего?

– Вы верите всякой чепухе, которую пишут о людях из Голливуда?

– Кое-чему – да.

– Да отсохни мой язык, если доктор замешан в чем-либо таком! – воскликнул Крафт.

– И не боитесь? – усмехнулся Перудж и вдруг резко сменил тему: – Так сколько людей пропадало здесь за последние двадцать пять лет?

Чувствуя, как сильно забилось сердце, Крафт понял – этот тип видел старые полицейские отчеты. Нилс, даже не встречаясь с ним, смог его раскусить. На сей раз люди из Внешнего мира прислали настоящего профессионала. Перудж знал про все ошибки, которые когда-либо совершал Термитник. Плохо! Чтобы скрыть замешательство, Крафт отвернулся и двинулся к строениям фермы, до которых оставалось не более пятидесяти ярдов.

– Все зависит от того, что считать пропажей, – произнес он и, заметив, что Перудж все еще стоит в тени ивы, поторопил его: – Идемте же! Доктор Хеллстром ждет нас.

Перудж двинулся следом за помощником шерифа. Как Крафта потряс вопрос про пропавших! Обычным, заурядным и типичным помощником шерифа его не назовешь. Итак, все начинает складываться. Пытаясь развеять или подтвердить свои подозрения, мы потеряли здесь троих агентов. А помощник шерифа не тот, за кого себя выдает. В общем, выяснили мы немало. Правда, Хеллстром теперь знает, что мы готовы заплатить за доступ к его Проекту-40.

– Человек пропал, он исчез, – сказал Перудж.

– Не все так просто, – заметил Крафт. – Некоторые люди хотят, чтобы их считали пропавшими. Мужчины бегут от жен, от работы. Я бы назвал этих людей «технически пропавшими». Однако это совсем не то, что вы рассказываете о своем приятеле. Когда я говорю «пропавший», то имею в виду человека, угодившего в серьезную передрягу.

– Но вы не думаете, что нечто подобное может случиться тут?

– Это уже не тот Старый Запад, каким он был раньше. Здешние места намного безопаснее ваших городов. Люди тут даже не запирают двери, чтобы не искать ключи. – Обернувшись через плечо, Крафт улыбнулся и продолжил: – Кроме того, мы носим штаны потеснее. Чтобы в карманах было поменьше свободного места.

Они проходили мимо главного дома. Амбар находился от него в шестидесяти футах. Между домом и амбаром когда-то была изгородь, но теперь от нее остались лишь столбы, а проволока исчезла. Пожелтевшие занавески висели на эркерном окне, выходящем в сторону ручья, но сам дом производил впечатление нежилого. Перуджа это удивило. Пустой дом? Почему? В домах должны жить люди. Разве Хеллстром и его команда живут не тут? И не здесь едят? Почему никто внутри не гремит кастрюлями и сковородками? Он вспомнил слова Портера о «пустых знаках». Тонкое наблюдение. Важно не то, что ты видишь, а то, чего не замечаешь.

Повсюду пахло кислотой. Поначалу Перудж подумал о фотохимикатах, но затем отверг это объяснение. Запах был острым и сильным. Возможно, он связан с насекомыми, которых изучает Хеллстром?

Вращающаяся дверь была встроена в раздвижные ворота амбара. Когда Крафт и Перудж приблизились, она открылась, и появился сам Хеллстром. Перудж узнал его по фотографиям из файлов Агентства. Он был в тонком свитере, серых брюках и сандалиях. Редкие светлые волосы растрепал ветер.

– Здравствуйте, Линк! – произнес Хеллстром.

– Здравствуйте, доктор!

Крафт подошел к Хеллстрому и пожал ему руку. Перудж понял, что это заранее отрепетированный спектакль – эти двое как будто были едва знакомы. Он шагнул в сторону, чтобы увидеть то, что скрывается за дверью амбара. Но в проеме не было ничего, кроме темноты.

Движение Перуджа, похоже, позабавило Хеллстрома. Он улыбнулся, когда Крафт представил ему непрошеного гостя. Ладонь у Хеллстрома была холодной и сухой. Складывалось ощущение, что он заставляет себя выглядеть спокойным, но рука у него не повлажнела, что свидетельствовало о самообладании.

– Вас интересует наша студия? – спросил Хеллстром, кивая в направлении двери, с которой Перудж по-прежнему не сводил глаз.

Крепкий орешек, подумал Перудж.

– Никогда не видел киностудий изнутри, – ответил он.

– Линк сообщил мне, что вы ищете своего сотрудника, который мог пропасть в этой местности.

– Да, – кивнул Перудж, не понимая, почему ничего не видит по ту сторону двери. Он бывал в студиях Голливуда и помнил царивший там беспорядок – яркие огни, манекены, камеры, люди, снующие туда-сюда, и, наконец, мертвая тишина после команды: «Мотор!»

– Вы видели, чтобы здесь находился кто-то посторонний, мистер Хеллстром? – спросил Крафт.

– Тут нет никого, кроме наших людей, – ответил тот. – Никаких посторонних, во всяком случае, в последнее время. А когда пропали эти люди?

– Неделю назад, – произнес Перудж.

– Совсем недавно, – проговорил Хеллстром. – А вы не допускаете, что они просто продлили себе отпуск, никого не поставив в известность?

– Нет, – заявил Перудж. – Это исключено.

– Ну что ж, вы можете все тут осмотреть. В последнее время мы были загружены работой, но если бы в округе появился незнакомец, обязательно заметили бы. Мы следим, чтобы случайное вторжение не помешало нашим планам. Вряд ли вы найдете какие-то знаки присутствия ваших людей в долине.

Крафт облегченно вздохнул. Если Нилс считает, что чистильщики хорошо поработали и убрали все следы инцидента с последними чужаками, значит, так оно и есть.

– Вот как? – произнес Перудж.

Ему неожиданно пришло в голову, что их с Хеллстромом разговор ведется одновременно на нескольких уровнях, и оба они понимают это. Более того, во всем этом, вероятно, участвует и Крафт. Перуджу позволяют осмотреть на ферме все, что он захочет, но ничего, что можно было бы поставить Хеллстрому в вину, он не найдет. На ферму никто из посторонних не приходил, даже без ведома хозяина. Хеллстром пребывал в полной уверенности, что его влиятельные друзья помогут ему сохранить в тайне все, что не подлежит раскрытию. Перудж, со своей стороны, намекнул ему, что у него есть доказательства того, что его люди исчезли в непосредственной близости от долины. Хеллстром и не отрицал этого, он просто указал на бессмысленность поисков. Таковы были предварительные ходы игроков. Настала пора обсудить реальные ставки. Как это у них получится?

– Помощник шерифа сообщил мне, что вы работаете на компанию, производящую фейерверки, – произнес Хеллстром.

Вот оно! Перудж был явно обрадован таким поворотом разговора, хотя и не показал этого.

– У нас достаточно диверсифицированный бизнес, мистер Хеллстром, – ответил он. – Основное, конечно, это фейерверки. Но нас также интересует металлургия, инновационные методы производства. Мы постоянно охотимся за потенциально ценными изобретениями.

Несколько мгновений Хеллстром внимательно смотрел на Перуджа, после чего предложил:

– Может, вы хотите посмотреть нашу студию? С удовольствием покажу все, что вам интересно, хотя времени у меня мало – опаздываем с производством нашего последнего шедевра.

Он двинулся к двери, но, словно вспомнив нечто важное, остановился и, обернувшись к Перуджу, добавил:

– Надеюсь, с вами нет какого-нибудь радио? Для записи звука мы используем радиотехнологии, и постороннее оборудование создаст помехи.

Вот ведь сукин сын! Перудж вытянул вперед руки и демонстративно отключил передатчик, встроенный в наручные часы. И подумал: Если ты думаешь, что я не заберусь в твою песочницу, мой мальчик, то сильно ошибаешься; я заползу туда и увижу больше, чем ты хотел бы мне показать.

Хеллстром, по достоинству оценив манипуляции Перуджа, размышляя о его весьма любопытном во всех смыслах заявлении по поводу диверсификации производства, металлургии, инновационных методов. Имеет ли все, что он сказал, какое-либо отношение к их работе над Проектом-40?

Слова Тровы Хеллстром

Что бы мы ни делали в процессе производства нужных нам специалистов, мы обязаны включать в него человеческий материал, предпочитая его, при прочих равных условиях, тому, что можно получить хирургически. Использование различных препаратов оправданно лишь при условии привлечения генетического материала, полученного от человека. На генную хирургию и – шире – генную инженерию нам следует смотреть с большим подозрением. Ведь мы прежде всего человеческие существа, и не надлежит нам терять связь с нашими животными предками. Кем бы мы ни были, мы не боги. И чем бы ни была эта вселенная, в своей жизни и динамике она полностью зависит от фактора случайности.

– Передача прервалась, – сообщил Жанверт, медленно поворачивая ручки настройки.

Он сидел в фургоне, в полумраке, создаваемом плотными шторами; на кухонном столике перед ним возвышался приемник. Над Жанвертом нависло громоздкое потное тело Ника Миэрли, упершегося в стол покрасневшими от напряжения костяшками пальцев. Ник хмурился – крупные черты его физиономии несли на себе печать глубокой обеспокоенности.

– Как ты думаешь, что с ним случилось? – спросил он Жанверта.

– По-моему, он специально отключился.

– Зачем?

– Последнее, что я смог принять, – Жанверт похлопал по магнитофону, к которому был подключен приемник, – были слова Хеллстрома. Он говорил, что в студию нельзя проносить радиооборудование.

– Он же рискует! Надо же, вырубил передатчик! – воскликнул Миэрли.

– Я бы сделал то же самое. Нужно же как-то проникнуть в студию!

– Все-таки…

– Заткнись! Кловис все еще снаружи, со своим телескопом?

– Ну да!

Миэрли был уязвлен. Он знал, что Жанверт в их большой команде был вторым номером, и в случае, если с Перуджем что-нибудь случится, он возьмет руководство операцией на себя. Но все равно это было унизительно – слышать грубости от этого коротышки.

– Спроси ее, заметила ли она что-нибудь важное.

– У нее только двадцатикратное увеличение, а там еще сильный туман.

– Все равно, пойди и скажи ей, что у нас случилось.

– Хорошо.

Фургон скрипнул, когда грузный Миэрли спрыгнул на землю.

Жанверт, снявший наушник с правого уха, чтобы поговорить с Миэрли, вновь водрузил его на место и уставился на дисплей приемника. Что имел в виду Перудж, когда вел этот странный разговор? Металлургия? Перспективные изобретения?

Написано Тровой Хеллстром

Наше будущее связано с окончательным одомашниванием человека. Свойственные Внешнему миру формы должны, таким образом, рассматриваться как дикие. В процессе одомашнивания мы внедрим в нашу социальную структуру множество разнообразных человеческих типов. И неважно, сколь значительно они будут отличаться друг от друга – чувства взаимозависимости и уважения к тому, что нас объединяет, никогда не исчезнут из наших отношений. Праматерь и доминирующая особь мужского пола отличаются от низших членов нашего общества лишь внешними, поверхностными чертами. Если кто-либо из нас, способный к искусству молитвы, вознесет таковую, пусть это будет молитва благодарности за то, что среди нас есть рабочие. Какая утешительная мысль – знать, что есть рабочие, трудом которых крепится благосостояние всех, в том числе и тех, от кого зависит сама жизнь Термитника.

Когда они вошли в студию, Перудж понял, почему ничего не увидел сквозь открытые двери – это была двойная система дверей, препятствующая проникновению наружных звуков. Осмотревшись, он уловил нечто необычное в обстановке, освещении, звуках и движениях присутствовавших в студии людей. Более интенсивным стал и звериный запах, хотя теперь был заметен его возможный источник – клетки со стеклянной передней стенкой, где содержались мыши, морские свинки и обезьяны.

Сколько Перудж ни видел кинокомпаний, во всех царила особая благоговейная тишина, когда киногруппа молча направляла совокупный результат своих усилий в объектив кинокамеры. Здесь же все было по-иному. Никто не ходил на цыпочках. В студии звучал лишь приглушенный шепот, который сменил раздражающий гул, оставшийся за звукоизоляцией входных дверей. Включена была только одна камера. Оператор с ассистентами сидел в углу справа от входа и работал со стеклянным контейнером три фута высотой. Свет, ударяясь о поверхность стекла, рассыпался осколками.

Хеллстром жестом попросил Перуджа не нарушать тишины, пока он ему не разрешит, но тот, показав на работающую камеру, вопросительно поднял брови. Склонившись к нему, Хеллстром прошептал:

– Мы стараемся по-новому рассмотреть то, как сочленяются части тела насекомого. В значительном увеличении. Наши линзы – внутри ящика, а в нем поддерживается особый климатический режим.

Перудж кивнул, не вполне понимая, для чего в этом случае нужна тишина. Они что, делают звуковой фильм? Но знакомство Перуджа с кинопроизводством было исключительно поверхностным; готовясь к этому заданию, он спешно поработал с несколькими источниками информации, и все. А потому предпочел промолчать и не задавать глупых вопросов – Хеллстрому нужен лишь незначительный повод, чтобы вышвырнуть его вон. А Перудж заметил, что, как только они вошли в студию, ее хозяин начал нервничать.

Вытянувшись в цепочку друг за другом, Хеллстром, Перудж и Крафт двинулись в центр студийного помещения. Как и всегда, когда чужак из Внешнего мира находился в непосредственной близости от самого сердца Термитника, Хеллстром не мог подавить беспокойства, слишком глубоко в его сущность внедрились нормы территориального поведения. А от Перуджа буквально разило Внешним миром. Что касается Крафта, замыкавшего их цепочку, то ему было еще хуже, поскольку прежде он не сопровождал чужаков во владения Хеллстрома. Хотя работающие вокруг киношники вели себя нормально, по крайней мере, внешне. Конечно, присутствие чужака как наждаком проходилось по их чувствам, но, будучи специально подготовленными к подобным контактам, коллеги Хеллстрома по кинопроизводству ничем не выдавали своего отношения к гостю. Все было гладко.

Перудж смотрел на людей, снующих по студии – у них на пути, рядом, в углах помещения. Каждый занимался делом, и никто не сверлил незнакомца глазами, когда они втроем пересекали студию. И все-таки его не оставляло ощущение, будто за ним внимательно следят. Он посмотрел наверх. В нижней части помещения ярко горели огни, отчего пространство под потолком было окутано непроницаемым для глаза мраком. Может, так было сделано специально? Вероятно, там что-то скрывают?

Пока он разглядывал потолок, на длинном приспособлении подъемного крана откуда-то сверху начала, раскачиваясь, спускаться клеть. Перудж шагнул в сторону и, зацепившись за кабель, едва не упал. Крафт подхватил его под руку, помог обрести равновесие, после чего приложил палец к губам, напоминая о необходимости соблюдать тишину. Потом нехотя отпустил руку Перуджа – ему было бы спокойнее придерживать чужака. Нилс ведь играет с огнем. В студии находились работники, которые не умели говорить. Конечно, их готовили к разного рода контактам, однако присутствие человека из Внешнего мира могло привести к взрыву. А если кто-нибудь из них агрессивно отреагирует на запах Перуджа? Запах, надо заметить, отвратительный.

Увидев, что пространство перед ним свободно, Перудж оглянулся на спускающуюся клеть. Вынырнув из таинственного мрака под потолком, она мягко и бесшумно двигалась по направлению к одной из камер в углу. В клети стояла женщина в белом рабочем халате. Кожа ее была неестественно бледной, а черные волосы собраны на шее в «хвостик». Воздух, создаваемый спуском клети, заставлял полы ее халата трепетать, и было очевидно, что под этой одеждой у нее ничего нет.

Крафт подтолкнул Перуджа сзади, поторапливая гостя. Нехотя Перудж ускорил шаг. В этой женщине с белоснежной кожей был какой-то магнетизм, нечто притягательное, и он никак не мог отвести от нее взгляд. Перудж сделал над собой усилие и устремился вслед за Хеллстромом, но перед его глазами все еще мелькало лицо этой женщины под шапкой черных волос и несколько полноватые руки.

Хеллстром остановился около двери, ведущей в некое строение с плоской крышей, возведенное внутри амбара. Задняя стена поднималась под потолок, разделяя пространство амбара надвое. Интересно, что находится за этой стеной? Задав себе этот вопрос, Перудж двинулся вслед за Хеллстромом внутрь, в слабо освещенную комнату со стеклянными перегородками до потолка. За одной из них располагалась еще одна студия, поменьше, где в голубоватом свете свободно летали бледные насекомые с крупными крыльями, по виду – мотыльки. За другой перегородкой, в затемненной комнате, работали мужчины и женщины; перед ними стояла панель с электронными приборами, и на экранах этих приборов что-то шевелилось – маленькое, размером с лилипута. Комната напомнила Перуджу контрольную рубку телестанции.

Крафт, замыкавший шествие, закрыл за собой дверь, встав от нее в трех шагах, с руками, сложенными на груди – словно взялся охранять вход. В дальнем правом углу была еще одна дверь, которая, как отметил Перудж, вела в темную комнату с электронным оборудованием. И вновь ему показалось, что все это мало напоминает киностудию.

В комнате стоял овальный стол из дерева, окруженный четырьмя креслами. Хеллстром устроился в самом дальнем из них и спокойно произнес:

– Люди, на которых вы смотрите, мистер Перудж, заняты микшированием сложной звуковой дорожки. Весьма тонкая, должен заметить, работа.

Перудж изучал сидевших перед экранами людей, не в состоянии пока понять, что в них показалось ему странным и необычным. Вскоре он сообразил: из шестерых мужчин и троих женщин восемь человек были так похожи друг на друга, словно принадлежали к одной семье. Он присмотрелся к их лицам, освещенным мерцающими лучами. Эти люди внешностью были совершенно идентичны, причем не только из-за того, что носили одинаковые халаты. У них были одного тона короткие светлые волосы и слегка удлиненные лица с большими глазами. Женщины отличались от мужчин наличием груди и мягкостью черт лица. Мужчина, который внешностью диссонировал с этой восьмеркой, тоже был блондином и напоминал кого-то, кого Перудж уже раньше видел. Неожиданно Перудж понял, что этот странный мужчина за стеклом как две капли воды похож на Хеллстрома.

Все это в одно мгновение промелькнуло в голове Перуджа, и тотчас же дверь за спиной Крафта открылась и вошла женщина, спустившаяся в клети из-под потолка. По крайней мере, с этой женщиной все в порядке, успокоил себя Перудж. Но эта восьмерка! Это нечто из ряда вон!

– Фэнси! – раздраженно воскликнул Хеллстром.

Что она здесь делает? Разве он посылал за ней? Хеллстрому совсем не понравились ее блуждающая улыбка и выражение лица.

Перудж смотрел на Фэнси, на ее овальное, почти кукольное лицо и весьма привлекательную фигуру, отметив, что движется она, сознавая, какое впечатление производят на него контуры ее тела, угадывающиеся под тонкой тканью халата. Женщина заговорила с Хеллстромом, но все, что она делала и произносила, предназначалось Перуджу.

– Меня послал Эд, – объяснила она. – Он хочет, чтобы вы знали: мы должны переснять ту сцену с москитами. Вы в ней участвуете, помните? Я говорила, что придется переделывать. Москиты были перевозбуждены, но вы же никого не слушаете!

Потом женщина решила, что пора обратить внимание на Перуджа, и, приблизившись к нему, поинтересовалась:

– А это кто?

– Это мистер Перудж, – ответил Хеллстром с ноткой беспокойства в голосе. Что эта Фэнси затеяла?

– Здравствуйте, мистер Перудж! Я – Фэнси.

Хеллстром внимательно наблюдал. Что она делает? Стараясь придавить раздражение, Хеллстром глубоко вздохнул. Так, все ясно: Фэнси накололась стимуляторами и старается завести Перуджа. Но зачем? Впрочем, все уже работает. Перуджа так и тянет к Фэнси, и он не в состоянии понять источник ее магнетизма. Ни один из людей Внешнего мира не разбирается в химии подобных отношений. Крафт, кстати, на мгновение тоже стал жертвой ее мощной сексуальности, но Хеллстром сделал предупреждающий жест, и он пришел в себя, хотя и не сразу. Крафт давно жил вне постоянных контактов с Термитником и не пользовался средствами для сдерживания инстинктов. Перудж, тем временем, приходить в себя не собирался.

Хеллстром пока не решил, позволить ли Фэнси продолжить то, что она затеяла. Она играла в опасную игру без предварительных инструкций. Разумеется, было бы неплохо получить гены Перуджа, но…

Перудж стоял, ошеломленный. Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь столь сильное сексуальное возбуждение овладевало им. И женщина чувствовала это. Она хотела его, и это было очевидно. Неужели люди, приведшие его сюда, сыграли с ним злую шутку? Нет, вряд ли! Это просто случайное соединение разных химических элементов, и он об этом читал. Перудж вдруг услышал, что Фэнси спрашивает его о чем-то, а именно – не останется ли он ночевать на ферме.

Сделав над собой невероятное усилие, Перудж произнес:

– Я живу в городе.

Фэнси обратилась к Хеллстрому:

– Нилс, а почему вы не пригласите мистера Перуджа остаться у нас?

– Мистер Перудж приехал сюда по делу, – ответил тот, – и, наверное, намерен вернуться домой, в город.

Ничего Перудж не хотел так сильно, как остаться на ночь на ферме, вдвоем с этой потрясающей женщиной, но он уже начал улавливать внутренние сигналы тревоги.

– Какой вы, однако, нудный, – усмехнулась Фэнси, посмотрев на Хеллстрома.

Повернувшись к гостю, она поинтересовалась:

– Вы тоже работаете в кино, мистер Перудж?

Перудж попытался вырваться из этой плотной ауры сексуальности и вернуться к реальности более прозаической.

– Нет, – ответил он. – Я ищу друзей – своего сотрудника и его жену. Они пропали… где-то в этих местах.

– Надеюсь, ничего плохого с ними не случилось.

Хеллстром встал из-за стола и подошел к Перуджу.

– Фэнси, – произнес он. – У нас очень плотный график.

Перудж облизал пересохшие губы. Тело его дрожало. Восхитительная маленькая сучка! Наверняка ее заставили сыграть со мной в эту игру!

Хеллстром посмотрел на Крафта – не следует ли им применить силу и выдворить Фэнси из студии? Она накололась, это точно! Черт бы ее побрал! Помолчав, он обратился к ней спокойным, но уверенным тоном, с командными интонациями:

– Фэнси, возвращайся к съемочной группе. Скажи Сальдо, что сначала я займусь более неотложными проблемами, а Эду передай, что переснимать сцену с москитами будем позднее, к вечеру.

Фэнси отступила на шаг с видом победителя. Перудж был у нее на поводке, и она это знала – он едва не последовал за ней, когда она отошла.

– Какой вы, право! – воскликнула она. – Только и думаете, что о работе. Как будто вы старый зануда, каких тысячи.

Хеллстром понял, что насмехается Фэнси именно над ним. Однако она подчинилась – уроки Термитника усваиваются крепко.

Медленно повернувшись, Фэнси направилась к двери, бросив быстрый взгляд на Крафта, после чего остановилась в дверном проеме и посмотрела на Перуджа. Одарив его лукавой улыбкой, она насмешливо вскинула брови – молчаливый жест, предназначавшийся Хеллстрому, – и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Перудж закашлялся.

Хеллстром внимательно наблюдал за ним. Этот чужак хотя и оправился, но с трудом. Еще бы! Фэнси серьезно подготовилась к нападению. И это было именно нападение. Чистая агрессия. Фэнси напала на Перуджа, чтобы захватить чужака и использовать его гены.

– Привлекательная женщина. Очень, – хрипло проговорил Перудж.

– Не хотите ли выпить чашечку кофе? – спросил Хеллстром, неожиданно почувствовав симпатию к гостю. Бедняга так и не понял, что с ним произошло.

– Вы очень любезны, – отозвался тот. – Но мы же собирались смотреть вашу студию.

– А разве вы ее не видели?

– И это все, что у вас есть?

– В других помещениях мы держим обычное вспомогательное оборудование, – объяснил Хеллстром. – Многие вещи там для особых технических нужд, и случайные посетители в них не разберутся, но у нас есть замечательная гардеробная, а также монтажная, одна из лучших в нашей сфере. Есть еще коллекция насекомых, равной которой в мире нет. Мы могли бы сделать для вас копию наших фильмов, если хотите, но не сегодня. У нас напряженный график. Надеюсь, вы нас поймете.

Крафт правильно понял слова Хеллстрома.

– Мы отвлекаем вас, мистер Хеллстром! – воскликнул он. – Я знаю, как важна для вас ваша работа. Мы же прибыли просто расспросить вас о друзьях мистера Перуджа.

– Я непременно наведу справки, – пообещал тот. – Почему бы вам не приехать завтра на ленч? Может, к тому времени я что-нибудь выясню.

– С удовольствием, – отозвался гость. – В котором часу?

– Одиннадцать вам подойдет?

– Отлично! Вероятно, кто-нибудь из ваших сотрудников заинтересуется нашей компанией! Мы ищем по всему свету новые изобретения, особенно в сфере металлургии.

Опять за свое, подумал Хеллстром. А вслух сказал:

– Если вы приедете в одиннадцать, у нас будет час до ленча; мои помощники покажут вам нашу гардеробную, монтажную, ну и, разумеется, коллекцию насекомых.

А вдруг это будет Фэнси? Перудж почувствовал, как сильно забилось его сердце.

– Стану с нетерпением ждать завтрашнего дня, мистер Хеллстром, – сказал он. – А пока позвольте осмотреть окрестности – мне и моим помощникам.

Хеллстром заметил, как напряглись мускулы Крафта, и быстро проговорил:

– Только не на самой ферме, мистер Перудж. – Сейчас хорошая погода, мы должны снять несколько сцен на улице, а посторонние могут помешать съемке. Мы стараемся не допускать задержек – они слишком дорого обходятся.

– Понимаю, – кивнул он. – Мне просто хотелось увидеть территорию вокруг фермы – пастбища и лес. В своем письме Карлос писал, что он будет именно там. Я надеялся, мы что-нибудь найдем.

– Нам бы не хотелось, чтобы вы вмешивались в официальное расследование, мистер Перудж, – заметил Крафт. – Непрофессионалы могут, не желая того, уничтожить свидетельства…

– Не волнуйтесь, мне помогают профессионалы, – ответил Перудж. – Можете на это рассчитывать. И никакого вмешательства в официальное расследование. Уверяю вас, мы нисколько не побеспокоим мистера Хеллстрома и не помешаем его работе. Вы будете удивлены тем, насколько качественную профессиональную помощь мне оказывают, мистер Крафт!

– Надеюсь, деньги для вас – не проблема, – пробурчал тот.

– Ни в коей мере, – улыбнулся Перудж.

У него вдруг улучшилось настроение. Эта парочка у него на крючке. И они это понимали.

– Мы обязательно выясним, что случилось с нашими людьми, – добавил он.

Вполне откровенный выпад, подумал Хеллстром.

– Разумеется, мы разделяем вашу озабоченность, – произнес он. – Но сейчас нас волнуют свои проблемы. Трудно отвлечься, когда графику съемок что-то угрожает.

Перудж почувствовал, как наваждение, вызванное появлением Фэнси, отпускает его. Они хотели поймать его с помощью этой женщины!

– Я в курсе, как обстоят дела, мистер Хеллстром, – кивнул он. – Я свяжусь со своим офисом и попрошу предоставить в мое распоряжение лучших профессионалов.

Крафт уставился на Хеллстрома, ожидая подсказки. Но тот спокойно сказал:

– Мы отлично поняли друг друга, мистер Перудж. – И обратился к Крафту: – Думаю, вы избавите нас от тех, кто мог бы нам помешать.

Крафт кивнул. Что Нилс имел в виду? Как он сумеет остановить армию сыщиков? Этот Перудж собирается задействовать ФБР. Ведь он открыто говорил об этом!

– Ну что ж, – произнес Перудж. – До завтра!

– Линк знает дорогу, – отозвался Хеллстром. – Надеюсь, вы не обидитесь, если я не выйду проводить вас. Я должен вернуться к работе.

– Конечно, – улыбнулся Перудж. – Я уже заметил, что помощник Крафт отлично ориентируется на вашей ферме.

В глазах Хеллстрома мелькнул огонек – он послал Крафту предупреждающий сигнал.

– Местным властям не запрещен проход на наши земли, – проговорил он. – Итак, увидимся завтра, мистер Перудж!

– Обязательно!

Перудж направился к двери впереди Крафта, открыл ее и тут же столкнулся с Фэнси. Чтобы не дать ей упасть, он обнял ее за талию и почувствовал – да, под халатом у нее ничего нет! Фэнси на мгновение прижалась к нему, а он, смутившись, убрал руку.

Крафт отвел женщину от Перуджа.

– Ты в порядке, Фэнси?

– Все отлично! – ответила она, улыбнувшись Перуджу.

– Какой я неловкий, – произнес он. – Простите.

– Не надо извиняться, – отозвалась Фэнси.

Сзади раздался голос Хеллстрома:

– Крафт! Проводите мистера Перуджа! Слишком много суеты!

Они быстро вышли, Перудж – в замешательстве и смущении. У него сложилось впечатление, что Фэнси была готова броситься на него и овладеть им – здесь и сейчас.

Хеллстром подождал, пока дверь за Крафтом и Перуджем закроется, и посмотрел на Фэнси.

– Он у меня в мешке, – сообщила она.

– Фэнси! Что ты делаешь?

– Домашнюю работу.

Хеллстром вдруг заметил, как округлилось лицо Фэнси, как натянулась ткань ее халата, и спросил:

– Ты что, видишь себя праматерью?

– У нас не было ни одной со времен Тровы.

– И тебе известно, почему.

– Вся эта чепуха по поводу того, что якобы появление праматери провоцирует инстинкт роения?

– Это не чепуха.

– Мы считаем, что новый рой может появиться и без праматери, и это будет катастрофа.

– Фэнси! Ты думаешь, мы плохо знаем то, чем занимаемся? Термитник должен произвести, по крайней мере, еще десять тысяч рабочих перед тем, как проявится тяга к роению.

– Она уже проявилась, – ответила Фэнси, растирая плечи. – И кое-кто это отлично понимает.

Комментарий по поводу находящегося в производстве фильма

Эпизоды фильма последовательно показывают гнездо насекомого, развитие яйца и появление гусеницы. Какая поразительная метафора! Мы появляемся из родительского тела – из тех диких существ, которые именуют себя человечеством. Но значение этой метафоры значительно глубже. Она говорит нам – мы обязаны готовиться к нашему появлению. На этом этапе мы слишком незрелы; наши нужды обусловлены заботами подготовки к взрослой жизни. Когда же мы проявимся, то завоюем всю поверхность земли. Когда же обретем взрослые формы, то питаться станем не для того, чтобы расти, а исключительно для того, чтобы жить.

Шеф не сразу взял трубку – Перуджу пришлось подождать. Он сидел на кровати в мотеле, только что вернувшись с фермы Хеллстрома, куда был приглашен на ленч. Ленч, который подали в гостиной главного дома, оказался сплошным разочарованием: Фэнси не пришла, все было скучно и весьма официально. Самое плохое – Хеллстром так и не заглотил наживку, состоявшую из намеков на новые изобретения и технологии. Да, шефу его доклад не понравится.

Несмотря на долгую задержку с ответом, шеф был бодрым и энергичным. Очевидно, он не спал, но занимался чем-то, от чего не хотел отвлечься даже на зов того, что часто называл «орудием ада».

– Я обещал позвонить, как только вернусь, – произнес Перудж.

– Откуда вы звоните?

– Из мотеля.

– Вы уверены, что телефон не прослушивают?

– Да. Я проверил.

– И, тем не менее, включите шифровальщик сигнала.

Перудж вздохнул и достал прибор. Теперь голос шефа звучал чуть приглушенно – работал шифровальщик.

– Ну, что вы нашли? – спросил шеф.

– Они отказываются реагировать на наводки по поводу металлургии и изобретений.

– Вы сформулировали наше предложение?

– Я сказал, что знаю людей, которые могут заплатить миллион за перспективное изобретение в этой области.

– И они не клюнули?

– Нет.

– Совет директоров начинает давить на меня, – сообщил шеф. – Скоро нам придется действовать – так или иначе.

– По-моему, Хеллстром хочет большего.

– Полагаете, если мы поднимем ставки, он клюнет?

– Не уверен. Пока же я хочу послать Жанверта и Миэрли, чтобы поискали к югу от долины Хеллстрома следы Карлоса и Тимиены. Они могли двигаться именно с юга. С той стороны много деревьев, а вы знаете, как Карлос был осторожен.

– Посылать никого не нужно.

– Шеф, если мы не…

– Нет.

– Но если мы будем давить на Хеллстрома, он станет сговорчивее. И мы получим все, что нам надо, еще до того, как Совет… Ну, вы ведь знаете, на что они способны, когда начинают что-то подозревать.

– Я сказал – нет!

Перудж понял: возникли сложности.

– Тогда что я должен делать? – спросил он.

– Расскажите, что вы видели на ферме.

– Немногим больше того, что видел вчера.

– Постарайтесь выражаться точнее.

– В общем, там все весьма обыденно. Даже чересчур. Ни улыбок, ни смеха. Никто не отдыхает, не валяет дурака. Все серьезны и, я бы сказал, следуют своему предназначению. Да, именно так: следуют своему предназначению. Напоминают членов китайской сельскохозяйственной коммуны, которые стараются выполнить план по сбору урожая.

– Вряд ли мы найдем «красных» в этой компании, – заметил шеф. – Но нужно и это иметь в виду, если хотим добиться результата. Впрочем, дела гораздо серьезнее, чем вы полагаете.

– Вот как?

Перудж напрягся, вслушиваясь в голос из телефонной трубки.

– Сегодня мне звонили сверху. Спецпомощник Первого. Они хотят знать, не мы ли суем свой нос в дела Хеллстрома.

– Ясно.

Вот объяснение того, почему Хеллстром вел себя так уверенно, словно полностью владел ситуацией. Как же этот энтомолог сумел найти столь мощную «крышу»?

– Что вы ответили? – спросил Перудж.

– Я солгал, – усмехнулся шеф. – Сказал, что это, вероятно, кто-то другой, потому что мне об этом ничего не известно. Хотя пообещал проверить, поскольку иногда мои люди роют землю слишком усердно.

Перудж, не отрываясь, смотрел в стену. Кого, интересно, изберут в качестве жертвы? Немного помолчав, он произнес:

– У нас есть Мерривейл. Можно им бросить его.

– Это один из вариантов, который я обдумывал.

Один из вариантов!

– А теперь расскажите мне, чем они занимаются там, на ферме, – попросил шеф.

– Делают кино про насекомых.

– Это я уже слышал вчера. А еще?

– У меня возникли кое-какие соображения по поводу того, что они могут делать. В этом амбаре-студии есть подвал. Там у них гардеробная и прочее оборудование для кино. И все настолько обычно… Ни к чему не придерешься. Но от амбара к дому тянется туннель. Меня по нему провели, когда мы направлялись в дом, на ленч. И там нас обслуживали очень странные женщины. Красивые куклы, все четыре, но они не разговаривают, даже когда обращаешься непосредственно к ним.

– Что?

– Молчат. Просто накрывают стол и уходят. Хеллстром объяснил, что они отрабатывают какой-то особый акцент, и их педагог запретил им говорить в его отсутствие – он должен их контролировать и исправлять, если они скажут что-то не так.

– Звучит вполне убедительно.

– Вы думаете? Мне это показалось странным.

– У вас была постоянная связь с Жанвертом и остальными?

– Нет. Все получилось, как вчера. Они были милы и вежливы. Но радио попросили выключить, мол, оно мешает работе над озвучкой. Велели не создавать проблем.

– Мне все-таки не нравится, что вы ходите там без радио. А вдруг… Кстати, может, вы назначите вместо Жанверта вторым номером Миэрли или ДТ?

– Успокойтесь, шеф. Мне намеками объяснили, что все будет хорошо, если я стану вести себя как положено.

– Как именно?

– Хеллстром подробно рассказал, как он злится, когда из-за кого-то у них случаются задержки в производстве. И предложил мне поближе держаться к тому, кто меня сопровождает, и не отходить в сторону ни на шаг.

– Кто же был сопровождающим?

– Какой-то юнец Сальдо. Такой же маленький, как Коротышка Жанверт. И молчаливый. А той женщины, которую они напустили на меня вчера, сегодня не было.

– Дзул, а вы уверены, что женщина – это не плод вашей фантазии?

– Да. А вообще, мы в тупике. Мне нужна помощь. Необходимы полиция, ФБР и много людей, чтобы могли носом прорыть холмы вокруг фермы Хеллстрома.

– Дзул! Вы, вероятно, не до конца расслышали то, что я сказал по поводу звонка сверху?

В горле у Перуджа пересохло. Он попытался сглотнуть, но не смог. Когда в голосе шефа появлялись эти нотки, он бывал способен на самые резкие действия. Значит, шеф что-то недоговаривает по поводу звонка от Первого. Войска приведены в состояние боевой готовности.

– Мы не можем просить помощи в связи с проектом, которого нет в природе, – произнес шеф.

– Вы знаете, что я передал заявку в ФБР через балтиморский коммутатор? – спросил Перудж.

– Я перехватил ее и отменил. Заявки больше нет.

– Есть кто-нибудь, кто сумеет нам помочь в изучении фермы с воздуха?

– Зачем?

– Именно это я и начал объяснять. Так вот, если они прорыли туннель от амбара к главному дому, то не исключено, что под фермой находятся и другие туннели. Хотелось бы это выяснить, а в управлении геологических исследований есть технологии, позволяющие это проверить.

– Вряд ли мне удастся это сделать, не выдав себя. Должны быть иные способы. Так вы предполагаете, что под амбаром, в туннелях, могут быть лаборатории и что-нибудь еще?

– Да.

– У меня есть несколько друзей среди нефтяников.

– Но Совет…

– Дзул!

В голосе шефа прозвучала угроза. Как этот юнец смеет сомневаться в моей сообразительности!

– Простите, шеф, – произнес Перудж. – Просто мне не по себе от всего, что происходит. Целый день, пока я там был, мне хотелось рвануть оттуда к чертовой матери! Там сильно воняет зверьем! И вообще, местечко мрачноватое. Хотя я так и не смог понять, отчего мне не по себе. Ну, кроме, естественно, того, что где-то поблизости пропали Портер и эти двое.

Голос шефа обрел покровительственные, даже отеческие нотки.

– Дзул, дорогой мой, не изобретайте проблем на свою голову. Если мы не сможем положить лапу на разработки Хеллстрома и контролировать с их помощью металлургические процессы, все дело станет очень простым. Я случайно обнаружу, что один из моих слишком усердных подчиненных обнаружил змеиное гнездо, где готовят специалистов по подрывной деятельности. Но для этого мне нужно гораздо больше информации, чем у нас уже есть.

– Портер и…

– Их не существует. Вы забыли, что на приказах стоит моя подпись?

– Да, конечно.

– Я могу отправиться наверх и заявить, что мы располагаем файлом, который один из наших сотрудников нашел в библиотеке Массачусетского технологического института. Но мне нужно будет доказать, что речь идет о частной программе создания мощного оружия.

– Если у нас не будет больше информации, они упрутся в ту же стену, что и мы?

– Да.

– И вы хотите, чтобы я провел с Хеллстромом по этому вопросу открытые переговоры?

– Разумеется. Существуют ли причины, по которым вы не сможете этого сделать?

– Я попробую. У меня есть повод завтра вернуться на ферму. Я убедил Хеллстрома и его людей, что приведу с собой на днях целую армию профессионалов, чтобы провести осмотр местности вокруг его долины, и они…

– Как вы подготовились?

– Жанверт и его команда установят со мной визуальный контакт, пока я буду на улице. Если мне придется войти внутрь, связь будет потеряна. Конечно, мы можем поискать у них и слабое место, например, окно – наша техника позволяет использовать его как микрофон. Они смогут считывать информацию с помощью лазера. Однако я не думаю, что такой контакт нужен.

– Как вы начнете переговоры?

– Упомяну о резервах, на которые могу положиться. Признаюсь, что представляю серьезное правительственное агентство. Конечно, не назову, какое. Потом…

– Нет!

– Но…

– Мы потеряли троих агентов, и они, вероятно…

– Они же не существуют! Вы сами это сказали.

– Для всех, кроме нас, Дзул. Нет. Вы просто сообщите им, что представляете людей, заинтересованных в Проекте-40. Пусть сами гадают, какие у вас резервы. Вероятно, они убили троих людей. Или держат их в плену.

– Могу я использовать данное обстоятельство?

– Нет! Но, похоже, их пугают собственные подозрения. Они думают, что в вашем распоряжении и армия, и флот, и морская пехота, и ФБР. Если вам понадобится убедительный аргумент, упомяните наших пропавших друзей, но пусть у Хеллстрома не складывается впечатления, будто мы так уж мечтаем их вернуть. Не стройте переговоры на этом основании. Нам нужен лишь Проект-40, не более. А с убийцами, похитителями и похищенными мы иметь дела не хотим. Это ясно?

– Да, – отозвался Перудж, ощущая, как душу его заполняет пустота. Интересно, что будет, если он и сам пропадет? Перудж знал ответ на этот вопрос, и он ему не нравился.

– Нефтяники сделают все, что возможно, – продолжил шеф, – но лишь в том случае, если их действия нас не подставят. Хотя я не уверен, что это нам как-то поможет. Проблема ведь не в том, где Хеллстром и его люди занимаются своими разработками, а в том, что` они делают.

– А что, если он откажется вести переговоры?

– Главное, не провоцируйте отказ. В качестве резерва у нас есть Совет директоров и те силы, какими он располагает.

– Но ведь они…

– Да, они все заберут себе, а нам бросят кость. Но кость – лучше, чем ничего.

– Проект-40 может оказаться совершенно невинной затеей, не так ли?

– Вы же в это не верите? – усмехнулся шеф. – А ваша работа как раз и заключается в том, чтобы определить реальное положение вещей.

Шеф громко откашлялся – это постарался шифровальщик сигнала, усиливший и исказивший звук.

– Пока у нас нет доказательств, у нас нет ничего. Хеллстром может владеть секретом Апокалипсиса, в чем мы, кстати, убедили Совет, но мы и шагу не сможем сделать, пока это не докажем. Сколько раз я должен это повторять?

Перудж потер колено, ушибленное о стойку фонаря в студии Хеллстрома. Не в правилах шефа твердить одно и то же. Что же происходит в главном офисе Агентства? Не исключено, что шеф намекает ему на нечто, что не может озвучить прямым текстом?

– Вы хотите, чтобы я нашел хороший предлог, под которым мы могли бы свернуть нашу программу? – спросил он.

Голос шефа прозвучал так, словно с его плеч свалилась тяжелая ноша.

– Только в том случае, если это будет выглядеть по-настоящему убедительно.

Там, с шефом, кто-то есть, сообразил Перудж. Кто-то, кому он до определенной степени доверяет, но при ком нельзя говорить все. Как Перудж ни пытался, вычислить этого человека он не сумел. Шефу ясно, что у его агента нет желания выйти из дела. Но он намеренно выудил это предположение у самого Перуджа. А это означает, что сидящий в офисе шефа человек слышит их обоих. Тайная природа скрытых сообщений, которыми они обменялись, свидетельствует о предельной осторожности, которая царит в офисе шефа. Звонок с самого верха. Кто же все-таки стоит за Хеллстромом, и насколько силен этот человек?

– И вы не скажете, на чьи пятки мы в этом деле можем наступить? – спросил Перудж.

– Нет.

– А нет ли возможности выяснить, является ли влияние Хеллстрома чисто политическим, например, значительные пожертвования какой-то партии; или же проблема заключается в том, что мы суем свой нос в дела другого агентства?

– Вы начинаете понимать проблему так, как понимаю ее я, – отозвался шеф.

Итак, с шефом сейчас сидит человек из другого агентства. Означать это может только одно: это человек шефа, которого он туда внедрил. Следовательно, в Хеллстроме заинтересованы сразу два агентства, или же сам Проект-40 является детищем соперника той правительственной конторы, в которой работает он, Перудж. Поэтому эти две структуры неизбежно столкнутся лбами, если начнут обе слишком рьяно вести свои дела на ферме Хеллстрома.

– Все ясно, – произнес Перудж.

– Когда вы встретитесь с Хеллстромом, не сообщайте ему об этой, второй возможности.

– Я понимаю.

– Надеюсь, ради своего блага и ради моего тоже.

– Должен ли я вам сегодня перезвонить?

– Только если у вас появится что-нибудь новое. Впрочем, позвоните сразу после того, как увидитесь с Хеллстромом. Я буду ждать.

Перудж отсоединил шифровальщик сигнала и положил трубку на аппарат. Впервые в жизни он начал понимать, что чувствуют его полевые агенты. Хорошо ему сидеть там, в чистоте и уюте! Я же должен пойти и подставить шею под топор, а он и пальцем не пошевелит, если меня превратят в фарш.

Написано Тровой Хеллстром

Любой ценой мы должны избежать того, что называется «проклятием термитника». Нам нельзя быть слишком похожими на термитов, давших нам пример выживаемости. У них свой путь, у нас – свой. Мы учимся у термитов, но не подражаем рабски, пассивно. Термиты, неспособные ни на минуту покинуть защищающие их стены термитника, являются в мир вполне самодостаточный. То же самое должно быть и с нами. Общество термитов охраняется воинами. То же самое должно быть у нас. Когда обычный термитник становится объектом нападения, воины знают, что будут брошены на произвол судьбы и, жертвуя собой, дадут возможность оставшимся укрепить стены их общего дома. Точно так же должны вести себя и наши воины. Но когда в обычном термитнике умирает королева, погибает и сам термитник. Мы не имеем права быть столь же уязвимыми. Если обычному термитнику приходит конец, это конец для всех его обитателей. Мы не можем себе это позволить. Семена нашей вечной жизни были посажены нами за пределами нашего дома. И они продолжат наш род и наше дело даже в том случае, если сам Термитник прекратит свое существование.

Двигаясь по пологому спуску первой галереи, Хеллстром внимательно вслушивался в гул, издаваемый Термитником, в надежде уловить нечто, что убедило бы его в том, что в доме все в порядке. Но он не услышал ничего, что могло бы успокоить. Разумеется, Термитник оставался единым целым, действовал как единое целое, но сверху донизу его пронизывала дрожь обеспокоенности. Такова уж природа Термитника – тронь его на одном конце, и все его клетки ответят на поступивший сигнал. Химические процессы лежали в основании этой формы коммуникации. Ключевые работники, спровоцированные кризисной ситуацией, в которой оказались, выделяли феромоны, внешние гормоны, распространявшиеся в воздухе, каким дышал Термитник. Фильтры вентиляционной системы, обычно блокировавшие их, работали с минимальной мощностью в целях экономии энергии, а потому сигналы, распространяемые феромонами, доходили до всех без исключения, порождая и распространяя обеспокоенность. Был в этих сигналах и еще один тревоживший Хеллстрома момент – так дольше продолжаться не должно! В противном случае последствия для Термитника могут быть самыми плачевными.

Праматерь Трова предупреждала Хеллстрома:

– Нилс! Термитник все узнает и понимает вместе с тобой, а ты – вместе с ним. Есть общее знание и общее понимание. Если ты неспособен осознать то, что понимает Термитник, это приведет к нашей общей гибели.

Так что же осознает Термитник? Что нового он узнал?

На глубинные интересы Термитника указывало странное поведение Фэнси. Роение – вот чего ждал Термитник. Сорок лет они работали, чтобы оттянуть его момент. Неужели это была ошибка? Обеспокоенный, Хеллстром безуспешно пытался найти ее. Фэнси должна была находиться на съемочной площадке, но ее там не было, и Эд не знал, где ее искать. Сальдо уверял Хеллстрома, будто Фэнси под постоянным наблюдением, но беспокойство все равно не оставляло его. Неужели Термитник способен естественным путем произвести на свет новую праматерь? Фэнси – лучший кандидат на эту роль. Но как отреагирует Совет? Отправят Фэнси на переработку или же рискнут допустить преждевременное роение? Сама мысль, что Термитник может потерять Фэнси, претила Хеллстрому – ее генетическая линия породила стольких высококлассных специалистов! Вот если бы им удалось купировать ее нестабильность!

Если, конечно, это была именно нестабильность.

Хеллстром подошел к бетонной арке около пункта питания на втором уровне и увидел Сальдо. Тот, как ему и было приказано, ждал. На Сальдо можно было положиться, и это успокаивало Хеллстрома. Они вместе встали к конвейеру, с которого раздавали питательный бульон из чанов для переработки. Хеллстрому это всегда доставляло особое удовольствие – поглощать ту же еду, что и обычные рабочие. Добавочное питание, предназначенное только для главных работников Термитника, такого удовлетворения не приносило, хотя и обеспечивало двойную продолжительность жизни. Совместная еда с рабочими давала то, что Хеллстром называл «объединяющей силой».

Иногда нам нужен этот общий знаменатель, думал он. Особенно в минуты кризиса.

Сальдо знаками дал понять, что готов к докладу, однако Хеллстром сдержал его нетерпение, жестом показав, что пока не хочет новостей. Насыщаясь, Хеллстром в очередной раз осознал, насколько хрупок их Термитник. Тот мир, что они пытались создать для человечества, напоминал яйцо с тонкой скорлупой. Одно неосторожное движение – и скорлупа лопнет. В Проспекте стратегического развития все выглядело ясно и строго, а в реальности – зыбко и неопределенно. Да, Проспект – ненадежная опора в поисках ответа на вопросы, которые мучили Хеллстрома…

Термитник движется в сторону создания внесловесной основы человеческого существования. Найти эту основу – главная цель Термитника, после чего мы создадим новый язык, более соответствующий нашим нуждам. И в свете этой простой истины, завещанной нам насекомыми, мы исправляем ошибки нашего прошлого.

Увы, мы не исправляем прошлых ошибок и вряд ли когда-либо их исправим. Слишком долог путь, слишком много забот. Никто толком и не представлял, сколько времени нам потребуется, сколько ловушек возникнет на нашем пути. Поначалу, лет триста назад, во времена «устной традиции», они рассчитывали на «сто с небольшим лет». Как быстро мы поняли, что это – ошибка! И родилась новая истина: Термитник может просуществовать более тысячи лет, пока Внешний мир не будет уничтожен какими-нибудь драматическими событиями. Тогда-то, через тысячу лет, земля и окажется в нашей власти.

Но ведь такие знакомые и родные стены могут рухнуть и быть вновь восстановленными сотни раз, пока Термитник не наберет необходимую силу и его рабочие не возьмут под свой контроль поверхность этой планеты.

Что за фантазия! Эти стены вполне могут не пережить следующие несколько часов, и никто их не восстановит.

Никогда Хеллстрому не представлялась столь сложной задача: вдохнуть уверенность в население Термитника. Кивком он дал понять Сальдо, что готов его слушать. Как, однако, наивна эта молодежь, даже самые умные среди них! Они считают, что одно только слово от доминантной особи мужского пола быстро разрешит все проблемы.

– Фэнси похитила стимуляторы, – сообщил Сальдо. – Официального запроса не было…

– Зачем она это сделала?

– Чтобы бросить вызов – вам, Термитнику, Совету, – ответил Сальдо. Вопрос Хеллстрома ему показался странным.

– Не следует делать поспешные выводы, – заметил Хеллстром.

– Но она опасна. Ей следовало бы…

– Не будем ей мешать. Не исключено, что ее действия продиктованы глубинными мотивами, которые руководят всем Термитником.

– Именно поэтому Фэнси хотела спариться с Перуджем?

– А почему бы и нет? Мы не раз таким образом получали гены из Внешнего мира. А Перудж – результат тщательной селекции, живое свидетельство успеха.

– Успеха… Но какой ценой?

– Если у нас есть возможность заполучить сильные гены, мы должны это сделать. И, вероятно, Фэнси лучше других известно, как поступить.

– Я в это не верю. Наверняка все эти разговоры о роении она использует как предлог, чтобы покинуть Термитник и уйти во Внешний мир. Вы ведь знаете, как Фэнси любит тамошнюю пищу и удобства.

– Такая вероятность существует, – заметил Хеллстром. – Но почему она хочет уйти? Твое объяснение мне кажется слишком простым.

Сальдо, похоже, был ошеломлен оценкой, которую дал его версии Хеллстром. Несколько мгновений он молчал, после чего произнес:

– Нилс, я не понимаю того, что вы говорите.

– Я сам толком не понимаю, что происходит, но в основе поведения Фэнси лежат более сложные мотивы, чем ты представляешь.

Сальдо смотрел в лицо Хеллстрома, словно надеялся увидеть там тайные знаки, способные просветить его и дать ответ на мучившие вопросы. Что такого особого знает эта доминантная мужская особь и чего не знают все прочие? Хеллстром был потомком основателей, первых колонистов Термитника. Может, из этого древнего, таинственного источника мудрости он получил инструкции по поводу того, как поступить в условиях нынешнего кризиса? Неожиданно внимание Сальдо отвлекло движение слева – кто-то взял чашку с конвейера, по которому бульон подавали в зал. Вокруг обедали работники, не глядя на стоявших рядом с ними ведущих специалистов, элиту Термитника. Впрочем, это было нормой. Простые химические процессы показывали рабочим, кто здесь свой, а кто нет. Если бы сюда каким-то странным образом попал чужак из Внешнего мира, без сопровождения, без соответствующей маскировки своей, чужеродной для Термитника, химии, бессловесные рабочие, почувствовав враждебный белок, моментально препроводили бы его в чаны переработки. Сейчас же они реагировали обычно, но Сальдо, наблюдая за Хеллстромом, увидел, что` чувствует тот, а именно – Термитник ранен и серьезно. В движениях рабочих, собравшихся в пункте питания, ощущалась некая скованность.

– У нас что-нибудь случилось? – спросил Сальдо.

Да, этот юноша умен не по годам, с гордостью подумал Хеллстром.

– Не исключено, – ответил он и, повернувшись, жестом позвал Сальдо за собой в галерею.

Спустившись по лестнице, они свернули в параллельную галерею и быстро прошли в соту Хеллстрома. Войдя, хозяин указал Сальдо на кресло, а сам растянулся на постели. Вкусный был бульон! Но как же он устал!

Сальдо послушно сел и осмотрелся. Он бывал здесь и раньше, но в теперешних обстоятельствах все тут выглядело несколько странно, и это беспокоило Сальдо. Вскоре он понял: доносился приглушенной шум со стороны служебного туннеля, располагавшегося за задней стеной соты. По этому шуму можно было судить о состоянии Термитника – вот, вероятно, почему Хеллстром отказывался переехать в более комфортные условия. Кроме шума сам воздух был буквально пронизан тревогой. Здесь можно было получить информацию о кризисе, охватившем Термитник.

– Да, кое-что не так, но никто из нас пока не знает, что именно, – ответил Хеллстром на вопрос, который Сальдо задал ему в пункте питания. – В этом наша проблема. Что-то должно произойти, и мы должны отреагировать, но только на тех условиях, которые нам предложат новые обстоятельства. Поэтому нам следует, как говорят люди из Внешнего мира, «расслабиться и ждать». Понимаешь?

– Нет. – Сальдо покачал головой. – Что произойдет и о каких обстоятельствах вы упоминаете?

– Если бы я их описал, они не соответствовали бы действительности. У нас нет средств поведать о неизвестном.

Хеллстром внимательно посмотрел на Сальдо. Тот показался ему таким же хрупким, как и Термитник. Что мог Сальдо, с его интеллектом и силой воображения, противопоставить катастрофе, тучи которой сгущаются над ними? Ему всего лишь тридцать четыре года. Образование, какое он получил в Термитнике, придало уму особую изощренность, но опыта пока маловато, а его можно получить, лишь живя во Внешнем мире. Сальдо наивен, как и сам Термитник. Он никогда не знал свободы, по законам которой живет Внешний мир, и не понимает, что это такое – быть по-настоящему «диким». Сальдо немного знает о диком нравственном хаосе, царящем за пределами Термитника. Со временем он мог бы обрести те навыки, что в свое время получил Хеллстром. Сальдо принадлежал к тому типу существ, кто обязан был закалиться в самой гуще дикого человечества. Но кое-что из того, что он узнает во Внешнем мире, станет причиной его ночных кошмаров. И, как все специалисты, побывавшие в этом аду, Сальдо надежно спрячет источник этих кошмаров в самых глубинах подсознания.

Так же, как это сделал я, подумал Хеллстром.

Однако трудно стереть эти воспоминания, особенно вблизи от чанов переработки. Они все равно проникают через защитные механизмы памяти.

Расценив долгое молчание Хеллстрома как упрек, Сальдо опустил голову.

– Да, мы не знаем того, что с нами может случиться, – сказал он, – но обязаны готовиться ко всему.

Как бы хотелось Хеллстрому закричать: Я несовершенен, слаб и ограничен!

Но вместо этого он спросил:

– Как продвигается Проект-40?

– Как вы узнали, что я недавно наводил справки? – удивился Сальдо. – Я ведь о нем даже не упоминал.

– Все мы, несущие груз ответственности за Термитник, регулярно интересуемся состоянием проекта, – произнес Хеллстром. – Что тебе удалось выяснить?

– В общем, пока ничего нового. Группа работает над тестовой моделью, которая…

– Они изменили свое мнение относительно перспектив ее использования?

– У них появились новые данные о способах получения очень высоких температур.

– Что-нибудь еще?

Сальдо поднял голову и посмотрел на Хеллстрома. Несмотря на то, что хозяин соты выглядел усталым, оставалось проблема, которую следовало обсудить.

– Группа рабочих, занятых на гидропонике, час назад была обнаружена на одном из верхних уровней, – сказал Сальдо. – Насколько я смог определить, все они выражали желание выйти на поверхность.

Хеллстром сел в постели. Новость заставила его забыть об усталости.

– Почему мне не сообщили об этом немедленно?

– Мы все уладили. Вкололи химические модуляторы и вернули на рабочие места, а в галереях установили патрулирование, чтобы избежать повторения. Я поступил неправильно?

– Нет, все нормально.

Хеллстром вновь лег на постель.

Патрули! Конечно, это единственное, на что они сейчас способны. Но это свидетельствует о том, насколько глубоко встревожен Термитник. Фэнси права – их предположения по поводу сроков роения не учитывали последствия кризиса, подобного нынешнему.

– Производители среди них были? – спросил Хеллстром.

– Несколько потенциальных, но…

– Это роение.

– Нилс! Из-за того, что пара десятков рабочих…

– И, тем не менее, это роение. Все это было просчитано с самого начала. Мы ждали этого, старались спрогнозировать время и место. Но, поскольку нам не удалось определиться с точной датой, с критической точкой, все возникло без нашего участия и контроля.

– Нилс…

– Ты говорил о цифрах. Пара десятков. Но то, что происходит, не является простым следствием неких количественных процессов. В наших расчетах мы исходили из определенного соотношения объема населения и занимаемого им пространства. Однако здесь – нечто иное. Молодые рабочие и потенциальные производители желают покинуть Термитник. Сами, без нашей помощи и поддержки. Это – роение.

– Как нам предотвратить его?

– Вероятно, никак.

– Но мы же не можем позволить это, и именно сейчас.

– Ни в коем случае. Мы обязаны сделать все, чтобы отложить роение. Если их отпустить, это нас убьет. На несколько часов верни фильтры на максимальный режим, а потом переведи в оптимальный.

– Нилс! Этот сующий свой нос повсюду чужак! Он ведь может…

– У нас нет выхода. Необходимы крайние меры. Даже выборочное прореживание популяции.

– Используем чаны переработки?

– Да, если давление станет возрастать.

– Рабочие из цехов гидропоники…

– Следи за ними внимательно, – велел Хеллстром. – И за производителями, в том числе за Фэнси и ее сестрами. Рой нуждается в производителях.

Перудж – Дэниелу Томасу (ДТ) Олдену. Секретные инструкции

Жанверт владеет особым номером Корпуса связи и кодом, позволяющим связаться с президентом. Если заметите, что он намерен осуществить подобный звонок, а также в случае попыток тайно воспользоваться телефоном, вы обязаны остановить его, применив силу, которую сочтете необходимой.

Перудж включил радио и настроился на симфонический концерт, легкомысленно полагая, что тот поможет ему отвлечься. Снова и снова он вспоминал о той женщине с фермы Хеллстрома, которая, как оказалось, лишила его покоя.

Фэнси.

Странное имя!

Этот номер в мотеле был выбран потому, что в нем было окно, выходящее на горы, где под видом туристов встали лагерем три его группы, поддерживающие с ним прямой визуальный контакт. Перудж знал, что, подав сигнал через окно, он вступит в общение с одной из этих групп. Лазерный трансивер позволит им говорить так, будто они находятся в одной комнате.

Перуджа беспокоило то, что он оставил Коротышку Жанверта во главе этих групп. Черт бы побрал эту скользкую жабу Мерривейла!

Ситуация не внушала уверенности, и, по мере того, как над бурой долиной за окном сгущалась ночь, Перудж обдумывал и уже отданные распоряжения, и те, которые предстояло сделать.

Наверное, было бы более логичным дать Жанверту прямой приказ – при возникновении нештатной ситуации, требующей нестандартных действий, если Перудж находится на ферме и у него нет контакта, связываться только с офисом Агентства и больше ни с кем.

Перечень стандартных действий был невелик: поездки в Фостервилл за продуктами, под прикрытием чего осуществлялось визуальное наблюдение за Линкольном Крафтом; смена места дислокации, добавляющая легенде прикрытия бо`льшую степень правдоподобия; визиты в соседние лагеря с целью передачи функций наблюдения и обеспечения постоянного, непрекращающегося визуального контроля за местностью…

Пока Жанверт ничем не подтвердил своей ненадежности. Все его разговоры соответствовали установленным правилам.

– Шеф знает, что вы лишены связи, когда находитесь на ферме?

– Да.

– Мне это не нравится.

– Это мне следует беспокоиться, а не тебе, – заявил Перудж. Что о себе возомнил этот Коротышка?

– Я бы сам хотел посмотреть это место, – сказал Жанверт.

– Ты не имеешь права делать этого без особого распоряжения, да и то лишь в том случае, если я не выхожу на связь после установленного срока.

– Я не подвергаю сомнению ваши полномочия, – произнес Жанверт примирительным тоном. – Меня просто беспокоит то, что о многом мы не знаем. И Хеллстром демонстрирует явное к нам неуважение.

Перудж подозревал, что Жанверт лишь пытается изобразить озабоченность.

– Ферма – это моя проблема, – напомнил он. – Твоя – наблюдать и докладывать.

– Трудновато это делать, когда у вас выключен передатчик.

– Ты по-прежнему не нашел слабого места в их защите?

– Я бы сразу сообщил вам.

– Не переживай. Я знаю, что ты стараешься.

– Через эти стены не проникает ни один звук. У них, вероятно, какая-то сверхмощная система звукоизоляции. Звуков в долине немало, но ни один мы не сумели идентифицировать. Главным образом, это техника. Тяжелая техника. И, уверен, у них есть оборудование, которое позволяет засечь нашу слежку. Этой ночью Сэмпсон и Рио выводили свои приборы на максимальную мощность. Они в основном занимаются слежением.

– Постоянно, без перерывов?

– Да.

Ну что ж, Жанверт предпринимает все меры предосторожности, подумал Перудж. Почему я ему не доверяю? Неужели этот карлик всегда будет под подозрением из-за того, что неохотно согласился у нас работать?

Перудж был недоволен собой. Дурацкие мысли, сейчас не до этого. Что же задумал шеф?

А эта необыкновенная женщина с фермы – неужели она над ним просто издевалась? Многие женщины считали Перуджа привлекательным, и он знал, что его крупное тело производило впечатление животной силы, что, наверное, и объясняет произошедшее на ферме.

Нет, черт возьми! Не нужно быть идиотом! Ее направил на него сам Хеллстром!

Интересно, считает ли шеф Перуджа расходным материалом?

– Вы еще на связи? – спросил Жанверт.

– Да, – с трудом сдерживая злость, ответил Перудж.

– Почему вы решили, что на ферме больше людей, чем мы видим? Из-за тоннеля?

– Из-за него, но там есть кое-что еще, что мы не можем проверить. Пометь себе: нужно определить, сколько и чего поставляется на ферму. Продуктов и прочего. Будь осторожен, но выясни все, в деталях.

– Да. Может, поручить это ДТ?

– Нет. Пусть этим займется Ник. Мне нужно знать, на какое количество людей заказывают продукты.

– Шеф сказал вам о заказе алмазных наконечников для бурильной установки?

– Их должны были доставить, когда там находились Карлос и Тимиена.

– Удивительно, не правда ли?

– Это укладывается в схему, весьма странную. – заметил Перудж. – И природа ее нам пока непонятна.

Он задумался. Зачем кинокомпании нужна бурильная установка? Объяснить этого Перудж пока не мог, да и задавать подобные вопросы было нелепо – нет достаточного количества данных. Скорее придешь к неверному ответу, чем к правильному. И в том и в другом случае ничего, кроме неопределенности, не получишь.

– Да, – кивнул Жанверт. – Что еще добавить в доклад?

– Ничего, – ответил Перудж, отключился и, убрав оборудование в футляр, спрятал его в бритвенном приборе.

Сегодня Жанверт был разговорчивым, а попытка вести себя вежливо – лишь притворство этого мелкого, сверх меры энергичного придурка.

Перудж размышлял об этом, лежа в постели, в полной темноте. Он знал, что отрезан от мира, одинок, лишен всякой поддержки – даже со стороны шефа. Что же заставляет его заниматься этим?

Потому что я хочу быть богатым, подумал он. Богаче, чем эта сучка из Совета директоров. И я добьюсь своего, если сумею заполучить Проект-40.

Нилс Хеллстром: заметки к сценарию

На экране аудитория увидит бабочку, появляющуюся из кокона. Мы понимаем эту сцену в более глубоком смысле, и то же самое должны уяснить зрители, но на подсознательном уровне. Бабочка персонифицирует нашу долгую борьбу. Кокон – это темные века, когда на земле доминировало дикое население Внешнего мира. Рождение бабочки – метафора трансформации, которую должен претерпеть Термитник, и целью ее является спасение человеческого рода. Эта метафора провозвещает тот день, когда мы возникнем из небытия и во всей красоте предстанем перед взором восхищенной вселенной.

– Передатчик у него встроен в наручные часы, – сообщил Сальдо. – Мы заметили это перед тем, как он его выключил.

– Хорошая работа, – кивнул Хеллстром.

Они стояли в подсвеченном электронными мониторами полумраке командного пункта на крыше амбара. Работники, находившиеся на местах, сосредоточенно выполняли свои обязанности, спокойно и уверенно. Ничто не могло проскользнуть незамеченным мимо столь надежных стражей.

– Они осуществляют тестирование со стороны гор, – сказал Сальдо. – Их местоположение мы пометили на карте.

– Как они себя ведут? Беспокоятся из-за отсутствия движения? Или нет?

– Скорее спокойны. Завтра я посылаю в тот район группу специалистов, имеющих большой опыт работы с чужаками. Их прикрытие – пикник. Они там будут развлекаться, а вечером доложат, что и как.

– Вряд ли им удастся выяснить многое, – заметил Хеллстром.

Сальдо кивнул.

Хеллстром прикрыл глаза. Отдохнуть ему не удалось, усталость и напряжение не отпускали. Перудж раздражал его. Как найти безболезненный способ спровадить его к черту и ответить на все вопросы, толком на них не отвечая? А эта удочка, которую он закидывал по поводу металлургии и новых изобретений? Какое отношение все это может иметь к Проекту-40? Изобретения – да, не исключено. Но металлургия? Хеллстром решил при первой возможности связаться по этому поводу с лабораторией.

Поговорка специалистов Термитника:

«Насколько примитивны по сравнению с нами все антропологи этого дикого Внешнего мира!»

Сквозь сон Перудж услышал шуршание около своей двери. Наверняка собака, которая в детстве жила у него дома, пришла, чтобы разбудить его. Добрый старый Дэнни! Перудж увидел во сне морду пса, слюну, капающую из пасти. Он лежал в постели в одних брюках от пижамы, как в детстве. И вдруг круги в его памяти замкнулись. Собака-то умерла много лет назад! Перудж проснулся, молча глядя в темноту, готовый встретить любую опасность.

Шуршание не смолкало.

Вытащив из-под подушки тяжелый пистолет, Перудж поднялся и босиком по холодному полу приблизился к двери. Встав около дверного проема, он поднял оружие и рывком открыл дверь на длину цепочки.

В коридоре было ночное освещение. Оно отбрасывало золотистые блики на Фэнси, которая стояла перед дверью, одетая во что-то мохнатое, объемное и черное. Левая рука ее опиралась на велосипед.

Перудж распахнул перед ней дверь. Он понимал, что выглядит странно в брюках от пижамы и с огромным пистолетом в руке, но ему было нужно как можно быстрее спрятать эту женщину, а единственным подходящим для этого местом был его номер.

Перудж почувствовал необычайный подъем. Они попытались скомпрометировать его на своей чертовой ферме, подослав эту маленькую киску. Но теперь она сама явилась – сюда, где он в безопасности!

Фэнси молча вошла, ввела свой велосипед и поставила его около стены. Перудж закрыл дверь. Когда он повернулся к Фэнси, она стояла к нему лицом и снимала свое длинное меховое пальто. Бросив его на руль велосипеда, Фэнси осталась в том самом халате, в котором Перудж увидел ее впервые, и насмешливо посмотрела на него.

Сначала радости жизни? Или дела? Ладонь Перуджа увлажнилась на горячем металле пистолета. Боже, до чего эта женщина привлекательна!

Перудж подошел к окну, расположенному возле двери и, отодвинув край занавески, выглянул наружу. На улице никого. Он шагнул к окну, выходящему в сторону гор. Там, на парковке, тоже пусто. Который сейчас час? И почему эта женщина молчит? Перудж посмотрел на циферблат своих часов. Час двадцать восемь ночи.

Фэнси наблюдала за действиями чужака. Странные они все-таки! А этот – еще более необычный, чем остальные. Тела их подсказывают им, что нужно делать, а они не подчиняются. Ну что ж, она на этот случай подготовилась.

Перудж, стоя около ночного столика, смотрел на Фэнси. Оружия у нее в руках не было. Он положил пистолет в ящик столика. Она так спокойна, потому что номер прослушивается? Этого не может быть – он удостоверился, что здесь все чисто. Перудж медленно двигался по номеру, стараясь не поворачиваться к Фэнси спиной. Какого черта она приехала на велосипеде? И почему в меховом пальто? Отреагируют ли на ее появление в его номере люди в горах? Пока молчат. Значит, для начала – радости жизни?

Словно прочитав мысли Перуджа, Фэнси расстегнула пуговицы халата, и тот упал на пол. Она стояла перед ним, нагая, и ее чувственное тело, тело Венеры, заставило сердце Перуджа бешено застучать в груди. На ногах у Фэнси были открытые сандалии, которые она тоже сбросила.

Перудж, не сводя с Фэнси сверкающих глаз, облизал пересохшие губы и хрипло произнес:

– Как ты хороша!

По-прежнему не говоря ни слова, Фэнси приблизилась к нему и, протянув руки, обхватила его за плечи. Он почувствовал покалывание в левой руке и ощутил острый мускусный запах. Взгляд его скользнул к тому месту, где кололо, и Перудж увидел маленькую ампулу, которую Фэнси расплющила, прижав большим пальцем, а также капельку собственной крови. Нужно было бы отбросить ее, позвать на помощь ночного охранника с гор, но мышцы Перуджа застыли, а покалывание распространилось по всему телу. Он перевел взгляд с ампулы на чувственную грудь Фэнни с напряженными темными сосками.

Перудж почувствовал, будто его волю парализует густой туман, поднявшийся из чресел, и единственное, что он теперь видел и ощущал, была эта женщина, приникшая к нему и влекущая его в постель.

– Хочешь заняться со мной… воспроизводством себе подобных? – прошептала Фэнси. – Вот и хорошо.

Из Проспекта стратегического развития Термитника

Основной целью процесса социализации следует считать создание режима толерантности ко всему разнообразию компонентов, из которых состоит общество.

– Фэнси исчезла! – воскликнул Сальдо.

Он вбежал в соту Хеллстрома через заполненные рабочими коридоры и галереи, не обращая внимания на панику, которую вызвало его появление.

Растирая ладонями лицо и качая головой, Хеллстром сел в постели, пытаясь сбросить с себя остатки сна. Впервые за много дней ему удалось быстро заснуть. Он молился о благословенном сне, который ему был очень нужен перед завтрашним противостоянием с Перуджем и теми, кого Перудж взял себе в помощники, чтобы посильнее надавить на него и Термитник.

Фэнси пропала!

В полумраке соты он вгляделся в испуганное лицо Сальдо.

– Одна?

– Да.

Хеллстром облегченно вздохнул.

– Как это ей удалось? Где она сейчас?

– Фэнси использовала аварийный вентиляционный канал у северного периметра. У нее с собой велосипед.

– Разве там не было охранников?

– Она их обездвижила.

– А система безопасности?

– Тоже пропустила, – вздохнул Сальдо. – Похоже, Фэнси уже не раз пользовалась данным маршрутом. Направилась в лес и миновала все наши детекторы.

Шла хорошо известным ей путем, подумал Хеллстром. А велосипед? Куда она собралась идти?

– Откуда у нее велосипед? – спросил он.

– Он принадлежал тому чужаку, Дипо.

– Почему же его не переработали?

– Один из наших инженеров хотел начать производство нашей собственной модели, – ответил Сальдо, – чтобы ускорить доставку в нижних галереях.

– В каком направлении Фэнси пошла?

Хеллстром выбрался из постели. Который сейчас час? Он взглянул на хрустальные часы, висевшие на стене. Без девяти четыре утра.

– Следы ведут через Палмер-бридж.

Значит, двинулась в сторону города. Но зачем?

– Охранники, которых Фэнси отключила, сообщили, что на ней была одежда Внешнего мира, – произнес Сальдо. – А из гардеробной пропало меховое пальто. Кроме того, Фэнси побывала в фармацевтической лаборатории. Правда, мы еще не определили, что она там взяла.

– Сколько она уже отсутствует? – спросил Хеллстром. Он сунул ноги в сандалии, протянул руку к халату. Было холодно, но Хеллстром знал, что это из-за его замедленного метаболизма.

– Почти четыре часа, – ответил Сальдо. – Охранники отключились надолго. – Он потер заживающую рану на челюсти и продолжил: – Я уверен, что Фэнси поехала в город. Химические детекторы сопровождали ее почти весь путь. Когда они отключились, Фэнси все еще двигалась в ту сторону.

– Это Перудж! – воскликнул Хеллстром.

– Что?

– Фэнси отправилась к Перуджу. Воспроизводство. Ей нужны его гены.

– Связаться с Линком? И пусть он…

– Нет!

Сальдо дрожал от нетерпения.

– Но ведь тот велосипед принадлежал одному из агентов Перуджа, – заметил он.

– Кто будет идентифицировать велосипеды? Вряд ли они увидят связь. А Фэнси не скажет ему, откуда у нее велосипед.

– Вы уверены?

– Абсолютно! Как только речь заходит о воспроизводстве, Фэнси думает лишь в одном направлении. Я должен был понять это, увидев, как она нацелилась на Перуджа.

– Но этот человек умен. Фэнси может рассказать ему важные вещи, даже не сознавая этого.

– Да, ты прав, нужно связаться с Линком. Сообщи ему, где Фэнси находится. Пусть проследит, чтобы они не забрали ее и не устроили ей допрос. Но осторожно – там наверняка люди Перуджа. Не надо суетиться вокруг мотеля.

Сальдо удивленно смотрел на Хеллстрома. Он-то полагал, что Хеллстром поднимет главные оборонительные силы Термитника!

– Угроза роения все еще существует? – спросил Хеллстром.

– Нет. Похоже, регулировка вентиляции помогла.

– Фэнси фертильна. Если она забеременеет от чужака, это нам не помешает. Когда Фэнси вынашивает ребенка, она более сговорчива.

– Ясно! – воскликнул Сальдо, восхищенный мудростью Хеллстрома.

– Я знаю, что` она взяла в фармацевтической лаборатории, – продолжил Хеллстром. – Мужской стимулятор в ампуле, для Перуджа. Фэнси хочет его, только и всего. Ну и пусть. Люди из внешнего мира как-то странно реагируют на эту вполне обычную форму поведения.

– Да, так говорят, – кивнул Сальдо. – Я изучал их поведенческие практики для работы во Внешнем мире.

– Учитывай их, – улыбнулся Хеллстром. – Я это наблюдал много раз. Когда завтра Перудж появится здесь, он будет изображать раскаяние. Кстати, прибудут они вместе. Чувство вины, которое он будет испытывать, сделает его более податливым и в наших беседах. Да, я знаю, как вести себя с ним в данной ситуации. Спасибо Фэнси, дай бог ей счастья и здоровья.

– Что вы такое говорите!

– Эти дикие жители Внешнего мира не так уж отличаются от нас, в том числе химически. И Фэнси лишний раз мне об этом напомнила. Их можно делать покладистыми и трудолюбивыми с помощью тех же технологий, что мы применяем по отношению к жителям Термитника.

– Через еду?

– Через еду, воду, даже воздух.

– А вы уверены, что Фэнси вернется? – спросил Сальдо, все еще терзаемый сомнениями.

– Абсолютно.

– Но ведь велосипед…

– Ты действительно думаешь, что они его опознают?

– Мы не можем рисковать.

– Если тебе от этого будет легче, предупреди Линка. По-моему, в голове у Перуджа будет густой туман после сегодняшней ночи, и велосипед он не узнает.

Сальдо нахмурился. Во всем, что сейчас говорил и делал Хеллстром, ощущалось безумие, и Сальдо беспокоился.

– Не нравится мне это, Нилс, – заметил он.

– Ничего. Мы справимся, поверь мне. И скажи Линку, что ты отправляешь спецгруппу из специалистов по обеспечению безопасности. Дай им точные, однозначные инструкции, чтобы они все усвоили. Их задача на сегодня – не вмешиваться. Главное, не позволить Перуджу и его людям вывезти Фэнси из мотеля. Пусть проведет эту ночь с ним, зато утром твои рабочие воспользуются первой же возможностью и привезут ее ко мне. Я хочу лично поблагодарить ее. Термитник постоянно узнает что-то новое и на опасность реагирует как единый организм. Я всегда это подозревал.

– Я понимаю вас, когда вы говорите о том, что Фэнси необходимо вернуть, – произнес Сальдо. – Но благодарить ее?

– Да, благодарить.

– За что?

– За то, что она нам напомнила – у чужаков такая же химия, как и у нас.

Мудрость Термитника

Мы одержим любую победу, если нам будут способствовать высококлассные специалисты, особым образом сформированные для удовлетворения наших базовых нужд.

Перудж проснулся и увидел полумрак раннего утра, который наплывал на него откуда-то издалека, где не было ни сил, ни воли, ни желаний. Повернув голову, посмотрел на скомканную постель, сообразил, что лежит он один, и этот факт – серьезная информация. Возле стены, у самой двери стоял велосипед, на его руль было наброшено пальто. Между дверью и постелью на полу валялся белый рабочий халат. Перудж не сводил глаз с велосипеда, не вполне понимая, почему он кажется ему столь важным предметом.

В душе шумела вода и кто-то напевал.

Фэнси!

Перудж резко сел в постели. Мысли его были буквально скомканы, как постельное покрывало. Господи! Что эта женщина использовала, чтобы довести его до подобного состояния? Сквозь туман он вспомнил: восемнадцать оргазмов! Афродизиак? Если так, то это было средство, которое не могло бы ему прийти на ум даже в самых диких фантазиях!

Вода продолжала шуметь. Фэнси принимала душ. Как она вообще может двигаться?

Перудж попытался восстановить в памяти события минувшей ночи, но вспомнил лишь туман, пронизанный образами извивающейся плоти. Это был я, подумал Перудж. Что она ему дала? Поток воды стих. Перудж покосился на дверь душевой. Раздались какие-то звуки, Фэнси продолжала напевать. Откуда она берет силы?

Дверь открылась, и появилась Фэнси в полотенце, обернутом вокруг бедер. Другим полотенцем она вытирала волосы.

– Привет, любовь моя! – воскликнула она, подумав: да, выглядит он совершенно истощенным.

Перудж молча посмотрел на нее, пытаясь найти слова, с которых можно было бы начать разговор.

– Тебе не понравилось заниматься со мной воспроизводством?

Вот оно! Вот что он старался вспомнить, но безуспешно. Теперь Фэнси произнесла это слово, и Перудж вспомнил. Воспроизводство? Похоже, она из этого, совершенно чокнутого нового поколения, для которого секс – лишь средство размножения.

– Что ты со мной сделала? – хрипло спросил он.

– Сделала? Да я просто…

Перудж поднял руку, чтобы показать место, куда Фэнси ввела эту таинственную, пахнущую мускусом субстанцию. Кожа побледнела вокруг небольшой гематомы.

– А, это… – улыбнулась она. – Не понравилась стимуляция?

Перудж, по-прежнему сидя в постели, прислонился к спинке кровати, поправив под собой подушку.

– Стимуляция? Ты ввела мне наркотик?

– Я дала тебе дополнительную порцию того, что имеет каждая мужская особь, готовая к воспроизводству, – объяснила Фэнси. У этих чужаков такое странное отношение к обычным делам!

Голова у Перуджа болела, и слова Фэнси словно усиливали пульсацию. Он медленно повернулся и в упор посмотрел на нее. Какое роскошное тело! Превозмогая боль, он произнес как можно отчетливее:

– Что это такое «воспроизводство»?

– Я знаю, что вы для этого используете другие термины, – сказала Фэнси, стараясь быть убедительной, – но именно так мы говорим: «воспроизводство».

– Кто это «мы»?

– Мои друзья и я.

– И ты с ними тоже… занимаешься воспроизводством?

– Иногда.

Чертова наркоманская коммуна! Неужели это то, что Хеллстром скрывает от окружающего мира – оргии и стимулирующие наркотики? Перудж неожиданно почувствовал острую зависть. А вдруг то, что он испытал с Фэнси, у них проходит регулярно? Это, конечно, неправильно, с точки зрения… Зато какие ощущения может получить мужчина! Ну и женщина, разумеется.

Да, это – преступление, однако…

Фэнси бросила полотенца на пол и стала надевать халат, нисколько не смущаясь своей наготы, как и накануне ночью.

Несмотря на головную боль и сильную усталость, Перудж не мог не любоваться ее чувственной грацией. Вот это женщина!

Одевшись, Фэнси ощутила голод. Интересно, у Перуджа есть деньги, чтобы купить завтрак? Она любила экзотическую еду Внешнего мира, но перед тем, как ускользнуть из Термитника, не запаслась деньгами. Взяла лишь теплое пальто, стимулятор и велосипед.

Я торопилась, подумала Фэнси и хихикнула. Эти чужаки из дикого Внешнего мира становятся такими забавными, если их простимулировать, будто освобождается производительная сила, которую они копили для этого случая.

Наблюдая, как Фэнси одевается, Перудж размышлял. Что заставило ее залезть к нему в постель? Стремление к воспроизводству? Чушь! Но в распоряжении Фэнси был афродизиак. Свидетельством этого было его собственное поведение ночью.

Восемнадцать раз!

Да, там, на ферме, обстановка нездоровая!

Воспроизводство!

– У тебя есть дети? – спросил Перудж.

– Несколько, – ответила Фэнси и подумала, что говорить этого не следовало. Ей же объясняли, как чужаки относятся ко всему, что связано с воспроизводством; да и собственного опыта Фэнси было не занимать. Это было потенциально опасным признанием. Перудж, конечно, никак не сумел бы выяснить, сколько ей лет. А она запросто могла годиться ему в матери. Но о различиях в возрасте, которые существовали между чужаками и жителями Термитника, ни в коем случае нельзя было говорить с людьми из Внешнего мира.

Ответ Фэнси удивил Перуджа.

– Несколько? – воскликнул он. – Где же они?

– У друзей, – произнесла она, стараясь выглядеть беспечной.

Перуджа нужно было отвлечь.

– Хочешь еще? – спросила Фэнси.

Но отвлечь его было трудно – слишком поразили Перуджа ее слова.

– А муж у тебя есть?

– Нет.

– Кто же отец твоих детей? – поинтересовался он, тут же сообразив, что должен был спросить не об отце, а об отцах, во множественном числе.

– Я не хочу об этом говорить.

Косвенное признание в том, что рождение детей было ошибкой. Но и Фэнси припомнила эпизоды прошедшей ночи, когда Перудж, пребывая в тумане эротического экстаза, делал признания, исходящие из самых глубин его сознания. Двигаясь с нарочитой небрежностью, Фэнси подошла к велосипеду и взяла пальто.

– Куда ты собралась? – спросил он.

Перудж не без труда спустил ноги на холодный пол. Голова его кружилась от усталости, а в груди засела тупая боль. Что содержалось в том средстве, черт возьми? Да, Фэнси просто вымотала его.

– Я голодна, – произнесла она. – Могу я оставить здесь велосипед и пойти поесть? Надеюсь, потом мы снова займемся воспроизводством!

– Поесть? – Его желудок скрутило.

– Там, на улице, есть кафе. Я очень хочу есть после этой ночи, – хихикнула Фэнси.

Она обязательно вернется и заберет свой велосипед. Перудж понимал, что в таком состоянии ему с ней не справиться. Но когда Фэнси придет, ее гостеприимно встретят его помощники. И уж они раскроют все тайны Нилса Хеллстрома, потому что у них в руках будет Фэнси.

– Итак, в кафе, – кивнул он, словно объяснял самому себе, куда она направляется и зачем. Да, там, на улице Перудж видел неоновую вывеску.

– Мне нужен… завтрак, – сказала она и сглотнула. Нервничая, Фэнси едва не произнесла «завтрак чужака». Эти слова ни в коем случае нельзя использовать в общении с ними.

– У тебя есть деньги? Я собиралась в такой спешке, что забыла взять их.

Перудж не придал значения прерывистости ее фразы и, жестом показав на брюки, лежавшие на кресле, проговорил:

– Бумажник в кармане.

Он опустил голову на руки. Попытка сесть буквально забрала все его силы, а боль в груди не утихала. А если принять холодный душ? Перудж слышал, как Фэнси ищет деньги, но не мог себя заставить посмотреть в ее сторону. Да возьми хоть все! Мерзавка!

– Беру пять долларов, – сказала она. – Нормально?

Я часто плачу и больше, подумал он. Но Фэнси, вероятно, не обычная проститутка.

– Конечно. Бери, сколько нужно.

– Тебе принести кофе или чего-нибудь еще? – спросила она. Он выглядел действительно больным, и Фэнси даже забеспокоилась.

Перудж подавил накатывающий комок тошноты и слабым движением руки дал понять, что ему ничего не нужно.

– Нет… может, позднее, – пробормотал он.

– Точно?

– Да.

– Ладно.

Наверное, ему необходимо отдохнуть, подумала Фэнси. Она улыбнулась и, открывая дверь, произнесла:

– Я скоро вернусь.

– Подожди!

Перудж опустил руки и с усилием поднял голову.

– Ты все-таки хочешь, чтобы я что-нибудь принесла? – спросила Фэнси.

– Нет. Ты собираешься от меня иметь ребенка?

– Конечно. У меня как раз пик фертильности. – Она обезоруживающе улыбнулась и добавила: – Пойду поем. Вернусь так быстро, что ты не успеешь и заметить.

Фэнси вышла, захлопнув за собой дверь.

Да, все у нее быстро – и поесть, и… Ответ Фэнси встревожил Перуджа. Во что же он вляпался? Ребенок? Может, Карлос обнаружил именно это? Перуджу вдруг привиделся щеголеватый Карлос Дипо, в плену, в каком-то подземном притоне, где Фэнси и ее приятели принуждают его к участию в оргии, и он не вырвется на свободу, пока не закончится действие афродизиака. Или сам Карлос не отдаст концы. Непрекращающаяся оргия воспроизводства и конвейер, на который постоянно выкладывают все новых и новых младенцев. Нет, Карлоса в этой роли Перудж представить не смог. Так же, как Тимиену и Портера. Тимиена никогда не ассоциировалась у него с материнским типом женщины. А суховатый Портер вообще избегал контактов с женщинами.

Хеллстром замешан в чем-то, что имеет отношение к сексу, и это – нечто грязное.

Перудж потер лоб. В номере стоял кофейный автомат с пакетиками растворимого кофе. Перудж, покачиваясь, встал и, найдя его около двери, нагрел воды и сделал две чашки. Кофе оказался слишком горячим, Перудж обжегся, но напиток немного взбодрил его и унял головную боль. Теперь он мог думать. Закрыв дверь на цепочку, Перудж достал трансивер.

Жанверт отозвался со второго сигнала. Руки у Перуджа дрожали, но он подтянул кресло к окну, положил прибор на подоконник и приготовился передавать сообщение. Они обменялись с Жанвертом паролями, и Перудж принялся рассказывать о своих ночных приключениях, не упуская деталей.

– Восемнадцать раз? – удивился Жанверт.

– Это только то, что я помню.

– Да, ночка была непростой! – Трансивер не смог скрыть нотки циничного одобрения, прозвучавшего во фразе Жанверта.

– Это не шутки! – воскликнул Перудж. – Она мне что-то ввела – афродизиак или нечто подобное, и я превратился в один сплошной детородный орган. Попробуй перевести это на профессиональный язык. Нужно выяснить, чем она меня наколола.

Он посмотрел на гематому на плече.

– Как вы собираетесь это сделать?

– Сегодня я еду на ферму. Могу прямо спросить у Хеллстрома.

– Не думаю, что это будет правильно. Вы связывались по этому поводу с офисом?

– Шеф хочет… Да, связывался.

Черт! Непросто объяснить, что шеф настаивает на прямых переговорах. Произошедшее ночью не изменит их общей логики, просто добавится еще одна деталь.

– Будьте осторожны. – сказал Жанверт. – Мы потеряли уже троих.

Он что, держит меня за идиота? Черт бы его побрал!

Перудж потер правый висок. Голова его звенела пустотой, как и все тело. Эта Фэнси буквально выпила его до дна.

– Как же ваша дама добралась к вам с фермы? – поинтересовался Жанверт. – На дороге не было никаких машин.

– На велосипеде. Разве я не говорил?

– Нет. Как вы себя чувствуете?

– Немного устал.

– Хорошо вас понимаю.

Опять этот идиотский юмор!

– Значит, у нее был велосипед. Любопытно.

– Что именно?

– Карлос был помешан на велосипедах. Офис в Портленде сообщает, что в свой фургон Карлос положил и велосипед. Помните?

Перудж посмотрел на стоявший около стены велосипед. Да, Коротышка упоминал о нем. Но возможно ли такое совпадение? Что, эта игрушка на колесах принадлежит Дипо?

– У нас есть серийный номер или какие-нибудь иные приметы, по которым можно идентифицировать данный велосипед?

– Не исключено. Там наверняка есть отпечатки пальцев. Где сейчас сам велосипед?

– У меня в номере. Я с ним сижу, как с ребенком, пока Фэнси завтракает.

Перудж вдруг вспомнил о своем первоначальном решении. Боже праведный! Он совсем спятил.

– Коротышка! – крикнул он. – Быстро всей командой ко мне! Заберете велосипед, но еще нам нужно взять Фэнси и допросить. Хорошенько допросить, все из нее вытянуть.

– Вот это мне больше нравится! – отозвался Жанверт. – Здесь ДТ, и он просто горит желанием помчаться к вам и все выполнить.

– Нет!

ДТ должен остаться с Жанвертом и не сводить с него глаз. Шеф на сей счет высказался однозначно.

– Пошли команду Сэмпсона.

– ДТ все организует. Через минуту они выходят.

– Поторопи их, ясно? У меня есть только один способ задержать эту красотку, но после этой ночи надолго меня не хватит.

Слова Нилса Хеллстрома

Я помню свое детство, проведенное в Термитнике, как счастливейший период жизни. Более радостного опыта человеческое существо просто не может знать. Мне не отказывали ни в чем, что мне было необходимо. Я понимал, что вокруг меня люди, готовые отдать за меня свою жизнь. Только позднее стало ясно, что я в долгу перед этими людьми и обязан, в случае необходимости, отплатить им тем же. Каким же важным вещам научили нас насекомые! И как отличается наше мнение об этих существах от того, что по их поводу думают дикие обитатели Внешнего мира! Голливудские киношники, например, давно пытаются внушить нам странную мысль: если заставить насекомое ползти по лицу человека, то он не только станет молить о пощаде, но и легко выболтает самые страшные секреты. Философ Харл, мудрейший из представителей своей специальности, говорил мне, что для чужака насекомое – наиболее полное воплощение ужаса, и является оно ему везде – и в детских кошмарах, и в психотических видениях, какие он переживает, будучи уже взрослым. Странно, что чужаки неспособны заглянуть по ту сторону внешнего облика насекомого, чтобы усвоить урок, который был бы полезен нам всем – насекомое всегда готово пожертвовать собой ради своих братьев и сестер.

– Как они могли позволить этим чужакам забрать велосипед?

Хеллстром был в ярости. Он стоял в центре центрального поста обеспечения безопасности в самом сердце Термитника, куда стекалась информация со всех сенсоров, установленных и внутри него, и снаружи, за исключением той, которую можно было получить при прямом визуальном наблюдении с крыши амбара. Это был второй по важности пост системы безопасности, но Хеллстром больше любил бывать именно здесь, чем в командном посту на крыше – шум работ, которые велись вокруг, давал ему ощущение защищенности и, как он полагал, способствовал эффективности мыслительных процессов.

Сальдо, принесший это известие, оказался под двойным ударом: с одной стороны, на него, отвечавшего за безопасность Термитника, обрушился праведный гнев Хеллстрома, конечно же, представлявшего, к каким необратимым последствиям может привести потеря велосипеда. С другой стороны, Сальдо сознавал, что в произошедшем виновен прежде всего сам Хеллстром, который не прислушался к его, Сальдо, предостережениям. Если бы только… Но было бы глупо напоминать об этом Хеллстрому.

– Наши наблюдатели не очень хорошо понимали, что происходит, пока не стало слишком поздно, – объяснил Сальдо. – Фэнси появилась, с ней было все хорошо, и они расслабились. А потом подъехал закрытый грузовик, четверо зашли в мотель и через несколько минут вернулись с велосипедом. Наши наблюдатели бросились через дорогу за ними, но те скрылись. Мы пытались их преследовать, но путь перегородил другой грузовик. Они приехали в аэропорт и улетели с велосипедом до того, как мы смогли их перехватить.

Хеллстром закрыл глаза. Мрачные предчувствия теснились в его голове.

– И все это время Фэнси сидела в кафе и поглощала еду чужаков из Внешнего мира, – произнес он.

– Мы давно знали про ее любовь к этой еде, – ответил Сальдо. – Про эту ее слабость.

Он провел ребром ладони по горлу и вопросительно посмотрел на Хеллстрома. Жест был более чем красноречив.

– Нет, – покачал головой тот. – Не будем торопиться и сбрасывать ее со счетов. Фэнси еще рано в чан для переработки. Где она сейчас?

– В кафе.

– Я же приказал привезти ее!

Сальдо пожал плечами.

Конечно, рабочие обожали Фэнси, и многие знали о ее слабости. Что плохого в том, что она закончит свой экзотический завтрак? Хотя обожание – тоже слабость.

– Забрать ее и привезти сюда немедленно! – воскликнул Хеллстром.

– Я должен был сам приказать сделать это, но утром сидел за монитором и отслеживал нашу связь с городом. Я не оправдываюсь, но все, о чем я подумал – это бежать сюда к вам, с докладом.

– Ясно, – кивнул Хеллстром и показал Сальдо на консоль связи, стоявшую перед ним.

Тот быстро подошел и передал приказ Хеллстрома членам группы, находившейся в городе. Сделав это, Сальдо немного успокоился. Что Хеллстром имел в виду, говоря об особой ценности Фэнси? Как она может спасти Термитник таким своим поведением? Но те, кто жил долго, знают вещи, недоступные молодым. Об этом известно почти всем жителям Термитника. Вряд ли Фэнси сумела бы чем-нибудь помочь, но эту возможность нельзя отрицать, поскольку за ней – слова самого Хеллстрома.

Слова Нилса Хеллстрома

Есть еще одна причина, по которой мы не должны стремиться во всем быть похожими на насекомых, у которых позаимствовали модель выживания. Насекомое, как гласит расхожее мнение, представляет собой пищеварительный тракт на ножках. И в этом – немалая доля истины. Чтобы поддержать свое существование, насекомое должно ежедневно употреблять пищу весом, который в сто раз превышает его собственный. Это все равно, как если бы мы съедали по корове каждый день и по стаду в тридцать голов ежемесячно. А поскольку популяция насекомых растет, каждой особи требуется своя доля. Что из этого получится, ясно каждому, кто наблюдал безудержный рост количества особей, наделенных непомерным аппетитом. Если бы им было позволено беспрепятственно размножаться, земля в скором времени лишилась бы растительности. Жизнь насекомых – предупреждение нам. Если погоня за пищей и конфликты вокруг нее станут нашей главной заботой, не надо говорить, что нас не предупреждали. Дикий человек часто стоял и беспомощно наблюдал, как из удобренной им почвы появляется конкурент, который забирает его пропитание. Так же, как мы не имеем права позволить насекомым уничтожить то, что необходимо нам для выживания, мы не должны бесконтрольно размножаться. Никто не может отменить логику жизненного цикла. Насекомые и люди способны за неделю уничтожить то, что кормит миллионы в течение года.

– По пути мы сняли все отпечатки пальцев, что нашли, и отправили их чартерным рейсом в Портленд, – сообщил Жанверт через лазерный трансивер. – Предварительный анализ показывает, что некоторые отпечатки принадлежат красотке из вашей комнаты. Кстати, люди Сэмпсона ее взяли?

– Она ускользнула! – воскликнул Перудж.

Сидя в халате у окна, он смотрел на горы и пытался сконцентрироваться на отчете. Сделать это было все труднее. Грудь болела, а каждое движение давалось с таким трудом, что Перудж боялся, что силы скоро совсем оставят его.

– Что случилось? На чем Сэмпсон прокололся?

– Не он, а я. Мне нужно было отправить их прямо в кафе. После завтрака Фэнси вышла и направилась сюда, но какая-то троица на машине перехватила ее.

– Похитили?

– Нет, борьбы не было. Фэнси просто прыгнула в машину, и они уехали. Наших людей поблизости не было. Наш второй грузовик, который тормозил погоню за велосипедом, еще не прибыл. Сэмпсон выбежал из мотеля, чтобы перехватить их, но все произошло очень быстро, и он не успел.

– Ее отвезли на ферму?

– Я уверен в этом, – ответил Перудж.

– А номер машины вы заметили?

– Нет, было слишком далеко, да и какое это имеет значение?

– То есть Фэнси просто села к ним в машину, и они поехали?

– Так это выглядело отсюда. Сэмпсон говорил, она была расстроена, но не спорила и не сопротивлялась.

– Расстроена, наверное, что не сумела вернуться и еще с вами поиграть, – усмехнулся Жанверт.

– Заткнись! – рявкнул Перудж и приложил ладонь ко лбу.

Мозг его был словно заблокирован и неспособен работать в обычном режиме. В этом деле было столько деталей, что они, казалось, разбегаются от него в разные стороны. Ему действительно нужно принять холодный душ, выбраться из этого тумана и приготовиться к поездке на ферму.

– Я посмотрел файлы компании Хеллстрома, – произнес Жанверт. – Эта Фэнси соответствует описанию Фэнси Колотерми, вице-президента компании.

– Я знаю, – вздохнул Перудж.

– С вами все в порядке? Судя по вашему голосу, вы, похоже, нездоровы. Вероятно, в том стимуляторе…

– Все нормально.

– А по голосу не скажешь. Мы же не знаем, что содержалось в препарате. Может, вам обратиться к врачам, а на ваше место мы пришлем второй номер?

– Ты имеешь в виду себя?

– Не все же радоваться только вам!

– Я велел тебе заткнуться! Со мной все хорошо. Сейчас я приму душ и буду готов. Мы должны выяснить, как Фэнси это делает.

– Я хочу выяснить первым, – усмехнулся Жанверт.

Вот идиот, в ярости подумал Перудж, потирая виски. Господи! Как же болят голова и грудь. У него такая деликатная и опасная работа, а в группе поддержки – этот кретин и больше никого! Поменять бы, да уже поздно. Перудж почувствовал, как дрожит его рука.

– Вы еще на связи? – спросил Жанверт.

Перудж вздрогнул.

– Да, я здесь, – ответил он.

– Вот будет номер, если этот Проект-40 окажется средством для повышения потенции!

Этот Коротышка невыносим! Полная противоположность тому, в чем так нуждался сейчас Перудж. Никаких сомнений во враждебности Жанверта по отношению к нему, Перуджу, никаких сомнений в его ненадежности! Но что можно сейчас сделать, чтобы изменить это? Группы поддержки разбросаны по территории. А через пару часов он обязан находиться на этой чертовой ферме. Перудж не знал, как у него это получится, но выбора не было. Неожиданно он вспомнил циничные шутки Жанверта. А ведь в них есть рациональное зерно! Что это был за стимулятор? Господи! Да если он наложит на рецепт этого средства лапу, это будет лучше, чем десяток открытий в области металлургии! Он же на этом состояние сделает!

– У вас между ответами слишком долгие паузы, – заметил Жанверт. – Я попрошу Кловис, чтобы она вас посмотрела. У нее есть навыки медсестры, и она…

– Пусть Кловис остается с тобой! Это приказ!

– Фэнси могла вколоть вам не только афродизиак.

– В том-то и дело!

В словах Коротышки звучало явное беспокойство. Ночь, проведенная с Фэнси, полностью выбила Перуджа из колеи, разрушив все его представления о женщинах. Распутная маленькая стерва!

– Не нравится мне ваш голос, – сказал Жанверт. – Сэмпсон там, с вами?

– Я отослал его обратно.

– Второй фургон пока не прибыл. А что, если мы…

– Свяжись с ними, как я велел, и пусть они побудут в горах. Ты меня слышишь, Коротышка?

– Но тогда вы останетесь в городе совсем один. У них там будет команда, а у нас – нет.

– У них кишка тонка, чтобы напасть на меня.

– По-моему, вы не правы. Они уже напали на вас. Скоро весь город будет в их руках. Помощник шерифа – точно за них.

– Приказываю вам всем оставаться в горах!

– Мы могли бы за пару часов доставить вас в клинику в Портленде, – продолжил Жанверт. – Я могу позвонить…

– Никаких звонков в головной офис! Это приказ!

– Мне кажется, вы не в себе. В клинике вас осмотрят и определят, что находилось в той ампуле.

– Вряд ли. Фэнси сказала, что там просто какой-то гормон.

– И вы в это верите?

– Вероятно, так оно и есть. А теперь – конец связи, и делайте то, что я велел.

Перудж опустил ладонь на трансивер. Раздался тоненький писк сигнала, и прибор отключился.

Черт побери! Все требует таких сил!

Перудж убрал трансивер и отправился в душ. Вот что ему нужно – потоки холодной воды! Тогда он наконец очнется. В душевой повсюду виднелись мокрые следы присутствия Фэнси. Перудж встал в поддон душевой кабинки, держась за трубу, и потянулся рукой к крану. Холодная вода! Резко повернул на полную. Холодный поток обрушился на него, и тут же острая боль кольцом охватила его голову и грудь. Спотыкаясь, Перудж выбрался из-под душа. Жадно хватая ртом воздух и не выключив воду, он шагнул в комнату и, роняя капли на пол, поплелся к кровати, по пути смахнув на пол остатки кофе. Постель! Ему срочно нужно в постель! Перудж лег на скомканные простыни, а затем перевернулся на спину. Грудь его горела в огне, хотя тело бил озноб. Как холодно! Перудж попытался натянуть на себя одеяло, но рука дернулась и свесилась с края кровати. Перудж был мертв за мгновение до того, как его безжизненные пальцы коснулись пола.

Слова Нилса Хеллстрома

Расхожее мнение жителей Внешнего мира таково: воевать против природы нельзя. Нам следует понять, что мы включаемся в существующие модели бытия, одновременно адаптируясь к тем процессам, в логике которых под нашим воздействием возникают неизбежные изменения. То, как чужаки воюют с насекомыми, прекрасный пример.

Противопоставляя себя мощи происходящих процессов, жители Внешнего мира только укрепляют защиту, которую хотят сломать. Используемые ими яды действительно приносят смерть большинству насекомых. Но те немногие, кому удается выжить, развивают в себе иммунитет – способность поглощать яд без негативных для себя последствий. Возвращаясь во чрево земли, эти выжившие передают иммунитет миллиардам будущих поколений.

После визитов Фэнси во Внешний мир Термитник всегда казался ей таким аккуратным, благоустроенным и внушающим уверенность. Ей нравилось то, как без всякой лишней суеты двигались работники, спокойные, отлично знающие, что и как им делать. Даже эскорт, провожающий ее по знакомым галереям, производил благоприятное впечатление. Да Фэнси и не думала об этом эскорте как о врагах, захвативших ее в плен. Они были такие же работники, как и сама она. Хорошо было порой вырываться из Термитника, но еще лучше – возвращаться домой. С чувством, что после ночной охоты ты вносишь нечто новое в генофонд Термитника. Он внушал ей комфорт – телесный и душевный.

Хотя и чужаки доставляли много удовольствия, особенно любвеобильные. За свои пятьдесят восемь лет Фэнси принесла в Термитник девять детей, отцами которых были мужские особи из Внешнего мира, оставившие семя в глубинах ее тела. Это был достойный вклад в общий генофонд. А в геномах Фэнси разбиралась так же хорошо, как в насекомых. Она была специалистом. Любимыми ее объектами являлись чужаки мужского пола и муравьи.

В лаборатории Фэнси наблюдала за колонией муравьев и думала, что могла бы стать частью муравейника, вероятно, даже в качестве праматери. Наверное, чтобы ее гены стали частью генома муравейника, ей бы пришлось пройти период химической адаптации. В своих фантазиях даже эскорт, который сейчас сопровождал ее по коридорам в глубь Термитника, она представляла как охрану муравьиной королевы. И ею была она сама, Фэнси. Странно, что муравьи принимали ее. Муравьи, москиты и многие другие насекомые не выказывали беспокойства, если она входила в их жизнь. Когда она поняла это, ей легко стало представить себя и королевой Термитника – вот куда завели Фэнси ее фантазии.

Воображение так властвовало над сознанием Фэнси, что когда эскорт подвел ее к Хеллстрому, она снисходительно взглянула на него, как королева смотрит на подданных. В каком состоянии находится Хеллстром, ей было невдомек.

Хеллстром заметил, что Фэнси в том же меховом пальто из гардеробной. Еще он обратил внимание, насколько гордый и независимый вид у Фэнси. Он кивнул, отпуская охранников. Те отошли назад, но остались в помещении Центрального поста, в любую минуту готовые действовать. Приказы Сальдо были однозначны, а сам он обладал качествами, которые требовали повиновения. В этой комнате половина работников была того же мнения.

– Ну что, Фэнси? – произнес Хеллстром.

Улыбаясь, она смотрела на него. Хеллстром сел в кресло, стоявшее около стола, и продолжил:

– Потрудись объяснить, что ты делала этой ночью.

– Я занималась воспроизводством себе подобных с мистером Перуджем, – ответила Фэнси. – Он столь же опасен, как и прочие чужаки, каких я встречала в своей жизни.

– Ты забрала из Термитника кое-какие вещи. Что именно?

– Только это пальто, да дозу мужских гормонов, которые мы используем при воспроизводстве. Пришлось его простимулировать.

– Подействовало?

– Как всегда.

– Ты это делала раньше?

– Много раз.

Сегодня Хеллстром такой странный, отметила Фэнси.

Он кивнул, пытаясь уловить в ее словах второй смысл, доказывающий, что она действовала во имя фундаментальных целей, актуальных для Термитника. Новые включения в генофонд очень важны, а гены Перуджа – особенно. Однако Фэнси вынесла за пределы Термитника то, что составляет его главную тайну, поставила Термитник перед опасностью разоблачения – никто же не знает, что они владеют секретом управления человеческими гормонами. И, как Фэнси призналась, делала она это неоднократно. Если люди из Внешнего мира поймут, что Термитник способен манипулировать химическими процессами, протекающими в человеческом теле…

– Ты это с кем-нибудь обсуждала? – спросил Хеллстром.

Несомненно, подобному поведению должно быть объяснение, обязаны быть некие обстоятельства, которые подтолкнули Фэнси к столь свободному использованию секретов Термитника.

– Я обсуждала это с нашими женщинами, участвующими в воспроизводстве.

Что так тревожит Нилса? Фэнси видела, что он с трудом сдерживает раздражение и досаду.

– Нашими женщинами?

– Ну да! Многие из нас используют гормоны, когда выходят во Внешний мир.

Ошеломленный, Хеллстром лишь покачал головой. Господи, и никто из ведущих специалистов Термитника ни о чем не подозревает! Какие еще фокусы выкидывают обычные жители Термитника – из тех, о которых он не знает?

– Приятели Перуджа захватили велосипед, – сообщил он.

Фэнси удивленно посмотрела на него.

– Тот самый велосипед, на котором ты улизнула в город, – объяснил Хеллстром.

– А, вот оно что! Работники, которые меня забрали, так спешили, что я про него забыла!

– Взяв этот велосипед, ты поставила Термитник под удар!

– Почему?

– Разве ты не помнишь, откуда у нас этот велосипед?

Фэнси негромко охнула и прикрыла рот ладонью. Когда она брала велосипед, единственной мыслью было побыстрее добраться до города. Кроме того, Фэнси гордилась собой – она была одной из немногих в Термитнике, кто научился ездить на велосипеде. Всю прошедшую неделю Фэнси демонстрировала свое мастерство инженерам, а одного из них даже научила кататься. Но теперь сообразила, какой опасности подвергается Термитник. Люди из Внешнего мира наверняка поймут, что этот велосипед принадлежал той парочке, которую отправили в чаны для переработки…

– Что я должна сделать, чтобы вернуть его? – спросила она.

Вот с такой Фэнси приятно работать, с одобрением подумал Хеллстром.

– Пока не знаю, – произнес он.

– Перудж должен сегодня приехать. Может, мне потребовать велосипед?

– Поздно, – покачал головой Хеллстром. – Они отправили его самолетом. А это означает, что они нас подозревают.

Фэнси вздохнула. Отпечатки пальцев, серийные номера – про все это она знала.

– Лучше всего будет, если мы станем отрицать, что у нас когда-то был такой велосипед, – предложила она.

– Неизвестно, кто еще мог тебя на нем видеть, – заметил он.

А сам подумал: Надо отрицать, что у нас находится Фэнси. Ведь есть же другие особи женского пола, похожие на нее и лицом, и телом. Остались ли ее отпечатки на документах, подписанных Фэнси Колотерми? Вряд ли – прошло столько времени!

– Я поступила плохо? – спросила она, осознавая тот вред, который нанесла Термитнику.

– Плохо то, что ты и другие женщины выносили из Термитника гормональные препараты. И забрала велосипед.

– С ним все ясно, – кивнула Фэнси. – Но эти препараты – они же обеспечивают фертильность.

Фэнси понимала, что не совсем искренна, объясняя, почему она и другие женщины Термитника использовали данные препараты. Сначала это было чем-то вроде эксперимента, потом она сообразила, насколько восприимчивы к гормонам мужчины Внешнего мира и сколько радости и удовольствия они способны принести в таком состоянии. Фэнси поделилась своим открытием с сестрами, и те последовали ее примеру, выдумывая самые разные истории, с помощью которых объясняли, что они делают тем своим любовникам, кто интересовался, что с ними происходит. Гормональный препарат, который они похищали в лаборатории, был дорогой, и новых порций женщины достать уже не могли, тратя то, что удалось добыть.

– Назови имена всех женщин, с кем ты поделилась своим секретом.

– Нилс!

– Ты обязана это сделать. Каждая из вас в деталях опишет реакции мужчин Внешнего мира; то, что их волновало больше всего; кто они и сколько раз вы брали препарат в лаборатории.

Фэнси вздохнула. Разумеется, они выполнят приказ Хеллстрома. Забавы закончились.

– Мы оценим действие препарата и начнем проводить эксперименты во Внешнем мире, но уже под полным нашем контролем, – объяснил Хеллстром. – Поэтому предоставь нам детализированный отчет. Все, что вспомнишь, будет важно.

– Конечно, Нилс.

Фэнси вдруг обрадовалась – возможно, забавы не закончились! Если Хеллстром намеревается проводить опыты над чужаками, кто лучше всего подходит на роль экспериментатора, как не она, имеющая немалый опыт в подобных исследованиях?

– Ох, Фэнси! – проговорил Хеллстром. – Над Термитником нависла серьезная угроза, а ты все думаешь о своих игрушках!

Она опустила голову.

– Почему? – спросил он. – Почему?

Фэнси молчала.

– Мы могли бы отправить тебя в чаны для переработки, – произнес Хеллстром.

Глаза Фэнси расширились от ужаса. Она соскользнула со стола, на краешке которого сидела, и уставилась на Хеллстрома. Чаны! Но она ведь так молода! У нее впереди – целая жизнь, годы успешного воспроизводства. Да и ее умение обходиться с насекомыми – разве это сбросишь со счетов? Никто лучше, чем она, не понимает насекомых. Фэнси попыталась объяснить это, но Хеллстром прервал ее.

– Интересы Термитника – превыше всего!

Его слова словно ударили ее наотмашь, и Фэнси вспомнила, о чем еще намеревалась рассказать ему. Да, интересы Термитника превыше всего. Неужели Хеллстром думает, что она совсем опустилась?

– Есть кое-что, о чем я должна доложить, – произнесла она.

– Вот как?

– От стимулятора у Перуджа произошло помутнение сознания, и в один из моментов ему показалось, будто я задаю вопросы, хотя я этого не делала. Но потом, поняв, что с ним, я действительно стала спрашивать. Он был как в отключке, но на вопросы реагировал. Поэтому, полагаю, Перудж говорил правду.

– Что он сказал? Ну, быстрее!

– Перудж хочет заключить с вами сделку. Они изучили наши бумаги про Проект-40 и решили, что мы разрабатываем новый способ обработки металлов. Стали, прежде всего. Перудж заявил, что это настоящий прорыв в металлургии, и цена ему – миллиарды долларов. То, что он говорил, не всегда было понятно, но в общих чертах – это так.

Услышав слова Фэнси, Хеллстром так обрадовался, что ему захотелось обнять ее. Получилось, что она исполняла волю Термитника.

Пока он размышлял над этим, в комнату вошел Сальдо, и Хеллстром объяснил ему сложившуюся ситуацию. Теперь у них есть выход. Интерес Агентства к Проекту-40 – чисто коммерческий. Он лишний раз убедился в даре безошибочной коллективной интуиции, которой владел Термитник. Нужно немедленно известить лабораторию, работающую над Проектом. Вмешательство чужаков поможет им продвинуться в исследованиях. Все-таки у этих диких порой бывают озарения.

– Я действительно помогла? – спросила Фэнси.

– Еще как! – воскликнул Хеллстром.

Сальдо, остановившийся у консоли пообщаться с одним из дежурных, посмотрел на Хеллстрома и покачал головой. Значит, Перудж пока не выехал. У Сальдо был приказ – сообщить об этом, как только появится возможность.

Хеллстром хотел, чтобы чужак прибыл как можно скорее.

Металлургия! Изобретения! Все это теперь обретало смысл – серьезный и глубокий.

Фэнси все еще стояла около стола, глядя на Хеллстрома.

– Перудж говорил что-нибудь еще? – спросил он.

– Нет.

– Про Агентство, которое его послало? Правительственное агентство?

– Он сказал что-то про человека – шефа. Перудж ненавидит его. Ругал ужасно.

– Ты очень помогла всем нам, – произнес Хеллстром. – Но тебе нужно хорошенько спрятаться.

– Спрятаться?

– Да. Термитник тебе многим обязан. Я даже не буду винить тебя за то, что ты взяла препарат из фармакологической лаборатории. Ты нам напомнила, что с людьми Внешнего мира мы идентичны по химическому составу. За более чем триста лет мы изменились, поскольку целенаправленно этим занимались, но… – Он улыбнулся. – Фэнси, ты не должна ничего предпринимать, не посоветовавшись с нами.

– Разумеется.

– Мимека проделывала те же фокусы, что и ты?

– Да.

– Отлично. Я хочу, чтобы ты…

Хеллстром колебался, глядя на ее бледное лицо, выражавшее ожидание.

– Какова вероятность, что твоя ночная эскапада было успешной? – наконец спросил он. – Ты думаешь, ты беременна?

– Вероятность очень большая, – ответила Фэнси, просияв. – Я на пике фертильности. И легко это определяю.

– Пусть гинекологическая лаборатория подтвердит это. – Если все так, как ты говоришь, то прятаться тебе будет приятно и радостно. Отправишься в Центр вынашивания и скажешь им, что действуешь по моим указаниям. Но пока не ложись. Я пришлю кого-нибудь, и тебя подробно расспросят по поводу того, как ты использовала стимулятор с этим чужаком.

– Да, Нилс. Я иду в лабораторию прямо сейчас.

Фэнси повернулась и зашагала к дверям, провожаемая внимательными взглядами работников, которые на мгновение оторвались от своих мониторов – очевидно, она еще источала гормоны, свидетельствующие о пике фертильности. Впрочем, Хеллстром был слишком занят, чтобы заметить это. А она действительно странное создание, подумал он. И кого они только вывели в этой линии ФЭНСИ?

Когда Фэнси покинула комнату, Сальдо подошел к Хеллстрому, размышлявшему над тем, о чем он только что узнал. Тот поглаживал подбородок. Он постоянно прибегал к помощи антикатализатора роста волос, но теперь его борода стала отрастать. Перед встречей с Перуджем Хеллстром должен побриться. Люди из Внешнего мира ценят приличный внешний вид.

Итак, металлургия и инновационные изобретения!

– Что ты хочешь? – спросил Хеллстром.

– Я слышал ваш разговор с Фэнси, – произнес Сальдо.

– И то, что она говорила про Перуджа?

– Да.

– Ты все еще считаешь, что, позволив ей улизнуть из Термитника, мы совершили ошибку?

– Я…

– Ею управлял Термитник, желали мы с тобой этого или нет. Весь Термитник способен реагировать как единый организм, но может действовать и посредством одного из нас.

– Если вы это говорите, значит, так оно и есть, – отозвался Сальдо, хотя в его голосе звучало сомнение.

– И еще. Когда будешь допрашивать Фэнси, веди себя вежливо.

– Но она же подставила…

– Нет. Фэнси нашла для нас выход. Спасение. Поэтому будь с ней любезным. Как и с другими женщинами, чьи имена она назовет.

– Хорошо, Нилс.

Сальдо чувствовал, что приказы Хеллстрома противоречат здравому смыслу, но ослушаться не мог.

Хеллстром встал и направился к выходу из Центрального поста обеспечения безопасности.

– Если вы понадобитесь, вас можно будет найти в вашей соте? – спросил Сальдо.

Хеллстром кивнул и вышел.

Мудрость Харла

Противясь воле вселенной, ты разрушаешь себя

Вместо того, чтобы отправиться домой, Хеллстром повернул налево в главную галерею, потом по боковому спуску добрался до лифтовой площадки и, дождавшись, когда дверь откроется, вошел в скоростной лифт. На пятьдесят первом уровне он вышел из лифта в очередную галерею, где было не так людно, как наверху. Несмотря на то, что и здесь кипела работа, звуки ее были приглушены. Даже работники, попадавшиеся навстречу Хеллстрому, ступали мягко, по-кошачьи, чтобы не нарушить царившую тут тишину.

Хеллстром прошел через галерею и, когда впереди показалась арка входа в лабораторию, где работали над Проектом-40, стал размышлять, что скажет сидевшим там специалистам.

Чужаки думают, будто это изобретение способно плавить и формовать такие металлы, как сталь. Это представление они получили, штудируя страницы с семнадцатой по сорок первую доклада TRZ-88a. Они поняли, что речь идет о высоких температурах, но это лишь незначительная часть проблематики проекта.

Этого хватит. Достаточно кратко, чтобы не раздражать специалистов, которые не любят, если их надолго отвлекают от работы, и весьма информативно, чтобы они осознали важность проблемы.

Хеллстром остановился в дверном проеме, ведущем в лабораторию с куполообразным потолком. Он решил подождать, пока в работе специалистов лаборатории будет перерыв. Входить сюда можно было лишь в случае крайней необходимости. К тому же здешние специалисты отличались весьма вспыльчивым характером.

Хеллстром уже привык иметь дело с физиками из этой лаборатории и не реагировал на их странности, но часто думал о том, какой переполох возник бы во Внешнем мире, если бы они каким-то образом туда попали.

Их было двадцать, и все они трудились над массивным цилиндрическим объектом, расположенным в залитой светом центральной части лаборатории. К каждому из них был приставлен мускулистый симбионт. Физики-исследователи были для Термитника настоящим сокровищем, а выведение и взращивание каждого далось очень тяжело. Их гигантские головы размером почти сорок сантиметров в длину (от безволосых подбородков до кромки белоснежных волос) и тридцать в ширину (если мерить по надбровным дугам, под которыми скрывались выпуклые голубые глаза, как звезды сверкавшие на фоне темной кожи) свидетельствовали о том, что эти существа появились на свет в результате кесарева сечения. Ни одна женщина не смогла произвести более трех таких младенцев; смерть при родах для матери столь ценного существа была практически нормой, но Термитник был готов заплатить высокую цену. Они доказали свою значимость для Термитника множество раз, и, собственно, именно из-за них первые колонисты положили конец векам кочевой жизни. Исследователей, как и результаты их работы, надлежало скрывать от Внешнего мира. Это обстоятельство привносило в их бытие немало черт, казавшихся более чем странными. Жезл-шокер, который был побочным продуктом работы над Проектом-40, был лишь одним из их созданий. Они придали электронным приборам, которыми пользовался Термитник, высокую степень надежности, мощи и незаметности. Кроме того, ими были разработаны новейшие пищевые добавки, сделавшие жизнь стерилизованных рабочих более гармоничной и безопасной.

Узнать их можно было сразу. В дополнение к мощной черепной коробке генетическая линия, которая породила этих специалистов, наделила их характеристиками, естественными при данной специализации, но сильно отличавшими физиков от их диких коллег, что свидетельствовало о еще большей дифференциации вида. Вместо ног у них были какие-то чахлые обрубки, и каждый из них нуждался в постоянной помощи химически стерилизованного рабочего, в котором генетически были развиты мускульная сила и покладистый характер.

Поскольку ноги у физиков работали плохо, то передвигались они либо на специальных креслах-платформах с паучьими лапами, либо на руках своих ассистентов-симбионтов. Да и руки у них были тонкими и хилыми, с изящными пальцами. Как и их ассистенты, специалисты-физики были генетически стерилизованными, а потому не могли оставить потомства. Со всеми прочими работниками Термитника эти специалисты вели себя достаточно резко; они были вспыльчивы и грубоваты – просто потому, что химическое обуздание эмоций вело бы к ослаблению интеллекта, а ведь именно могучий интеллект и был их главным достоянием. Даже симбионты становились мишенью их атак. Вместе с тем по отношению друг к другу они вели себя предупредительно и мягко – качество, которое было развито в специалистах после серии внутренних конфликтов в их профессиональной среде. Эти конфликты значительно уменьшили ценность вида.

Наконец Хеллстрома заметили. Одна из работниц лаборатории, старшая по возрасту, прервала работу и, посмотрев на Хеллстрома, знаками пригласила подойти, да побыстрее – времени на общение с неспециалистами у нее не было. Так же знаками, прижав пальцы ко лбу, она дала ему понять, что его вторжение в лабораторию прерывает мыслительный процесс у нее в голове.

Хеллстром поспешил к ней. На коже женщины виднелись шрамы от многочисленных экспериментов, в процессе которых что-то нарушилось. Ей помогал передвигаться бледный плечистый стерилизованный мужчина, чьи руки и торс бугрились мышцами. С испуганным видом симбионт робко смотрел на Хеллстрома, знаками передававшего женщине-физику информацию.

– Какое мне дело до того, что думают чужаки? – спросила специалист.

– Они смогли на основе нескольких страниц понять, что вы решаете проблему сверхвысоких температур, – ответил Хеллстром, по-прежнему знаками.

И тогда она заговорила, полагая, что звуки лучше выразят степень ее раздражения, чем знаки:

– Вы считаете, эти чужаки могут нас чему-нибудь научить?

– Мы часто учимся на их ошибках, – произнес Хеллстром, не реагируя на ее эмоции.

– Минуту помолчите! – попросила женщина-физик и закрыла глаза.

Хеллстром знал, что сейчас перед ее внутренним взором разворачивается содержание тех злополучных страниц, которое она соотносит с мнением Перуджа и их нынешней работой.

Наконец она открыла глаза и сказала:

– Уходите.

– Помогло ли вам то, что я сообщил? – поинтересовался Хеллстром.

– Да, – кивнула женщина и, выпроваживая назойливого гостя ворчанием, раздраженно добавила: – Иногда ваш брат способен-таки добыть ценную информацию, если, конечно, вам везет.

Хеллстрому удалось сдержать довольную усмешку. Он повернулся и направился к дверям. Работа возобновилась, однако сопровождающие ее звуки были не теми, что прежде. Выходя, Хеллстром обернулся. Специалисты оживленно жестикулировали. Чаще всего в их жестах читался знак, обозначающий «температура», хотя прочие знаки были Хеллстрому непонятны, поскольку физики давно разработали свой собственный жестовый язык, облегчавший им общение друг с другом. Тем не менее Хеллстром догадался: они обработают полученные от него сведения и в самое кратчайшее время учтут их при доработке Проекта-40.

Секретный меморандум: членам Совета директоров Агентства

УНИЧТОЖИТЬ НЕМЕДЛЕННО ПОСЛЕ ПРОЧТЕНИЯ. Файл Хеллстрома содержит гораздо больше информации, чем нам было представлено; часть ее от нас скрыта. Наш независимый источник в Массачусетском технологическом институте сообщает, что найденный там документ включал еще три страницы, из которых следовало, что Проект-40 касается нового и значительно более дешевого способа производства стали и изготовления стальных изделий и не является проектом создания оружия. Как вам и было сказано неоднократно, эта парочка предпримет нечто подобное самостоятельно, без нашего ведома. Что и произошло.

Объяснение Мимеки Тайкенум по поводу использования гормонов воспроизводства за пределами Термитника

Через несколько секунд после инъекции нашего гормонального препарата кожа чужака в месте укола становится горячей, наблюдается также покраснение. Данная реакция не отличается от той, что демонстрируют наши особи мужского пола, но у чужаков она более выражена, обнаруживается быстрее и длится от пяти до десяти секунд. Впоследствии различия проявляются более явно. Чужаки в ряде случаев демонстрируют ригидность мышечной системы, приводящую к полной неподвижности вплоть до момента, когда начинают возникать основные признаки готовности к воспроизводству. Эта реакция характерна не для всех особей из Внешнего мира. Почти сразу после появления кожных симптомов, а иногда и одновременно с ними у мужской особи начинается эрекция, ее невозможно снять одним оргазмом. Вполне обычным является количество в шесть оргазмов. В одном из случаев я отметила тридцать один. Одновременно мужская особь выделяет горьковато пахнущую испарину, которую я нахожу чрезвычайно возбуждающей. Она, как я полагаю, усиливает и ускоряет женские воспроизводительные реакции. Горьковатый запах может выделять гормон одного класса с гормоном XB5 нашего производства, который, как вы помните, провоцирует сходный эффект, хотя и не столь ярко выраженный. Данный запах особо ощутим в районе сосков молочных желез. Они, как я наблюдала, распухают, становятся напряженными и твердыми. Время от времени я отмечала интенсивное автономное содрогание бедренных, шейных и спинных мышц, часто сопровождаемое гримасами, а также непроизвольными движениями головы, стонами и вздохами. В отличие от мужских особей Термитника, проявляющих данные реакции вполне сознательно, чужаки, стимулируемые нашим гормоном, демонстрируют их помимо собственной воли. Моя оценка этих реакций, совпадающая с оценками моих сестер, состоит в том, что, проявляемые чужаками, они гораздо успешнее стимулируют особь женского пола, нежели реакции, обнаруживаемые мужчинами Термитника.

Было уже без двадцати двенадцать, и в течение получаса Хеллстром расхаживал по столовой главного дома, пытаясь понять, все ли он сделал правильно. Столовая была декорирована как место, где можно было угостить и развлечь гостей из Внешнего мира, с которыми у Хеллстрома имелись деловые отношения. Из столовой через арку темного дерева можно было пройти в гостиную. В центре столовой находился длинный якобинский стол, вокруг него стояли десять кресел. Над столом сияла красивая стеклянная люстра. Буфет был заполнен голубой посудой. Высокие многопанельные эркерные окна с раздвинутыми кружевными занавесями открывали вид на ивы возле ручья и на прогалины бурой пыльной травы, изнывающей под жарким солнцем. В углу противоположной окну стены располагалась вращающаяся дверь со стеклянным верхом, через который была видна кухня, где специально обученные работники готовились к визиту чужака.

Стол был накрыт на четверых – стояла массивная голубая посуда, и лежали столовые приборы с костяными ручками.

Все сделано правильно. Хеллстром улыбнулся. Не по высшему разряду, но нормально.

Приближалось время, на которое был назначен визит Перуджа, и Хеллстром уже нервничал. Похоже, гость опаздывал.

Мимека помогала в кухне. Хеллстром поглядывал на нее через стеклянный верх кухонной двери. Мимека была похожа на Фэнси, порой их принимали за близняшек – темные волосы и бледная, чуть розоватая кожа. Но они принадлежали к разным генетическим линиям, хотя и представляли те характеристики, которые более всего были востребованы Термитником: высокая степень фертильности, богатое воображение, стремление к успеху, преданность Термитнику, ум…

Хеллстром посмотрел на напольные часы, стоявшие около входа в кухню. Без четверти двенадцать, а Перуджа все нет! Почему он опаздывает? Раньше такого за ним не замечали. А если Перудж решил не приходить, а предпринять некую акцию? Не нашли ли они на этом чертовом велосипеде нечто, что можно было бы предъявить в качестве обвинения? Перудж вполне мог появиться и с людьми из ФБР. Но с Мимекой, играющей роль Фэнси, они запросто обманут охотников. Отпечатки пальцев у той – другие! И любой врач подтвердит, что в последние несколько дней у Мимеки не было контактов сексуального характера. Хеллстром, в случае чего, будет настаивать на независимом медицинском обследовании. Так он убьет двух зайцев, выдворив, кроме всего прочего, чужаков.

Хеллстром услышал, как открылась дверь в передней главного дома. Он развернулся и через арку прошел в гостиную, обставленную мебелью начала двадцатого века, где искусно поддерживались тяжеловатые запахи. Не успев дойти до середины гостиной, Хеллстром увидел Сальдо, который сопровождал незнакомца – миниатюрного молодого человека, на дюйм меньше ростом, чем Сальдо. Волосы его были растрепаны, а во взгляде сквозила настороженность. Под глазами у незнакомца были темные пятна, а на лбу – морщины. Если бы не это, незнакомцу можно было бы дать лет двадцать, но Хеллстром по опыту знал, что определить возраст маленьких ростом чужаков бывает сложно.

Незнакомец был в коричневых рабочих брюках, тяжелых башмаках и свитере из тонкой материи, через нее на груди пробивались рыжеватые волосы. Поверх свитера был надета коричневая ветровка с прорезными карманами, один из которых оттопыривался, скрывая оружие. К отворотам брюк прилипли желтоватые семена травы.

Увидев Хеллстрома, незнакомец остановился и громко спросил:

– Вы Хеллстром?

Сальдо, шедший позади незнакомца, сделал предупреждающий жест.

У Хеллстрома сильно забилось сердце, реагируя на требовательный, официальный тон, которым незнакомец произнес его имя. Но не успел он ответить, как вперед шагнул Сальдо и проговорил:

– Доктор Хеллстром, это мистер Жанверт, коллега мистера Перуджа. Свою машину мистер Жанверт оставил возле поворота на старую мельницу, а сам пришел через луг.

Жанверт мрачно и настороженно смотрел на Хеллстрома. С тех пор, как было обнаружено тело Перуджа, события развивались стремительно. Жанверт позвонил в головной офис, и, как только там узнали о смерти Перуджа, телефонную трубку взял сам шеф.

– Мистер Жанверт! – сказал он. – Мы все зависим от вас. Вы – наша последняя соломинка.

Не Коротышка, а мистер Жанверт! Инструкции шефа были краткими, четкими, ясными.

Прошел по лугу? Хеллстрома обеспокоил маршрут, которым воспользовался чужак. Ведь именно этим путем двигался Дипо.

Сальдо встал справа от Жанверта, повторив свой предупреждающий жест.

– Мистер Жанверт принес нам ужасную новость, – произнес он. – Мистер Перудж мертв.

Хеллстром был ошеломлен. Мысли его путались, он пытался проанализировать услышанное. Неужели Фэнси? Нет, она ничего об этом не говорила. Хеллстром сообразил, что от него требуется какая-то реакция, и постарался изобразить удивление:

– Мертв? Но он же… – Он показал в сторону столовой и накрытого стола. – Мы же собирались… То есть мы назначили встречу. Что случилось? Как он умер?

– Мы выясняем, – ответил Жанверт. – Ваш помощник шерифа попытался запретить нам забрать тело, но у нас есть предписание от федерального судьи в Салеме. Сейчас тело Перуджа везут в Портленд, в клинику медицинского факультета Орегонского университета.

Теперь Жанверт оценивал реакцию Хеллстрома. Удивление, которое тот изобразил, выглядело вполне искренним. Однако Хеллстром мог быть и талантливым актером – фильмы ведь снимает!

– Совсем скоро мы получим результаты вскрытия, – сообщил Жанверт. Как будто Хеллстром был не в состоянии самостоятельно сделать вывод!

Тот поджал губы. Ему не понравилось, как этот чужак произнес «ваш помощник шерифа». Что там натворил Линк? Какие еще его ошибки нам придется исправлять?

– Я очень сожалею, что мистер Крафт вмешался в ситуацию, – произнес Хеллстром. – Но он не «наш» помощник шерифа. К нам он не имеет никакого отношения.

– Давайте не будем молоть чепуху! – воскликнул Жанверт. – Одна из женщин с вашей фермы провела с Перуджем сегодняшнюю ночь и накачала его каким-то наркотиком. У него на руке синяк размером с доллар. Мы выясним, что это такое. Приведем сюда людей из ФБР и Управления по борьбе с наркотиками и вскроем вашу ферму, как консервную банку с тухлыми червяками.

Вскроют ферму?

– Подождите, – попросил Хеллстром, стараясь успокоиться. – О ком вы говорите? Кто провел ночь с мистером Перуджем? Какие наркотики?

– Маленькая горячая куколка из вашей компании, которую зовут Фэнси, – ответил Жанверт. – Фэнси Колотерми. Она провела ночь с Перуджем и вколола ему…

– Это чушь! – перебил его Хеллстром. – Вы говорите – Фэнси? Она имела некие отношения с мистером Перуджем? Сексуальные?

– Да! Перудж мне все рассказал. Она уколола его наркотиком. Это его, как мы считаем, и убило. Мы намерены допросить мисс Колотерми и всех ваших прочих людей. Установим истину!

Сальдо прочистил горло, чтобы отвлечь Жанверта и дать Хеллстрому возможность обдумать его слова, которые действительно касались самых деликатных вопросов. Он почувствовал, как, независимо от воли, пришли в состояние полной боевой готовности его способности защитника Термитника. Сальдо едва сдерживался, чтобы не напасть на Жанверта.

Тот же лишь взглянул на него и спросил:

– У вас есть что-либо добавить?

Не успел Сальдо ответить, как Хеллстром произнес:

– О ком вы постоянно говорите, мистер Жанверт? Я вас не понимаю. Мне симпатичен мистер Перудж, и мы…

– Пожалуйста, только не уверяйте меня, будто вам симпатичен и я, – усмехнулся Жанверт. – Не нравится мне эта ваша симпатия. Что до вашего вопроса, у меня есть простой ответ. Скоро здесь будут агенты ФБР и сотрудники Управления по борьбе с наркотиками. Если нам понадобится кто-нибудь еще, чтобы принять участие в расследовании, мы всех позовем.

– Но ведь у вас нет официального статуса, мистер Жанверт, не так ли?

Жанверт внимательно смотрел на Хеллстрома. Тон, которым хозяин фермы задал свой вопрос, ему не понравился, и он машинально отодвинулся от Сальдо.

– Это ведь правда? – продолжил Хеллстром.

Жанверт воинственно выставил вперед нижнюю челюсть.

– Дело не в моем официальном статусе. Ваша мисс Колотерми приехала в мотель к Перуджу на велосипеде. Этот велосипед принадлежал некоему Карлосу Дипо, которому, подозреваю, вы тоже симпатизировали.

Стараясь выиграть время, Хеллстром заметил:

– Вы слишком торопитесь. Кто это? А, тот служащий, кого искал мистер Перудж. Я не очень понимаю то, что вы говорите про велосипед, но… Вы хотите сказать, что также работаете на компанию, производящую фейерверки?

– Позднее здесь будет много фейерверков, – усмехнулся Жанверт. – Я вам обещаю. Где мисс Колотерми?

Мозг Хеллстрома в поисках ответа работал на максимальных оборотах. Первой мыслью было: хорошо, что я убрал подальше Фэнси, заменив ее Мимекой. Случилось самое плохое из того, что он предполагал. Они вычислили этот чертов велосипед! По-прежнему затягивая время, Хеллстром произнес:

– К сожалению, я не знаю, где сейчас находится мисс…

В этот момент Мимека вышла из арки, ведущей в столовую. Было слышно, как позади нее захлопнулась кухонная дверь. Перуджа она раньше не видела и подумала, что Жанверт – это он.

– А, вот и вы, – проговорила Мимека. – Ленч подан.

– Это она, – сказал Хеллстром, зна`ком велев Мимеке молчать. – Фэнси! Это мистер Жанверт. Он принес печальную новость. Мистер Перудж умер при обстоятельствах, которые иначе как загадочными назвать нельзя.

– Ужасно! – воскликнула Мимека, повинуясь сигналу, который предписывал ей говорить.

Хеллстром посмотрел на Жанверта, пытаясь понять, не заподозрил ли он подмену. Мимека полностью соответствовала описанию Фэнси. Даже голоса у них были похожи.

– Где вы взяли велосипед? – спросил Жанверт. – Какой наркотик вкололи Перуджу?

Мимека, удивленная и обеспокоенная, молчала. Злоба, исходившая от Жанверта, а также его резкий голос и неожиданные вопросы смутили ее.

– Минуточку, – произнес Хеллстром, одновременно сигналами приказывая Мимеке не раскрывать рта и следовать его наводкам. – Фэнси, я хочу, чтобы ты сказала правду. Ты провела прошлую ночь в мотеле, с мистером Перуджем?

– С кем?

Мимека покачала головой. Она ясно ощущала, насколько встревожен Хеллстром, и видела, как нервничает Сальдо. Тем не менее Хеллстром не только велел ей говорить правду, но еще и подкрепил свой приказ знаком.

Пока она размышляла над ответом, в гостиной царила тишина.

– Конечно, нет. И вы оба это знаете. Я находилась здесь…

Мимека замолчала. Горло ее внезапно пересохло. Она чуть не произнесла – «в Термитнике». Напряженная атмосфера давила на нее. Ей следует лучше владеть собой.

– Фэнси была здесь, – сказал Сальдо. – Я сам ее видел.

– Значит, вы продолжаете играть в эти игры, – усмехнулся Жанверт.

Он посмотрел на женщину, почувствовал ее волнение, спрятанное под маской смущения. Да, это подтверждает то, что говорил Перудж. Разумеется, она была в мотеле. Убила Перуджа по приказу самого Хеллстрома. Хотя доказать это будет непросто. У Жанверта есть только рассказ Перуджа и его описание женщины. Сложная ситуация.

– Через пару часов здесь будет целая толпа блюстителей закона. Гораздо больше, чем вы когда-либо видели, – заявил Жанверт. – Они заберут женщину на допрос. Не пытайтесь спрятать ее или вывезти с фермы. Она оставила следы своих пальчиков и на велосипеде, и в номере Перуджа. Ей придется ответить на множество вопросов.

– Возможно, сюда действительно явятся представители закона, – произнес Хеллстром, и голос его окреп. Как хорошо он подготовил путь к их спасению – пальчиков Мимеки не было ни на велосипеде, ни в номере Перуджа. – Но вы, мистер Жанверт, – продолжил он, – к ним не относитесь. Когда же они прибудут…

– Я уже сказал вам: не нужно молоть чепуху.

– Я понимаю, что вы расстроены, и не сержусь на вас ни за ваш тон, ни за ваши обвинения, которые вы бросаете в лицо этой молодой женщины. Я просто должен у вас спросить…

– Что вы несете? – воскликнул Жанверт. – Вчера она оттрахала Перуджа и показала такие трюки, о каких он и не слышал!

– Довольно! – возмутился Хеллстром, жестами давая Мимеке понять, чтобы она поскорее покинула гостиную, но она осталась, пытаясь сообразить, что имеет в виду этот Жанверт. Кроме того, Хеллстром велел ей говорить правду – в этом было ее оружие.

– Оттрахала? – удивленно переспросила она. – Да я даже не знакома с вашим мистером Перуджем!

– Этот номер не пройдет, подруга! – бросил Жанверт.

– Ты имеешь право не отвечать ни на какие его вопросы, Фэнси! – заявил Хеллстром.

Мимека посмотрела на него, оценивая ситуацию. Перудж мертв! Что же все-таки сделала Фэнси?

– Вот это правильно, – кивнул Жанверт. – Заткните ее, пока мы все не выясним. Но я обещаю – ваши номера не пройдут. Объективные доказательства…

– Да, – прервал его Хеллстром. – Объективные доказательства.

Пока все получалось безупречно. Он обратился к Мимеке:

– Фэнси, дорогая, ты можешь ничего не говорить, пока не прибудут официальные лица, если они вообще явятся сюда по этому совершенно нелепому…

– Обязательно явятся, – заверил Жанверт. – И зададут немало серьезных вопросов. И именно по объективным доказательствам.

Сальдо, до сих пор боровшийся с желанием выполнить свои обязанности защитника Термитника, жестом привлек внимание Хеллстрома и спросил:

– Нилс! Может, выставить его?

– В этом нет необходимости, – ответил тот, покачав головой. Нельзя рисковать и идти на физический контакт с этим Жанвертом. Термитнику не нужно еще одно убийство.

– Вы чертовски правы, – прорычал Жанверт. – Нет никакой необходимости.

Он сунул руку в карман ветровки и на пару шагов отступил от Сальдо.

– Даже не пытайся приблизиться! – предупредил он, – а то я тебя уложу и надолго, если не навсегда.

– Прекратите немедленно! – крикнул Хеллстром. – Довольно! – Он посмотрел на Сальдо. – Что мы можем сделать, так это позвонить помощнику шерифа. Если то, что сообщил мистер Жанверт, правда, то я не понимаю, почему Крафт еще не здесь. Попробуй с ним связаться и попроси…

– Сейчас Крафт очень занят – он говорит с офисом в Лейквью, – усмехнулся Жанверт. – Ваш ручной помощник шерифа не сможет вам ответить. Никто не придет и не вытащит вас, пока не прибудет ФБР.

Хеллстром увидел выражение лица Жанверта и понял, что тот расчетливо ведет какую-то игру. Он нахмурился. Может, этот чужак действительно наделен полицейскими полномочиями? Намерен спровоцировать инцидент, чтобы потом на законных основаниях взять ситуацию под свой контроль? А ведь нужно сделать очень многое, чтобы подготовить Термитник к прибытию полиции. Но не попытается ли Жанверт воспрепятствовать этому, не позволив никому выйти из гостиной?

– Сальдо, – произнес Хеллстром, – как ни печально то, что происходит, но работу никто не отменял. Графики нужно выполнять. Любые задержки стоят денег.

Говоря это, Хеллстром просигналил Сальдо – необходимо задраить все входы в Термитник, чтобы полиция и ФБР ничего не обнаружили.

– Принимайся за работу, – продолжил он. – А мы будем ждать здесь…

– Никто никуда не уходит! – крикнул Жанверт. Он отступил от Сальдо еще на шаг, угрожающе сунув руку в карман. – Это расследование убийства! Если вы думаете, что сумете скрыть…

– Я думаю, когда все прояснится, вы поймете, что это никакое не убийство, – сказал Хеллстром, жестом приказывая Сальдо покинуть гостиную. – Я совершенно точно знаю, что прошлой ночью Фэнси не покидала ферму. Мистер Сальдо же обязан участвовать в работе над фильмом, который мы снимаем. Это важно. В этот фильм вложено несколько сотен тысяч долларов, и Голливуд его ждет через месяц. Мистер Сальдо и так отвлекся от дел, согласившись встретить вас и проводить сюда.

– Я просто решил пройтись после ленча, – сказал Сальдо, подхватив намек Хеллстрома, и посмотрел на часы. – Я уже опаздываю. Наверное, Эд заждался меня.

Повернувшись, он быстро направился к двери, ведущей к выходу.

– Подождите! – крикнул Жанверт.

Сальдо не обратил на него ни малейшего внимания. Приказ Хеллстрома был ясен и прост. Ослушаться его было нельзя. У Жанверта, конечно же, оружие в кармане, но положение было отчаянным. Использует ли он свой пистолет? Сальдо почувствовал, как напряглись мышцы его спины, но продолжил путь к двери. Такова воля Термитника.

– Остановитесь или я…

Жанверт бросился вслед за Сальдо, пытаясь одновременно не упустить из виду тех, кто остался в гостиной. Сальдо открыл входную дверь. Ладонь, в которой Жанверт сжимал рукоятку пистолета, стала скользкой от пота. Неужели он сможет выстрелить?

Сальдо вышел, и дверь за ним захлопнулась.

– Мистер Жанверт! – крикнул из гостиной Хеллстром.

Тот повернулся и с ненавистью посмотрел на него. Мерзавцы!

– Мистер Жанверт, – спокойно повторил Хеллстром, – как ни печальна ситуация, в которой мы все оказались, давайте не усложнять ее. Мы ждали мистера Перуджа на ленч, и было бы неправильно, если бы пропала та замечательная еда, которую мы приготовили по этому случаю. Я считаю, всем нам станет легче, если…

– Вы полагаете, я буду здесь что-нибудь есть? – усмехнулся Жанверт. Неужели этот Хеллстром такой наивный?

Тот пожал плечами.

– Очевидно, мы должны ждать прибытия полиции, а вы не хотите, чтобы я или Фэнси вас оставили. Предлагаю наполнить период ожидания приятными вещами. Я уверен, что на все волнующие вас вопросы найдутся простые ответы, а вы мне…

– А я вам симпатичен, так?

– Ни в коем случае, мистер Жанверт. И, думаю, Фэнси разделяет мое к вам отношение. Но меня заботит…

– Перестаньте притворяться!

Жанверта охватил гнев. Нельзя было дать тому типу уйти! Нужно было прострелить ему ноги.

– Если вас беспокоит качество нашей еды, – сказала Мимека, – то я с удовольствием попробую все, что вы захотите съесть.

Она внимательно посмотрела на Хеллстрома. Он говорил, что очень рассчитывал на то, что их гость будет есть их пищу. Но теперь у них другой гость. К нему это тоже относится?

– Попробуете? – покачал головой Жанверт. Эти люди – мерзавцы! Как они могут продолжать свою игру, да еще и с такими невинными физиономиями, хотя знают, что попались?

– Фэнси просто хочет, чтобы вы чувствовали себя более комфортно, – объяснил Хеллстром. В этот же момент он подал знак Мимеке – пусть сядет с ними за стол! Да, Сальдо был на волоске от гибели. Жанверт едва не пристрелил его. Неужели все люди в этом агентстве способны на столь отчаянные поступки?

– У нас уже есть пример того, как мисс Фэнси умеет обеспечить комфорт, – усмехнулся Жанверт. – Спасибо, хотя благодарить вас особо не за что.

– Ну что ж, – сказал Хеллстром, – а я не собираюсь отказываться от ленча. Вы можете к нам присоединиться. – Он приблизился к Мимеке и взял ее за руку: – Пойдем, моя милая. Мы сделали все, что смогли.

Жанверту пришлось следовать за ними в столовую. Он заметил, что стол был накрыт на четверых. Кто четвертый? Крафт? Сальдо?

Хеллстром усадил Мимеку спиной к буфету, а сам устроился во главе стола. Сзади него была дверь в кухню. Указав на кресло напротив Мимеки, он произнес:

– Вы же можете, по крайней мере, посидеть с нами.

Проигнорировав приглашение, Жанверт обошел стол и сел рядом с Мимекой.

– Ну что ж, – кивнул Хеллстром. – Как вам будет угодно.

Жанверт взглянул на женщину. Та сидела, положив руки на колени и глядя в тарелку, словно произносила молитву. Жанверт усмехнулся. Сама невинность! Ничего, мы заберем тебя с собой. А если попытаешься улизнуть, как это сделал твой дружок, я буду стрелять. И уже не по ногам.

– Сегодня у нас запеченные отбивные, – сообщил Хеллстром. – Может, все-таки отведаете?

– Поберегусь, – ответил Жанверт. – Здоровее буду.

Услышав скрип кухонной двери, он сжал рукоятку пистолета. Пожилая седая женщина с темной кожей и ясными голубыми глазами вошла в столовую. На ее морщинистом лице появилась улыбка – женщина вопросительно смотрела на Хеллстрома. Жанверт взглянул на хозяина дома: тот сделал пальцами легкое движение – явно для пожилой женщины. А потом внимательно посмотрел на молодую, сидевшую рядом.

– Что за знаки вы подаете? – резко спросил Жанверт.

Хеллстром, поняв, что чужак заметил сигнал, направленный в сторону старшей женщины, вздохнул. С Жанвертом будет сложно, если не дать ему поесть. Нужно так много успеть сделать, а Сальдо еще очень молод, чтобы можно было поручить ему сразу все. В Термитнике были опытные советчики, Сальдо вряд ли к ним обратится – в нем начало проявляться упрямство, с которым, как Хеллстром полагал, ему придется побороться.

– Я задал вопрос, – напомнил Жанверт.

– Я собирался привлечь всех, кого мог, чтобы они помогли мне убедить вас отведать нашей еды, – произнес Хеллстром. Устроит ли чужака это объяснение?

– Не получится! – заявил Жанверт.

Он посмотрел на пожилую женщину. Та молча стояла позади Хеллстрома, одной рукой по-прежнему держась за открытую кухонную дверь. Почему она не сказала ни слова? Или женщина будет просто стоять, ожидая приказаний?

В столовой воцарилась тишина. Хеллстром размышлял, верно ли он оценил этого молодого чужака, и не следует ли дать сигнал накрывать на стол. Жанверт удивлялся, какого черта они держат паузу. А еще он вспомнил, что говорил ему Перудж о «молчаливых женщинах». Якобы они пытаются овладеть сложным произношением. Хотя эта пожилая женщина совсем не похожа на актрису.

Нужно рискнуть, подумал Хеллстром. И, прервав молчание, сказал:

– Миссис Найлс! Принесите нам две порции, пожалуйста! Мне и Фэнси. Мистер Жанверт не хочет есть.

Одновременно, маскируя свои действия тем, что якобы почесывает голову, сигналом он приказал миссис Найлс нести еду. Слова для нее не имели никакого значения – она была работником, специально подготовленным для таких заданий, и умела читать лишь знаки. Кивнув, женщина направилась в кухню.

Жанверт почувствовал аппетитные запахи, донесшиеся оттуда, и подумал: А не свалял ли он дурака? Вряд ли эти люди рискнут отравить его в своем доме. Конечно, они странные, однако… Хотя, могут и отравить. Но зачем нужны столь сложные приготовления? Хеллстром, разумеется, знал о смерти Перуджа. Но кого тогда они ждали на ленч? Или он «заказал» его и делает вид, будто ему ничего не известно? Но это означает, что еда не может быть отравленной. Господи! Какие запахи доносятся с кухни! Как же он любит отбивные!

Хеллстром спокойно смотрел в окно, словно ничего особенного не происходило.

– А ты знаешь, Фэнси, – произнес он, – мне нравится, когда мы едим здесь. Нужно это делать почаще, а не перекусывать прямо на съемочной площадке.

– Или вообще пропускать ленч, как вы это частенько делаете, – отозвалась она.

Хеллстром похлопал себя по животу:

– Пропустить ленч разок-другой совсем неплохо. Боюсь, я набираю лишний вес.

– И все-таки я вас предупреждаю. Вы испортите свой желудок, если будете так себя вести.

– Слишком много работы, не до этого, – вздохнул он.

Жанверт удивился: Светская болтовня, когда тут такое! Как они могут? Идиоты!

Через вращающуюся дверь вошла миссис Найлс, держа в каждой руке по тарелке. На мгновение, замешкавшись, она остановилась около Хеллстрома, но первой подала еду Мимеке. Хеллстром просигналил миссис Найлс, чтобы она принесла напитки. Он заказал пиво со специальными добавками из чанов переработки – оно изготавливалось небольшими объемами в качестве награды за отлично выполненную работу, а иногда выдавалось бывшим специалистам, которые выработали свой ресурс и вынуждены были уйти на покой.

Жанверт смотрел на тарелку, стоявшую перед женщиной. Над тарелкой поднимался пар. Отбивная была приправлена соусом с грибами. Шпинат и печеный картофель дополняли картину, причем картофель был сдобрен сметаной. Молодая женщина сидела, опустив голову и по-прежнему держа руки сложенными на коленях. Она молится, что ли?

Неожиданно Хеллстром произнес:

– Господи! Благодарим тебя за пищу, которую ты даешь нам. Да не оставит нас твоя божественная милость во всех делах нашей жизни. Аминь!

Молодая женщина негромко повторяла его фразы. Искренность, с которой Хеллстром и его соседка совершили молитву, удивила Жанверта и неприятно поразила. Аромат искусно приготовленного мяса усилил аппетит Перуджа. Женщина протянула руку к вилке. И что, сейчас они начнут есть эти отбивные?

– Вы уверены, что не хотите присоединиться? – спросил Хеллстром.

Ярость охватила Жанверта. Он привстал, протянул руку и, схватив тарелку Хеллстрома, проговорил:

– Отчего же не хочу? Хорошо, что вы спросили.

С видом победителя он поставил тарелку перед собой. Вряд ли с этим куском мяса что-нибудь не так. Не станет же Хеллстром травить себя!

А тот откинулся в кресле и рассмеялся. Он понял, что сам Термитник реализует через него свою волю, давая ему новые силы для борьбы. Ведь Жанверт ведет себя именно так, как он, Хеллстром, планировал!

Улыбнувшись, Мимека посмотрела на Хеллстрома сквозь длинные ресницы. Жанверт предсказуем, как и большинство людей из Внешнего мира. Правда, поначалу она не очень верила в план, о котором знаками сообщил ей Хеллстром. Но теперь перед Жанвертом – огромный кусок вкусного мяса, и он уже взял вилку с ножом, чтобы расправиться с ним. А поест – будет послушный, как дитя.

Уголком салфетки Хеллстром вытер слезы и крикнул в сторону кухонной двери:

– Миссис Найлс! Принесите еще порцию!

Дверь открылась, и появилась миссис Найлс.

Хеллстром показал на пустое место на столе перед собой. Женщина кивнула, ушла и вскоре вернулась с тарелкой, полной еды. Наверное, свою отдала, подумал Хеллстром. Может, там есть еще? Стерилизованные работники получают особое удовольствие, когда, устав от субстанции, выдаваемой чанами, позволяют себе некое разнообразие в еде. Интересно, откуда эти отбивные? Наверное, это тот молодой рабочий, погибший вчера в генераторной. Мясо, похоже, нежное. Взяв нож и вилку, Хеллстром мысленно произнес: Будь благословен тот, кто вливается в вечный поток жизни, став частью единого целого!

Мясо было не только нежным, но и сочным. Жанверт наслаждался трапезой.

– Ешьте, не торопясь, – посоветовал Хеллстром. – У нас подают только лучшую пищу, а миссис Найлс – превосходный повар.

И всегда была, напомнил он себе, отправляя в рот очередной аппетитный кусок. Хеллстром надеялся, что для себя она все-таки тоже оставила порцию. Миссис Найлс заслужила награду.

Слова Тровы Хеллстром

Моделью нашего проникновения в иные структуры жизни является тессеракт, аналог трехмерного куба в четырехмерном пространстве. Наш тессеракт имеет мозаичную структуру. Части этой мозаики, сливающиеся в единый безграничный поток, неотделимы друг от друга. Данная модель в пространственной и во временнóй координатах предоставляет нам вполне самодостаточную сферу обитания, которая, тем не менее, интегрируется в более широкие системы как нашей планеты, так и всей вселенной в целом, и об этом необходимо помнить. Интеграция эта осуществляется столь разнообразными и сложными путями, что мы не всегда можем обеспечить себе тотальную невидимость. Термитник, существующий в физических измерениях, является в силу этого лишь определенным этапом нашего бытия, и со временем мы должны перерасти его. Главной же заботой специалистов Термитника, занимающихся вопросами планирования и управления, остаются сохранение и поддержание разнообразия генетических линий, обеспечивающих нашу адаптивность. Наша цель – иные времена и иные сферы обитания.

– Интересный получается разговор, – сказала Кловис Карр, – по крайней мере, с моей точки зрения.

Линкольн Крафт сидел за большим столом и смотрел на нее. В окне за спиной Кловис виднелись горы. Этажом ниже, в помещениях торгового комплекса, слышался шум – было много покупателей. Слева от него, на стене, висел постер, на котором детально излагались рекомендации, как уберечь скот от кражи. Третьим пунктом был совет установить изгороди, и Крафт, вглядываясь в него, пытался уловить в нем некий мистический смысл. Было почти три часа дня. Несколько раз ему звонили из офиса в Лейквью с приказом «сидеть тихо».

Кловис Карр села поудобнее. На ее обманчиво молодом лице, когда она расслаблялась, появлялись резкие морщины. С Крафтом она находилась с одиннадцати часов, вначале в мотеле, откуда с сообщением о смерти Перуджа ему позвонил маленький, но круто выглядевший человек, представившийся Жанвертом. Крафт сразу сообразил, что Жанверт и Кловис работают вместе, и мозаика начала складываться. Оба они были из команды Перуджа. Помощник шерифа вел себя с ними весьма осмотрительно, поскольку подозрения Хеллстрома относительно недавних вторжений в его владения были хорошо известны всем, кто имел отношение к делу обеспечения безопасности Термитника. Вскоре Крафт понял, что эта парочка подозревает его, потому что дамочка вцепилась в него, как клещ.

Третий звонок от шерифа из Лейквью заставил Крафта нервничать не меньше, чем в то лето, когда Термитник забрал убежавшего от родителей ребенка, и семья принялась обыскивать поля вокруг фермы в поисках потерявшегося. Впрочем, от родителей удалось отвязаться, сочинив на ходу историю о том, что якобы беглеца забрала некая пара в старом автомобиле, в квартале от места, где ребенка видели в последний раз.

Приказ шерифа был ясным и четким.

– Сидите в офисе, пока не прибудут офицеры ФБР. Слышите меня, Лин? Это дело требует профессионального вмешательства.

Крафт не знал, как реагировать на сам приказ шерифа и на его последствия. Но мог намекнуть, что оскорблен как профессионал (и оставить на своем послужном списке шрам, который шериф никогда не забудет); просто подчиниться, как положено подчиняться приказам начальства; изобразить тупого провинциала, который не понимает, что к чему, или продемонстрировать ум и сообразительность. Какой способ поведения выбрать, чтобы найти способ помочь Термитнику в этой сложной ситуации, Крафт не знал. С одной стороны, эти люди могут, по ошибке, недооценить его. С другой стороны, он мог бы прийти к любопытным выводам на основе того, что они будут делать или, точнее, не делать.

Например, не оставляя его ни на минуту одного.

Крафт разрывался между необходимостью встать на защиту Термитника, как предписывала ему генетическая программа, и страхом, который охватывал его в минуты опасности. Но желание непременно сохранить прикрытие, под которым он работал, возобладало, и Крафт сделал то, что приказывал ему шериф – сидел и тупо ждал людей из ФБР.

Эта Карр выводила его из себя. Пока она сидит с ним, смотрит, болтает, слушает, он не может позвонить Хеллстрому. А Карр понимает, что он нервничает, и находит в этом удовольствие. Как будто он не понимает, что она врет. У нее отпуск? Кто бы ей поверил!

Кожа у нее сильно обгорела, холодные серые глаза смотрели прямо и жестко, а тонкие губы за все время ни разу не расплылись в улыбке. В ней было нечто, что отдаленно напоминало звезду рекламных роликов – некая отстраненность, которую не могла скрыть показная бойкость. Карр принадлежала к тем миниатюрным женщинам, кому удается сохранить фигуру и энергию до самой смерти. Одета она была действительно как человек, приехавший отдохнуть на Дикий Запад: джинсовый комбинезон, в тон ему блузка и куртка с медными пуговицами. Но все вещи еще несли на себе отпечаток новизны, словно их достала из студийного гардероба костюмерша, перед которой лежал сценарий фильма с точным указанием реквизита, а потому одежда ну никак не соответствовала стилю этой женщины. Довершала же издевательство над этим стилем синяя бандана, прикрывающая ее темные волосы. В левой руке Карр держала холщовую сумку, и каждый раз, когда Крафт смотрел на нее, ему чудилось, будто в ее недрах скрывается пистолет. Она так и не показала помощнику шерифа свои документы, но сам шериф знал ее имя, и по тому, с каким почтением он о ней отзывался, Крафт понял, что у этой дамочки есть официальные полномочия, да еще и не вполне обычные.

– Снова шериф? – спросила Карр, кивая на телефонный аппарат.

Кловис знала, что в ее голосе звучит презрение, но решила не скрывать его. Ей был противен этот толстоносый бровастый угрюмец, и отвращение, которое она ощущала к помощнику шерифа, имело более глубокий смысл, чем подозрения относительно его участия в смерти ее коллег. Крафт был типичным жителем Запада, любителем дикой природы и свежего воздуха, и уже этого было достаточно, чтобы его невзлюбить. Кловис и Эдди Жанверт предпочитали атмосферу ночных клубов, и оба проклинали свое назначение в команду Перуджа во многом потому, что бо`льшую часть времени им предстояло провести за городом, на свежем воздухе. Кожа на щеках и носу Кловис обгорела и болела, что лишь усиливало ее раздражение.

– Да, шериф, – кивнул Крафт. Зачем отрицать? По его ответам можно было догадаться о вопросах. Нет, сэр… люди из ФБР еще не прибыли… да, сэр, я постоянно в офисе…

– Они уже что-нибудь выяснили по поводу смерти Перуджа? Что показало вскрытие?

Несколько мгновений Крафт внимательно рассматривал Кловис. Один из пунктов приказа, полученного от шерифа, нужно было обдумать особенно тщательно. Когда прибудет команда из ФБР, Крафт передаст их начальнику некое сообщение. Оно звучало достаточно просто. Федеральный прокурор был пока не готов высказать мнение по поводу законности вмешательства в дела Хеллстрома. И Крафт обязан был объяснить людям из ФБР, что они имеют право проводить расследование, исходя из «предварительных предположений» относительно деятельности Хеллстрома в рамках торговых отношений между штатами. Это и будет основанием для расследования. Как говорил шериф, ФБР появится в Фостервилле с минуты на минуту, и ему нужно будет сразу же позвонить. Машины уже в аэропорту, и «люди Жанверта» готовы проинформировать ФБР о состоянии дел на ферме.

Положив трубку, Крафт записал эти слова – «предварительные предположения» – в блокнот, лежавший рядом с телефоном. А если рассказать про разговор с шерифом этой дамочке, это успокоит ее подозрительность? Крафт знал, что должен передать сообщение только людям из ФБР, но здесь возникала другая проблема. Может, ему удастся извлечь выгоду уже сейчас?

– О вскрытии ничего не известно, – произнес он.

– Вы написали в блокноте про какие-то «предварительные предположения». Это имеет отношение к мнению федерального прокурора?

Нет, эта Карр ему решительно не нравилась.

– Вам лучше обсудить это с ФБР, – ответил Крафт и добавил: – Хотя вы так и не сказали мне, какое отношение имеете к данному делу.

– Увы, не сказала, – усмехнулась Кловис и, помолчав, спросила: – Вы ведь очень осторожный человек, мистер Крафт?

– Да.

– И вы ведь не хотите, чтобы вас отправили на скамейку запасных?

– Нет, не хочу.

Интересно было бы выяснить причины столь открытой враждебности. Может, это точно рассчитанная провокация или признак катастрофы – допустим, принятого где-то наверху решения отказать ему в доверии. Крафт склонялся к последнему варианту и размышлял, как на него реагировать. Хеллстром и Совет безопасности Термитника обсуждали с ним разнообразные способы решения подобных проблем, но они не подразумевали столь сложных обстоятельств, какие возникли сегодня.

Кловис посмотрела в окно. В офисе было нестерпимо жарко, а деревянное сиденье кресла ее раздражало. Ей хотелось выпить чего-нибудь холодного, оказаться в полутемном баре вместе с Жанвертом, надежным и любящим. Уже неделю Кловис играла роль его сестры – их семья приехала на Западное побережье в отпуск. Со смертью Перуджа эти маски упали с их лиц. Жанверт никак не хотел обуздать свой нрав и постоянно наезжал на Ника Миэрли, который, по легенде, был их отцом. А ДТ совал свой нос во все дела – наверняка шпионил по поручению начальства, и это было очевидно. Необходимость целыми днями сидеть бок о бок в этом чертовом фургоне, участвуя в расследовании, которое никому из них не нравилось, вымотала всех основательно. Возникали моменты, когда они предпочитали промолчать, потому что любое слово могло стать поводом к драке. Теперь долго сдерживаемое напряжение выходило, и мишенью его оказался Крафт. Впрочем, Кловис было безразлично.

Парковку перед торговым центром начали заполнять машины домохозяек, прибывших за покупками. Кловис смотрела на автомобили, надеясь, что из одной из них выйдут агенты ФБР. Нет, ничего. И она вновь повернулась к Крафту.

Кловис могла бы сказать этому кретину, что готова закопать его прямо сейчас, причем самым быстрым и гигиеничным способом. Это была игра, в которую она любила играть с теми, кто был ей противен. Конечно, Крафт будет ошеломлен и напуган. У него уже нервный тик. Правда, никто не собирается убивать его. Но у Крафта серьезные проблемы. Шеф потянул за ниточки в Вашингтоне, и через столицу штата это добралось до окружного управления и шерифа в Лейквью. В общем, как в театре марионеток. Крафт буквально затылком чувствовал тяжелое дыхание федеральных властей. Правда, он по-прежнему хотел видеть документы Кловис, но уже час молчал об этом после очередной провалившейся попытки. Да и что она могла ему показать? У нее было фальшивое удостоверение на имя Кловис Миэрли, но представили-то ее как Кловис Карр.

– Это был весьма странный способ вести расследование в связи с исчезновением людей, – произнесла она, разглядывая постер на боковой стене. Кража скота и как ее предотвратить. Это понятно.

– Еще более странный способ расследования необъяснимой смерти в мотеле, – заметил Крафт.

– Расследования убийства, – поправила Кловис.

– Мы пока не видели доказательств, – возразил он.

– Мы их увидим!

Крафт не сводил глаз с лица Карр. Они оба знали – в этом деле все необычно. В ушах Крафта все еще звучали слова шерифа:

– Линк! В данном деле мы с вами всего лишь бедные родственники из провинции. Задействован сам губернатор. Это не обычное расследование. Совсем не обычное. Позднее мы с вами поймем, что и как, но сейчас я прошу вас сидеть тихо. Пусть все расхлебывает ФБР. Пусть они сами решат с Управлением по наркотикам, в чьей юрисдикции это дело, но наша юрисдикция заканчивается на краешке стола губернатора штата. И не говорите мне ничего о наших правах и нашей ответственности. Я не хуже вас о них помню. Сейчас нам лучше молчать. Вам ясно?

Еще бы не было ясно!

– Где это вы так обгорели? – спросил Крафт, разглядывая Кловис.

Вот сукин сын! Будто он не знает! Сидела под южным солнцем с биноклем в руках. Но она пожала плечами и небрежно бросила:

– Прогулки по вашим чудесным местам.

Прогулки вокруг Термитника, обеспокоенно подумал Крафт. Вслух же он произнес:

– Ничего бы этого не случилось, если бы ваш мистер Перудж действовал по обычным каналам. Ему следовало обратиться не ко мне, а к шерифу в Лейквью или прямо к властям штата. Наш шериф опытный…

– Опытный политик, – прервала его Кловис. – Но мы решили, что лучше действовать через людей, у которых более тесные отношения с доктором Хеллстромом.

В горле у Крафта пересохло, он облизал губы и напряженно ждал. Может, ему откроется еще что-нибудь из того, на чем основаны их подозрения?

– Я не понимаю, – сказал он, – то, что…

– Все вы понимаете, – возразила она.

Да, Карр сознательно пытается спровоцировать его. И ей безразлично, что он о ней думает.

– Я догадываюсь, на кого вы работаете, – заявил Крафт. – Секретное правительственное агентство. ЦРУ, бьюсь об заклад! Поэтому вы думаете…

– Спасибо за повышение по службе, – усмехнулась она, внимательно глядя на Крафта.

Разговор принимал странный оборот, и Карр это не нравилось. Эдди сказал, что они должны надавить на помощника шерифа, но не пугать его, заставляя совершать глупые поступки. Так велел шеф.

Крафт ерзал в своем кресле. Тишина воцарилась в комнате, глубокая и напряженная. Крафт стал искать повод, чтобы добраться до телефона. Можно было бы, например, отправиться в туалет, но эта дамочка пойдет за ним, а в туалете нет телефона. Впрочем, наверное, уже не следует звонить Хеллстрому. Опасно. А вдруг все линии прослушиваются? Но почему они так быстро связали его имя с именем Хеллстрома? Потому что он несколько раз гостил на ферме? Болел от той пищи, которую употреблял Внешний мир, и лечился в Термитнике. Легендой было то, что он являлся старым приятелем Тровы Хеллстром. Но Трова давно умерла и была отправлена в чаны для переработки. Так почему же эти люди из правительства подозревают его?

Крафт пытался принять верное решение, подгоняемый страхом и сумбурными воспоминаниями. Может, вот это? Или, нет, вот это? Бессмысленное занятие, от которого его ладони покрылись потом.

Раздался телефонный звонок, и Крафт схватил трубку, едва не выронив ее. Человек на том конце линии был явно взволнован, говорил громко и властно:

– Алло! Алло!

– Помощник шерифа Крафт у телефона.

– Мне нужна Кловис Карр. Мне сказали, она с вами.

– Да, она здесь. Кто это?

– Дайте ей трубку.

– Это служебный телефон, и я…

– Черт бы вас побрал! Это служебный звонок. Дайте ей трубку.

– Слушаюсь.

– Немедленно!

Этому голосу привыкли подчиняться – это было ясно по командному тону. Крафт почувствовал, что за этим голосом – власть и сила. Он протянул трубку Кловис:

– Это вас.

Она взяла трубку и произнесла:

– Алло.

– Кловис?

Она узнала голос – это был сам шеф. Ради всех святых! Сам шеф звонит ей!

– Да, это я, Кловис Карр.

– Вы узнали меня?

– Да.

– Я идентифицировал вас по определителю голоса. Слушайте меня внимательно и выполняйте все, что я потребую.

– Да, сэр. Я слушаю.

По тону, которым говорил с ней шеф, она поняла – у них возникли крупные проблемы.

– Нас слышит помощник шерифа? – спросил шеф.

– Сомневаюсь.

– В общем, дела обстоят следующим образом. Самолет, на котором летели сотрудники из ФБР и Управления по борьбе с наркотиками, разбился в горах, к северу от вас. Все пассажиры и экипаж погибли. Это мог быть несчастный случай, но мы исходим из иных предположений. Я только что говорил об этом с директором Бюро, и он пришел к такому же мнению, учитывая то, что я сообщил ему о ситуации. Новая команда ФБР летит из Сиэтла, и скоро они будут у вас.

Кловис сглотнула, покосившись на Крафта. Тот откинулся в своем кресле и молча рассматривал потолок.

– Что я должна сделать? – спросила она.

– Я говорил по радио с другими членами вашей группы, со всеми, за исключением Жанверта. Он все еще на ферме?

– Насколько мне известно, да, сэр.

– Наверное, это плюс. Другие ваши люди спускаются с гор, чтобы соединиться с вами. Заберите с собой помощника шерифа. В случае необходимости можете применить силу. Это понятно?

– Да, сэр.

Ее пальцы уже ощупывали пистолет, лежавший в сумке. Кловис покосилась на кобуру на поясе Крафта, в которой тоже находилось оружие.

– Я проинструктировал ДТ по поводу того, что нужно сделать, – продолжил шеф. – Вы должны отправиться на ферму и захватить ее, подавив сопротивление. Директор ФБР согласен. Впрочем, ответственность за все несем мы. Бюро нам обещало полную поддержку.

– Ясно.

– Рисковать нельзя. Если помощник шерифа попробует помешать вам, убейте его. И любого, кто попытается оказать сопротивление. Необходимые юридические основания мы проработаем позднее. Ферма должна быть в наших руках через час.

– Да, сэр. Руководит операцией ДТ?

– Нет. Пока не захватите ферму, командуете вы.

– Я?

– Да. Когда выйдете на Жанверта, передадите командование ему.

Во рту у Кловис вдруг стало сухо, словно пыли наглоталась. Господи! Ей нужно что-нибудь выпить и успокоиться. Она понимала, почему шеф назначил вести группу именно ее. Он знает про нее и Эдди. У него змеиные мозги. Наверняка сказал себе: У этой девицы лучшая мотивация, чем у всех остальных, она захочет вытащить своего парня, пусть командует.

Кловис чувствовала, что у шефа на уме есть еще что-то, но не знала, как спросить. Может, это имеет отношение к Крафту? Она крепко прижала трубку к уху и вместе с креслом отодвинулась к самому окну.

– Это все? – произнесла она.

– Нет, – ответил шеф. – Вы должны услышать самое плохое. Когда мы говорили с шерифом, нам удалось кое-что выяснить. То есть он случайно выдал важную информацию. Похоже, ваш помощник шерифа, когда болеет, лечиться ездит на ферму Хеллстрома. Когда же мы искали вашингтонские связи доктора, то обнаружили, что то же самое делает один конгрессмен. И у нас возникли подозрения относительно одного сенатора. Вам ясно?

– Да.

– Эта зараза распространяется, стоит нам копнуть немного глубже. Так что по поводу Крафта даже и не думайте.

– Не буду.

– Насколько там все плохо, в горах?

– Самолет сгорел. Это был двухмоторный «Бичкрафт», недавно проверенный Федеральным управлением гражданской авиации. Никаких видимых причин для катастрофы. Мы пока не смогли осмотреть обломки. От падения самолета начался пожар на восточном склоне горы. Там сейчас люди из лесной службы, из авиауправления. Скоро мы получим отчет.

– Какой кошмар! – произнесла Кловис и заметила, что Крафт внимательно смотрит на нее, пытаясь расслышать то, что говорит шеф. – Насколько велика возможность того, что это несчастный случай?

– Летчик – бывший пилот ВВС, воевал во Вьетнаме, налетал шесть тысяч часов. Да, и сообщите Коротышке, что у него полномочия класса «G». Вы знаете, что это такое?

– Да, сэр!

Господи! В случае необходимости уничтожить и сжечь!

– Я свяжусь с вами по радио, когда вы возьмете ферму, – добавил шеф. – В течение часа. Удачи!

Кловис услышала щелчок, пододвинула кресло ближе к столу, после чего положила трубку на аппарат. Используя стол как прикрытие, она вытащила пистолет из сумки.

Крафт наблюдал за Кловис, пытаясь догадаться, что ей сообщил ее телефонный собеседник, и понял, что дело приняло плохой оборот, когда заметил, как над столом, подобно голове змеи, показался глушитель пистолета.

Теперь Кловис была лишь «функцией Агентства» – она отбросила в сторону все мечты об объятиях Жанверта, ночных клубах и прочих желанных вещах.

– Положите руки на стол, чтобы я их видела, – сказала она. – Я вас убью при малейшей провокации. Никаких резких движений. Медленно встаньте, держа руки на столе. Будьте предельно осторожны. Я не хочу убивать вас в вашем офисе – из гигиенических соображений. Но я сделаю это, если вы меня заставите.

Из предварительного отчета о вскрытии тела Дзула Перуджа

Гиподермия на предплечье является результатом непрофессионально проведенной инъекции. Данные по биопсии пока не получены, а потому на настоящем этапе мы не в состоянии определить характер введенного препарата. Прочие характеристики трупа позволяют говорить о том, что между собой мы называем «смерть в мотеле». Синдром весьма распространенный среди мужчин старше тридцати пяти лет, оказавшихся в определенных обстоятельствах. Непосредственной причиной смерти можно назвать обширный инфаркт. Технические детали будут присланы позднее. Результаты биопсии уточнят предварительное заключение. На основании дополнительных исследований можно утверждать, что умерший непосредственно перед смертью имел интенсивные половые сношения не менее чем за четыре часа. Итак, перед нами распространенный случай: немолодой мужчина, молодая женщина (как ясно из вашей информации) и слишком много секса. Все свидетельствует в пользу именно этого диагноза. В общем, он умер от переизбытка секса.

– Мистер Жанверт, мы должны с вами кое-что обсудить, – сказал Хеллстром.

Жанверт, только что покончивший с ленчем, сидел, облокотившись на стол и подперев ладонью голову. Мысли лениво текли в его голове; Жанверта изрядно забавляло происходящее: его нынешняя компания, Агентство, шеф, задание, которое ему поручили; прошлые страхи… Где-то в подсознании сохранилось ощущение: он должен быть настороже по поводу Хеллстрома и этой женщины, но все это не стоило никаких усилий.

– Пора бы нам решить наши общие проблемы, – произнес Хеллстром.

Жанверт молча кивнул. Обсудить и решить проблемы? А почему бы и нет?

Жанверт чувствовал, как изменилось его настроение, но ничего странного в этом не нашел – могло ли быть иначе на этой уютной ферме, после вкусной еды, да еще и в окружении приятных людей? Напрасно он пытался подавить в себе симпатию к Хеллстрому. Конечно, полностью доверять ему нельзя, но может же человек просто нравиться! Есть разница между доверием и симпатией. Разве Хеллстром виноват, что его, Жанверта, жизнь сложилась так по-дурацки?

Хеллстром внимательно наблюдал за трансформацией, происходившей с Жанвертом. Этот молодой чужак хорошо усваивает полученную дозу идентифицирующих химикатов, хотя она была сравнительно большой. Очень скоро все живущие в Термитнике смогут принять его за своего, как одного из них. С другой стороны, и Жанверт начнет считать любого из Термитника за своего по духу и по крови. Его мужскую агрессивность удалось подавить, как и способность логически мыслить. Если химическая метаморфоза осуществится полностью, то он будет совсем ручным.

Хеллстром невидимым знаком пригласил Мимеку поучаствовать в спектакле. Та улыбнулась. Запах Жанверта становился вполне приемлемым.

Это все ферма, думал Жанверт. Он посмотрел на пейзаж за окном. Яркое солнце золотом заливало долину. Они с Кловис много говорили именно о таком месте.

– Пусть это будет наша собственная ферма, может, старая, – рассуждали они. – Будем что-нибудь выращивать, разводить животных. Дети, когда подрастут, станут помогать нам.

Подобными фантазиями они тешили себя перед тем, как заняться любовью, причем неизвестность будущего делала настоящее особенно сладким.

– Так вы готовы обсудить их со мной?

– Разумеется, – произнес Жанверт. В голосе его еще звучала настороженность, но Хеллстром ощутил и перемены в тоне.

Действовали химические препараты, смягчающие агрессивность и способствующие формированию дружелюбного отношения ко всему и ко всем. Это была небезопасно, поскольку теперь Жанверт мог беспрепятственно пройти в любую зону Термитника, и ни один из работников не встанет на его пути и не попытается отправить в чан для переработки. Но это также означало, что Жанверта можно допросить, и он будет совершенно откровенен с Хеллстромом и любым другим специалистом. Если, конечно, эта методика сработает. Это еще предстояло установить.

– Похоже, представители закона опаздывают, – продолжил Хеллстром. – Не хотите позвонить и спросить, в чем дело?

Опаздывают? Жанверт посмотрел на часы, стоявшие позади Хеллстрома. Два часа. Неужели прошло так много времени? Он общался с Хеллстромом и женщиной. Фэнси, кажется. Милая мордашка. И кто-то опаздывал.

– А вы уверены, что не ошиблись по поводу ФБР? – поинтересовался Хеллстром. – Они действительно должны приехать?

– Вряд ли я ошибся, – печально ответил Жанверт, и тут же ощутил раздражение.

В этом бизнесе никто не совершает ошибок. Черт! Что за дерьмовый бизнес! И вляпался он потому, что нашел эту папку. Нет! Это был лишь повод. Жанверт был готов принять все, что олицетворяло Агентство, гораздо раньше. Хотя, если бы не Агентство, он не встретил бы Кловис. Милая Кловис! Гораздо лучше, чем эта сидящая рядом Фэнси. Жанверт чувствовал, что мог бы сравнить Кловис и Фэнси и по другим параметрам, но по каким, понять не мог. Агентство… Агентство… Агентство… Да, дерьмовый бизнес. За всем, что там происходит, скрываются интересы неких олигархов. Вот и весь фокус. Нет хуже бизнеса, чем Агентство.

– Я думал, – сказал Хеллстром, – что при иных обстоятельствах мы могли бы стать близкими друзьями.

Друзьями… Жанверт молча кивнул. Конечно, они друзья. Этот Хеллстром – хороший человек! Какой ленч он подал! А какую проникновенную молитву произнес перед едой!

Но сама мысль о дружбе с Хеллстромом заронила в душу Жанверта зернышко тревоги. Он попытался понять, что с ним происходит и почему. Перудж! Старина Перудж сказал нечто важное – когда-то давно. Мол, у Хеллстрома и его приятелей есть какой-то препарат. Инъекции. Именно так – инъекции. Они превращают человека в секс-машину. Восемнадцать раз за ночь! Жанверт радостно улыбнулся. Когда об этом думаешь, Хеллстром действительно кажется настоящим другом. Гораздо большим другом, чем эти люди в Агентстве, которые следят за тобой, надеясь выведать, с кем ты и как. А он – с Кловис, и они, узнав про это, станут использовать это в своих интересах. Так поступает Агентство. Так что, если подумать, дружба с Хеллстромом легко объяснима. Это Агентство у него уже в печенках сидит. Нужно дождаться Кловис и сообщить ей об этом. Да, восемнадцать раз за ночь – на это способны только друзья.

Мимека, повинуясь знакам Хеллстрома, тронула Жанверта за руку. У нее была такая теплая, нежная маленькая ладошка.

– Я тоже так думаю, – произнесла она. – Нам действительно надо подружиться.

Жанверт резко выпрямился и погладил ладонь Мимеки. Тоже жест дружелюбия. И вновь попытался понять, что с ним происходит. Он чувствовал, что мог бы доверять этой парочке. А почему бы и нет? Они могли подложить что-то в его еду? Вряд ли. Жанверт вспомнил, что взял себе тарелку Хеллстрома. Да. Ради него хозяин отказался от вкусной еды. И это было проявлением дружелюбия. В таких простых вещах нельзя скрыть недружественное отношение. Жанверт взглянул на сидевшую рядом с ним женщину и удивился, насколько медленно работают его мозги. Перудж! Вряд ли в его еде что-то было. И никаких инъекций. Он продолжал смотреть на женщину, пытаясь понять, почему сделал это. Секс? Но он совсем не хотел эту упругую женщину с ее мягкими руками и теплым взглядом. Может, Перудж был неправ? Или солгал? Этот человек был способен на такое.

У всего, что здесь происходит, наверное, есть вполне естественное объяснение, подумал Жанверт. Что он может иметь против Хеллстрома, кроме того, что внушило ему Агентство? А он даже толком не знает, что это, Проект-40. Да, в бумагах нечто такое было. Проект-40. Но это ведь проект Хеллстрома. И это дружественный проект. Совсем не такой, как это чертово Агентство. В Агентстве ты просто должен выполнять приказы, и все.

Неожиданно Жанверт испытал острое желание двигаться. Он резко встал и едва не упал навзничь, но женщина помогла ему сохранить равновесие. Он легонько похлопал ее по руке. Окна! Жанверту захотелось выглянуть наружу. Держась за краешек стола, он шагнул к эркеру и посмотрел в окно. Среди ив была видна короткая полоска воды. Течения в ручье не было, но иллюзию движения создавали тени деревьев, будто купавшихся в потоках ветра. Подобная иллюзия, иллюзия тишины господствовала и в столовой. Жанверту стало интересно, насколько верно его органы чувств воспринимают реальность. Очень дружественная сцена, очень дружественное место. Полное движения.

Но почему все-таки он ощущает легкое беспокойство? Что-то волнует его в этой ситуации.

Какой ситуации?

Жанверт качал головой из стороны в сторону, как раненное животное. Все так запутано!

Откинувшись на спинку кресла, Хеллстром нахмурился. Препараты действовали на Жанверта не так, как на жителей Термитника. Генетически люди из Внешнего мира и жители Термитника были достаточно близки, чтобы осуществлять перекрестное спаривание. Ведь пути их разошлись лет триста назад, отсюда – и похожий химический состав. Но в реакциях Жанверта не было полного и искреннего дружелюбия. Создавалось впечатление, будто внутри себя он ведет тяжелую битву. Значит, одной химии недостаточно. И этого также следовало ожидать. Человеческое существо – это не только плоть. Какой-то тайный уголок в интеллекте Жанверта сохранил в себе представление о Хеллстроме как об угрозе.

Мимека, подойдя вслед за Жанвертом к окну, прошептала ему на ухо:

– Мы действительно не хотим вам зла.

Жанверт кивнул. Конечно, они не хотят ему зла. Что за странная мысль! Жанверт сунул руку в карман, нащупав пистолет. Очень плохая вещь!

– Почему бы нам не стать друзьями? – спросила Мимека.

Слезы медленно потекли из глаз Жанверта. Ему было так грустно! Пистолет, ферма, Кловис, Агентство, Перудж… Как все это печально! Он достал пистолет из кармана, повернулся к Мимеке и протянул ей оружие. Та его неловко взяла – вот оно, ужасное средство разрушения плоти, пришедшее из Внешнего мира…

– Выбросьте его, – прошептал Жанверт. – Умоляю, выбросьте эту чертову игрушку и подальше.

Из последних новостей. Место действия – Вашингтон, округ Колумбия

…также было отмечено, что смерть Олтмана была не первым случаем самоубийства высокопоставленного правительственного чиновника. Вашингтонские обозреватели сразу вспомнили смерть министра обороны Джеймса Форрестола, который двадцать второго мая тысяча девятьсот сорок девятого года, к ужасу своей семьи и коллег, выбросился из окна больницы.

Смерть Олтмана также оживила давно циркулирующие по Вашингтону слухи, будто он являлся шефом секретного агентства, которое в качестве инструмента исполнительной власти реализовывало в высшей степени деликатные операции. Один из сотрудников Олтмана, Джозеф Мерривейл, решительно опроверг это, спросив обратившегося к нему журналиста: «А что, эта дурацкая болтовня все еще обсуждается?»

И все-таки это был в высшей степени успешный день, несмотря на то, что поначалу пришлось поволноваться. Хеллстром стоял в помещении наблюдательного пункта на крыше амбара и смотрел через полуприкрытое жалюзи северное окно. Вдалеке клубилась пыль, поднимаемая автомобилями, но сейчас его нисколько не волновали угрозы со стороны чужаков. Сообщения из Вашингтона свидетельствовали в пользу того, что давление, оказываемое на него, ослабло.

Жанверт ответил на все их вопросы, и его почти не нужно было уговаривать. А ведь можно было бы применить эту методику и к прочим пойманным чужакам и избавить их, таким образом, от ненужной боли! Но с Жанвертом все прошло гладко. Спасибо Фэнси за ее служение Термитнику.

Сальдо стоял рядом с Хеллстромом, переминаясь с ноги на ногу.

– Шестая станция, – сказал он, – докладывает о приближении по нижней дороге трех тяжелых автомобилей.

– Наверное, это те блюстители закона, о которых говорил Жанверт, – произнес Хеллстром. – Мы готовы к встрече гостей?

– Разумеется. Мимека в главном доме, готова играть роль Фэнси и дальше. Оскорбленная невинность и все такое. Никогда не слышала ни о Дипо, ни об агентстве, ни о велосипеде.

– Отлично. А куда вы дели Жанверта?

– В пустую соту на сорок втором уровне. Все остальное приведено в состояние повышенной готовности к чрезвычайной ситуации.

Да, если ситуация чрезвычайная, то, значит, время мы потеряли и толком подготовиться не успели. Хеллстром отлично знал, что` в этом случае важнее всего. Часть рабочих управляет системами, которые заливают ведущие наверх галереи быстро застывающей растительной слизью; часть занимает позицию позади потайных выходов, вооруженная жезлами-шокерами и тем обычным оружием, каким Термитнику удалось завладеть.

– Едут быстро, – заметил Сальдо, кивнув в сторону облака пыли, поднимаемого приближающимися машинами.

– Они опоздали, – отозвался Хеллстром. – Что-то их задержало, и теперь они пытаются наверстать время. Спускаемся?

– Я скажу, когда, – ответил Сальдо.

– Мы можем притормозить их перед воротами. Ты сумел связаться с Линком?

– Телефон не отвечает. Вы знаете, когда это все закончится, нужно организовать ему более солидное прикрытие – жену, домашний телефон, спаренный с офисным.

– Хорошая мысль, – кивнул Хеллстром и, показав в окно, предположил: – Это не те большие фургоны, стоявшие в горах?

– Вероятно, Нилс. Однако они идут слишком быстро. Они уже у ворот! Может, мы…

Сальдо не успел договорить. Первый фургон пробил северные ворота и, резко свернув в сторону, остановился, заблокировав бетонный куб, в котором находились замаскированные вентиляционные каналы. Два человека выскочили из фургона. У одного в руках был черный рюкзак. Другие фургоны, рыча моторами, на полной скорости пролетели через ворота и устремились прямо к дому и амбару.

– Они атакуют! – крикнул Сальдо.

Взрыв раздался около ворот, и тут же прогремел второй, более мощный. После первого взрыва, устроенного чужаками, разорвался заряд, сбросивший бетонные плиты с вентиляционных каналов. Первый фургон, оказавшийся в зоне этого взрыва, завалился набок и загорелся.

Послышались новые взрывы, выстрелы, крики, топот бегущих людей. Двое атакующих на ходу выскочили из подлетевшего к ферме фургона и вломились в дверь главного дома.

– Нилс! Нилс! – крикнул Сальдо, хватая Хеллстрома за рукав. – Пора уходить!

Мудрость Харла

Общество, пренебрегающее правилами поведения, принятыми во Внешнем мире, обрекает себя на жизнь в постоянной осаде.

Мимека сидела в гостиной, ожидая прибытия «блюстителей закона», когда первый взрыв потряс помещение. Кусок металла пробил стену над ее головой и, дымя, вонзился в противоположную. Со двора донеслись выстрелы, крики, новые взрывы.

Пригнувшись, Мимека бросилась в кухню. Она знала, что миссис Найлс держит там свой жезл-шокер, которым чистит двор между домом и амбаром. Пролетев через вращающуюся дверь, Мимека немало удивила повариху, но лишь мельком оглядела кухню. Ее собственная жизнь, жизнь в роли Фэнси, была крайне важна для Термитника, а потому она просто обязана была спастись. Дверь за спиной миссис Найлс выходила на массивную каменную лестницу, ведущую в бывший подвал дома. Мимека распахнула дверь и бросилась вниз. Сзади раздались выстрелы, грохот, звон разбитого стекла. Протиснувшись между бутафорскими шкафами, за которыми скрывалась дверь в туннель, она рванулась туда. Навстречу ей с противоположной стороны туннеля спешили рабочие с жезлами-шокерами наперевес. Мимека промчалась мимо них и выбежала в подвал амбара. Туннель позади нее был уже свободен от рабочих, и его с шипением заполняла затвердевающая растительная слизь.

Перед Мимекой открылся небольшой коридор, выходящий в зал, где происходило то, что у незнакомого с порядками Термитника вызвало бы удивление. Взад и вперед бегали рабочие, они несли пакеты и свертки ко входу в галерею. Слева у стены была установлена временная ретрансляционная станция, и возле нее уже стояла охрана.

Вбежав в зал, Мимека увидела, как на потолке, над аварийной лестницей, открылся секретный люк, и оттуда появились Хеллстром и Сальдо, сопровождаемые вооруженными рабочими. Через люк в подвал доносился грохот, и вдруг все стихло. Последний взрыв, последний выстрел – и тишина, прерываемая лишь гудением жезлов-шокеров.

Увидев Мимеку, Хеллстром знаком подозвал ее, а сам направился к ретранслятору. Один из наблюдателей доложил ему:

– Мы остановили всех, кто прорвался сюда, но есть еще двое, у северной ограды. На этом расстоянии жезлами нам их не достать. Может, взять их сзади?

– Подожди, – произнес Хеллстром. – Насколько безопасно подняться на крышу амбара, на командный пункт?

– У тех двоих есть, по крайней мере, один автомат.

– Я пойду, – сказал Сальдо. – А вы оставайтесь здесь. Не рискуйте собой, Нилс.

– Нет, – покачал головой Хеллстром. – Пойдем вместе.

Он жестом велел Сальдо отправляться и обратился к Мимеке:

– Я рад, что ты спаслась.

Та кивнула, стараясь восстановить дыхание.

– Подожди нас здесь, – велел Хеллстром. – Ты можешь понадобиться.

Он повернулся и двинулся к Сальдо, который в окружении вооруженных рабочих ждал его на лестнице. Скорость и жестокость, с которой их атаковали, ошеломила Хеллстрома, и он все еще не мог оправиться от шока. Да, они попали в огонь.

Студия пострадала незначительно – была пробита северная стена, и кое-что из оборудования валялось на полу, сокрушенное взрывом и беготней. Среди поврежденных вещей был небольшой улей с молодыми пчелами-стражниками. Выжившие насекомые сердито жужжали, но рабочих не атаковали – отличный тест на проверку мер адаптации. Хеллстром отметил: нужно похвалить директора проекта и обеспечить его дополнительными ресурсами.

Студийный кран не был поврежден. Когда Хеллстром появился на лестнице, Сальдо уже направлялся к клети крана. Двигаясь к нему, Хеллстром окинул взглядом помещение. Уборщики быстро уносили тела погибших рабочих. Сколько жертв! Чертовы убийцы! Хеллстрома охватила ярость – естественная реакция для того, кто принадлежал Термитнику душой и телом. Ему хотелось махнуть рукой и бросить рабочих на тех двоих, что остались у ограды – пусть бы разорвали их на части, чего бы это им ни стоило. Тем более, что это его желание совпадало с намерением рабочих, чьи тела были переполнены адреналином, а души – злостью. Одно движение руки, и они последуют за ним. Здесь не было больше ни операторов, ни актеров, ни техников, ни специалистов по связям с Внешним миром, с помощью которых Термитник черпал энергию и ресурсы Внешнего мира, в том числе и денежные. Все они были разгневанными рабочими-воинами – все и каждый!

Хеллстром заставил себя как можно спокойнее пересечь зал и приблизиться к клети, в которую уже забрался Сальдо. Глубоко вздохнув, он присоединился к нему. Никогда еще Термитник не подвергался столь серьезной угрозе, и сейчас от его ведущих специалистов требовались грамотные и продуманные решения.

– Возьми громкоговоритель, – сказал Хеллстром, когда они поднимались на командный пункт, – и предложи тем двоим сдаться. Или они будут убиты. В любом случае попытайся взять их живыми.

– А если они станут сопротивляться?

Сальдо дрожал от нетерпения. Эмоции переполняли его, он рвался в бой.

– Запомни: только живыми. Оглушите их шокерами. Попробуйте подобраться к ним по галереям и достаньте их снизу. Это – единственный способ.

Клеть мягко подняла их на чердак. Хеллстром вышел, вслед за ним – Сальдо. Звукоизоляция была снята, снизу доносились возбужденные голоса.

– Рабочие в моменты кризиса должны больше полагаться на язык знаков, – заметил Хеллстром. – Меньше шума и неприятностей.

– Конечно, Нилс!

Сальдо восхищался выдержкой и спокойствием Хеллстрома. Это была отличительная черта настоящего лидера – способность к рациональной оценке, точному и четкому анализу.

Войдя в командный пункт, Хеллстром приказал:

– Немедленно привести все в порядок! Восстановить звукоизоляцию! – И спросил: – Телефон работает?

Шум немедленно стих. Рабочие молча поспешили выполнить его распоряжение. Специалист по обеспечению безопасности, стоявший на дальнем конце изогнутой консоли, к которой крепились ретрансляторы, протянул телефон Хеллстрому.

Взяв трубку, тот продолжал отдавать приказы:

– Вернуть все оборудование на место. Пошлите наблюдателя в лабораторию Проекта-40. Он не должен вмешиваться. Пусть лишь наблюдает. Как только поймет, что результат получен, немедленно докладывает. Понятно?

– Да! – ответил Сальдо и отправился выполнять приказы.

Хеллстром поднес телефонную трубку к уху. Тишина. Он вернул аппарат специалисту.

– Линия не работает. Позаботьтесь восстановить.

Тот доложил:

– Минуту назад телефон был в нормальном состоянии.

– А теперь – нет.

– Кому вы хотите звонить, Нилс?

– Я намерен позвонить в Вашингтон и выяснить, не настало ли время для главного хода.

Из дневника Тровы Хеллстром

Жизнь, наполненная делом, когда все хорошее дается в свое время, конструктивная помощь соплеменникам приносят высшее удовлетворение, а после кончины тебя ждут чаны для переработки – вот в чем смысл истинного сосуществования. Вместе в жизни, вместе в смерти.

Кловис решила сесть в первый фургон, отвергнув возражение Миэрли, пробурчавшего, что там «нет места для женщин». Она объяснила, куда он может засунуть свое мнение, и он усмехнулся:

– Я все понимаю, крошка. На ферме нас ждет много крови, а ты не хочешь, чтобы твой Коротышка получил свою порцию свинца. Все-таки лучше тебе остаться. Если ему не повезет, я вернусь и сообщу тебе.

Значит, ему тоже все известно, подумала Кловис.

И она плюнула ему в лицо, после чего подняла левую руку, чтобы отбить его удар. Вмешались другие, и ДТ крикнул:

– Черт побери! Не время драться! Что вы тут затеяли? Двигаться пора.

Покинув город, при первой возможности они остановили головной фургон и, связав Крафта, заткнули ему рот кляпом, после чего бросили на заднюю скамью. Он пытался сопротивляться, но Кловис показала ему пистолет. Теперь Крафт тихо лежал с открытыми глазами, внимательно изучая то немногое, что ему было видно.

Кловис села рядом с ДТ, который крутил руль. Она смотрела по сторонам, но ничего не замечала. Значит, вот так все и заканчивается? Люди с фермы убьют Эдди в самом начале атаки. У Кловис было время подумать об этом, и теперь она понимала: вариантов нет. Так поступил бы любой агент. Нельзя оставлять опасность у себя за спиной. Но имелись и иные мотивы, которые заставили шефа поручить командование ей. Он хотел, чтобы атакой руководила слепая, безжалостная ярость.

Выехали они уже после четырех часов. Легкий ветерок шелестел в высокой траве, росшей по обеим сторонам грунтовой дороги. Кловис все смотрела на эту траву, а когда взглянула вперед, то сообщила, что они приближаются к последнему повороту перед фермой. ДТ выжимал скорость по максимуму, и фургон несся последнюю милю с натужным ревом двигателя.

– Нервничаешь? – спросил ДТ.

Она посмотрела на его жесткое моложавое лицо, еще не утратившее вьетнамский загар. Зеленая бейсболка затеняла глаза, но подчеркивала небольшой шрам на переносице.

– Непростой вопрос, – отозвалась Кловис.

– Если перед боем нервничаешь, это не страшно. Однажды в Наме…

– Мне плевать на твой Нам!

ДТ пожал плечами. Лицо у Кловис аж серое. Переживает. Не женское дело – этот бизнес, Миэрли прав. Хотя зачем лезть ей в душу? Если Кловис хочется попасть в киношку типа «Гун Хо», но в женском варианте, то это ее проблемы. Главное, чтобы она знала, как распорядиться содержимым рюкзака. А она, говорят, знает и неплохо.

– А что ты делаешь, когда не работаешь? – спросил он.

– А тебе какое дело?

– Черт! Ну ты и колючка! Я же просто хотел поговорить.

– Говори сам с собой.

Нет, я пообщался бы именно с тобой, подумал ДТ. У тебя чудесная фигурка. Интересно, что с ней вытворяет Коротышка? Все знали об этой парочке. Агентство такие штуки не одобряет. Не то, что у него с Тимиеной – чистый секс, для удовольствия и здоровья. Поэтому Кловис и переживает. Коротышка точно получит пулю, как только начнется конфликт. А если его убьют, она завалит всю операцию.

ДТ вновь посмотрел на Кловис. Неужели Агентство действительно доверило ей руководить столь серьезным делом?

– Они нас не ждут, – произнес он. – Упадем, как снег на голову. Возьмем с ходу. Сколько там людей будет, как думаешь? Двадцать? Тридцать?

– Может, заткнешься? – поморщилась Кловис. – Чертова гора мяса будет!

Крафт, слушая их разговор, ощутил к этим людям нечто вроде жалости. Сейчас они влетят в стену, состоявшую из включенных на полную мощность шокеров-жезлов. И это действительно будет гора мяса. Он уже примирился с мыслью умереть в фургоне вместе с этой парочкой. Что бы они сделали, если бы узнали, сколько всего рабочих в Термитнике? Если бы спросили у него, и он сказал бы им – около пятидесяти тысяч, плюс-минус пара сотен?

Кловис вдруг поняла, что нервничает ДТ, а она спокойна. Она уже превратилась в то, чего ждал от нее шеф – в сгусток слепой ярости. Они находились недалеко от ограды, и Кловис ясно видела приземистую бетонную структуру позади ворот. Вероятно, это дот, и его нужно обезвредить. Послеполуденное солнце рисовало длинные тени по всей долине. Ни возле дома, ни около амбара не наблюдалось никаких признаков человеческой активности. Достав микрофон из «бардачка» под радиопередатчиком, Кловис решила связаться с другим фургоном, но, нажав кнопку передачи, услышала лишь пронзительный свист. Помехи! Кто-то заблокировал их частоту помехами!

Повесив микрофон на крючок, Кловис обратилась к ДТ:

– Фургон поставишь между главным домом и дотом. Возьмешь рюкзак. Вылезаем оба с твоей стороны. Сунешь рюкзак к стене с восточной стороны дота. Переползешь на противоположную сторону и прикроешь меня. Я установлю заряд. Потом рванем вот за тот холм.

– Взрывом разнесет фургон, – возразил ДТ.

– Лучше его, чем нас. Поднажми! Вытащи из него все, на что он способен.

– А как насчет пассажира? – спросил он, кивнув в сторону связанного Крафта.

– Он сам о себе позаботится. Надеюсь, ему повезет.

Подняв с пола небольшой автомат, Кловис приготовилась снять его с предохранителя. ДТ уперся локтем в рюкзак со взрывчаткой, зажатой между его сиденьем и аварийной дверью.

– Бей прямо по центру ворот! – крикнула Кловис. – Их снесет…

То, что она собиралась сказать дальше, утонуло в грохоте срываемых с петель ворот. Добавить что-то еще времени не было.

Из дневника Тровы Хеллстром

Природа нашей зависимости от всей планеты нуждается в постоянном контроле. Это особенно касается пищевых цепочек, и многие наши рабочие это не вполне понимают. Они полагают, будто мы можем вечно поедать самих себя. Как глупо! В основании любой пищевой цепочки в итоге находятся растения. И мы также зависим от качества и количества их. Они должны оставаться именно нашими растениями, нами выращенными, адаптированными к той диете, которая, как мы поняли, наделяет нас здоровьем и долгожительством, несравнимыми с тем, что имеются в распоряжении диких людей из Внешнего мира.

– Они отказались отозваться на наше предложение, – с мрачным видом сообщил Сальдо.

Он стоял рядом с Хеллстромом в северном углу командного пункта на крыше амбара, в то время как рабочие заканчивали восстановление аппаратуры. Только жалюзи отделяли Хеллстрома от разбитого фургона, валявшегося на боку при въезде на ферму. Огонь потрескивал в самом фургоне и вокруг него. Наконец, пламя подобралось к бензобаку, он вспыхнул и взорвался с грохотом, разбрызгивая пламя по траве. Если рабочие вовремя не доберутся до огня, вскоре здесь все сгорит.

– Я слышал, – произнес Хеллстром.

– Каким будет наш ответ? – спросил Сальдо неожиданно торжественно, словно дипломат на официальном приеме. Как он старается выглядеть крутым, подумал Хеллстром.

– Используйте обычное оружие. Стреляйте. Попробуйте оттеснить их на север. Тогда мы потушим огонь. Ты выслал патрули, чтобы наблюдали за нижней дорогой из города?

– Да. Может, мне зайти сзади и взять их оттуда?

– Нет. Из галереи достать получается?

– Не очень удобно. Мы можем попасть в наших людей.

– Кто отвечает за внешний патруль?

– Эд.

Хеллстром кивнул. Эд был настоящим лидером и мог взять на себя ответственность в любой ситуации. Но ни при каких условиях они не должны были убить эту парочку. Для Хеллстрома это становилось с каждой минутой все более очевидным. Термитнику эти люди нужны были живыми, чтобы задать им несколько вопросов. И прежде всего, вопрос о том, что` заставило их напасть на ферму. Хеллстром спросил Сальдо, знает ли про это Эд.

– Да, я ему все объяснил.

Сальдо удивлялся, что Хеллстром вел себя столь сдержанно.

– Начинайте их гнать, – велел тот.

Сальдо отправился выполнять приказ и через минуту вернулся.

– Не забывай, – сказал ему Хеллстром, – что Термитник – лишь маленькая пылинка, если сравнивать его с силами Внешнего мира. Нам нужна информация, которой располагает эта пара. Кроме того, мы сможем их использовать, когда будем договариваться с властями. Телефон починили?

– Нет. Разрыв линии где-то недалеко от города. Они порвали ее перед нападением.

– Не исключено.

– Зачем им с нами договариваться, – спросил Сальдо, – если они могут легко стереть нас в порошок?

Сальдо замолчал. Лучшим вариантом было бы всем оставить Термитник, разбежаться кто куда в надежде, что выжившие начнут все сначала. Если они останутся тут, то наверняка погибнут. Одна атомная бомба. Десять, двенадцать бомб… Он попытался объяснить это Хеллстрому.

– Мы не вполне готовы к такому повороту событий, – заметил тот. – Я предпринял шаги на случай, если произойдет худшее. Наш архив будет уничтожен, если мы…

– Архив?

– Ты же знаешь, что мы должны это сделать. Я отправил сигнал тревоги тем, кто является нашими глазами и ушами во Внешнем мире. Сейчас они отрезаны от нас. Если Термитник погибнет, они смогут жить обычной жизнью, есть пищу Внешнего мира, подчиняться тамошним законам, принять как данность краткость обычной для чужаков жизни, развлекаться так, как это делают чужаки, и получать от этого удовольствие. Они всегда были к этому готовы. Но некоторые из них станут жить по нашим законам, и любой может основать новый Термитник. Мы не полностью потеряны для этого мира!

Сальдо вздрогнул, услышав о такой перспективе.

– Приведите Жанверта в нормальное состояние, – велел Хеллстром. – Он нам понадобится как посредник.

– Посредник? Жанверт? – удивился Сальдо.

– Да. И узнай, почему так долго не могут взять эту парочку. Их же оттеснили в поле. Я вижу, рабочие уже начали тушить огонь. – Хеллстром выглянул в окно и продолжил: – И пусть они поторопятся. Если будет слишком много дыма, примчатся пожарные команды. – Он посмотрел на станции наблюдения и спросил: – Наладили телефон?

– Пока нет, – отозвался один из работников.

– Тогда используйте радио. Свяжитесь с местным отделением службы охраны лесов в Лейквью. Сообщите, что у нас горит трава, но мы все держим под контролем. Помощи нам не нужно.

Сальдо повернулся, чтобы выполнить приказ, размышляя, как в сознании Хеллстрома умещается столько всего, относящегося к обеспечению безопасности Термитника. Никто, кроме него, не подумал о том, насколько опасно было бы допускать к тушению травы пожарные команды Внешнего мира. Когда Сальдо покинул командный пункт, Хеллстрома позвал один из наблюдателей.

На мониторе появился специалист из физической лаборатории. Он начал говорить, как только увидел Хеллстрома на своем мониторе, установленном в лаборатории:

– Нилс! Уберите от нас своего наблюдателя. Он нам мешает.

– Проблемы в лаборатории?

– Мы уже не в лаборатории.

– Вот как? А где же вы?

– Мы заняли главную галерею на пятидесятом уровне, – объяснил физик. – Всю. Она нам нужна для установки оборудования. А ваш наблюдатель уверяет нас, будто вы велели ему оставаться с нами.

Хеллстром вспомнил – эта галерея длиной более мили.

– Зачем вам вся галерея? – поинтересовался он. – Мы же можем найти…

– Ваши рабочие-идиоты могут пользоваться боковыми туннелями! – воскликнул физик. – И уберите отсюда своего кретина! Он нас задерживает.

– Но целая галерея… Это же…

– Вы сами виноваты, – отозвался специалист, едва сдерживая гнев. – Это все из-за той информации из Внешнего мира, которую вы принесли. Для нашего устройства размер оказался существенной проблемой. Поэтому мы и вышли в галерею. И уберите своего шпиона или найдете его в чанах для переработки.

И связь оборвалась.

Из Проспекта стратегического развития Термитника

Одним из главных средств социализации в нашей вселенной является взаимозависимость всего и всех. То, что наши ключевые работники снабжаются дополнительной пищей, не должно заслонять ни от кого факта их взаимозависимости с теми, кому эта привилегия не дарована.

Кловис лежала в густой тени мадроны в пятистах ярдах к юго-востоку от ворот, ведущих к ферме Хеллстрома. Она видела толпы людей, воюющих с огнем около ограды. У некоторых было огнестрельное оружие, а не те таинственные гудящие штуки, убивавшие людей из ее отряда. Господи! Да там их сотни! Серо-голубой дым спиралями поднимался в небо, и Кловис ощущала его щелочную горечь, когда ветер доносил дым до того места, где она лежала.

В правой руке Кловис держала пистолет. Они, конечно же, двинутся в этом направлении. ДТ со своим автоматом уполз вправо от нее. Кловис приподняла голову, пытаясь заметить его в траве. ДТ попросил десять минут. Потом вернется, чтобы прикрыть ее.

Кловис вспомнила короткую битву во дворе фермы. Никогда она не видела ничего хотя бы отдаленно напоминающее то, что там произошло. Бывало всякое, но чтобы такое! Обнаженные мужчины и женщины с этим странным раздвоенным оружием. Она до сих пор слышит это жуткое гудение. Судя по тому, как люди из ее команды падали, пораженные этим оружием, оно было смертоносным.

Новый вид вооружения – вот и ответ по поводу Проекта-40. Они ожидали, что проект связан с оружием, но не с таким же!

Но почему на этих людях нет одежды?

До сей поры думать об Эдди Жанверте Кловис себе запрещала. О чем она могла догадываться? Лишь о том, что он мертв. И убит, вероятно, одним из этих странных устройств. Правда, у этих жужжалок ограниченный радиус действия – сотня ярдов, не более. Из пистолета она легко достанет их отсюда. Важно держать атакующих на дистанции и следить за теми, у кого обычные пушки.

Кловис взглянула на часы – осталось три минуты.

Господи! Какая жара! Пыль, поднимающаяся из травы, щекотала ноздри. Кловис едва не чихнула, но сдержалась. На ближайшем склоне холма над оградой слева от ворот что-то пошевелилось. Она выстрелила два раза, перезарядила пистолет и сразу услышала выстрел сзади и голос ДТ. Он уже на месте. Хорошо. Нет смысла ждать десять минут. Кловис развернулась и как можно быстрее, пригнувшись и не оглядываясь, побежала. ДТ со своей позиции должен был прикрывать ее. Сзади, с холма, раздался гул, но Кловис почувствовала лишь покалывание в спине.

Спереди и слева раздался выстрел, потом еще два. ДТ палил из автомата одиночными, чтобы сдержать преследователей. Кловис изменила маршрут, намереваясь обойти место, откуда звучали выстрелы. Она по-прежнему не видела ДТ. Слева рос дуб, а впереди бежали коровы. В качестве цели Кловис выбрала дуб, домчалась до него и, зацепившись рукой за ствол, затормозила и упала в траву. Пот тек по телу ручьями, а грудь с каждым вздохом буквально разрывалась от боли. Со стороны ДТ донеслось еще несколько выстрелов, но Кловис по-прежнему его не видела. Шесть обнаженных фигур бежали по густой траве, и у каждой в руках было это странное оружие. Кловис глубоко вздохнула, чтобы унять дрожь, прижалась рукой с пистолетом к коре дуба и произвела четыре прицельных выстрела. Двое из преследователей, дернувшись, распластались на земле. Остальные нырнули в траву.

Кловис заметила ДТ – он спрыгнул с дерева, приземлился по-кошачьи и, не оборачиваясь, побежал влево. ДТ знал – опытный напарник всегда прикроет, а Кловис была именно таким.

Она перезарядила пистолет, не сводя взгляда с травы, в которой укрылись оставшиеся в живых четверо. Они ползли вперед, пытаясь добраться до места, откуда уже могли беспрепятственно действовать своим оружием. Трава шевелилась, преследователи приближались. Кловис постаралась четко определить расстояние. Когда до цели осталось не более четырехсот футов, она подняла свой «Магнум» и начала стрелять. На третьем выстреле из травы показалась обнаженная фигура, нелепо взмахнула руками и упала навзничь. Трое оставшихся вскочили и бросились в сторону Кловис, выставив вперед оружие. Выждав время – каждый из трех оставшихся в пистолете патронов был на счету, – она прицелилась в бегущую впереди безволосую женщину, чья физиономия была искажена яростью. Первый выстрел Кловис остановил ее, словно она уперлась в стену. Оружие отлетело в сторону, а сама женщина рухнула в траву. Кловис сделала еще два выстрела, стараясь попасть в те места, где лежали нападавшие, после чего, не дожидаясь результата, вскочила и бросилась бежать, на ходу перезаряжая пистолет.

– Сюда! Сюда!

Это ее звал ДТ, который укрылся за стволом дуба. Она резко изменила направление движения, подумав, что он позвал ее потому, что дальше деревьев совсем не было – только равнина с выщипанной до корней травой, шириной полмили. ДТ остановил Кловис, схватив за руку.

– Знаешь, что странно, – сказал он. – Смотри, коровы съели траву на пастбищах, ниже нас, но не тронули ту, что выше и ближе к ферме. Похоже, коровы просто избегают эту зону. Те из них, кого я спугнул во время первой остановки, от страха ошалели, будто их кто-то гнал, хотя я никого не видел.

Кловис воспользовалась передышкой, чтобы восстановить дыхание.

– А нет у тебя мыслей по поводу того, как нам отсюда выбраться? – спросила она.

– Как бежали, так и побежим, – ответил ДТ.

– Мы просто обязаны выбраться и доложить обо всем, что видели!

ДТ внимательно смотрел на оставленный ею в траве след.

– По-моему, ты зацепила одного из тех двоих, – произнес он. – Шевелится из них только один. Готова бежать?

– Да, – кивнула Кловис. – А что делает тот, в которого я не попала?

– Ползет по траве. Но скоро может вылезти. Давай разделимся. Ты бежишь влево, пока не достигнешь дороги, и дальше двинешься по ней. Я – направо. Там должен быть ручей, в миле отсюда, где полоса деревьев. Если у них будет две цели, а не одна, им будет труднее преследовать нас. Если я доберусь до ручья…

ДТ изучал холм, поднимавшийся к ферме, после чего повернулся и оглядел ту часть долины, по которой им предстояло бежать. Неожиданно он замолчал. Кловис резко развернулась и вскрикнула от испуга. Их путь к спасению пересекал плотный ряд обнаженных тел, мужских и женских. Безволосых. Он находился в пяти сотнях ярдов от них, начинаясь далеко слева, от низкорослого дубняка, растущего на склоне, и до ручья направо, куда собирался бежать ДТ.

– Господи! – выдохнул он.

Ошеломленная, Кловис не могла выговорить ни слова. Да их там тысяч десять!

– Только в Наме я видел столько узкоглазых, – хрипло произнес ДТ. – Похоже, мы растормошили целый муравейник.

Кловис кивнула. Именно это и получилось. Ясно, что Хеллстром основал здесь какое-то дикое поселение. Кожа у существ бледная, значит, живут под землей. Ферма – лишь прикрытие.

Кловис подняла пистолет, намереваясь выбить максимальное количество целей из приближающихся к ним существ, но сзади раздались треск и гудение. Тело ее онемело, сознание помутилось. Последнее, что она услышала, падая, был выстрел, но Кловис не поняла, кто стрелял – она сама или ДТ.

Из дневника Нилса Хеллстрома

Идея колонии, внедрившейся в самый центр существующего человеческого общества, далеко не нова. В истории было множество тайных сообществ и движений. Некоей грубой аналогией тому, что собой представляем мы, являются цыгане. Нет, мы не уникальны. Но наш Термитник так же далек от других тайных обществ, как они – от примитивных людей, живших в пещерах. Мы – как колониальные простейшие, кархезии, каждая из которых прикреплена независимо от прочих к единому для всех ветвящемуся стеблю. Этот стебель сокрыт в земле под иным обществом, члены которого полагают, что именно они – те самые «кроткие, кто унаследует Землю». Кроткие! Слово это изначально обозначает «тихие и молчаливые».

Это был самый невероятный из всех перелетов, которые он когда-нибудь совершал. Сначала – вылет из аэропорта им. Дж. Ф. Кеннеди, потом – часовое ожидание следующего рейса в аэропорту О’Хара. Далее пересадка на чартерный рейс в Портленде, затем, ближе к вечеру, полет на одномоторном самолете вдоль каньона реки Колумбия и, наконец, «бросок» через весь Орегон в дальний юго-восточный угол штата. Когда самолет приземлился в Лейквью, Мерривейл был просто в ярости.

Они позвонили ему именно в тот момент, когда он уже примирился с поражением. Они – это Совет директоров, о существовании которых он знал, но никогда с ними не встречался. Они выбрали его, Джозефа Мерривейла, как «нашу последнюю надежду вытащить хоть что-нибудь из этого хаоса».

Умерли и шеф, и Перудж. Кто еще у них оставался? Это внушало Мерривейлу оптимизм, но одновременно и злило. Да, его продвинули по службе. А сможет ли он решить навалившиеся на них проблемы?

Доклад, который он получил в Портленде, его не успокоил. В смерти Перуджа не было криминала – умер после ночи с женщиной. Кстати, находился при исполнении.

Небольшой самолет приземлился, сел в темноте, и Мерривейла встретил водитель серого фургона. То, что он представился Уиверли Гаммелом, специальным агентом ФБР, встревожило Мерривейла и разозлило.

Они запросто могли бы бросить меня на съедение волкам, подумал он, садясь в машину рядом с водителем и наблюдая, как пилот кладет его багаж на заднее сиденье. Эта мысль не отпускала Мерривейла всю дорогу из Портленда. Он смотрел на горевшие внизу огоньки и с печалью думал о том, как люди занимаются своими повседневными делами – едят, ходят в кино, смотрят телевизор, собираются в гости. Это была нормальная, обычная жизнь, которой Мерривейл был лишен. Хотя, с другой стороны, покой и безопасность этих людей напрямую зависят от его, Мерривейла, усилий, от той жертвы, которую он собирается принести…

Даже если вы точно выполняете приказ, это, в случае чего, вас не защитит. Таков уж общий закон: крупная рыба кормится мелкой рыбешкой, но и на нее всегда найдется такая, что сожрет ее.

У Гаммела были жесткие седые волосы и моложавое лицо с резкими чертами, позволявшими подозревать наличие индейских кровей. Голос – низкий и немного гнусавый. Он из Техаса, что ли?

– Какова текущая ситуация? – спросил Мерривейл, когда Гаммел выруливал со стоянки при аэродроме. Он вел машину уверенно, но совсем не заботился о продлении срока ее службы. Несколько раз подпрыгнув на ухабах, фургон выехал на асфальтированную дорогу.

– От команды, которую мы послали на ферму, никаких известий – ответил Гаммел.

– Мне об этом сказали в Портленде, – отозвался Мерривейл и вдруг спохватился – он «не включил» свой британский акцент!

Гаммел повернул налево, на широкую дорогу, пропустил проезжавший мимо автобус и продолжил:

– Мы полностью согласны с тем, что вы думаете по поводу помощника шерифа в Фостервилле – он ненадежен. Уверен, могут быть и другие сочувствующие Хеллстрому – и в службе шерифа, и среди жителей. Поэтому местным мы не доверяем.

– Что вы сделали с помощником?

– Его забрали ваши люди. О нем тоже ничего не слышно.

– А что вы сказали местным властям?

– Предложили помалкивать.

– Они хотят остаться в стороне?

– Не то чтобы хотят… Просто осторожность в них поборола храбрость. Кроме того, мы получили политическую поддержку на самом верху, а сюда она доходит исключительно в виде простых команд.

– Ясно. Могу ли я предположить, что вы уже контролируете местность вокруг фермы?

Гаммел на мгновение отвел взгляд от дороги. Могу ли я предположить? Мы что, в Букингемском дворце?

– У нас всего одиннадцать человек. Орегонская полиция прислала три машины с шестью стволами, но мы их пока не подпускаем. Планируем операцию ограниченного масштаба, исходя из опровержимой презумпции, что оценка ситуации вашим начальством верна. Тем не менее при малейшем намеке на то, что вы неправильно оценили ситуацию, мы будем вынуждены действовать по своему плану. Понятно?

Опровержимая презумпция, подумал Мерривейл. Неплохое выражение, и он постарался запомнить его, чтобы потом использовать в подходящей ситуации. Хотя ему и не понравился смысл, скрывавшийся за этой фразой.

– Вы, конечно, понимаете, – сказал Гаммел, – что мы работаем за пределами правил. Команда, которую вы послали на ферму, легального статуса не имела. Бандитская вылазка. Ваши парни сами пишут для себя правила. Мы так можем не всегда. У меня четкие инструкции. Я делаю все, что в моей власти, для обеспечения вашего прикрытия и защиты, но – и это самое главное – только в том случае, если ваша оценка ситуации соответствует реальному положению дел.

Мерривейл молча слушал и размышлял. Да, это не повышение по службе. Совет директоров просто бросил его на съедение волкам. Бывшие начальники, ныне мертвецы, его уже не поддержат, не спасут. Совет отправил его сюда, в поле, одного, заявив:

– ФБР окажет вам полную поддержку. Если у вас все получится так, как нам надо, мы пошлем еще помощь.

Чушь собачья! Отговорки!

Если дело станет совсем серьезным, Мерривейл превратится для них в основную мишень, в мальчика для битья, а то и для убийства. Ему показалось, будто он слышит, как уже скрежещут шестерни в машине Агентства в Балтиморе и Вашингтоне. Но ты же знал, в какой бизнес ты влез, Мерривейл! И они будут смотреть печально, произнося фразу, специально заготовленную для подобных случаев: в таких ситуациях все дерьмо достается тебе – если нам так нужно.

Ну что ж, будем исходить из этого. Если положение можно исправить, он это сделает. Но сначала должен позаботиться о том, чтобы спастись самому.

– Твари чертовы, – тихо пробормотал он и, помолчав, обратился к Гаммелу: – Что у нас там еще? Что вам удалось узнать про наших людей?

– Ничего.

– Как?

Мерривейл едва не задохнулся от ярости. Повернувшись к Гаммелу, он внимательно посмотрел на него. Но черты лица у того застыли в неподвижности.

– Если не хотите ничего объяснить, не надо, – усмехнулся Мерривейл.

– У нас были инструкции, – сказал Гаммел, – дождаться вас.

Он просто выполняет приказ, подумал Мерривейл.

Скрытый смысл всего происходящего ему был предельно ясен. Ответственность возложат на единственного человека, который для всех станет мишенью. Это будет он, Мерривейл. И это содержится в инструкциях, которые получил Гаммел. Никаких сомнений. Никаких!

– Это непостижимо, – произнес он.

Мерривейл отвернулся и уставился в темноту. Их машина мчалась по шоссе в сторону Фостервилла. По мелькающим перед взором Мерривейла сумеречным пятнам и неясным очертаниям местности он понимал, что они – в поле, и дорога тянется вверх, по направлению к размытым силуэтам холмов. Редкие автомобили попадались навстречу. Погруженный в темноту пейзаж нес в себе ощущение одиночества и тревоги.

– Давайте начистоту, – предложил Гаммел, – чтобы все было ясно. Я приехал один, откровенно поговорить.

Он посмотрел на Мерривейла. Бедняга попал в тиски. Понимает ли он это?

– Что же вам мешает? – усмехнулся Мерривейл.

Он гораздо агрессивнее, чем требует ситуация, подумал Гаммел. Может, у него есть информация, которая поставит под сомнение роль ФБР в этой операции?

– Я делаю все, что возможно, но в рамках своих инструкций, – произнес Гаммел. – У меня было менее часа до вашего прибытия, когда мне сообщили, что вы садитесь в Лейквью, а я находился в Фостервилле. Пришлось мчаться на полной скорости. Было сказано, что вы летите в Лейквью, потому что это единственный в округе освещенный аэродром. Это так? Или были другие причины?

– Что вы имеете в виду?

– Я все думаю о наших людях, разбившихся в горах.

– О да, конечно! Это было в сообщении из Портленда. Пока ничего не ясно. Обломки изуродовало пламя. Там могла ударить молния, после чего взорвалось горючее. Мне говорили, что пилот должен был лететь по каньону, но он держал курс прямо, желая сэкономить время.

– А они не предполагают саботаж?

– Они – нет. Но если вы спросите меня, то я отвечу: вероятность очень высока. Странное совпадение, вам не кажется?

– Мы исходим именно из этого, – сказал Гаммел.

– А как вы распорядились своими одиннадцатью людьми и сотрудниками полиции штата? – поинтересовался Мерривейл.

– Отправил три машины по паре человек в каждой. Один из полицейских автомобилей с тремя офицерами – на южную сторону. Чтобы добраться туда, нужно время. Они будут вне досягаемости радиорелейной связи.

– И что делают эти три машины? – не унимался Мерривейл.

– У нас центр связи – в мотеле, в Фостервилле. Машины поддерживают с ним регулярный контакт. Сами они находятся между городом и фермой, и они…

– Две машины между городом и фермой?

– Нет, три. А четвертая – это полиция. Мы выработали схему масштабного наблюдения: одна машина на востоке, на дороге, принадлежащей лесной службе; и две – вдоль дороги, ведущей на ферму. Им даны инструкции: находиться в двух милях от фермы.

– Две мили?

– Да! И я приказал им не выходить из автомобилей.

– Но две мили…

Гаммел покачал головой.

– Мы не прочь рискнуть, – произнес он, – когда точно знаем, чем занимаемся и с кем имеем дело. Но в данном случае – сплошная неопределенность.

Он старался говорить спокойно, сдерживая эмоции. Этот Мерривейл со своими нападками становился невыносим. Он не понимает, что может оказаться в наручниках, не успев и глазом моргнуть? Он, Гаммел, может арестовать его, чтобы спасти репутацию ФБР. И чего ждет этот мерзавец?

– Но две… – повторил Мерривейл.

– Сколько человек вы потеряли? – раздраженно спросил Гаммел. – Двенадцать? Четырнадцать? Мне сообщили, что в сегодняшней команде было девять, и вы потеряли еще одну команду ранее. Вы что, принимаете нас за идиотов?

– Четырнадцать, включая Дзула Перуджа, – сказал Мерривейл. – Ваша способность к устному счету несравнима ни с чем.

Мерривейл заметил, как напрягся Гаммел, и судорожно сжал руль побелевшими пальцами.

– Итак, у нас – один мертвый, тринадцать пропали без вести, и разбитый самолет в горах. Двадцать человек. И вы еще смеете спрашивать, почему я не послал своих людей вслед за вашими? Если бы решал я, я бы привез сюда полк морской пехоты, и они бы со всем разобрались. Но решаю не я. И не хочу решать. Почему? Потому что ваши люди все там испортили. И если это дерьмо взорвется, мы не собираемся гореть в вашем огне. Это вам ясно?

– Вонючее стадо трусов, – пробормотал Мерривейл.

Неожиданно Гаммел резко вывернул руль и остановил фургон на обочине, выключив фары. Затем развернулся к Мерривейлу.

– Слушайте, вы! – прошипел он. – Я отлично знаю, во что вы вляпались. Но вы сами виноваты – поначалу решили обойтись без нас, хотя не имели права! Так вот, если там окажется гнездо «красных», мы туда влезем и получим столько подкрепления, сколько потребуется. Но если там кто-то создает нечто важное для страны и хочет защитить это от ваших стервятников, тогда это совсем другая игра!

– Что вы имеете в виду?

– А вы не догадываетесь? Вы думаете, будто мы тихо сидим на своих задницах, и единственный источник информации для нас – ваши люди?

Мерривейл напрягся. Если они все знают, почему все-таки помогают нам?

Словно услышав его вопрос, Гаммел произнес:

– Мы здесь сидим для того, чтобы вы своим дерьмом не пачкали правительство Соединенных Штатов. Потому что ваше дерьмо – это и их дерьмо. Если вас прислали сюда в качестве козла отпущения, примите мои соболезнования. Но воевать нам нет смысла. Если вся эта навозная куча взорвется, и вам придется брать ответственность на себя, лучше вам со мной не ссориться. Ясно?

Застигнутый врасплох этой неожиданной атакой, Мерривейл несколько мгновений судорожно подыскивал слова, после чего промямлил:

– Слушайте, если вы…

– Так вы берете на себя ответственность?

– Конечно, нет!

– Дьявол! – воскликнул Гаммел, покачав головой. – Вы что, думаете, мы не знаем, почему ваш босс выбрал такую короткую дорогу в ад?

– Короткую дорогу…

– Ну да, выпрыгнул из этого чертова окна. Так вы их козел отпущения?

– Меня отправили сюда, дав понять, что ваше агентство окажет нам полную поддержку, пока мы не пришлем новую команду, – объяснил Мерривейл, поджав губы. – По-моему, вы не очень склонны к сотрудничеству.

Гаммел раздраженно проговорил:

– Ответьте – да или нет. У вас есть новая информация, которая полностью меняет вашу оценку ситуации?

– Нет!

– И вы не хотите сообщить мне ничего нового?

– Послушайте! Перестаньте меня допрашивать! – возмутился Мерривейл. – Вы знаете о том, что происходит, не меньше меня. Даже больше, поскольку находились на месте.

– Надеюсь, вы не лжете. А если это не так, я буду первым, кто позаботится о том, чтобы вас поджарить.

Гаммел отвернулся, включил двигатель и фары, после чего вывел фургон на дорогу, спугнув крупную корову, которая бродила по обочине. Та шарахнулась в сторону и скрылась в темноте.

Мерривейл, осознав, что без поддержки ФБР ему придется совсем туго, произнес:

– Мне жаль, если я вас обидел. Но вы же понимаете, в каком я состоянии. Сначала смерть шефа, потом приказ лично взять все на себя. Я ни минуты не спал с момента, когда это все началось.

– Поесть удалось?

– Только в самолете.

– Мы сможем что-нибудь найти у нас в штабе, в мотеле, – сказал Гаммел, – кофе, сандвичи. – И достал микрофон.

– Нет, спасибо! – покачал головой Мерривейл, чувствуя, что Гаммел хочет вернуть его расположение. В этом был смысл.

Он откашлялся и спросил:

– Какие у вас планы?

– В темноте многое не сделаешь. Дождемся утра и проведем разведку. С базой будет постоянный радиоконтакт. Утром станет ясно, что там все-таки произошло. Местным доверять нельзя. Мне было сказано, что это относится и к полиции штата. Наша главная задача – очистить воду от мути.

А муть – это от наших людей, подумал Мерривейл. Все-таки в ФБР работают снобы.

– А ночью? Ничего? – уточнил он.

– По-моему, не очень разумно рисковать, когда нет необходимости. Так или иначе, к утру у нас будет побольше сил.

Лицо Мерривейла просветлело.

– Дополнительные люди?

– Две вертушки морской пехоты, из Сан-Франциско.

– Вы их вызвали?

– Мы по-прежнему занимаемся вашим прикрытием, – усмехнулся Гаммел. – Они нам нужны для разведки и как средство транспорта. Нам пришлось в значительной мере использовать кредит доверия, которое военные к нам питают. Многого объяснить им мы, по понятным причинам, не смогли.

– Хорошо, – кивнул Мерривейл. – В Портленде мне сказали, что с фермой нет телефонной связи. Что-нибудь изменилось?

– Линия повреждена. Вероятно, ее перерубили ваши люди, когда явились на ферму. Я отправлю утром ремонтников. Наших, естественно.

– Ясно, – отозвался Мерривейл. – В оценке того, что происходит, я с вами вполне солидарен. Конечно, если не будет новой информации. Узнаем, когда приедем в штаб.

– Они бы мне радировали, если что, – заметил Гаммел, похлопав рукой по радиоприемнику, установленному на панели управления.

А сам подумал: Надутый индюк! Его прислали сюда на заклание, а он об этом даже не подозревает.

Из Проспекта стратегического развития Термитника

Принятые в человеческом сообществе формы воспроизводства крайне неэффективны, особенно если сравнить их с теми, что утвердились среди насекомых. Насекомые и прочие низшие виды заняты исключительно выживанием, а оно обеспечивается воспроизводством. Мужские и женские особи здесь интересны друг другу исключительно как средство размножения. Иное у диких форм человечества. Воспроизводство невозможно, если не создана соответствующая обстановка, если женская особь использовала не те духи, если не звучит красивая музыка и если один из партнеров не «любит» (весьма размытое понятие) другого. Поэтому мы в Термитнике озабочены прежде всего тем, чтобы освободить наших рабочих от романтических представлений. Акт размножения должен быть столь же простым и естественным, как и акт питания. Ни красота, ни романтика, ни любовь не должны вмешиваться в дело воспроизводства – только требования выживания.

С крыши амбара Хеллстром внимательно рассматривал укрытую ночной темнотой долину вокруг фермы, которая, казалось, была погружена в сон. Ночь сделала невидимыми привычные очертания пейзажа, и только вдалеке, на горизонте, освещенное снизу небо словно указывало на присутствие города. Никогда еще в Термитнике не царила мертвая тишина, наполненная напряженным ожиданием. Хотя устные предания и повествовали о давних конфликтах с Внешним миром, когда все Колониальное движение (так оно тогда называлось) находилось на грани уничтожения, Термитник не сталкивался с такой серьезной опасностью. В том, что происходило, Хеллстром видел саму неизбежность – столь естественным образом развивались события. Теперь же жизнь населения Термитника, общим числом более пятидесяти тысяч, полностью зависела от тех решений, которые в ближайшие несколько часов примут Хеллстром и его ближайшие помощники.

Хеллстром взглянул на подобные болотным огням мерцающие мониторы, на которых были видны чужаки, явившиеся из Фостервилла после захода солнца. Три автомобиля без опознавательных знаков были припаркованы на открытой местности на расстоянии чуть более двух миль от фермы. Четвертая машина, принадлежавшая полиции штата, отделилась от первых трех и теперь направлялась в южную часть долины. Единственная доступная дорога находилась в десяти милях к югу от долины, но сидевшие в автомобиле люди могли попытаться прорваться и по бездорожью. Хеллстром подозревал, что полиция приехала на полноприводном автомобиле, но даже и в этом случае ближе чем на три мили к периметру фермы им не подобраться.

Специалисты командного пункта, понимая, что Хеллстром занят принятием важных решений, работали молча и передвигались бесшумно.

Наверное, придется использовать Жанверта в качестве посредника, подумал он.

Но переговоры через посредника лучше вести с позиции силы, а Термитник пока мог лишь блефовать. Из ценного они могли предложить только принцип работы шокера-жезла. Жанверт видел его в деле. Кроме того, он осведомлен и о том, насколько успешны ученые Термитника в сфере генной инженерии, а также в управлении химическими процессами, происходящими в человеческом теле. Здесь Жанверт может сослаться на собственный опыт. Но он вновь превратится во врага, если в качестве переговорщика покинет Термитник. Жанверт видел слишком много, чтобы придерживаться даже нейтралитета.

Хеллстром взглянул на часы, висевшие за панелью с мониторами. Двадцать три двадцать девять. До утра осталось совсем немного, а на рассвете Внешний мир и Термитник станут выяснять отношения. Признаки этого Хеллстром наблюдал повсюду, в том числе и в выжидательной позиции, которую заняли машины чужаков. Думая об их пассажирах, Хеллстром пытался понять, чем они сейчас заняты. Он повернулся к одному из специалистов и попросил вызвать координатора, чье бледное лицо сразу же появилось на мониторе.

– Они сидят в автомобилях и не выходят, – доложил тот. – На связь выходят по графику, с интервалом в десять минут. Мы точно знаем, что в каждой машине у них по два человека.

Ждут утра, догадался Хеллстром. Как он и предполагал.

– Мы вот что думаем, – продолжил координатор. – Средний автомобиль находится всего в двадцати пяти ярдах от одного из наших секретных выходов.

– Вы намерены поймать этих чужаков?

– Так мы получим ответы на свои вопросы.

Хеллстром покачал головой:

– Мы можем спровоцировать атаку. Похоже, мы уже истратили данный нам запас везения.

Он потер ладонью шею. Слишком он перенервничал сегодня, устал.

– А что там с машиной, которая движется на юг? – спросил он.

– Она застряла там, где дорога, ведущая от шахт, пересекает Грязное Днище. Это в восьми милях от нашего периметра и в одиннадцати – от долины.

– Спасибо, – сказал Хеллстром.

Сейчас командный пункт был гораздо спокойнее, чем два часа назад, когда он сюда пришел. Тогда здесь собрались специалисты по обеспечению безопасности, которых инструктировали перед ночной сменой. Теперь они будто растворились в темноте, став мерцающими силуэтами и сигнальными огоньками на мониторах.

Много раз Хеллстром пытался убедить себя пойти и отдохнуть. К рассвету ему нужны будут силы, острота реакции. Чужаки явятся утром. И надо быть готовым к их приходу. Многим завтра предстоит умереть. И он, Хеллстром, должен спасти как можно больше обитателей Термитника.

Он с печалью вспомнил о Линкольне Крафте, чье обгоревшее тело (негодное даже для того, чтобы отправить его в чаны для переработки) вытащили из обломков фургона. Крафт был тридцать первой жертвой за день.

И это только начало.

После того как атака чужаков была отбита и порядок восстановлен, на командном пункте воцарилось приподнятое настроение. Слова «атака» и «пленные» часто повторялись.

Теперь придется думать и о пленных. Их трое. Вообще, Термитник пленных не берет. Взрослым чужакам, по тем или иным причинам попавшим сюда, одна дорога – в чаны. Только очень маленьких детей оставляют жить и используют для нужд Термитника. Сейчас необходимы нестандартные решения, поскольку открываются новые возможности.

Жанверт, самый непростой из троих, был юристом, как выяснил Хеллстром во время детального допроса. Его можно было легко адаптировать к жизни в Термитнике, подвергнув химической обработке. Женщина, Кловис Карр, по натуре агрессивна, но это свойство также можно использовать во благо. Третий, по документам Дэниел Томас Олден, держался как солдат. Ценные качества можно было найти во всех троих, но самым интересным был, безусловно, Жанверт. Кроме того, он был маленького роста, а это очень важно для жизни в Термитнике.

Хеллстром повернулся к мониторам, подошел и наклонился ко второму справа.

– Как там наш патруль на дне ручья? – спросил он. – Что они передают о разговорах, которые ведутся в машине?

– Чужаки по-прежнему в недоумении, Нилс. Называют все это «странным случаем» и время от времени упоминают о человеке, кого зовут Гаммел. Тот полагает, будто вся история – это «вомо». Что такое «вомо»?

– Военный сленг, – пояснил Хеллстром. – «Все-отлично-мы-облажались».

– То есть все пошло не так?

– Да. Сообщите мне, если они услышат что-нибудь новенькое.

Хеллстром выпрямился и подумал о Сальдо. Тот, устроившись в главной галерее пятидесятого уровня, наблюдал за Проектом-40. Это была не лучшая точка для обзора, потому что основная работа велась ближе к середине галереи, примерно в миле от ее конца, но исследователи после того случая с особо назойливым наблюдателем стали крайне раздражительны. Хеллстром рассчитывал на ум и сообразительность Сальдо – они помогут ему справиться с любой проблемой. Успех в работе над Проектом был крайне важен для Термитника, и его результатов в галерее пятидесятого уровня в командном пункте ждали с нетерпением.

Блефуя, от чужаков не отвяжешься, размышлял Хеллстром. Можно выиграть время, выдавая шокеры за прелюдию к появлению более мощного оружия, основанного на тех же принципах. Но чужаки потребуют демонстрации. И здесь уже придется считаться с тем, о чем предупреждал Харл. Опасность абсолютного оружия заключается в том, что спусковой крючок автоматически оказывается в руках твоего оппонента. Ну же, говорит он, стреляй! Однако, стреляя, ты попадаешь и в себя! Такое оружие нельзя использовать на все сто, и эту его особенность обязательно нужно продемонстрировать. Причем, чтобы ни у кого не возникло сомнений. У чужаков на сей счет есть отличная поговорка: «Не шути над шутником». Блефуя, долго не протянешь. Потребуется сделать серьезную ставку – и что тогда?

Эти дикие чужаки – странные люди. Не верят в плохое, пока оно не случается. У них тоже есть поговорка: «Чтобы это случилось со мной? Да никогда!»

Вероятно, это неизбежно в мире, основанном на страхе, жестокости и иллюзии абсолютной власти. Как можно заставить таких людей, как Жанверт, изменить свое мышление и думать о системе взаимозависимостей, которые формируют ткань жизни; о взаимоотношениях биологических видов; о том, что человечество сможет исполнить свое предназначение, когда войдет одной из составляющих в великую цепь бытия. Подобные идеи кажутся чужакам бессмысленной чепухой, даже тем, кто с удовольствием говорит о своей новой игрушке – экологии.

Из личных записей Джозефа Мерривейла

В точном соответствии с инструкциями, переданными мне в аэропорту им. Дж. Ф. Кеннеди, я прибыл в Лейквью вечером в воскресенье и установил предварительную связь с сотрудником ФБР Уиверли Гаммелом, организовавшим базу в Фостервилле. Он отвез меня в Фостервилл, куда я прибыл в двадцать три часа восемнадцать минут. Гаммел известил меня, что не предпринимал никаких активных действий, за исключением организации наблюдения за объектом с расстояния приблизительно в две мили имеющимися в его распоряжении средствами: четыре автомобиля и девять сотрудников. По словам Гаммела, это было сделано в соответствии с имеющимися у него инструкциями, что противоречит данным, полученным мною ранее. Он сообщил, что у него нет никаких известий от команды, отправленной утром на объект. Также Гаммел высказал сомнения в том, что дело связано с наркотическими веществами. Ему известны предварительные результаты вскрытия тела Перуджа. Должен буду выразить свой протест в связи с тем, что вынужден полагаться на другое агентство в деле обеспечения операции необходимым дополнительным персоналом. Разделение полномочий крайне неудобно, поскольку ведет к неразберихе. Трудности, которые мы испытываем в данном деле, будут лишь возрастать в условиях, когда наши два агентства связывает нечетко прописанное соглашение о сотрудничестве. Некоторые действия были уже предприняты без моего ведома и согласия, и я обязан выразить официальный протест при первом удобном случае. Имеющиеся у меня оперативные возможности плохо соотносятся с мерой нашей ответственности. Хочу заявить, что ни одно из действий, предпринятых в рамках данной операции, не соответствует моему представлению о том, каким образом мы должны разрешить стоящие перед нами проблемы.

С глубины пять тысяч футов, где физики работали над своим проектом, Сальдо поднялся за рекордное время. Сделать это было непросто – скоростные лифты связывали лишь так называемые новые галереи, расположенные ниже трех тысяч футов, но даже там, по мере того, как Сальдо двигался вверх, скорость лифтов падала. На уровне три тысячи восемьсот футов велись строительные работы, но он преодолел это препятствие, отметив: нужно попросить Хеллстрома остановить их, пока не разрешится кризис.

С физиками Сальдо оставил своего молодого помощника. Тот устроился в юго-восточной части галереи, вооруженный секретным оружием, которое Сальдо присвоил – биноклем, когда-то принадлежавшим Дипо. Бинокль позволял очень четко определить меру активности физиков, которую можно было интерпретировать однозначно – как симптом готовности к испытаниям создаваемого ими устройства. Сальдо не рискнул подойти к специалистам – приказы Хеллстрома на сей счет были ясными и однозначными. Только он сам имел право вмешаться в работу физиков, тем более, прерывать ее, и, зная об этом, Сальдо поспешил наверх.

Наступила полночь, когда клеть подняла Сальдо на командный пункт. Охранник пропустил его. Пройдя через двойную дверь, Сальдо вошел в освещенное помещение командного пункта. Здесь собрались основные помощники Хеллстрома, сам же он стоял около северной стены – мощная фигура на фоне окна, забранного жалюзи. Сальдо сомневался в наличии здравого смысла у большинства присутствующих тут помощников, за исключением, конечно, самого Хеллстрома. Некоторым из них следовало находиться совсем в другом месте, набираясь сил перед завтрашним днем. Сальдо понимал, что прямота, с какой он оценивал собравшихся, была привита ему условиями воспитания в Термитнике. Но так же строго он относился и к себе. Впрочем, отдохнуть не мешало и самому Хеллстрому.

Где же еще ему было найти Хеллстрома! На его месте и Сальдо сейчас стоял бы здесь, около северного окна, выходившего на долину.

Хеллстром повернулся и, увидев его, пробирающегося к нему через толпу помощников, спросил:

– Есть какие-нибудь новости?

Сальдо приблизился к Хеллстрому и негромко объяснил, почему покинул лабораторию.

– Ты уверен, что они готовы к испытаниям? – спросил Хеллстром.

– Похоже на то. Последние несколько часов они подсоединяли кабели. С прошлыми моделями было то же самое – пока речи о тестировании не шло, кабели не подсоединялись.

– Как скоро могут начать?

– Неизвестно, – ответил Сальдо.

Хеллстром принялся расхаживать взад и вперед по помещению командного пункта. Наконец он остановился перед Сальдо и произнес:

– Как они могут начать тестирование прямо сейчас? Мне же было сказано, что оно займет всю галерею.

– Так оно и есть, – кивнул Сальдо. – По всей галерее они установили вентиляторы, тянут трубы. Причем, размещают их на том, что попадается под руку – на стульях, скамейках. Даже конфисковали насос из цеха гидропоники на сорок втором уровне. Тамошний менеджер начал возмущаться, но физики заявили, что все с вами согласовано. Это так?

– В общем, да.

– Нилс! Можно ли объяснить поведение физиков тем, что они готовы к испытаниям и уверены в успехе?

Хеллстром хотел бы ответить утвердительно, если бы не кое-какие соображения, беспокоившие его. Поведение физиков могло быть отражением той тревоги, которая распространилась по всему Термитнику в связи с последними событиями.

– Может, вы спуститесь к ним и спросите лично? – предложил Сальдо.

Хеллстрому было понятно нетерпение Сальдо, заставившее его подняться наверх. Его ощущали многие в Термитнике. Но если он, Хеллстром, явится в лабораторию лично, сумеет ли он выяснить что-то определенное? Специалисты могут ему всего и не сказать. Обычно они весьма осторожны, когда их спрашивают о результатах, и говорят либо о возможностях, либо о последствиях того, с чем имеют дело. Если, вообще, говорят. Как правило, отрицательные результаты эксперимента оборачиваются против самих экспериментаторов. Предыдущий прототип устройства, разработанного в рамках Проекта-40, создал поток плазмы, убившей пятьдесят пять рабочих, включая четырех исследователей, и превратил в руины боковую галерею на тридцать девятом уровне.

– Какие цифры по потерям энергии они представили в генераторную? – спросил Хеллстром. – И по отклонению?

– Специалисты из генераторной запрашивали данные, но физики сказали, что пока не закончили вычисления. Я послал в генераторную еще одного наблюдателя.

– А генераторная не может сама определить затраты энергии по сечению и количеству кабелей?

– Они говорят – примерно пятьсот тысяч киловатт, хотя, может, и меньше.

– Ничего себе! – Хеллстром глубоко вздохнул. – Исследователи по многим параметрам отличаются от большинства из нас, Сальдо. В них воспитали способность к узкоспециализированному мышлению, за счет чего развивается высочайшая концентрация интеллекта. Похоже, нам следует готовиться к катастрофическому развитию событий.

– Катастро… – начал Сальдо и тут же замолчал, пораженный тем, что сказал Хеллстром.

– Распорядись подготовить к эвакуации, по крайней мере, три галереи вокруг зоны тестирования. Сам отправляйся в генераторную. Пусть не подсоединяют источник к силовым кабелям, ведущим в лабораторию проекта, пока я не разрешу. Когда придут исследователи, чтобы определиться с расходом энергии, свяжись со мной. И спроси их, если получится, какая им нужна мощность и какие сбои в энергорежиме они предполагают. Возьми у них все цифры и организуй эвакуацию. Мы не можем рисковать рабочими.

Слова Хеллстрома произвели на Сальдо сильное впечатление. Он понял, как далеко ему еще до того уровня понимания проблемы, которое продемонстрировал Хеллстром. Сальдо даже не подумал о том, чтобы все предусмотреть столь детально. То, что Хеллстром собирался оставить в генераторной специалиста с правом запрета на подключение, полностью соответствовало планам Сальдо.

– Вероятно, вы пошлете в генераторную кого-нибудь более способного, с развитым воображением? – произнес он. – Например, Эда?

– Нет. В генераторной должен быть именно ты, – возразил Хеллстром. – Эд – уникальный специалист, долго живший во Внешнем мире. Он может думать как чужак, к чему ты неспособен. К тому же Эд достаточно опытен, чтобы адекватно оценивать свои возможности. И эти качества нам крайне необходимы, если мы хотим пережить следующие несколько часов. Уверен, ты точно выполнишь мои приказы. Ты можешь это сделать, и ты это сделаешь. А теперь возвращайся на свой пост.

Сальдо, глядя в изможденное лицо Хеллстрома, пробормотал:

– Нилс, я не думал…

Но тот перебил его:

– Я так строг с тобой потому, что очень устал. Это то, что ты должен принять во внимание. И, конечно, ты мог связаться со мной по внутренней связи, не покидая своего поста. Настоящий лидер, прежде чем действовать, рассматривает различные варианты. Если хочешь быть лидером, анализируй, как разумно распорядиться ресурсами. Скоро у тебя это будет получаться, и временной промежуток между обдумыванием вариантов и действием с каждым разом будет становиться все короче.

– Я немедленно возвращаюсь на свое место, – произнес Сальдо и, развернувшись, направился к выходу.

Не успел он дойти до дверей, как в помещении командного пункта возникли шум и некое замешательство. Одно из приемо-передающих устройств выдало искаженный помехами сигнал. Сидевший за ним наблюдатель, не понимая, что происходит, недоуменно спросил:

– Кто вторгается в мою зону?

Оживились другие устройства и тоже стали выдавать помехи.

– Давайте по одному! – возмутился наблюдатель. – Пусть остальные выключат свои приборы. Если никто нас не станет координировать, все перемешается. Мы берем на себя функции наблюдения!

Наблюдатель, молодая женщина-стажер, чье лицо выглядело в свете монитора как овальная маска, приподнялась в кресле и, обратившись к Хеллстрому через консоль с аппаратурой, сказала:

– Один из наших пленников сбежал.

Хеллстром тотчас оказался рядом с ней. Сальдо задержался у выхода.

– Который? – спросил Хеллстром, склонившись к ее монитору.

– Тот, кого зовут Жанверт. Должны ли мы послать рабочих…

– Нет.

– Нилс! – воскликнул Сальдо. – Может, мне следует…

– Отправляйся на свой пост! – велел Хеллстром, не отводя взгляда от монитора, стоявшего перед женщиной-наблюдателем. На экране появился испуганный охранник, молодой мужчина, на плече которого был знак, означавший проведенную стерилизацию.

– Какой это уровень? – уточнил Хеллстром.

– Сорок второй, – ответил охранник. – Он вооружен шокером. Не знаю, как ему это удалось, но он убил двоих рабочих, тех самых, которые сказали, что вы послали их…

– Понял!

Это были специалисты, кого он отправил привести Жанверта в состояние, адекватное его роли возможного посредника. Что-то пошло не так, и Жанверт сбежал. Хеллстром выпрямился, оглядывая рабочих, собравшихся на командном пункте, после чего обратился к охраннику:

– Поднимайте свою смену. По химическому составу Жанверт не отличается от прочих жителей Термитника, и ни один из рабочих его не узнает. Он может передвигаться по всему Термитнику, не привлекая внимания. У нас двойная проблема. Во-первых, мы должны его поймать; а во-вторых, сделать все, чтобы окончательно не растревожить Термитник. Проинструктируйте тех, кто будет заниматься поисками. Снабдите поисковиков описанием Жанверта. Пусть в каждой группе будет хотя бы одна единица огнестрельного оружия. В данных обстоятельствах нельзя использовать шокеры-жезлы.

– Вы хотите, чтобы его убили и отправили в чаны? – спросил кто-то за спиной Хеллстрома.

– Нет.

– Вы же сказали…

– Да, одна единица огнестрельного оружия на группу. Но не убивать его, а ранить в ноги, если ничто другое не сможет его остановить. Этот чужак нам нужен живым.

Из Проспекта стратегического развития Термитника

Жизнь имеет право забрать другую жизнь лишь ради жизни, и ни один рабочий не может вступить в великий круг регенерации, если руководствуется иными мотивами, нежели желанием обеспечить вечное существование вида. Только через наш вид связаны мы с вечностью, и это слово для вида имеет совсем другое значение, чем для составляющих его единиц, конечных в своей индивидуальности.

Жанверту потребовалось немало времени, чтобы понять странность своего положения. Некоторое время он чувствовал себя одновременно двумя разными людьми, и суть этих двоих осознавал очень ясно. Один из них когда-то изучал юриспруденцию, поступил на работу в Агентство, любил Кловис Карр, после чего был вынужден заниматься тем, что из человека превратило его в машину для исполнения чужих приказов. Другой неожиданно ощутил себя совершенно определенной личностью, когда сидел за столом с Нилсом Хеллстромом и этой похожей на куклу женщиной, которую звали Фэнси. Эта вторая личность вела себя отстраненно. Робко и нерешительно следуя за Хеллстромом, этот человек отправился в комнату, где ему задавали вопросы различные люди. Жанверт помнил, что этот человек отвечал на все вопросы, причем с полной откровенностью, с горячим желанием, отыскивая в своей памяти детали, которые помогли бы сделать ответы более внятными. Да, он искренне хотел, чтобы его поняли, и немало сделал для этого.

Были и еще странные воспоминания – в громадном помещении огромные открытые котлы, в них что-то кипело и булькало. В другой комнате – ползающие на четвереньках младенцы, они играли в полной тишине на полу, который местами вздымался под ними как батут. В этой комнате царил кислотный запах стерильной чистоты. Когда Жанверт проходил, с потолка на младенцев хлынул поток воды, и он ощутил новый запах, неприятный, который до сих пор будто стоял в его ноздрях.

Та его сущность, какую он идентифицировал как свою истинную индивидуальность, все это время словно пребывала в дремоте. Сейчас же она очнулась, и Жанверт оказался как бы в двух параллельных мирах, двух одновременно существующих рядах воспоминаний. Он находился в комнате с грубо отделанными серыми стенами, где в одном углу было устроено плоское углубление с сантехническим отверстием, а в трех футах от двери располагалась полка из того же материала, из которого сделаны стены. На полке стояли пластиковый кувшин с подогретой водой и стакан. Туда же, на полку, обнаженная женщина с лицом, не выражающим ничего, поставила незадолго до этого большую миску с едой. Никаких разговоров или жестов, которые несли бы хоть какую-то информацию. В комнате не было окон – только дверь и углубление туалета. Время от времени под ним шумела вода. Над туалетом были устроены выходы для воды, но кранов не было – вода периодически текла сама, очищая это странное сантехническое приспособление. Стулья или кресла в комнате отсутствовали, и сидеть приходилось на полу. Самого же Жанверта раздели догола. В комнате не было ничего, из чего можно было бы сделать оружие. Пластиковый кувшин и стакан было не разбить – Жанверт попробовал, но ничего не получилось.

Из глубин памяти всплыли другие посетители – пара пожилых, но чрезвычайно сильных женщин. Они внимательно осмотрели его и сделали укол в левую ягодицу. Теперь место укола щипало, однако после инъекции к Жанверту частично вернулись его былые воспоминания и ощущение своей прошлой, на время утраченной индивидуальности. Это было часа три назад. Часы у него отобрали, и он не мог понять, который час; но то, что Жанверт задумался о времени, показалось ему хорошим знаком.

Нужно бежать, сказал он себе.

Его новая индивидуальность, которая теперь пребывала в дремоте, несла в себе воспоминания о толпах обнаженных людей, роившихся в туннелях, через которые его вели в эту комнату. Все это напоминало людской муравейник или, вероятно, термитник. Как же убежать отсюда, как прорваться сквозь эти толпы?

Дверь открылась, и вошла молодая женщина. За ее спиной, в коридоре, Жанверт увидел более крепкую женщину-охранника, державшую в руках таинственное оружие, похожее на хлыст, с длинной ручкой и раздвоенным концом. Внизу живота у женщины курчавились темные волосы; шапка такого же цвета волос венчала голову. Но в ее лице и взгляде не было того лунатического спокойствия, которое Жанверт наблюдал у большинства этих странных людей в коридорах, а в руках она держала обыкновенный стетоскоп.

Когда она вошла, Жанверт вскочил и встал спиной к стене, укрывшись за полкой.

Женщину его движение, похоже, позабавило.

– Расслабьтесь, – сказала она. – Я хочу выяснить, как вы себя чувствуете.

Она вставила шарики стетоскопа в уши и приготовилась прослушать Жанверта. В этот момент он протянул руку к полке и сбросил кувшин на пол.

– Ну вот! Смотрите, что вы сделали! – воскликнула женщина и наклонилась, чтобы поднять кувшин.

Жанверт резко выдвинулся из-за полки и изо всей силы ударил ребром ладони по ее шее. Женщина упала ничком и больше не шевелилась.

Но за дверями осталась женщина-охранник! Как с ней поступить? Холодный зеленоватый свет из ниши под потолком будто омывал комнату, придавая мертвенный оттенок коже лежавшей у ног Жанверта женщины. Он склонился к ней, пощупал пульс. Потом взял стетоскоп, приложил к ее груди и попытался прослушать сердце. Ничего. Убив женщину одним неистовым ударом, он обрек себя на верную гибель! Но терять времени было нельзя. Жанверт оттащил бездыханное тело в правый угол, к двери, и посмотрел, не осталось ли на полу следов борьбы. Там все еще лежал кувшин, и Жанверт колебался – трогать его или нет. Это запинка и спасла его.

Дверь открылась, и в комнату заглянула женщина-охранник. Жанверт, выпрыгнув из-за двери, схватил ее за голову. Втащил в комнату и резко ударил коленом в солнечное сплетение. Охнув, женщина уронила оружие и согнулась, а Жанверт нанес ей сильный удар. Она упала. Жанверт захлопнул дверь.

Теперь у него два тела – один труп и, вероятно, другой – тоже. Но еще – их оружие. Жанверт осмотрел этот странный, напоминающий хлыст предмет. Черный пластик, текстурой и цветом похожий на тот, из которого сделаны кувшин и стакан. Длиной около ярда, на одном конце – рукоять с углублениями для обхвата пальцами. В основании рукояти, надо полагать, – зубчатый переключатель режимов, а чуть выше – желтая кнопка, соответствующая месту указательного пальца на рукояти.

Жанверт направил раздвоенный конец на охранника и нажал кнопку. Жезл издал гудение, и Жанверт отпустил кнопку. Гудение прекратилось. В тот момент, когда он включил жезл, тело охранника дернулось и затихло, а кожа покраснела, став красно-фиолетовой. Жанверт наклонился, пощупал пульс. Итак, теперь у него точно два трупа. Он выпрямился и посмотрел на дверь. Жанверт помнил – дверь открывалась вовнутрь, и на ней был кодовый замок в виде цепочки круглых углублений. Он уже пытался набрать подходящий код, но тогда дверь не открывалась. Как же быть теперь? Ведь в панике он захлопнул ее! В отчаянии Жанверт дернул дверь на себя, и она отворилась с легким щелчком. Он увидел коридор, по которому шли толпы обнаженных людей обоего пола и разных возрастов.

Жанверт прикрыл дверь.

– Я должен подумать, – вслух произнес он.

Конечно, обнаружив, что Жанверт сбежал, они постараются перехватить его ближе к поверхности. Но, может, у них есть и иные выходы? Что находится под этой комнатой и коридором? Жанверт знал, что ниже должен быть, по меньшей мере, еще один уровень – когда его вели сюда, то на площадке он видел лифтовые шахты, по которым вверх и вниз курсировали открытые лифты. Вверх и вниз. Оружие у него есть, и оно может убивать. Люди Хеллстрома скоро начнут искать его. Они будут исследовать комнату за комнатой, туннель за туннелем, и людей у них явно хватит.

Я отправлюсь вниз, решил он.

Жанверт плохо представлял, как глубоко под землей он оказался. Вниз его везли на лифте, и по пути они миновали немало уровней, но его второе «я» не удосужилось посчитать их.

Понятно, они накормили его чем-то, что сделало его послушным и сговорчивым. Его второе «я» было детищем Хеллстрома. Вероятно, в том, что проделал с ним Хеллстром, как раз и кроется ответ на все вопросы о Проекте-40. Бумаги, найденные в Массачусетсе, могли быть описанием процесса создания веществ, с помощью которых легко манипулировать человеком.

Те, кто станет искать его, и не подумают, что он отправится вниз. Если из этого человеческого термитника и есть выход, он найдет его, делая то, что от него никто не ожидает.

Итак, делай то, чего от тебя никто не ждет, мысленно повторял Жанверт.

Пока Жанверт не вполне владел собой, но понимал, что времени у него нет. Взяв жезл в правую руку, он открыл дверь и выглянул наружу. В туннеле было не так многолюдно, как раньше, но, тем не менее, обнаженных людей, идущих, как понял Жанверт, по своим делам, было предостаточно. И никто не обращал на него внимания.

Когда очередная группа прошла мимо его соты, Жанверт выскользнул в коридор и пристроился к людям. На площадке с лифтами он отделился от них, приблизился к шахте, дождался лифта, идущего вниз, и шагнул в него – точно так, как это сделал перед ним худой мужчина с пустым выражением лица. Стоя лицом к двери, они оба поехали вниз.

Запах, пронизывающий все вокруг, начинал действовать на нервы по мере того, как Жанверт приходил в себя. Человек, находившийся с ним в лифте, казалось, не замечает его. Он дышал легко и свободно, Жанверта же мучала тошнота. Лучше о ней не думать, сказал он себе. Человек в лифте не обращал на Жанверта никакого внимания. Волосы внизу живота у него были сбриты или удалены каким-то иным способом. Безволосая голова сияла, отражая лучи лампы, освещавшей кабину лифта.

Когда лифт миновал очередной уровень, этот тип выскочил, и Жанверт остался один. Он продолжал считать проносящиеся мимо коридоры и досчитал до десяти. Сколько же еще ему ехать? Жанверт посмотрел на потолок кабины лифта – такой же невыразительный, как и пол, но в левом углу было какое-то светло-серое пятно. Жанверт поднял руку и дотронулся до него. Что-то вязкое. Часть этой субстанции прилипла к пальцам Жанверта, он поднес ее к лицу и понюхал. Да, это – еда, такая же, что ему приносили в миске. Он вытер пальцы о бедро. Но почему еда оказалась на потолке? Может, потому, что потолок периодически становится полом – и наоборот? Это означает, что лифты бесконечной цепью ходят по замкнутому кругу и никогда не останавливаются, а люди просто впрыгивают и выпрыгивают из них, когда кабинка появляется на нужном этаже.

Неожиданно дернувшись, кабина стала на ходу заваливаться набок. Вновь рывок, угол наклона стал больше. Жанверт опустился на четвереньки, переполз на боковую стенку. Постепенно потолок встал на место пола, а пол – на место потолка, подтвердив предположения Жанверта. Теперь кабинка шла вверх. Когда перед ним открылся первый коридор, он выпрыгнул.

В коридоре – никого. Это был туннель, освещенный тусклыми красными фонарями, но вдалеке, откуда-то сбоку, изливался яркий желтый свет, после которого туннель вновь погружался в красный полумрак. Пол туннеля находился под небольшим наклоном. Жанверт решил двинуться в сторону света, повернул направо и, стараясь идти размеренно и ровно, пошел, изображая просто одного из жителей этого лабиринта, который занимается обычным делом. Оружие оттягивало его правую руку, ладонь стала влажной от пота.

Жанверт услышал шум бегущей воды еще до того, как выбрался на свет. Когда же он приблизился, то оказалось, что свет исходит из длинных прорезей в камне, которые тянулись по стене параллельно полу и закругленному потолку. Жанверту достаточно было лишь повернуть голову, чтобы увидеть широкое, с невысоким потолком помещение с длинными резервуарами, в которых бежала вода, а вокруг них сновали обнаженные люди. Он заглянул в ближайший резервуар и увидел рыбу, множество рыб, каждая была размером дюймов шесть. Дальше, возле других резервуаров, люди с черпаками на длинных ручках вылавливали рыбу и переправляли ее в баки на колесах, чтобы, вероятно, увезти.

Господи! Это же рыбная ферма!

Жанверт миновал рыбную ферму и заметил вдалеке розовое свечение. Свет проникал из дверей, за которыми находился зал еще больший, чем предыдущий. Он был заполнен узкими длинными столами, а на них стояли ящики. В них росли растения с сочными зелеными листьями. Здесь также журчала вода, хотя и не так громко. Рабочие в темных очках ходили вдоль столов и укладывали в висевшие через плечо сумки снятые с веток красные плоды, которые Жанверт принял за томаты. Наполненные томатами сумки относились к люкам, проделанным в противоположной стене, куда томаты и сваливались.

Теперь в туннеле Жанверту попадались люди, а спереди все явственнее доносился гудящий звук. Он понял, что слышит этот звук уже довольно давно, просто мозг фильтровал гудение и не давал осознать его присутствие.

Пока ни один из встреченных людей не обратил на Жанверта особого внимания.

Чем ближе он подходил к источнику раздражающего гудения, тем теплее становилось в туннеле. Вскоре гудение стало столь интенсивным, что почти вызывало боль. В левой стене наконец открылись более широкие, чем прежние, прорези, и, заглянув в них, Жанверт увидел гигантский зал. Вверх и вниз он тянулся на два этажа и был уставлен цилиндрическими объектами, по сравнению с которыми снующие у их основания рабочие казались карликами. Именно эти цилиндры издавали гудение, да еще и запах озона, проникающий в коридор через прорези.

Электрогенераторы!

Причем генераторная была самой большой из тех, что Жанверт видел в своей жизни. Налево и направо зал с генераторами простирался на полмили и еще полмили занимал в ширину. Если это генераторы, то на чем они работают?

Жанверт ответил на собственный вопрос, когда добрался до конца туннеля. Тот поворачивал налево и заканчивался двойным пандусом. Первый, левый, вел в ярко освещенную комнату, а другой, параллельный первому и отделенный от него тонкой стеной, уходил вниз в темноту, в которой Жанверт мог различить бегущую воду, чья маслянистая поверхность отражала неясные огни.

Вода! Может, в этом его спасение?

Жанверт свернул к воде и миновал группу людей. Пандус вывел его на небольшой уступ над широкой акваторией. Да это же целая река, черт побери! Она вольно простиралась в темноте, и Жанверт видел огоньки на ее противоположном берегу, примерно в четверти мили от места, где он стоял.

Уступ, по которому шел Жанверт, становился у`же по мере того, как все дальше уходил под генераторный зал. Под уступом Жанверт слышал журчание воды, слева, через стену – гул генераторов.

Теперь он оценил истинный масштаб того, что видел. Подземный лабиринт с его всевозможными ответвлениями, отделами, комнатами и залами, с этой техникой и фермами был столь огромен, что его строители без участия правительства вряд ли обошлись. А как же иначе? Эта штука слишком велика, чтобы ее не заметить. Или, может, причина того, что ее не заметили, кроется в другом?

Но, если государство, так или иначе, принимает в этом участие, почему о лабиринте ничего не известно Агентству? Шеф был осведомлен о самых деликатных тайнах государства. Даже Мерривейл мог что-то знать про такую громоздкую штуковину.

Размышляя, Жанверт едва не влетел в седовласого человека, который стоял в конце уступа. За его спиной вверх вела ажурная металлическая лестница. Человек поднял руку и сделал странное движение пальцами перед лицом Жанверта.

Жанверт пожал плечами.

Человек повторил свой жест и покачал головой. Он был явно обескуражен. Жанверт поднял оружие и направил его на незнакомца. Тот сделал шаг назад. На лице его отразились недоумение и испуг; он широко открыл рот и глаза, а мышцы его напряглись. Незнакомец вновь поднял руку к лицу Жанверта с тем же жестом.

– Что тебе нужно? – спросил Жанверт.

Человек дернулся, словно его ударили. Сделав еще шаг назад, он остановился у подножия лестницы, но так ничего и не сказал.

Жанверт посмотрел вокруг. Похоже, здесь они одни. Напряжение нарастало. Тот жест, вероятнее всего, что-то означал, а то, что Жанверт его не понял, беспокоило этого типа все больше и больше. Мгновенно приняв решение, Жанверт нажал желтую кнопку на рукоятке своего жезла, услышал короткий импульс, и незнакомец рухнул на камень.

Жанверт оттащил тело в темноту. Несколько мгновений он колебался. А не сбросить ли этого типа в воду? Нет, внизу по течению могут находиться люди. Найдут мертвеца и начнут выяснять причины смерти. Пусть остается здесь, решил Жанверт и отправился вверх по лестнице.

Лестница заканчивалась площадкой, с нее через реку был перекинут неширокий подвесной мост. Жанверт быстро зашагал к противоположному берегу. Угрызений совести по поводу того, что убил еще одного жителя этого лабиринта, он не ощущал. Маслянистое течение воды под мостом в сочетании с одуряющим запахом кружило ему голову, и он вынужден был опираться левой рукой на его поручень.

На противоположном берегу мост заканчивался входом в узкий короткий туннель, в конце которого располагалась дверь. Из проделанного над ней отверстия в торцевой стене лился желтый свет. Над круглой ручкой, расположенной на двери, зеленым светом мерцала буква «А», а рядом помещалась стилизованная символическая фигура, в которой Жанверт опознал тело насекомого, суженное к хвосту, сегментированное и без головы.

Держа оружие наизготовку, Жанверт попытался повернуть ручку. Она не поддалась. Тогда он налег на нее всем весом, и ручка, поскрипывая, пришла в движение, сделав полный оборот. Жанверт почувствовал сквозняк и, отворив дверь, увидел за ней еще один туннель, чуть более широкий, чем сама дверь, и освещенный. Свет исходил от установленных на потолке плоских ламп, а сам туннель тянулся вверх.

Жанверт вошел, закрыл дверь, повернув круглую ручку, и начал подниматься.

Доклад 7-А службы безопасности Термитника

Рабочий, чье описание совпадает с описанием Жанверта, замечен на уровне сорок восемь, неподалеку от турбинного зала. Данный факт свидетельствует о том, что беглец продвигается вниз, а не вверх, что не соответствует нашим предположениям, и, тем не менее, его следует проанализировать. Рабочие, заметившие того, кто по описанию соответствует Жанверту, утверждают, что приняли его за ведущего специалиста, поскольку у него был волосяной покров и он был вооружен. Это подтверждает наши подозрения, но, вместе с тем, нам кажется странным, что сбежавший не сделал попытки сразу же прорваться на поверхность.

Жанверт прикинул: в узком туннеле он прошел почти три сотни футов, прежде чем собрался отдохнуть. Через каждую тысячу шагов туннель совершает зигзаг. Жанверт решил, что туннель представлял собой некое подобие вентиляционной шахты, но никаких выходов он пока не обнаружил, а неподвижный воздух и горсти пыли, которая слежалась то тут, то там, доказывали, что ею давно не пользовались. Может, это аварийный выход? Или туннель сделали как вспомогательный, когда копали более широкие туннели? А вдруг он ведет к аварийному выходу? Жанверт не надеялся ни на что. Он просто двигался наверх.

Отдохнув, Жанверт возобновил подъем и, миновав примерно пять зигзагообразных коридоров, приблизился к очередной двери с круглой ручкой. Остановившись, внимательно посмотрел на ручку. Что там, по ту строну? Может, следует войти? С ним – его оружие как последний аргумент в любом споре. Жанверт крутнул ручку, надавил на дверь плечом, и она открылась. Воздух ударил ему в лицо.

Жанверт выбрался на узкую, огороженную перилами площадку, закрепленную на стене огромного круглого зала с куполообразным потолком. Яркий бело-голубой свет изливался на пространство шириной не менее двухсот ярдов. Пол этой гигантской комнаты опускался к центру, и на нем, переплетаясь телами, копошились женщины и мужчины – десятки, а может, и сотни.

Жанверт изумленно уставился на них.

Звучали охи и вздохи, слышалось, как плоть соприкасается с плотью. Пары разделялись, сливались в новых комбинациях и продолжали делать то, ради чего собрались здесь.

Ради воспроизводства!

Жанверт вспомнил то, что Перудж рассказывал ему про ночь с Фэнси. Она называла это воспроизводством, и именно это слово лучше всего подходило для описания фантастической сцены, свидетелем которой стал Жанверт. Но то, что он видел, не вызывало в нем никаких эмоций, тем более эротических. Напротив, было в этой сцене нечто отталкивающее. В зале царил специфический запах – смесь пота с чем-то плотным и тяжелым. Жанверт заметил, что пол был влажным и выглядел упругим. Цвета он был голубоватого и слегка блестел там, где был свободен от парочек. В центре же комнаты располагался широкий круг из более темного, уложенного решеткой, материала – да это же дренаж! Решетка отпечаталась на многих телах, барахтавшихся на полу.

Весьма эффективная процедура воспроизводства себе подобных!

Все еще пребывая в изумлении, Жанверт удалился в туннель, закрыл дверь и продолжил подъем. В его памяти словно каленым железом была выжжена сцена, свидетелем которой он только что стал. Жанверт осознал: сколько бы ни пришлось ему жить, он ее никогда не забудет. Конечно, вряд ли ему поверят! Чтобы поверить в это, нужно находиться тут и все видеть своими глазами.

Так вот что они понимают под словом «воспроизводство»!

Он мог бы спуститься вниз и принять участие в общей оргии, и никто бы ничего не узнал. Просто еще один производитель-мужчина. Только пройдя мимо очередной пары дверей с круглыми ручками, Жанверт немного успокоился. На каждую из них он смотрел с отвращением, боясь даже думать о том, что может найти по ту сторону. Чертов человеческий термитник! Он резко остановился, ошеломленный точностью определения.

Термиты. Термитник!

Жанверт оглядел тускло освещенные стены туннеля, ощутил доносившийся издалека гул машин, запахи, прочие следы бурлившей вокруг жизни.

Термитник!

Жанверт трижды глубоко судорожно вздохнул, прежде чем продолжить восхождение. Он был в смятении. Это человеческий термитник. Люди здесь жили жизнью насекомых. Как живут насекомые? Они делают то, что не может и не хочет делать человек. У них есть трутни и рабочие особи, а также королева. И еще они едят, чтобы жить. Едят то, что человеческий желудок неизбежно отвергнет. Для насекомых воспроизводство – просто воспроизводство. Чем дольше Жанверт размышлял об этом, тем яснее сознавал, что никакой это не секретный правительственный проект.

Это – ужас!

Это – мерзость!

Это нужно немедленно сжечь и превратить в пепел!

Доклад 16-А службы безопасности Термитника

Тело специалиста по обслуживанию турбин, убитого шокером-жезлом, было найдено возле центрального водного пути. Вне сомнения, это совершил Жанверт. Двойной патруль был послан ко всем входам и щитам турбинного зала, хотя известно, что ни одно живое существо неспособно пройти через системы выработки и подачи энергии. Более вероятно, что беглец находится в старой рабочей штольне, переоборудованной в аварийный вентилятор. Поиски следует направить туда.

Жанверт остановился около следующей двери и, напряженно вслушиваясь, приник к ней ухом. За дверью раздавались приглушенные ритмичные удары – работали какие-то машины. Удары сопровождались шипением. Жанверт, как и в прежних случаях, повернул колесо ручки, приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Помещение было гораздо меньше, чем предыдущее, но все-таки достаточно просторное, примерно сотню футов длиной. Низкий потолок, и дверь открывалась на уровне пола. С потолка лился неяркий красный свет, источаемый неоновыми трубками и освещавший приземистые скамьи, по краям которых стояли колонны, образованные сплетением прозрачных трубок. В трубках пульсировала разноцветная светящаяся жидкость, и это на мгновение отвлекло Жанверта от того, что находилось на скамьях между колоннами.

Потом он посмотрел и увидел, что на каждой скамье лежал обрубок человеческого тела – от талии до колен. Мужские тела перемежались женскими. Некоторые женские тела демонстрировали явные признаки беременности. Выше талии и ниже колен ничего не было – лишь пульсирующее переплетение трубок, тянувшихся в колонны. Неужели это все реально?

Жанверт проскользнул в комнату, дотронулся до ближайшего к двери обрубка тела. Когда-то это был мужчина. Плоть его была теплой. Жанверт отдернул руку, почувствовав, как тошнота подкатывает к горлу. Прислонившись спиной к двери, он не мог оторвать глаз от развернувшегося перед ним зрелища. Живые обрубки человеческих тел! Невероятно!

Движение в дальнем углу зала привлекло его внимание. Мимо скамей шла группа людей – они наклонялись, рассматривали обрубки, изучали состояние труб. Настоящая карикатура на врачебный обход в клинике. Жанверт скользнул назад, в туннель, закрыл дверь и несколько минут стоял, прижавшись лбом к холодной каменной стене.

Это был отдел воспроизводства человеческих особей. Хеллстром поддерживал жизнь в этих ужасных обрубках в целях репродукции человека. Мысль, что и его собственная плоть могла бы быть использована в аналогичных целях, заставила Жанверта содрогнуться. Обрубки, дающие новую жизнь!

Где-то далеко внизу он услышал шум. Вскоре раздался топот босых ног, бегущих по поверхности каменного пола.

Это за мной!

Повинуясь охватившему его ужасу, Жанверт рывком распахнул дверь и, скользнув внутрь, закрыл ее за собой. Специалисты, инспектировавшие хозяйство, заметили Жанверта, но успели лишь удивленно поднять брови – с помощью своего жезла он уложил их всех на пол. Стараясь не смотреть на лежавшие на скамьях обрубки, Жанверт стал пробираться через зал. Аркообразный выход вывел его в галерею, полную людей. Ужас все еще не отпускал Жанверта. Он резко свернул влево, прокладывая дорогу сквозь толпу, отталкивая тех, кто оказывался на его пути, и не обращая внимания на любопытство, которое возбуждал своими действиями. Кто-то махал ему рукой, пронзительный женский голос ударил ему в уши:

– Стоять! Стоять!

Добежав до лифтов, Жанверт плечом оттолкнул мужчину, прыгнул в кабину, идущую вверх, и, обернувшись, увидел недоуменные лица. Лифт двигался вверх, и они скрылись, когда входной проем был срезан ушедшим вверх полом кабинки.

Вместе с ним в кабине стояли две женщины и мужчина. Одна женщина выглядела как пожилая версия Фэнси, а у той, что помоложе, на голове была копна светлых волос – редкий аксессуар для глубинных уровней Термитника. Мужчина, абсолютно безволосый, своим узким лисьим лицом и внимательными глазами напоминал Мерривейла. Все трое демонстрировали явное любопытство, а мужчина, наклонившись к Жанверту, принялся принюхиваться. То, что он учуял, его, вероятно, озадачило, поскольку он принялся делать это снова и снова.

Запаниковав, Жанверт ударил его импульсом из шокера, после чего обратил оружие против женщин. Все трое упали на пол кабины, и именно тогда, когда она проходила мимо очередного туннеля. Женщина с тяжелыми грудями и круглым невыразительным лицом попыталась войти в лифт, но Жанверт ударил ее кулаком в солнечное сплетение, и она отлетела в стоявшую около входа толпу. Несколько уровней лифт миновал без всяких происшествий, на четвертом уровне Жанверт выскочил из кабины и, продравшись через группу идущих по коридору рабочих, нырнул в боковой ответвление – там никого не было. Двое из тех, кого он оттолкнул в главном коридоре, вскочили и попытались преследовать его. Жанверт уложил их на пол разрядом, посланным из жезла, после чего побежал, свернул налево и оказался в том же главном коридоре, но уже за сотню ярдов от места, где находился лифт.

Там клубилась толпа; люди размахивали руками, кто-то кивал на боковой туннель, куда скрылся Жанверт; кто-то мчался к нему, начав преследование.

Жанверт повернул направо, держа оружие перед собой так, чтобы его не опознали стоявшие около лифтов люди, и, специально замедлив шаг, постарался восстановить дыхание. Идя по коридору, он вслушивался в то, что происходит за его спиной. Погони не было, и шум понемногу стихал, а потому Жанверт рискнул перейти на противоположную сторону туннеля и повернуть направо, в узкий проход, поднимавшийся вверх. Он вел в другой главный туннель, где также были лифты. Жанверт миновал толпу идущих по туннелю людей и прыгнул в первую кабину. Как только он оказался внутри, лифт быстро двинулся вверх. Жанверт оглядел кабину в поисках оператора, который мог управлять скоростью лифта, но его там не было. Уровни лабиринта пролетали мимо него один за другим. Жанверт насчитал девять. Неужели Хеллстром использует скрытую систему управления лифтом, чтобы поймать его? Жанверт не рискнул выпрыгнуть из кабины на этой безумной скорости. Он что, в ловушке?

С трудом сдерживая панику, Жанверт шагнул к выходу и принялся изучать боковые панели – нет ли на них каких-нибудь кнопок. Но их не оказалось, зато лифт при подходе к следующему уровню стал двигаться медленнее, и Жанверт сумел выпрыгнуть наружу. Выскочив в коридор, он едва не столкнулся с двумя мужчинами, которые везли длинную тележку, нагруженную рулонами какой-то желтой материи. Мужчины улыбнулись и помахали Жанверту руками, делая пальцами движения, которые он впервые заметил, когда встретился над рекой с тем, седовласым. Жанверт дружелюбно улыбнулся, пожал плечами, а мужчины продолжили толкать тележку вдоль коридора.

Жанверт повернул направо, подальше от них, и увидел, что туннель заканчивается широким, в виде арки входом в ярко освещенный просторный зал, заполненный разнообразной техникой, над которой трудились люди. Он не рискнул повернуть обратно, а потому зашагал между рядами металлообрабатывающих станков, установленных на бетонные подушки. Жанверт опознал токарный станок, штамповочный пресс (низкий потолок над ним был разобран, и верхняя часть пресса тянулась на другой уровень лабиринта), а также несколько сверлильных станков, на которых, склонившись, работали мужчины и женщины, не обратившие на него никакого внимания. Остро пахло машинным маслом и горячим металлом. Все это напоминало обычный цех металлообработки, если бы не нагота людей. В проходах между машинами сновали рабочие, толкавшие тележки с металлическими изделиями, назначение которых Жанверту определить не удалось.

Пытаясь изобразить занятость, Жанверт зашагал по главному проходу, надеясь найти дверь на противоположной стороне зала. Он заметил, что теперь люди начинают обращать на него внимание. Интересно, почему? Одна женщина даже оставила свой токарный станок и, приблизившись, понюхала у Жанверта сгиб локтя. Он пожал плечами и, скосив глаза, заметил капельки пота у себя на коже. Неужели эту женщину привлек его пот?

Жанверт подошел к дальней стене цеха и увидел, что выхода там нет. Неужели он в ловушке? И тут он обнаружил дверь с обычной круглой ручкой, повернув которую и сделав вид, будто имеет на это полное право, выбрался из цеха в туннель и закрыл дверь за собой. Туннель тянулся вправо и вверх. Жанверт прислушался, нет ли там кого-нибудь еще, и стал подниматься.

Спина и ноги болели от усталости. Сколько еще он мог продержаться? Пустой желудок ныл, а рот и горло превратились в пересохшее русло реки. Но отчаяние влекло Жанверта вперед и вверх, и он знал, что не отступит, пока не упадет. Необходимо выбраться из этого ада.

Из Проспекта стратегического развития Термитника

Химические стимуляторы, способные спровоцировать нужный ответ со стороны индивидуума, относящегося к тому или иному виду животных, многочисленны, и количество их может быть бесконечно, если учитывать наличие их тонко нюансированных вариантов. Так называемое рациональное сознание, присущее человеку как виду, является серьезным препятствием для успешной химической стимуляции, но к нему следует относиться лишь как к помехе, которую с большими или меньшими усилиями можно обойти. Как только сознание подавляется, стимулятор готов реализовать свою программу воздействия. Именно в этой сфере, когда-то считавшейся исключительно царством инстинкта, мы, жители Термитника, способны обрести и развить объединяющие нас в единое целое силы.

Хеллстром стоял в командном пункте возле дисплея, который переводил человеческий язык на язык знаков. Теперь на дисплее значилось: «Используйте все средства, ничем не пренебрегайте». Было три часа ночи, и Хеллстром уже не думал о том, как ему отдохнуть. Найдет возможность присесть – и то хорошо!

– Обратите внимание на изменение уровня воздушного давления, – произнес наблюдатель. – Судя по всему, он опять в аварийной вентиляционной системе. Как он это делает? Пошлите сигнал тревоги! Где ближайшая поисковая команда?

– Почему мы не можем заблокировать всю систему, от уровня к уровню? – спросил Хеллстром. – Или хотя бы через один?

– У нас достаточно сил, чтобы контролировать десять уровней, не более, – раздался голос слева.

Хеллстром всмотрелся сквозь зеленоватый сумрак помещения командного пункта, пытаясь понять, кто говорит. Может, Эд, вернувшийся из долины со своими помощниками?

Черт бы побрал этого Жанверта! Дьявольски изобретателен! На всем пути оставляет мертвых и раненых, его действия провоцируют поведенческие отклонения у рабочих, с которыми он сталкивается, а растущие суматоха и беспокойство могут заразить весь Термитник. Чтобы стереть следы этой ночи, им потребуются годы! Жанверт, конечно, напуган, и его страх распространяется на всех, живущих в Термитнике. Чем больше рабочих воспримет сигнал опасности, издаваемый человеком, близким им по химическому составу, тем выше взметнется волна их паники. Если Жанверта не поймать в ближайшее время, может возникнуть кризис, какого Термитник еще не знал никогда.

Нужно было усилить охрану соты Жанверта после того, как его привели в нормальное состояние.

Моя ошибка, с горьким сожалением подумал Хеллстром.

Химия дружбы была как бы обоюдоострой бритвой, резала обеими сторонами. Охранявшие Жанверта были успокоены химической с ним общностью. Когда это рабочий нападал на такого же, как и он, рабочего?

Хеллстром вслушивался в разговоры наблюдателей, которые координировали свои действия по поимке Жанверта. Охота их увлекала сама по себе, вне зависимости от результата, и по возбужденному тону их голосов Хеллстром понял, они не очень-то хотят поймать Жанверта слишком быстро.

Он вздохнул и произнес:

– Доставьте сюда эту женщину, пленницу.

– Она пока без сознания, – ответил кто-то из темноты.

Да, это точно, Эд, подумал Хеллстром.

– Так приведите ее в чувство! – велел он.

Записанный языком знаков лозунг над центральным залом переработки

Это правое и святое дело – после смерти отдавать свое тело на общее благо, и пусть все компоненты смертного тела послужат вечной жизни Термитника.

Двигаясь вверх и вперед, Жанверт добрался, постоянно спотыкаясь, до восьмой двери и, будучи уже не в силах стоять, привалился к ней. Прижавшись виском к металлу, он ощутил холод двери. Как же жарко в этом туннеле! И какая вонь! Он почувствовал, что, не отдохнув, не сможет сделать и шага. Сердце его билось, как колокол, грудь разрывалась от боли, пот тек в три ручья. А если вернуться в главный туннель и поискать лифт? Прижав ухо к двери, Жанверт прислушивался. За дверью – тихо. Это его обеспокоило. Вдруг его преследователи стоят там и ждут, когда он появится?

Правда, и сюда доносился отдаленный гул машин, а также шум, производимый людьми в дальних галереях. За дверью же – странная тишина. Вслушиваясь в нее, Жанверт пытался сообразить, откуда идет угроза.

Там их может быть множество, этих жутких обитателей Термитника. Сколько? Тысяч десять? Ни один из них официально не зарегистрирован, не внесен в переписные листы. Жанверт знал это. Это тайное местечко противоречит любым правилам и нормам, принятым во внешнем мире. Здесь существуют те, кто подчиняется законам, которые отрицают все, во что верят люди, живущие наверху. И есть ли у них бог? Он вспомнил, как Хеллстром молился за столом. Лицемерие!

Гнусный, отвратительный Термитник!

Последние слова Тровы Хеллстром

Причиной поражения чужаков станет их безграничное высокомерие. Они игнорируют силы, масштабом и мощью их превосходящие. Это мы, жители Термитника, являемся истинными созданиями разума. Подобно тому, как это делают насекомые, мы будем терпеливо дожидаться своего часа, подчиняясь логике, которую не в состоянии понять ни один чужак. Ведь именно насекомые научили нас: истинный победитель гонки за выживание – тот, кто остается последним на дистанции.

Жанверт подождал еще минут пять. Толком он не отдохнул, но нужно было идти. Дышать стало легче, хотя боль в ногах не отступила. В бок, когда он делал глубокий вдох, словно вонзался нож, а ступни были как будто изрезаны бритвой, поскольку бежать ему пришлось босиком. Но Жанверт понимал – прежде чем его тело откажется испытывать эти мучения, пройдет еще немного времени, и он потратит его, чтобы найти лифт. Жанверт выпрямился, намереваясь открыть дверь, обернулся и в глубине туннеля заметил движение – из-за поворота показались его преследователи. В руках у некоторых были пистолеты, но оружие не было взято наизготовку. Они увидели Жанверта и от неожиданности остановились. Это его и спасло. Палец Жанверта покоился на кнопке жезла, и нажать ее было делом доли секунды. Раздались гул, потрескивание разряда, и преследователи упали.

Падая, один из них успел выстрелить в Жанверта из пистолета. Но пуля прошла ниже, попав в светильник и выбив из него куски стекла, один из которых вонзился Жанверту в щеку. Машинально он схватился за ранку, а когда отдернул руку, в окровавленной ладони остался поблескивающий осколок. Запахло кровью – остро и жарко.

Жанверт не знал, способно ли обретенное им оружие поражать сквозь стены, но к следующим действиям его подтолкнула паника – он поднял жезл, навел оружие на дверь и нажал кнопку. Через несколько мгновений он отпустил кнопку, повернул ручку и открыл дверь. Там, раскинув руки и ноги, лежали еще шестеро человек, и у одного в руках никелевыми накладками сверкал автоматический пистолет сорок пятого калибра с рукояткой, инкрустированной слоновой костью. Войдя в комнату, Жанверт взял пистолет. Он осмотрелся и увидел то, что напоминало армейскую казарму – длинные, узкие, в три уровня ряды коек. Единственными людьми здесь были те, что лежали на полу: все шестеро голые, мужчины, пятеро – безволосые. Но они дышали. А это означало, что жезл не убил, а лишь оглушил их, благодаря защите, которую обеспечила массивная дверь. Жанверт кивнул. Теперь оружие было у него в обеих руках, и одно из них вселяло в него особую уверенность.

«Мудрость дикой природы». Перевод, сделанный специалистами Термитника

Исчезновение вида начинается с гордого утверждения, что в его каждой индивидуальной особи заключена автономная, не зависимая от этой особи ментальная сущность – будь то эго, личность, анима, характер, душа или сознание.

– Итак, теперь у него есть пистолет, – устало произнес Хеллстром. – Отлично! Просто отлично! Он что, супермен? Менее получаса назад он находился в центральном пищеблоке, и меня уверяли, будто он попался. А теперь мне говорят, что он обезвредил целых две поисковые команды восемью уровнями выше!

Хеллстром сидел в центре командного пункта, за спинами наблюдателей, склонившихся к мониторам. Он позволил себя устроиться в кресле, чтобы хоть как-то снять смертельную усталость. Почти двадцать шесть часов Хеллстром бодрствовал, а уже наступило утро.

– Какие будут приказы? – спросил ближайший к нему наблюдатель.

Хеллстром внимательно посмотрел на него:

– Почему вы считаете, что я должен изменить свои приказы? Поймать его, вот и все!

– Вы по-прежнему хотите, чтобы мы оставили его в живых?

– Да. Если он действительно столь живуч и эффективен, то следует смешать его кровь с нашей.

– Сейчас он, очевидно, в главных туннелях.

– Это естественно! – воскликнул Хеллстром. – Пусть поисковые группы сосредоточатся на лифтах. Он слишком долго шел пешком, должен устать. Особенно внимательно следите за лифтами на верхних уровнях. Пусть группы осматривают все кабинки и бьют шокером тех, в ком хоть сколько-нибудь сомневаются. Я знаю…

Наблюдатель повернулся к нему, но Хеллстром, подняв руку, добавил:

– У нас нет выхода.

– А как же наши…

– Лучше это сделаем мы, чем он. Вы же видите, что он творит. Похоже, его жезл включен на максимальную мощность, и больше он о нем ничего не знает. Всех, на кого обращает жезл, он убивает. Я не менее вас озабочен и разозлен, но мы должны помнить, что он в панике.

– Он знает достаточно для того, чтобы скрываться от нас, – пробормотал кто-то за спиной Хеллстрома.

Тот проигнорировал это выражение недовольства и спросил:

– Где же пойманная нами женщина? Я приказал доставить ее сюда еще час назад.

– Ее нужно было привести в чувство. Сейчас приведут.

– Скажите им, пусть поторопятся.

Из Проспекта стратегического развития Термитника

Одна из сильнейших сторон нашей организации заключается в том разнообразии социальных ролей, которое мы переняли у насекомых – в противовес тому, что в отношении социального поведения разработали для себя дикие люди из Внешнего мира. Имея перед собой этот опыт, мы, впервые за всю историю развития жизни на нашей планете, способны к сознательному конструированию собственного будущего.

Жанверт находился в лифте вместе с двумя мужчинами и двумя женщинами. Они заволновались, увидев рану на его щеке. Жанверт показал им пистолет, и они отреагировали странно, обратив внимание не на оружие, а на его жест. Чтобы проверить, Жанверт сунул пистолет под мышку и, когда один из мужчин повернулся, помахал перед его физиономией открытой ладонью, словно говорил: отвернись и оставь меня в покое. Тот действительно отвернулся и, обратившись к своим спутникам, сделал едва уловимый жест пальцами, после чего вся четверка уже не обращала на Жанверта внимания.

Теперь он уже понял, как работает скоростной лифт, идущий к верхним галереям. Ты стоишь около задней стенки, а когда лифт перед твоим этажом нужно замедлить, выходишь вперед и активируешь невидимый сенсор, который и тормозит кабину.

Одна из женщин оглянулась на Жанверта, кивнув на дверь, за которой мелькала пустая серая стена шахты. Последний этаж? Его спутники двинулись вперед. Подняв жезл, зажатый в левой руке, Жанверт решил присоединиться к ним. И вот уже показалась узкая полоска выхода. Кабина замедлила ход, и в этом медленно увеличивающемся проеме между ее крышей и полом тоннеля Жанверт увидел несколько голых ног и два жезла-шокера, направленных на пассажиров лифта, в том числе и на него.

Не дожидаясь остановки лифта, Жанверт нажал кнопку и полоснул импульсом по расширяющемуся проему. Его спутники упали, как и те люди, стоявшие перед входом. Перепрыгнув через тела, Жанверт выскочил из кабины и стал махать жезлом вправо и влево, убивая тех, кто оказывался в зоне действия его оружия. Затем помчался направо по коридору, едва не спотыкаясь о еще теплую плоть поверженных им жителей Термитника.

Неожиданно он услышал позади какой-то хруст. Не снижая скорости, Жанверт оглянулся и увидел, как уходящий вниз лифт оторвал одному из его спутников голову, попавшую между потолком лифта и полом коридора. Голова покатилась вперед и застыла в луже крови.

Жанверт не почувствовал ничего. Ровным счетом – ничего. Житель этого термитника был к этому моменту уже мертв, убит оружием, которое разработали такие же, как он, люди. И неважно, что произошло с мертвым телом.

Периодически нажимая кнопку и разбрасывая короткие импульсы по коридору, Жанверт мчался по туннелю, таким образом расчищая себе путь. Повернув за угол, едва не столкнулся с очередной поисковой группой. Он опередил их, и они рухнули на пол, но с противоположного конца туннеля бежали еще люди, и Жанверт слышал гудение их жезлов, направленных на него. Однако пока он был вне пределов досягаемости, как и они, а потому поднял пистолет и разрядил в группу всю обойму, после чего нырнул в первый из подошедших лифтов и, преодолев пару уровней, вышел.

На его удачу, площадка перед лифтом была свободна от преследователей. Жанверт проскользнул между спешившими куда-то людьми, пересек туннель и углубился в тянувшийся вверх боковой проход. Первая направо дверь привела его в очередной цех гидропоники, полный сборщиков урожая. Здесь росли томаты. Жанверт швырнул пустой пистолет в рабочего, который выразил протест против вторжения постороннего в производственный процесс, а потом побежал между рядами растений, направляя включенный жезл вперед и по сторонам. Томаты разбивались и превращались в кашу, потоком вываливаясь из упавших сумок, и их сок густо окрашивал ноги Жанверта. Грудь его горела, словно там бушевало пламя, сухое горло адски болело, а тело готово было рухнуть в густое месиво томатов.

Неожиданно на дальней стене цеха гидропоники Жанверт заметил небольшие окошки, а за ними – конвейеры, которые подавали наверх корзины и мешки. Жанверт увидел в корзинах ягоды, зеленые огурцы, бобы в стручках…

Это лифт, по которому продукция цехов гидропоники отправляется на переработку!

Тяжело дыша, Жанверт остановился. В стене перед ним дверей не было – только эти окна, за которыми двигалась вверх продукция цехов гидропоники. Конвейер состоял из соединенных шарнирными консолями горизонтальных полок. На них из цехов подавались корзины, мешки и контейнеры с овощами и фруктами. Квадратные окошки были шириной не более трех футов, такими же – и полки. Может, ему удастся залезть на одну из них? Правда, двигались они с ужасающей скоростью. Но сзади, в туннеле, уже слышался шум, и он нарастал. Будет ли у него другой шанс? Назад ведь дороги нет!

Собрав остатки сил, Жанверт отступил на несколько шагов и стал ждать пустую полку. Она появилась, и он бросился в окошко головой вперед, прижав оружие к груди. В тот момент, когда голова его оказалась в оконном пролете, конвейер замедлил ход, и Жанверт, пролетев расстояние, отделявшее его от цели, упал на полку. Она покачнулась под его тяжестью, но Жанверт, сгруппировавшись, удержался на ее плоскости. Его левое плечо было прижато к стене, и, когда конвейер ускорился, ее шероховатая поверхность оцарапала Жанверту кожу. Он отдернул плечо и осмотрелся.

Конвейер тянулся в длинном узком проеме между двумя стенами, освещенный лишь тусклыми лучами, проникающими через окошки. Параллельно в стороне двигались вверх и вниз другие конвейеры, и повсюду сильно пахло сырыми овощами и фруктами. Конвейер вез Жанверта мимо других окошек, и в одном из них он успел разглядеть удивленное лицо женщины, которая несла целую корзину желтых овощей, похожих на тыкву. Жанверт посмотрел наверх, пытаясь сообразить, где заканчивается конвейер и чем. Может, все эти овощи и фрукты попадают сразу в измельчитель? А вдруг его ждет нечто вроде мясорубки? Или просто сортировочный цех?

Наверху появилась широкая полоса света, и Жанверт услышал шум работающих механизмов, заглушающий свист, стук и шипение конвейера, на котором он ехал. Жанверт сосредоточился, напрягся и был очень удивлен, когда, перевернувшись в воздухе, оказался в большом контейнере, поверх кучи оранжевой моркови. Ухватившись за край контейнера левой рукой, Жанверт выпрямился и, выглянув наружу, увидел длинный зал, вдоль которого тянулись желоба с булькающей жидкостью разных цветов. Рабочие ходили вдоль них и опускали туда корзины и ящики с фруктами и овощами.

До пола было около шести футов. Жанверт с трудом перевалился через край контейнера и, спрыгнув, поскользнулся и едва не потерял равновесие, но столкнулся с женщиной, которая катила тележку с пустыми корзинами. Женщина упала, и Жанверт не позволил ей закричать, в очередной раз нажав кнопку на рукоятке своего жезла, после чего, скользя и балансируя, побежал по проходу между желобами. На ногах его был сок от томатов, а пол был усеян скользкими раздавленными овощами и фруктами. Жанверту пришлось двигаться осторожно.

Приближаясь к двери, он столкнулся с группой рабочих, но они, как и он, были с ног до головы испачканы соком и отходами, а потому не обратили на него внимания. Как только он миновал дверной проем, сверху на него обрушился поток холодной воды. Жанверт едва не захлебнулся, пробираясь через этот водопад, но по другую сторону водяной стены вышел уже почти чистым и увидел широкий, слабо освещенный туннель. Вода капала с него и с жезла, который Жанверт продолжал держать в руке, образуя небольшую лужу около ног. Такие же лужицы были повсюду.

Жанверт посмотрел налево – вдаль тянулся длинный туннель. В его глубине были видны люди, но они не обращали на него внимания. Направо спиралью вверх уходила металлическая лестница, такая же, какую он видел у подземной реки. Вершина лестницы скрывалась в темноте. Жанверт повернул, доковылял до нее и стал подниматься, тяжело дыша и подтягиваясь свободной рукой за перила. Силы почти оставили его – сказалась и усталость, и шок, полученный под ледяным душем.

Добравшись до пятой ступеньки, он увидел наверху чьи-то ноги. Жанверт нажал кнопку и не отпускал, пока не достиг лестничной площадки. Там, скорчившись, лежали пятеро. Жанверт обошел их и увидел позади дверь с внутренними петлями. Он потянул за ручку. Дверь открылась, и за ней обнаружился земляной лаз. Сверху и с боков свисали корни пня, который служил внешней дверью и был соединен системой кронштейнов и шарниров с дверью внутренней. Жанверт протиснулся в земляной лаз и локтем толкнул пень. Пень встал на свое место, и Жанверт услышал скрип закрывающейся внутренней двери.

Он стоял, дрожа на холодном ночном ветру.

Жанверт не сразу понял, что ему удалось сбежать из этого безумного человеческого термитника. Он посмотрел вверх – над головой сияли звезды. Никаких сомнений – он сделал это! Но где он находится? Впереди, в темноте, Жанверт различал смутные силуэты деревьев. Протянув руку, он нащупал пень, который закрывал проход, ведущий к металлической лестнице. Пальцы ощутили твердую деревянную поверхность. Постепенно глаза Жанверта привыкали к ночной темноте, а тело наполнялось энергией, о существовании которой он и не подозревал. Небо было подсвечено – там, вероятно, находился Фостервилл. Жанверт прикинул расстояние. Миль десять? Вряд ли он преодолеет такой путь, тем более без обуви. Прямо перед ним находился поросший травой склон холма с темными пятнами.

Тело Жанверта было обезвожено, и он все еще дрожал от холода. Жанверт понимал, что у него нет времени на размышления. Трупы, которые он оставил за дверью, вскоре найдут, и люди Хеллстрома вновь начнут преследовать его. Нужно скорее бежать от этого потайного выхода и подальше. Он должен вернуться в цивилизацию и рассказать о том, что видел.

Жанверт стал спускаться по склону. В правой руке он сжимал жезл – единственное доказательство того, что все, что он пережил – правда. Демонстрация возможностей этого оружия на каком-нибудь животном убедит многих.

Ноги его сильно болели, камни и корни били по пальцам. Жанверт споткнулся, едва не упал и уткнулся в невысокую деревянную ограду. Перевалившись через нее, он рухнул на пыльную дорогу.

Поднявшись, Жанверт попытался сообразить, где он оказался. Дорога тянулась влево, как раз в том направлении, где должен был находиться Фостервилл. Повернув в сторону города, Жанверт опять споткнулся в пыльной колее, выпрямился, задыхаясь, и двинулся дальше. Дорога нырнула в низину, в тень растущих по обочине деревьев, и Жанверт потерял из виду звездное небо. Вскоре начался подъем, и звезды вновь засияли над ним.

Дорожная пыль щекотала Жанверту ноздри. Дул легкий ветерок, овевая правую щеку, бок и бедро. Дорога вновь потянулась вниз, после чего сделала поворот направо и углубилась в темноту деревьев. Жанверт пропустил точку поворота и мизинцем левой ноги зацепил край колеи. Сипло выругавшись, он склонился, чтобы потереть ушибленный палец, и в этот момент впереди него сверкнул огонек. Машинально Жанверт выбросил вперед жезл и нажал кнопку.

Огонек исчез.

Выпрямившись, Жанверт двинулся вперед, вытянув левую руку и прижимая оружие к правому боку. Руку он держал слишком высоко и потому не сразу ощутил препятствие, оказавшееся на его пути. Это была холодная металлическая поверхность, на которую он чуть не упал. Жезл, соприкоснувшись с металлом, издал громкий стук, и Жанверт в ужасе замер, прежде чем сообразил, что полулежит на капоте автомобиля.

Машина!

Жанверт выпрямился, слегка оцарапав локоть о металл капота, и, свободной рукой трогая кузов машины, двинулся вдоль ее левого борта. Добравшись до дверцы водителя, он уловил запах табака и нащупал полуоткрытое окно. Попытался заглянуть внутрь, но там было слишком темно. Впрочем, из глубин машины доносилось ритмичное сопение. Жанверт схватился за ручку двери, рывком открыл ее и в свете автоматически загоревшейся на потолке салона лампочки увидел на переднем сиденье двух мужчин в деловых костюмах, белых рубашках и галстуках, но без сознания. Водитель держал в руке зажженную сигарету, огонек которой уже прожег дыру в брюках на его левой ноге. Жанверт взял сигарету, бросил ее в пыль, а тлеющую ткань потушил.

Вот откуда был огонек, который заметил Жанверт – водитель прикурил сигарету. Значит, с большой дистанции это оружие не убивает. К тому же между оружием и жертвой было препятствие – кузов машины. Препятствие и расстояние делают этот жезл-шокер оружием не смертельным.

Жанверт тронул водителя за плечо, но тот лишь уронил голову. Да, они без сознания. Пиджак мужчины распахнулся, и Жанверт увидел кобуру с револьвером. Он забрал оружие и заметил на приборной доске радио.

Это полицейские!

Что сказал трутень (аксиома Термитника)

Эй, чужаки! Нам нужны ваши дети, а не вы. И мы их заберем, переступив через ваши бездыханные тела.

– Да как же он там оказался? – в ярости воскликнул Хеллстром. Он подбежал к монитору в северной оконечности командного пункта. Там сидела женщина-наблюдатель, которая и вызвала его.

– Вот он, – сказала она. – Видите?

Женщина кивнула на мерцающий зеленоватым светом монитор, дающий картинку с камеры ночного наблюдения. На мониторе был отчетливо виден Жанверт, пробирающийся по темной дороге.

– Это у нас северный периметр, – прошептал Хеллстром, узнав пейзаж, на фоне которого камера засекла Жанверта.

– Но как он выбрался?

Восхищение этим молодым человеком боролось в душе Хеллстрома с яростью и страхом.

– Мы получили сведения о нескольких погибших на третьем уровне, – сообщил сидевший слева наблюдатель.

– Ясно. Он нашел потайную дверь, ведущую с третьего уровня наружу, – вздохнул Хеллстром. – Но как ему удалось уйти так далеко? Еще немного, и он доберется до машины с их наблюдателями! Она – за теми деревьями. – Он указал на экран. – Наблюдатели его увидели?

– Мы отправляем за ним поисковую группу. Хотя быстро не получится. Мы сняли их с пятого уровня, и выдвигаться им придется через верхний выход.

Наблюдатель, сидевший прямо перед Хеллстромом, произнес:

– Перед тем, как я его увидел, был зафиксирован разряд шокера. Не исключено, что он вырубил наблюдателей в машине.

– Или убил, – покачал головой Хеллстром. – Вот уж, ирония судьбы! А кто следит за машиной?

– Час назад вы отозвали группу, чтобы послать ее внутрь Термитника, как подкрепление, – ответил кто-то сзади.

Хеллстром кивнул. Он вспомнил, что сам отдал приказ.

– Чужаки в машине некоторое время молчали, – добавил наблюдатель. – У меня микрофон на дереве как раз над ними.

Он постучал кончиком пальца по маленькому наушнику в правом ухе.

– Жанверт приближается, – сообщил он. – А люди в автомобиле без сознания. Они дышат, как чужаки, когда мы отправляем их в тяжелый нокдаун.

– Это нам на руку, – заметил Хеллстром. – Далеко от него поисковая группа?

– Самое большое – в пяти минутах.

– Отправьте группы поддержки занять зону между ним и городом, – велел Хеллстром, – на тот случай, если…

– А как насчет других машин? – спросил наблюдатель, сидевший за ближним монитором.

– Пусть наши рабочие не привлекают к себе внимания. Черт бы побрал этого Жанверта! Термитнику необходимы такие производители!

Как же ему все-таки удалось сбежать?

– Он почти добрался до машины, – доложил наблюдатель.

– Получен отчет о том, как он сумел выбраться, – сообщила женщина.

Она повернулась к Хеллстрому и рассказала ему, что` нашли уборщики на третьем уровне.

Жанверт поднялся на конвейере из цеха гидропоники! Этот чужак способен рискнуть так, как не может никто из его рабочих! Об этом следует хорошенько подумать. Но – позднее.

– Вы показали нашей пленнице, что с ней будет, если она не захочет помочь нам? – спросил Хеллстром.

Кто-то ответил с явным неудовольствием:

– Да, Нилс.

Хеллстром кивнул. Конечно, это никому не может понравиться. Однако необходимость диктует свои условия, и все это хорошо понимают.

– Приведите ее сюда, – произнес Хеллстром.

Рабочим пришлось втащить пленницу силой и поддерживать ее, поставив перед Хеллстромом.

Подавив неприязнь, он заговорил медленно и отчетливо, словно перед ним находился только что появившийся на свет ребенок:

– Кловис Карр. Вы назвались этим именем. Вы продолжаете утверждать, что вас зовут именно так?

Сквозь зеленоватый полумрак командного пункта Кловис посмотрела в мертвенно-бледное лицо Хеллстрома. Это ночной кошмар, сказала она себе. Сейчас я проснусь, и кошмар исчезнет.

– Через несколько минут ваш друг мистер Жанверт будет в пределах действия громкоговорителя, находящегося за фермой, – произнес Хеллстром и кивнул на экран. – Я установлю с ним контакт, а потом вы должны будете вернуть его сюда. Если не получится, вы знаете, что с вами произойдет. Мне очень жаль ставить вас перед этим ужасным выбором, но вы понимаете, что это необходимо. Вы сделаете это?

Кловис кивнула. В зеленоватом свете мониторов ее лицо было похоже на маску ужаса. Сделать? Разумеется. С кошмаром нужно играть по его правилам.

– Отлично, – проговорил Хеллстром. – Настройтесь на лучшее, мисс Карр. Думайте только об успехе. Я верю, вы справитесь.

Кловис вновь кивнула, но ощущение было такое, что она не контролирует свои мышцы.

Из Проспекта стратегического развития Термитника

Само общество есть живой материал. Одни и те же морально-этические нормы довлеют над нами, когда мы вторгается и в священную плоть индивидуальной клетки, и в общественные процессы.

Жанверт потянулся к микрофону, с трудом веря, что перед ним, на расстоянии вытянутой руки, находится этот предмет цивилизации, когда из-за его правого плеча раздался голос:

– Жанверт!

Он дернулся назад, захлопнув дверцу, чтобы погасить лампу в салоне, после чего укрылся за капотом, выставив вперед оружие.

– Жанверт! Вы слышите меня, я знаю.

Голос доносился сверху, из кроны дерева, но было слишком темно, и Жанверт не мог понять, откуда именно.

– Я говорю с вами через систему удаленной связи. На дереве установлен электронный передатчик. Он услышит ваш ответ и передаст мне. Ответить вы должны сейчас, немедленно.

Это громкоговоритель!

Жанверт, пригнувшись за капотом, не шевелился.

Это – трюк, обманка. Он заговорит, и они его локализуют!

– У нас есть кое-кто, кто хочет с вами поговорить, – продолжил голос. – Слушайте внимательно, Жанверт!

Сначала Жанверт не смог опознать голос, донесшийся до него из громкоговорителя. Голос был такой напряженный, словно каждое слово требовало нечеловеческих усилий. Правда, Жанверт сразу понял, что это женщина, когда из динамика раздалось:

– Эдди! Это Кловис. Прошу тебя, ответь.

Кловис была единственной, кто называл его так. Прочие в обращении к нему использовали это ненавистное «Коротышка». Жанверт всматривался в темноту, пытаясь сообразить, откуда доносится голос. Неужели это действительно Кловис?

– Эдди! Если ты не вернешься, они заберут меня… Тут есть место, где они… Где они отрежут мне ноги и все остальное выше пояса…

Она всхлипывала.

– …отрежут все выше пояса… Они называют это… пренатальный препарат. Господи, Эдди! Мне так страшно. Пожалуйста, ответь! Прошу тебя… возвращайся!

Жанверт вспомнил зал, где на скамьях, опутанные разноцветными трубками, лежали обрубки мужских и женских тел, предназначенные для размножения. Всплыли в его памяти и совсем недавние впечатления – оторванная голова на полу туннеля, кровь, сок и ошметки томатов на собственной коже…

Не в силах сопротивляться поднявшемуся откуда-то изнутри импульсу, он согнулся, и его вырвало.

А голос Кловис все звучал и звучал, умоляя Жанверта вернуться.

– Эдди! Прошу тебя! Ты меня слышишь? Не дай им сотворить это со мной. Господи! Почему он не отвечает?

Я не могу ей ответить, подумал Жанверт.

Но он обязан был сделать хоть что-нибудь. Голова его кружилась, грудь разрывалась от боли, но сознание прояснилось. Жанверт выпрямился, положив руку на капот.

– Хеллстром! – позвал он.

– Я здесь.

– Я могу вам верить? – спросил Жанверт, медленно двигаясь в сторону дверцы машины. Ему нужно было добраться до радио.

– Да, – отозвался Хеллстром. – Если вы вернетесь, мы не причиним вреда ни вам, ни мисс Карр. Конечно, мы наложим на вашу свободу определенные ограничения, но вы будете в безопасности и сможете поддерживать ваши взаимоотношения. Если же вы не вернетесь, причем немедленно, то мы выполним свою угрозу. Не без сожаления, но – выполним. Хотя наше отношение к тому, что мы делаем, сильно отличается от того, что по этому поводу думаете вы.

– Я верю вам, – произнес Жанверт.

Он стоял около дверцы с водительской стороны. Его одолевали сомнения. Если он откроет дверцу и схватит микрофон, что они сделают? Их поисковая группа, наверное, уже на подходе. И на дереве – громкоговоритель с передатчиком. Они знают, где он и чем занимается.

Жанверт поднял жезл, намереваясь, перед тем, как открыть дверцу, охватить импульсом расстояние вокруг машины. Не думать о Кловис! Не думать…

Но тот зал со скамьями…

Его палец лежал на кнопке, но нажать на нее он был не в состоянии. Зал, в котором, перевитые трубками, лежали обрубки человеческих тел, возникал перед его внутренним взором. И вновь на Жанверта накатила тошнота.

Голос Кловис по-прежнему звучал в громкоговорителе. Она плакала и продолжала звать его:

– Эдди! Эдди! Прошу тебя, помоги мне! Не дай им…

Жанверт закрыл глаза. Что же делать?

Он почувствовал покалывание в спине и правом боку, услышал гудение, которое сопровождало его всю дорогу до машины, и, потеряв сознание, упал в дорожную пыль.

Из Проспекта стратегического развития Термитника

Защитное сходство всегда было ключом к нашему выживанию. Это отмечено и в устной традиции, и в наших ранних текстах, какие мы бережно храним. Мимикрия, искусству которой наши предки научились у насекомых, помогает нам защититься от нападения со стороны диких людей из Внешнего мира. Тем не менее наши наблюдения над жизнью насекомых убеждают, что ценность мимикрии как инструмента выживания остается невысокой, если не комбинировать ее с прочими техниками, в постоянном поиске которых мы находимся. Чтобы всегда помнить об этом, мы должны думать о чужаках как о хищниках. Если они найдут нас, то обязательно атакуют. А то, что они уверены в своем успехе, мы знаем, и это заставляет нас быть начеку. Наши приготовления должны включать в себя разработку стратегий как оборонительного, так и наступательного свойства. Что касается последних, то здесь мы полностью ориентируемся на поведение насекомых, создавая оружие, которое заставит существа, испытавшие на себе его действие, отказаться от повторных попыток нападения.

Вибрации, сотрясавшие Термитник, возникали откуда-то снизу и распространялись не только на него, но и на близлежащие территории. Были они настолько мощными, что их зарегистрировали сейсмические станции по всей планете. Когда они прекратились, Хеллстром спросил себя: это землетрясение? То, что происходило, было и страшно, и интересно. Да, пусть это будет землетрясение. Но только не конец Проекта-40.

Еще и двадцати минут не прошло с того момента, когда ему доложили о поимке Жанверта, и он начал успокаиваться. И тут возникли эти вибрации.

Командный пункт перестало сотрясать, и наступила неестественная тишина, словно все рабочие Термитника одновременно задержали дыхание. Хеллстром прошелся по командному пункту. Огни горели, мониторы функционировали.

– Сообщите о разрушениях и поломках, – приказал он. – И найдите мне Сальдо.

Спокойствие, с которым он отдал команду, удивило его самого.

Через считаные секунды на одном из правых мониторов возникло лицо Сальдо. Позади него Хеллстром увидел широкую галерею, в которой оседала пыль.

– Они меня удержали силой, – волнуясь, сообщил Сальдо.

Выглядел он встревоженным, даже напуганным. В этот же момент один из симбионтов, помогавших исследователям, выдвинулся из глубины экрана и отшвырнул Сальдо в сторону. Все пространство экрана заполнила изрезанная шрамами, цвета черного дерева физиономия исследователя. Потом появилась его розовая ладонь, и, пользуясь языком знаков, он заговорил.

Хеллстром начал переводить его слова, чтобы в курсе были и те, кто не видел экран.

– Мы принципиально не одобряем недоверия, которое вы выказываете нам, прислав наблюдателя с правом запретить нам использование необходимых для проекта источников энергии. Пусть та озабоченность, какую мы демонстрируем, будет лишь скупым знаком нашего неудовольствия. Мы могли бы предупредить вас, но ваше поведение не заслуживает этого. Оцените силу резонанса, которую мы все чувствовали, и будьте уверены в том, что в точке, где сфокусирован наш импульс, эффект будет в многие тысячи раз существеннее. Проект-40, за вычетом небольших улучшений, которые необходимо сделать в локальной системе обратной связи, можно считать успешно реализованным.

– В какой точке фокусировался импульс? – спросил Хеллстром.

– Тихий океан, недалеко от населенного чужаками острова, именуемого Японией. Вскоре они смогут увидеть там новый остров.

Лицо исследователя исчезло, и на экране появился Сальдо.

– Они удерживали меня! – возмущенно воскликнул он. – Удерживали и совершенно не обращали внимания на мои приказы. Подсоединились к генераторной и даже не позволили мне известить вас. Они не подчиняются вам, Нилс.

Знаком Хеллстром велел Сальдо успокоиться и, когда тот затих, произнес:

– Подведи итоги и подготовь подробный доклад, в том числе и по времени, которое им потребуется для улучшений локальных систем. Потом доложишь обо всем лично мне. – И отдав приказ на завершение сеанса связи, отвернулся от монитора.

Итак, у них в распоряжении мощное оборонительно-наступательное оружие, но с его появлением возникло и множество проблем. Тревога, вызванная кризисом, распространилась по всему Термитнику, наложив свой отпечаток и на группу исследователей. Их обычную раздражительность сменила взрывоопасная смесь презрения и бунтарства. Удар был, таким образом, нанесен по системе взаимозависимостей, определявших жизнь Термитника, и, чтобы восстановить ее, нужно было не просто время, а период относительного покоя. А его-то и не было – происходили слишком большие изменения. Хеллстром отлично понимал это, сравнивая себя с молодым поколением. Относительно себя он не питал никаких иллюзий. Хеллстром всегда предпочитал голосовое общение, а принятый в Термитнике язык жестов и знаков его напрягал, но для большинства молодых все было наоборот. Кроме того, сам Хеллстром испытывал нездоровую радость оттого, что имел признанные во Внешнем мире имя и личность; для большинства же рабочих эти атрибуты чужаков были лишней обузой.

Я – переходная форма, повторял он себе, а совсем скоро стану устаревшей.

Из Проспекта стратегического развития Термитника

Свобода представляет собой концепцию, неразрывно связанную с исчерпавшими себя понятиями индивидуализма и личного эго. Мы отказываемся от этого понятия ради создания более эффективного, надежного и удобного для понимания и использования феномена – человечества.

Мерривейл стоял на балконе своей комнаты на втором этаже мотеля и ждал рассвета. Было прохладно, но он был в шотландском шерстяном свитере с горлом, достаточно толстом, чтобы защитить своего владельца даже от холодной балюстрады балкона. Вслушиваясь в ночные звуки, Мерривейл курил. На парковке шуршали чьи-то шаги, а из комнаты на первом этаже, где за несколько минут до этого зажегся свет, до Мерривейла доносились приглушенные голоса.

Дверь внизу открылась, послав широкий веер желтого света на дворик мотеля – прямо до голубого края бассейна. Вышел человек и посмотрел вверх.

Мерривейл узнал Гаммела. Наверняка у того есть какая-то информация по поводу подземных толчков. Толчки, вибрация, отдаленное погромыхивание, наполнившие душу Мерривейла животным страхом, подняли его из постели. Гаммел в своей комнате, превращенной в командный пункт, не спал уже давно. Через несколько секунд после того, как толчки прекратились, Мерривейл позвонил ему по внутреннему телефону и спросил:

– Что это было?

– Похоже на землетрясение. Мы проверяем, есть ли разрушения. С вами все в порядке?

Мерривейл включил лампу над кроватью. По крайней мере, свет есть. Осмотрел комнату.

– Да, в порядке. Повреждений никаких.

Когда Мерривейл вышел на балкон, там уже собрались постояльцы мотеля, но теперь они разошлись по своим номерам.

Гаммел, узнав Мерривейла, позвал его:

– Скорее! Срочное дело!

Мерривейл, потушив сигарету, быстро зашагал к лестнице. Гаммел был напряжен и встревожен.

Прыгая через две ступеньки и не думая о шуме, который он производил, за десять секунд Мерривейл спустился на первый этаж, прошел в дверь, открытую для него Гаммелом, и оказался в комнате, служившей командным пунктом. И сразу понял, что происходит нечто экстраординарное – судя по виду троих агентов ФБР, сгрудившихся возле стола, на котором возвышался телефонный аппарат со снятой трубкой.

В комнате стояла кровать. Покрывало с нее было сброшено и валялось на полу. Рядом лежала опрокинутая пепельница. Один из мужчин был в пижаме, хотя Гаммел и третий агент были полностью одеты. Комната освещалась напольными лампами, придвинутыми к столу. Внимание всех собравшихся было сосредоточено на телефоне. Посмотрев на Мерривейла, Гаммел ткнул пальцем в телефон и крикнул:

– Черт знает что! Им известен наш номер!

– Что? – удивился Мерривейл, застигнутый врасплох обвинительной интонацией, прозвучавшей в словах Гаммела.

– Мы поставили этот телефон вчера, – объяснил тот. – Это секретная линия.

– Я не вполне понимаю, – пожал плечами Мерривейл. Он принялся изучать словно вырубленное из камня лицо агента, надеясь найти в нем ключ к его малопонятным фразам.

– Нам звонил Хеллстром, – сообщил Гаммел. – Он говорит, в его руках один из ваших людей, и… У вас есть агент Эдди Жанверт?

– Коротышка? Коротышка командовал группой, которая…

Гаммел приложил палец к губам. Мерривейл кивнул.

– Хеллстром считает, что нам следует послушать, что скажет этот ваш человек, а то они снесут и этот город, и половину штата Орегон с лица земли.

– Что?

– Хеллстром говорит, это было не землетрясение. Это оружие, которым он может разорвать всю планету на части. Насколько надежен ваш Жанверт?

– Абсолютно, – быстро произнес Мерривейл.

И сразу пожалел о своих словах. Такой бездумный ответ был необходим для защиты Агентства и его репутации. Но Жанверт мог и не соответствовать данной характеристике, а потому надо было бы высказаться более неопределенно. Хотя теперь уже поздно. Он сам загнал себя в ловушку, сократив возможности для маневра.

– Жанверт на телефоне и хочет с вами говорить, – сообщил Гаммел. – Утверждает, что может подтвердить серьезность угроз со стороны Хеллстрома и объяснить, почему одна из наших машин не отвечает на радиозапросы.

Мерривейл сделал паузу, чтобы оценить ситуацию.

– Вы упоминали, что телефон на ферме не работает, – сказал он. – Они звонят оттуда?

– Да, похоже. Один из моих людей как раз исследует линию. Не исключено, что Хеллстром сам наладил связь. Жанверт уверяет, что мои люди в машине просто без сознания, однако не объясняет, почему. Я напомнил ему, что вы, вероятно, спите, но он… – И Гаммел указал на телефон.

Мерривейл сглотнул. Горло его было сухим, как наждачная бумага. Снести полштата? Боже праведный! Он подошел к телефону, демонстрируя максимально уверенный вид и, взяв трубку, произнес с британским акцентом:

– Мерривейл слушает.

Гаммел повернулся к магнитофону, крутившему катушки рядом с приемником, вставил в разъем наушник и кивнул Мерривейлу, чтобы тот продолжал.

Так это старина Мерривейл, подумал Жанверт. Интересно, почему они послали именно его?

Кловис стояла напротив Жанверта, все еще испуганная, но уже с сухими глазами. Странно, но ее нагота нисколько не волновала его.

Жанверт кивнул Хеллстрому, стоявшему от него в нескольких шагах в сумрачной комнате наверху амбара-студии. Лицо Хеллстрома было мертвенно-бледным в зеленоватом свете, который струился от панелей, напоминающих телеэкраны.

– Говорите, – произнес Мерривейл.

Его голос передавался на динамики, установленные на консоли управления, и был слышен всем собравшимся в командном пункте.

– Привет, Джо, – сказал Жанверт, намеренно используя первое имя своего начальника. – Это Эдди Жанверт. Вы наверняка узнаете мой голос, но я могу более точно себя идентифицировать, назвав президентский номер Корпуса связи и его код, которые вы мне дали. Помните?

Черт побери! Мерривейлу были неприятны и фамильярный тон Жанверта, использовавшего его первое имя так, словно они были друзьями, и что он упомянул секретные номера и коды.

– Что происходит? – спросил Мерривейл.

– Если вы не хотите, чтобы планета превратилась в один гигантский морг, вам следует выслушать меня и поверить в то, что я скажу.

– Коротышка! Что за чепуху вы несете про морг и…

– Заткнитесь и слушайте! У Хеллстрома есть оружие, по сравнению с ним атомная бомба – это детский пугач. Те люди в машине, агенты ФБР, о которых так беспокоится ваш приятель, были вырублены миниверсией этого оружия, ручным вариантом. Оно способно и убивать. Поверьте мне, я все это видел. Так вот, вам…

– Коротышка! Я думаю, мне лучше посмотреть все самому.

– Конечно, так будет лучше, – согласился Жанверт. – Но если у вас возникли какие-то сомнения, избавьтесь от них. А если захотите опять атаковать ферму, а я подозреваю, что вы можете на это пойти, то я воспользуюсь номером и кодом и позвоню президенту и дам ему полный…

– Слушайте, Коротышка! Правительство не станет…

– К черту правительство! Оружие Хеллстрома направлено прямо на Капитолий. Они уже продемонстрировали его эффективность. Почему бы вам не проверить?

– Проверить что? Это маленькое землетрясение…

– Это новый остров у берегов Японии! Люди Хеллстрома прослушивают спутниковый канал Пентагона. Военные знают об острове, и по всему бассейну Тихого океана уже передано предупреждение о возможном цунами.

– Что за чепуху вы несете, Коротышка? – возмутился Мерривейл. Но, произнося эти слова, он склонился над столом, раскрыл блокнот и нацарапал на чистом листе: «Гаммел! Проверьте!» Тот прочитал, кивнул и передал записку другому агенту, шепотом объяснив, что и как нужно сделать.

Жанверт говорил снова, стараясь выражаться как можно более ясно и точно, словно обращался к непослушному ребенку.

– Я хочу, чтобы вы выслушали меня предельно внимательно, – сказал он. – Термитник Хеллстрома – лишь небольшой фрагмент гигантской системы туннелей, которые тянутся вниз более чем на пять тысяч метров. Выложены они специальным бетоном, он, как уверяет Хеллстром, способен выдержать удар атомной бомбы. Здесь, в туннелях, живут примерно пятьдесят тысяч человек.

Мерривейл вдруг поймал себя на том, что смотрит как завороженный на то, как крутятся катушки на магнитофоне Гаммела, после чего поднял голову и увидел ужас в глазах спецагента ФБР.

Черт побери! Если Коротышка прав, это работа не для Агентства и не для ФБР. Тут нужна армия. И Коротышке трудно не поверить. Подобным не шутят. Все это молнией пронеслось в голове Мерривейла, затем он наклонился к блокноту и написал: «Вызывайте армию».

Посмотрев на его слова, Гаммел мгновение колебался, а потом подозвал своего другого помощника, чтобы тот тоже прочитал. Помощник взглянул в блокнот, вопросительно посмотрел на Гаммела, который энергично закивал, после чего заставил помощника наклониться. Помощник повиновался, Гаммел прошептал ему что-то на ухо, тот побледнел и выбежал из комнаты.

– Какой невероятной ни кажется ваша история, – произнес Мерривейл, – я верю вам. Тем не менее вы должны знать, что я сделаю. Этот вопрос не моего уровня, и я…

– Вы – сукин сын, Джо! – раздался крик Жанверта. – Если предпримете атаку, вся планета погибнет!

Мерривейл замер в ужасе, прижав телефон к уху. В глазах Гаммела мелькнуло сочувствие. Так с начальством не обращаются!

Стоя рядом с Жанвертом в помещении командного пункта, Хеллстром наклонился к нему и прошептал:

– Объясните ему, что Термитник хочет вступить в переговоры. Потяните время. Спросите, почему он не связался с Пентагоном по поводу острова в Тихом океане. Скажите, что мы готовы превратить в пар несколько сотен квадратных миль вокруг Вашингтона, если ему нужны более веские доказательства.

Жанверт передал слова Хеллстрома.

– Вы видели оружие? – спросил Мерривейл. – Опишите его.

– Вы с ума сошли? Они не разрешат мне. Но я видел оружие и его миниатюрную версию.

Первый помощник вернулся и что-то хрипло прошептал на ухо Гаммелу. Тот написал в блокноте: «Пентагон подтвердил. Они высылают штурмовой отряд».

Мерривейл прочитал и спросил:

– Коротышка! А вы действительно верите, что они способны на это?

– Черт возьми! Разве не это я вам твержу все время? Вы связались с Пентагоном?

– Коротышка! Мне неприятно это говорить, но, по-моему, несколько атомных бомб, одна на другую…

– Вы – паршивый идиот, Мерривейл! Когда вы прекратите выступать со своими дурацкими предложениями?

Мерривейл пронзил взглядом телефонный аппарат.

– Коротышка! Я вынужден просить вас умерить свой тон и эмоции. Этот ваш… Термитник, как вы его называете, есть подрывная организация, и мы…

– Я звоню президенту! Вы знаете, у меня для этого есть номер и код. Он мне ответит. А вы со своим Агентством можете отправляться в задницу.

– Коротышка!

Мерривейл был и взбешен, и до смерти напуган. Все вышло из-под контроля. Дикие угрозы Жанверта могли иметь под собой основания, и военные очень скоро обнаружат это, но звонок президенту вызовет такой силы резонансные волны! Многие головы полетят. Обязательно.

– Возьмите себя в руки, Коротышка! – воскликнул он. – Слушайте меня внимательно. Какие у вас есть доказательства? Вы рассказываете настолько невероятную историю, что мне просто трудно в нее поверить. Но если это хоть немного похоже на правду, то требует вмешательства военных, и у меня нет альтернативы, кроме как…

– Вы – придурок, Мерривейл! – выпалил Жанверт. – Вы не поняли ни слова из того, что я сообщил? Для вашего военного вмешательства просто не будет места – мир полетит в тартарары, если вы сделаете неверный шаг! Ничего не будет! Эти люди способны взорвать всю планету. Распылить на атомы любую ее часть! И, чтобы это предотвратить, вам до них не добраться. На кону – планета. Вам ясно?

Гаммел протянул руку, взял Мерривейла за локоть и потряс, требуя внимания. Тот посмотрел на спецагента. Гаммел протянул ему листок бумаги, на котором было написано: «Соглашайтесь. Попросите о личном визите с инспекцией. Пока мы ни в чем не уверены, нельзя рисковать».

Мерривейл, размышляя, поджал губы. Соглашаться? Но это же безумие. Взорвут планету! Вот еще!

– Коротышка! – произнес он. – Я уверен, что мои сомнения в отношении…

Гаммел, отбросив наушник, резко встал и выхватил телефон из рук Мерривейла, оттолкнув его в сторону и приказав своим помощникам удерживать этого директора оперативного отдела. Затем поднес трубку к уху и сказал:

– Жанверт! Это Уиверли Гаммел. Я общался с вами несколько минут назад, когда вы позвонили. Я старший агент ФБР, слышал ваш разговор с Мерривейлом и готов с вами сотрудничать.

– Да они блефуют! Берут нас на пушку! – кричал Мерривейл, извиваясь в крепких руках помощников Гаммела. – Они не могут…

Гаммел, закрыв ладонью трубку, попросил своих агентов:

– Выведите его и закройте дверь. – И вернулся к разговору, объяснив: – Это Мерривейл. Пришлось его выставить. Учитывая сложившиеся обстоятельства, объявляю его сошедшим с ума. Я хочу приехать… в Термитник и посмотреть на то, что вы можете предъявить в качестве доказательств. Нужно же подтвердить вашу историю. И я буду просить свое начальство отложить любые мероприятия, пока не разберусь и не доложу, что и как. Но мне придется определить временной лимит. Вы меня понимаете?

– Вы говорите как разумный человек, Гаммел, – произнес Жанверт. – Подождите минуту.

Хеллстром наклонился к Жанверту, и они минуту беседовали шепотом. Наконец Жанверт продолжил:

– Хеллстром принимает ваши условия. Вы можете приехать, все осмотреть, а потом вернуться и доложить обо всем своему начальству. Я считаю, вы можете ему доверять.

– Ладно, – кивнул Гаммел. – Куда конкретно мне подъехать?

– К амбару. Здесь все и начинается.

Жанверт положил трубку на аппарат. Хеллстром отвернулся и вдруг понял, что не чувствует смертельной усталости, которая владела им все это время. Отчего бы это? Термитник получил то, что ему было нужно – время. Это очевидно. Среди чужаков так мало разумных людей! Пожалуй, это Жанверт, да еще агент, с кем они говорили по телефону. Эти люди понимают, что` изменилось с появлением у него, Хеллстрома, нового оружия. И осознают необходимость изменений, в том числе во всем мире. Он, Хеллстром, вступит в переговоры с правительством чужаков и отстоит право Термитника существовать по своим законам, незаметно для дикого человечества. Конечно, с секретностью когда-нибудь придется расстаться. И это тоже будет в интересах Термитника. Вскоре предстоит роение, но чужаки уже ничего не смогут сделать, чтобы предотвратить данный процесс. Одно роение последует за другим, и очень скоро дикое человечество будет ассимилировано людьми завтрашнего дня, которым и станет принадлежать будущее планеты.

Из отчета Джозефа Мерривейла Совету директоров Агентства

Нас полностью отстранили от дальнейшего участия в решении данных проблем – непродуманный ход, последствия которого мы вскоре осознаем. Впрочем, время от времени к нам обращаются за консультациями, а потому я в состоянии известить вас о том, как развивается данное дело в Вашингтоне.

Мой личный прогноз заключается в том, что Хеллстрому будет позволено и в дальнейшем поддерживать свой двусмысленный культ, а также снимать фильмы подрывного характера.

Официальные дебаты выявили две противоположные точки зрения:

1. Необходимо взорвать всю эту компанию, не думая о последствиях! Это – мнение меньшинства, которое я поддерживаю, несмотря на то, что оно теряет сторонников.

2. Прекратить дебаты, подписав с Хеллстромом секретное соглашение, и, таким образом, постараться удержать сведения о Термитнике в тайне от широкой публики, одновременно начав серьезные исследования, направленные на поиск средств уничтожения того, что в официальных кругах именуют «Ужасом Хеллстрома».

Content

Герберт Фрэнк Зеленый мозг. Долина Сантарога. Термитник Хеллстрома

Фрэнк Герберт Зеленый мозг; Долина Сантарога; Термитник Хеллстрома

Зеленый мозг

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Долина Сантарога

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Термитник Хеллстрома