Сергей Валентинович Богачев

Венская прелюдия

Предисловие

1891 год, 11 июля[1]

Броненосец «Marengo» во главе Северной эскадры шёл к своей цели на среднем ходу. Восемь столбов густого чёрного дыма — по числу судов в конвое — обнаруживали их присутствие далеко на горизонте, но погода в Балтийском море стояла безветренная и паруса никак не могли помочь эскадре развить нужную скорость.

Старшие офицеры, находившиеся на мостике, напряжённо всматривались вдаль по курсу, ожидая любой команды контр-адмирала Жерве.

— Полный вперёд! Выжать из машины максимум! — скомандовал Жерве, вооружившись подзорной трубой.

— Есть полный вперёд! — прозвучало в ответ.

Где-то в чреве броненосца голые по пояс кочегары, получив команду с мостика, принялись быстро кормить углём восемь раскалённых котлов. Трёхметровый бронзовый таран, скрывавшийся под ровной поверхностью Маркизовой лужи[2], поднял перед собой мощный водный вал.

— Вот он, Кронштадт… — тихо произнёс контр-адмирал, заставив этим командира корабля приблизиться к себе на пару шагов. Самое худшее, что может произойти в боевом строю, — это пропустить или не расслышать приказ командующего эскадры. — У вас есть мечта, капитан Боссю?

Эту фразу командир броненосца расслышал, и она показалась ему в этой обстановке довольно неожиданной и странной:

— Так точно, господин контр-адмирал!

Жерве разглядывал в подзорную трубу приближающиеся контуры крепости:

— Доложите о своей мечте!

— По возвращении в Тулон мечтаю получить известие о том, что у меня родился внук, господин контр-адмирал! Одни женщины в семье!

Жерве, не отрываясь от линзы трубы, ответил:

— А я счастливей вас, капитан первого ранга Боссю! Я вижу свою мечту! Орудия левого борта заря…жай!

Команда пронеслась по броненосцу, и канониры в подпалубном помещении забегали в спешке, но каждое их движение было мастерски отточено и подчинено единственной цели — между приказом командира эскадры и выстрелом должно пройти не более двух секунд.

— Орудия основного калибра обоих бортов — цель по курсу! — скомандовал контр-адмирал.

По оба борта от чадящей чёрным дымом трубы, издавая металлический скрежет, натужно начали вращаться круглые, защищённые бронёй барбетные установки. Орудия, способные выплюнуть с немыслимой скоростью снаряд весом двести шестнадцать килограммов, повернулись в сторону крепости. Расстояние между эскадрой и фортами Кронштадтского гарнизона неумолимо сокращалось…

Глава I. Монах

1882 год, 22 мая

В свете газовых фонарей Александр Либерт, чиновник дипломатической миссии России в Вене, тень своего преследователя совершенно не заметил.

Несмотря на юный для дипломатической службы возраст (господину Либерту не так давно перевалило за тридцать), младший секретарь посольства славился сноровкой, наблюдательностью, острым умом и феноменальной памятью, что быстро сказалось на его карьере.

Австрийские предки в третьем поколении по мужской линии наградили господина Либерта не только фамилией и тирольским акцентом. В семье Сашу любили сравнивать с прадедом, состоявшим на службе при русском дворе ещё в смутные времена Петра II I. От первого в России Либерта его правнук унаследовал светлые прямые волосы, продолговатое, при этом скуластое, лицо, рост далеко выше среднего, которому позавидовал бы любой тевтонский рыцарь, и сильные длинные руки. Коричневая егерская шляпа с лихо загнутым кверху пером и зелёным шнурком, слегка потёртый жакет такого же цвета со множеством пуговиц создавали господину Либерту правдоподобный образ небогатого провинциала, прибывшего в Вену по каким-то своим очень важным делам.

Долговязая фигура дипломата представляла собой идеальную цель для слежки. Александр Либерт на голову возвышался над толпой деловито снующих горожан, и его покачивающееся белое перо на шляпе позволило человеку в плаще с накинутым на голову капюшоном отстать ещё шагов на тридцать, чтобы не привлекать к себе внимание.

Крупные, но редкие капли дождя оставляли на больших серых камнях мостовой чёрные отметины, словно какой-то неряшливый уличный живописец резко стряхнул свою кисть перед тем, как снова коснуться ею палитры. Чёрных клякс становилось всё больше. Женщины, и так спешащие домой в это позднее время, суетливо приподнимали подолы своих платьев, чтобы ускорить шаг. Мужчины озабоченно поправляли шляпы, пропуская вперёд торопящихся фрау. Дождь становился всё сильнее, но пока не настолько, чтобы вызвать у прохожих желание скрыться в какой-нибудь арке или подворотне. Он лишь покрыл булыжник мостовой равномерным слоем влаги.

— Осторожней! — Либерт попытался поймать за локоть пожилую торговку, оступившуюся на скользком камне, но та упала настолько неловко, что даже молниеносная реакция «тирольца» не спасла ситуацию. Корзина с аккуратными шариками разных сортов сыра упала рядом с женщиной, перевернувшись вверх дном.

Человек в плаще с накинутым на голову капюшоном на мгновение остановился. Суетиться было не в его правилах. Белое перо долговязого русского исчезло из вида, но преследователь лишь слегка приподнял капюшон, чтобы осмотреться. Так и есть. Людей на площади Штефансплатц стало заметно меньше, и справа от собора святого Стефана виднелось нужное перо. «Тиролец», нисколько не опасаясь запачкаться, опустился на одно колено и, после того как помог подняться пожилой женщине, принялся собирать в корзину разлетевшиеся головки сыра. Фрау, раздражённо отряхнувшись, сменила выражение лица на благостное, вежливо кивнула галантному провинциалу и поспешила удалиться восвояси. Александр Либерт, не отрывая взгляда от мостовой, неспешно продолжил свой путь в сторону российского посольства.

Чиновник двигался настолько медленно, что при его росте, при соответствующей длине ног и шага человеку в плаще издалека показалось, будто его цель стоит на месте или топчется в нерешительности. Этот факт совершенно не устраивал полного низкорослого итальянца, прятавшего под капюшоном своего монашеского плаща не только приметную, полностью лишённую волос голову, но и длинный обоюдоострый кинжал, которым охотники пользуются для разделки дичи.

Уже более получаса итальянец преследовал свою цель. Его интересовал небольшой, но плотный тубус, который Либерт уложил в рукав своего сюртука. Это приспособление русский дипломат изготовил буквально в течение пары дней из папье-маше. Плотная трубка из многослойно склеенных между собой кусочков нарезанной бумаги надёжно закрывалась крышкой из такого же материала, прикреплённой к тубусу коротким пеньковым шнурком, и могла вместить в себя несколько листов писчей бумаги, аккуратно свёрнутых в трубочку. Сколько их туда помещалось, итальянец догадаться не мог. Диаметр тубуса был настолько невелик, что его края совершенно не выпирали из-под ткани.

Джованни (именно так звали невысокого итальянца, скрывавшего свою колоритную внешность под монашеской накидкой) в свои почти пятьдесят лет досконально познал актёрское ремесло и владел им в совершенстве. Походка уставшего монаха, прятавшего от дождя свою лысую голову под коричневым капюшоном из плотной ткани, наблюдательному очевидцу могла указать лишь на одно — этот человек, по всей видимости, хронически страдает какой-то болезнью ног. Ещё пара лет такой аскетичной жизни, и этому монаху понадобится клюка. Он переставляет ноги медленно и тяжело, переваливаясь из стороны в сторону. Так основательно и медленно старый, видавший жизнь гусь бредёт на водопой годами истоптанной тропинкой. Стопы его, будто лапы птицы, осторожно ощупывают основу, на которую в следующую секунду переместится грузное тело. Взгляд его устремлён вниз, к ногам, в поиске возможных препятствий. Изредка колпак его приподнимается, давая возможность маленьким колючим глазам глянуть шагов на сто вперёд и сориентироваться между фасадами домов, увенчанных остроконечными крышами.

Александр Либерт немного ускорился, взяв курс на одну из узких улочек, под углом уходивших с площади в старый город. Заметим, однако, что причиной того стал всего лишь усилившийся дождь, а не какие-то тактические соображения русского дипломата. «Тиролец» совершенно потерял бдительность, и тому была причина. Сегодня он добыл оригинал важного документа, и не откуда-нибудь, а из дома самого графа Густава Кальноки, министра иностранных дел. Любой другой шпион радовался бы такой удаче — от этой тайной бумаги зависели судьбы европейских народов, династий, перспективы войны в тесной и озлобленной Европе. Но нет…

Господин Либерт, имевший при русском посольстве в Вене совершенно не публичную миссию, со своими секретными делами поначалу справлялся отменно. Имея дипломатический статус, видный блондин с безупречным немецким регулярно посещал приёмы и балы, вращался в высшем свете и слыл гурманом. Благо солидное состояние позволяло ему не злоупотреблять казёнными деньгами и не отчитываться ни за один гульден, потраченный в своё удовольствие и для пользы дела. Меньше отчётов — меньше глаз. Свои личные расходы на «представительскую деятельность» Александр грамотно совмещал с мелкими радостями — частыми романами и долгими часами за карточным столом. Круг общения господина Либерта за год службы в Вене разросся пропорционально его обаянию и общительности. Банкиры, состоятельные коммерсанты, полковники и просто светские пижоны, вхожие в самые уважаемые дома, — все они раз или два в неделю, будучи в подпитии, делились со своим новым другом новостями и слухами столицы. По возвращении в посольство, в котором господин Либерт имел двухкомнатные апартаменты на третьем этаже, все сплетни тщательно конспектировались. Со временем стопка этих дневников превратилась в полку внушительных размеров, забитую аккуратно прошитыми гроссбухами.

Чем больше накапливалось записей, тем больше Либерт напоминал грозовую тучу. Раз в неделю, по вторникам, посол Убри принимал у младшего секретаря Либерта краткий доклад о персонажах из высшего света, которые в силу своего служебного положения могли бы представлять интерес для министерства иностранных дел. С каждой неделей доклад становился всё короче, в нём появлялось всё больше воды, и посол всё чаще озабоченно потирал лоб. Указать Либерту на откровенные отписки он, конечно, мог, но не более. А отчитываться перед Петербургом приходилось лично послу.

Сквозь нарочито официальный тон посла Убри Александр отчётливо слышал укор и даже ноту недоверия. Месяцы кропотливой работы — и ни одного толкового источника информации. Сплошные коммерческие интриги и хитросплетения, списки кочующих от одного графа к другому любовниц, да и неубедительный компромат на нескольких высокопоставленных армейских и полицейских чинов. Пыль и мусор — так сам для себя Либерт охарактеризовал многомесячные результаты своей светской жизни. Следовало искать свежий источник информации, и явно — не за карточным столом.

Альтернативой воскресному клубу прожигателей жизни Александр Либерт избрал имперскую библиотеку. Шаг, на первый взгляд, чудаковатый, но дипломат всегда безропотно подчинялся своей интуиции, а она однажды и отправила его в Хофбург[3], благо связей в высшем свете он приобрёл за эти месяцы достаточно. Проиграв одному из высших смотрителей дворца крупную сумму, Либерт отдал её тут же наличными, за что и был одарен допуском в библиотеку.

Ещё несколько недель в помпезных залах дворца привели перевозбуждённую психику Александра в состояние гармонии и покоя. Тому способствовала камерная тишина, редкое общество профессуры и обилие интереснейшей литературы. Первое, что сделал Либерт, оказавшись в этих залах, — так это отдал должное скончавшемуся почти пятьсот лет назад герцогу Альбрехту третьему, положившему начало этой коллекции старинных манускриптов, которая со временем переросла в одну из лучших библиотек Европы.

Господь послал ему удачу в виде миниатюрной шатенки, не обделённой природной грацией, но не блещущей красотой. Это был тот типаж девушки, которая прекрасно (скорее всего, со слов своих недобрых подруг) знала себе цену, звёзд с неба не хватала, но жила в ожидании своего счастливого случая. Повстречай Либерт её в опере, он никогда не обратил бы на неё внимания. Но здесь, среди специфического запаха состарившейся за века бумаги, в обществе ничего не видящих дальше своего носа учёных мужей, появление этой особы вызвало у дипломата искренний интерес.

До сих пор Александр не понимал — юная грация уронила толстый фолиант возле него специально, или всё же так распорядилась судьба?..

В оперу они всё-таки попали. Через неделю. Там Либерт лично удостоверился, насколько коварными могут быть женские ухищрения в вопросах красоты. С ним под руку в зал шла сногсшибательная красавица с томным взглядом, преисполненная манер и блеска.

Привыкший играть первую скрипку в любом флирте, Александр поначалу даже опешил — настолько напористой оказалась Анна. Она при всяком случае подчёркивала божественное провидение, заставившее её именно в тот день прийти в библиотеку.

Поначалу Александр заподозрил недоброе. Неужто ему подослали эту скромняжку, чтобы разобраться в тонкостях его истинной миссии при посольстве? Нет, не похоже… Она слишком образованна для этого. Цитаты Лейбница[4], которыми она сыпала невпопад, никак не способствуют установлению близкого телесного контакта, да и воспитание девушки явно не позволяло перейти грань дозволенного. С таким подходом она будет добиваться своего до следующей Пасхи.

— Скажите, Анна, откуда это редкое для девушек вашего возраста увлечение науками и философией? — спросил её однажды Александр с высоты своего роста.

Девушка нисколько не смутилась. Очевидно, с этим вопросом она сталкивалась уже не единожды:

— Мы с Германом на следующей неделе начинаем изучение трудов Лейбница по математике и философии. Скажу вам, дело это нелёгкое даже для меня, что уж говорить об одиннадцатилетнем мальчике.

Либерт выдержал паузу, чтобы не выказать своей излишней заинтересованности, и только потом спросил:

— Герман, это ваш брат?

— Ни в коем случае! — воскликнула Анна. — У меня не может быть такого взбалмошного, привередливого и капризного брата! Это маленькое чудовище… — Девушка осеклась, покрылась пятнами румянца и опустила взгляд.

Александр, как настоящий мужчина, посчитал нужным не обратить внимания на этот лёгкий казус и отвлёкся на звёзды, особенно ярко светившие этой ночью. Луна висела над обрезом линии крыш совсем молодым серпом, и её скудный свет совершенно не затенял чистое ночное небо Вены над городским парком.

— Он меня просто терзает. Встаёт когда хочет, совершенно не слушает, у него на столе среди книг постоянно десятки оловянных солдатиков, которые отвлекают его. Он называет меня «фрау» только в присутствии отца. При нём — дааа! Он шёлковый! Но стоит господину Кальноки выйти из классной комнаты, как идеальный ребёнок превращается в сущего демона.

— Вы никогда не рассказывали, Анна, чем занимаетесь, кроме посещения библиотеки, — заметил Александр, положив свою руку поверх её миниатюрной ладони.

— Я работаю в доме графа Кальноки. Моя основная обязанность — учить его сына. Даже не знаю, как долго мне удастся там задержаться. В середине июня граф обещал устроить сыну экзамен с привлечением именитых учёных. История, философия, математика. Мне тяжело себе представить, что со мной случится после того, как эти экзаменаторы раскроют графу глаза на уровень подготовки его сына. Лучшим вариантом для меня станет увольнение, и хорошо, если граф заплатит отступные. А ведь он может и не дать рекомендательного письма, и что тогда?

У Либерта подкатил комок к горлу. Это была не жалость к девушке, явно и безответно проявлявшей к нему свои пылкие чувства. Это было то ощущение, которое преследовало его, когда на стол в прикупе ложилась нужная карта. Его агент служит в доме министра иностранных дел Австро-Венгерской империи! Нужно будет доложить об этом Гирсу[5] личной депешей, в обход всех правил субординации, нечего отдавать послу свои лавры.

С того дня роман Александра и Анны закрутился с новой силой.

Каждое свидание начиналось с того, что Либерт выслушивал жалобы молодой учительницы на своего несносного ученика. Со временем Анна всё больше улыбалась. Советы Александра о том, как укротить бушующего ребёнка, давали свои плоды. Мальчик искренне удивлялся переменам, которые произошли с его учительницей, — голос Анны стал строгим, она больше не упрашивала — она приказывала. Когда в ход пошла указка, маленький демон поначалу затеял истерику, но указка хлопнула его по голове второй раз. С этого момента у девушки не осталось никаких сомнений — Герман экзамен сдаст. Его оловянные солдатики отправились в сундук до середины июня.

Господин Кальноки всё чаще стал замечать, что учительница утром появляется со странным выражением лица. Она будто хронически не высыпалась, но выглядела абсолютно счастливой. Голос её стал звонким, осанка выпрямилась, появилась уверенность в речах и походке, куда-то пропала та миловидная скромность, благодаря которой супруга министра, скрипя зубами, согласилась принять в свой дом столь юную особу. Откуда было графу знать, что причиной бессонных ночей учительницы стал долговязый блондин с русским подданством…

В один прекрасный день Александр решил, что фундамент их отношений с Анной достаточно прочен, чтобы раскрыть карты.

— Ты спрашиваешь, почему я так опечален? — спросил он у своей любовницы после очередного взрыва страсти.

Анна прильнула к нему всем своим хрупким телом, закинула на его колени свою ногу и ладонью нежно повернула к себе его лицо:

— Да. Я только начала жить. Человек, который счастлив, особенно остро чувствует несчастье другого. Я делюсь с тобой своим счастьем, но вижу, что этого недостаточно. Ты живёшь с камнем на душе. Расскажи, станет легче. А может быть, я смогу помочь?.. Кстати, Александр! Вы так и не рассказали, друг мой, где служите! Скорее всего, в этом и есть проблема…

Либерт долго молча сопел, Анна его уговаривала, одарила ещё раз своей любовью, и только после этого Александр решил идти в наступление:

— Я служу в российском посольстве.

— Как австриец может служить в русском посольстве? — искренне удивилась девушка.

— Я австриец по крови, и то лишь на одну восьмую. Я дипломат. И скоро меня переведут в Петербург.

В маленькой комнате под острой крышей на третьем этаже, которую Либерт снял для их ночных свиданий, повисла тишина. Сквозь открытое окно отчётливо слышался звук ударов подков о мостовую на соседней улице.

— Нет, нет, нет… Такого не может быть, я тебя не отпущу, Алекс! — Острые ногти Анны неожиданно впились в грудь Либерта, от чего он невольно вскрикнул.

— Боюсь, Анечка, нас никто спрашивать не будет, — ответил Александр, поглаживая кончики её длинных волос.

— Анечка? — удивлённо переспросила девушка.

— Ну, ты же теперь знаешь, что я практически русский. Так у нас называют любимых женщин по имени Анна. — Либерт сам поймал себя на мысли, что в этот момент сказал искренне.

— Но если любимая, разве можно меня бросить? Почему тебя высылают из Вены?

— Не высылают, а отзывают. Такая служба. Ничего не поделаешь. В министерстве считают, что от меня мало толку, — Либерт разговаривал шёпотом.

— А в чём твой толк измеряется? — Анна немного привстала на измятой постели, чтобы видеть глаза своего возлюбленного. — В чём?

— Любимая, это дело взрослых мужчин. Хитрых, ушлых, смелых. Тебе зачем это знать?

— Как зачем? Почему ты спрашиваешь у меня об очевидных вещах? Я буду бороться за тебя. Я буду помогать. Если ты уедешь, Герман узнает всю силу моей ярости, и граф меня тут же уволит. И всё. Жизнь закончена. Ты этого хочешь для своей Анечки? У нас ещё есть время, чтобы исправить положение? Ты же мне помог поставить на место этого малолетнего дьявола. Давай я подумаю, что можно сделать с нашей неприятностью.

«С „нашей“, — отметил для себя Либерт. — Она горит, как свеча на свежем воздухе».

— Толк моей работы измеряется в документах. В секретных документах для моего ведомства. Я шпион, Анечка.

— Можно подумать… Прямо-таки шпион. Ты понимаешь разницу между шпионом и дипломатом? Ты служишь своей стране, а я — тебе. Вот, к примеру, граф имеет обыкновение брать документы для работы домой. Ты спросишь, откуда я это знаю? Твоя Анечка наблюдательна. Кальноки два раза в неделю прибывает домой в сопровождении секретаря. Ну, может, он и не секретарь, а какой-то курьер. Но у него в руках всегда коричневая папка, опечатанная сургучом. А следующим утром, когда я прихожу на уроки, граф ждёт этого секретаря, чтобы передать ему эту папку обратно. Только печать там уже графская. И они в одной карете уезжают в министерство. В этой папке не письма же любовнице, правда? Думаю, Германа перед экзаменами ждёт усиленная подготовка, поэтому никто не удивится, что я задерживаюсь до вечера. А в ночлеге мне никогда не отказывали. Даже комната есть специальная. Под крышей. Как здесь.

Либерт не верил своим ушам. То, к чему он не знал, как подступиться, само плыло в руки. Доступ в кабинет министра. Пусть чужими руками, но какая разница?

— Нет, любовь моя. Ты потеряешь всё. Может быть, и свободу. Это слишком рискованно, — ответил Александр тоном, не терпящим пререкательств.

— Но в противном случае я потеряю тебя. Не заставляй меня повторяться, — в унисон сказала Анна.

В её голосе сквозила нотка раздражения, что вызвало у Либерта искреннее удивление. Девушка до сих пор себе такого не позволяла.

— Особо важные документы граф кладёт в секретер, запирает его, но ключ оставляет в замочной скважине. Я уже не раз на это обращала внимание. И, естественно, твоя задача — вернуть документ на следующий день утром. Даже если я не успею прошмыгнуть к нему в кабинет, он уедет на службу. А до вечера я точно верну. Дубликат ключа я тоже сделаю, это не сложно. В доме все передвигаются как угодно, а мне разрешено пользоваться библиотекой графа, которая находится в смежной комнате. Прекрасно я придумала, не правда ли, мой хороший?

Следующее свидание влюблённых получилось необычно коротким. Пара прогуливалась под ручку, и фрау очень эмоционально что-то доказывала своему высокому спутнику. Тот только кивал в ответ, но иногда умудрялся вставить пару слов. В глухом углу городского парка девушка резко развернулась и, поднявшись на носочки, прильнула к его губам. Поцелуй получился долгим настолько, что девушка успела передать мужчине какой-то конверт. Высокий блондин некоторое время вертел его в руках, а когда повернулся лицом к густым зарослям, то уже вставлял в широкий рукав предмет, похожий на небольшую трубку.

Так видел это действо со стороны невысокий монах, спрятавшийся слева в нескольких десятках шагов за аккуратно подстриженным кустарником. Как только влюблённые расстались, простившись лёгким поцелуем, монах пошёл следом за «тирольцем» в шляпе с белым пером.

Александр Либерт настолько погрузился в мысли об Анне, что полностью потерял бдительность. Мысли об успехе отошли на второй план. Сейчас он думал только об одном — как она рискует ради того, чтобы они были вместе. Или, всё же, это коварная ловушка? Если окажется, что документы из кабинета графа обрели силу международного договора, то весь расклад сил в Европе меняет конфигурацию. Тогда он, Александр Либерт, — первая скрипка в оркестре министерства иностранных дел Российской империи, и депешу Гирсу нужно отправлять лично. Ради этого стоит нарушить все предписания, субординацию и этикет. К чёрту этого посла Убри! Ничего дальше своей тонкой шеи он не видит.

А если это умело состряпанная провокация? Тогда полный провал всей карьеры, насмешки последнего клерка в ведомстве и ссылка в Петербургский архив. В лучшем случае — архивариусом, а так — полы натирать.

Пока Либерт оценивал искренность порыва своей новой возлюбленной, он успел пройти от Штефансплатц приличное расстояние. Около пяти кварталов. Совершенно неожиданно получив толчок слева, мужчина не успел сгруппироваться и, споткнувшись, укатился в маленькую арку, что вела во двор между жилым домом и кондитерской лавкой. Сверху навалилось что-то коричневое и тяжёлое. Первый удар в кадык доставил Либерту неимоверную боль. Он не мог вздохнуть, схватился обеими руками за шею, инстинктивно пытаясь получить доступ к воздуху. Второй удар пришёлся сзади в основание черепа.

Очнулся Александр Либерт довольно быстро от того, что его кафтан был расстёгнут и кто-то шарил по его карманам. Собрав остатки сил, Либерт попытался своими длинными руками дотянуться до короткой шеи своего обидчика, но удар кинжала в печень заставил его глубоко вздохнуть и свернуться от боли.

Монах, сцепив зубы, провернул кинжал два раза вокруг своей оси, будто поставил перед собой цель причинить жертве адские страдания, после чего аккуратно извлёк из рукава «тирольца» тубус, вытер о его кафтан обе стороны ножа, прикрыл умирающему веки, прошептал что-то вроде молитвы и быстрым шагом скрылся из подворотни. Хромота пропала, будто её и не было никогда…

Глава II. Посол

— Уж чему быть, так тому и не миновать… — Посол России в Вене, действительный тайный советник[6] Павел Петрович Убри в свои шестьдесят четыре года имел полное основание полагаться на интуицию, которая его никогда не подводила. Дабы не испытывать чувства унижения, он показательно остался стоять в нескольких метрах от двери, ведущей в кабинет министра, опираясь на свою старую, но очень дорогую трость.

Секретарь министра иностранных дел с демонстративно безразличным видом скрипел пером, переписывая какой-то документ, и этот скрип наполнял высокие своды приёмной каким-то немыслимо противным звуком.

Павел Петрович поймал себя на мысли, что со вчерашнего дня, когда он прибыл в Петербург в соответствии с предписанием, обозначенным в шифрованной депеше за подписью министра, его здесь раздражало всё. Даже солнечный свет, заливший гранитные набережные столицы, казался ему слишком ярким и резким.

«Стоило старику Горчакову[7] отойти от дел, как тут же взялись за меня… И как же бесцеремонно, без малейшей оглядки на опыт и заслуги…» — Убри, обеими руками опираясь на трость, размышлял о возможных причинах столь неожиданного вызова в министерство, пронизывая ненавистного секретаря холодным взглядом.

Потомственный дипломат католического вероисповедания, Убри служил во внешнеполитическом ведомстве с младых лет, начав свою долгую и успешную карьеру с низов, с чина коллежского секретаря, что соответствовало Х классу в Табели о рангах. Сразу после выпуска с отличием из стен юридического факультета Петербургского университета, благодаря протекции батюшки, Павел Петрович в столичном министерстве прозябал недолго. Вскоре был отправлен высочайшим указом в миссию во Франкфурте-на-Майне, где блеснул знанием языков, международного права и такими необходимыми для успешного дипломата качествами, как хитрость, сообразительность и скрытность.

Улыбчивого (несмотря на голландское происхождение) и не по годам смышлёного парня тогда приметил министр иностранных дел и известный в Петербурге гастроном, граф Нессельроде. Карьера Павла Петровича устремилась вверх, чему, не стесняясь, завидовали его сослуживцы и бывшие однокурсники. Злые языки твердили, что причиной его успеха является исключительно влиятельный папенька. Не будь его, Пашка выше седьмого чина своими силами не поднялся бы. Маловаты у него пока что крылья, не оперился ещё, а ты же глянь, как взлетел. Как бы не удариться больно после падения с такой высоты!.. Младший Убри, однако, сносил эти укоры и салонные слухи стойко, как подобает потомку старинной династии дипломатов. До колких ответов завистникам и, уж тем более, дуэлей дело не доводил. Слухи отпали сами собой, а завистливые недоброжелатели изливали свою жёлчь шёпотом после того, как батюшка Павла Петровича в силу почтенного уже возраста отошёл в мир иной. Этот прискорбный, но неизбежный факт молодой дипломат пережил, как подобает, не пустив на людях ни единой слезы, сжав зубы. Единственным его желанием теперь было — заткнуть все чёрные рты своими достижениями, что он с успехом блистательно исполнил в следующие годы, которые проводил в основном то в Берлине, то в Париже.

Будучи человеком аналитического склада ума, Павел Петрович скрупулёзно, с бухгалтерской дотошностью анализировал свои взлёты и падения, после чего быстро пришёл к выводу, что корсары и аферисты абсолютно правы в своём утверждении о том, что судьба балует исключительно сильнейших. Посему, нисколько не сомневаясь в своих способностях, Убри совершенно не удивился тому факту, что однажды оказался в фаворе у самого Горчакова, который благоволил ему всю дальнейшую жизнь.

Одноклассник Пушкина, выпускник Царскосельского лицея под нумером один в своём списке, Александр Михайлович Горчаков прекрасно разбирался в людях и абы кого возле себя по службе не держал. Это покровительство светлейшего князя и стало тем самым финтом судьбы, дарованным Павлу Петровичу за его таланты. Большего от жизни он и не смел просить, потому отплачивал Горчакову бесконечной преданностью, болезненно воспринимая и принимая на свой счёт любые сторонние упрёки в адрес вице-канцлера.

Теперь же, когда светлейший князь покинул этот мир, Павел Петрович словно осиротел и впал в депрессию, немедленно сказавшуюся на качестве и количестве его работы. Во всех событиях он маниакально высматривал зависть и недоброжелательность, искал подвох, после чего, как правило, сам для себя его находил, а затем только погружался ещё глубже в свою меланхолию.

Громадные напольные часы, помещённые в лакированную башню красного дерева, гулко пробили два раза. Отработанным движением секретарь ловко изогнулся и встал со своего места так, что его кресло с подлокотниками не сдвинулось с места.

— Ваше высокопревосходительство, прошу! Господин министр ожидает вас! — Чиновник неспешно и с картинно-важным видом, как это делают дворцовые лакеи, потянул на себя ручку тяжёлой дубовой двери, открывшей Убри путь в кабинет министра.

Все двенадцать шагов до большого стола, стоявшего перед министром, Убри проделал чётким шагом человека, преисполненного сил и здоровья. Ни один мускул его лица не выдал ревматических болей, терзавших его уже несколько лет, но напряжение воли Павла Петровича оказалось напрасным — высокий ворс бордовой дорожки приглушил его шаги и министр, будто зачитавшись, обратил внимание на почтенного визитёра лишь только тогда, когда тот нарочито громко кашлянул, прерывая неловкую паузу.

— Павел Петрович, милейший! Как добрались? — Министр иностранных дел Николай Карлович Гирс жестом уставшего профессора снял маленькие круглые очки и против всякого этикета протёр глаза, пытаясь восстановить чёткость взора. — Присаживайтесь, в ногах правды нет…

Убри лёгким кивком засвидетельствовал своё почтение и присел в левое кресло, обитое зелёной кожей. В бытность Горчакова министром иностранных дел Павел Петрович всегда садился именно в это кресло. Тогда свет из окна не бил в глаза, и лицо оставалось в тени.

Оглядевшись, Павел Петрович, не бывавший в этом кабинете несколько лет, практически не заметил изменений обстановки со времён Горчакова. Справедливости ради, Александр Михайлович последние годы им не пользовался, но для себя Убри отметил, что новый министр Гирс недаром слывёт консерватором. Даже мебель не поменял.

— Долго добирался, Николай Карлович, долго… Поезда железной дороги, конечно, это по сравнению с каретами благо… Без сомнения. Но расписание составлено прескверно. В Варшаве застрял. Имел время поразмыслить… — констатировал Убри в свойственном ему загадочном тоне.

— О чём же, Павел Петрович? — Седые бакенбарды Гирса практически не шевелились, когда тот разговаривал, настолько скудной была мимика его лица. У подчинённых министра начало складываться ощущение, что их новый пучеглазый шеф экономит не только на эмоциях, но и на звуках.

— О том, что, по всей видимости, моё время пришло. Прямо чувствую, слышу позади себя поступь молодых!

Голос Убри предательским дрожанием выдал его волнение, и пальцы рук до побеления костяшек стиснули рукоятку трости.

Гирс не спеша надел очки, аккуратно заправил за уши длинные дужки, сложил перед собой руки, словно учитель, недовольный своим воспитанником, и, слегка наклонив голову вправо, упёрся в своего посла неморгающим взглядом.

— Ошарашен, прямо скажу, Павел Петрович. Удивлён.

Тихий голос министра едва доносился до Убри, хотя расстояние между ними было не более четырёх шагов.

— Простите?.. — Павел Петрович действительно не расслышал последних слов и вынужденно наклонился вперёд.

— Я говорю, ваше высокопревосходительство, моему удивлению нет предела! — В голосе Гирса появились и громкость, и жёсткость. — Вы, по всей видимости, не один час провели в раздумьях о причинах вызова в министерство и спросите — почему шифрограммой? Почему так срочно?

— Не скрою, меня это волнует, да. — Убри пытался выглядеть достойно, от чего надменно приподнял подбородок.

Министр иностранных дел Гирс заметил эту особенность мимики посла в Вене и недовольно поморщился. Убри был старше его на два года и всю жизнь прослужил за спиной и под покровительством Горчакова, но это обстоятельство вызывало у министра не столько уважение, сколько некоторое подобие ревности.

Всего два месяца Гирс занимал глубокое и удобное кресло, в котором когда-то Горчаков придумывал хитроумные внешнеполитические комбинации, искал и находил выходы из запутанных лабиринтов, где за каждым поворотом и союзники, и недруги заботливо расставляли медвежьи капканы. За это время тихая настороженность оккупировала коридоры министерства иностранных дел. Чиновники внимательно присматривались к своему новому начальству, пытались найти какие-то аналогии со стариком Горчаковым в его лучшие времена, но так и не нашли в новом министре ничего, что могло бы их вдохновить. Николай Карлович оставлял впечатление человека крайне осторожного и уравновешенного. Эмоция — это не о Гирсе. И сам Николай Карлович, по привычке разговаривая сам с собой, раздражённо замечал, что дух Горчакова из этих стен выветрится не скоро и его неизбежно будут сравнивать с канцлером.

Вот в этом надменно вздёрнутом подбородке посла Убри министр Гирс и почувствовал эту мысль: «Ты, хоть и покрыт сединами, до Александра Михайловича тебе как до Персии пеше…»

— Не стану вас томить, друг мой… — Министр преднамеренно отошёл в своих словах от правил этикета.

Убри всем своим видом выказал заинтересованность, но пальцы рук всё так же яростно сжимали рукоятку трости, вырезанную из слоновой кости.

Гирс потянулся к серебряному подстаканнику с двуглавыми орлами и, не издавая ни звука, размешал ложечкой в стакане невидимые остатки сахара.

— Я искренне восхищён вашим самообладанием и выдержкой, Павел Петрович. Если бы из моего посольства бесследно исчез дипломат, я бы места себе не находил…

«Ах вот оно что…» — подумал Убри, после чего облегчённо вздохнул, но успокоение его было преждевременным.

Следующую фразу Гирс произнёс громко и чётко, с неприятным для любого подчинённого металлом в голосе:

— Куда подевался младший секретарь российского посольства в Вене Александр Либерт?

Убри явно не ожидал такой резкой перемены в тоне разговора и в первые несколько секунд даже опешил.

— Вот в чём дело… Видите ли, Николай Карлович, этот молодой человек никогда не внушал мне доверия. Если бы не настоятельная рекомендация министерства… Я, если честно, его в штате не держал бы. Уж больно неприемлемый образ жизни он ведёт.

Гирс привстал со своего места и, опираясь на обе руки, слегка наклонился вперёд:

— Где Либерт?

— Я не знаю, право, точно… Он имел обыкновение пропадать по нескольку дней. Порой неделю его не видел. Ну тут, да… Три недели… Знаете ли, ваше высокопревосходительство, играет он… Люто играет. Правда, за свои, но всё же, может, это будет полезно знать… — Убри изменился не только тоном, но и внешне. Надменность и высокомерие испарились с того момента, как Гирс поднялся из своего кресла.

— Чем он занимался? — Министр обе руки заложил за спину и подошёл к окну, за которым Александровская колонна отбрасывала короткую тень в послеобеденных лучах июньского солнца.

— По ведомству исполнял всё неукоснительно. Но вы же знаете, ваше высокопревосходительство, я не во все дела был посвящён детально. Либерт — человек немногословный, хвастуном никогда не считался.

— То-то и скверно, Павел Петрович, что вы не посчитали нужным вникнуть в обстоятельства его миссии… Он был к вам прикомандирован год назад?

— Абсолютно точно! И отдельным предписанием господину Либерту было позволено отчитываться напрямую в министерство. Вам это должно было быть известно, как я полагаю… — Убри нащупал козырь, и предательская дрожь исчезла из его голоса.

— У вас есть уверенность, что младший секретарь Либерт не скрылся со всеми своими знаниями где-нибудь на берегах Темзы? — отчеканил Гирс, так и не повернувшись к собеседнику. Если бы Николай Карлович сейчас видел своего посла господина Убри, то, несомненно, отметил бы для себя внезапную бледность, придавшую лицу землистый, серый оттенок.

Посол чувствовал себя прескверно. Сердце билось с перебоями, кончики пальцев охладели настолько, что он рефлекторно поёжился, в висках тяжело пульсировало.

— Ваше высокопревосходительство… — Посол нервным движением попытался ослабить бабочку, но ему это не удалось. — У меня нет такой уверенности. С тех пор, как стиль руководства в министерстве настолько кардинально изменился, я вообще ни в чём не уверен. Ни в своём опыте, ни в своих заслугах, ни в своей нужности, наконец. Увольте меня от всех этих испытаний. Судьба Либерта мне неизвестна, я не пытался глубоко вникать в его дела по причине, указанной выше, и ничего необычного в его отсутствии я не нахожу.

Николай Карлович нашёл в себе силы усмирить гнев, резко развернулся и взгромоздился в своё кресло. В умиротворённом состоянии его глаза потеряли ту странную округлость, которая доводила посла до исступления.

— Увольнять вас единоличным решением не в моих полномочиях. Могу лишь довести до государя вашу нижайшую просьбу. Думаю, она будет удовлетворена.

Робкий стук в дверь прервал разговор министра с послом.

— Ваше высокопревосходительство, вы приказали сразу же известить, когда прибудет князь! — громко оповестил секретарь, подобострастно прищёлкнув каблуком. Он чувствовал себя причастным к какой-то непонятной ему комбинации, отчего вырос в собственных глазах — не всё же пером скрипеть, да и патрон должен его исполнительность оценить по достоинству.

Лёгкий одобрительный кивок министра заставил секретаря сдержать довольную улыбку — он всё сделал правильно.

— Зовите… — тихо произнёс Гирс, опять уткнувшись в бумаги.

Громогласный голос действительного тайного советника, князя Лобанова-Ростовского предварил его появление:

— Как же я рад оказаться в этих стенах! Моё почтение, господин министр! — Князь первым делом на правах старого знакомого ринулся обнимать Гирса, который от такой фамильярности испытал приступ раздражения.

Все, кто имел возможность хоть раз пообщаться с этим розовощёким усатым оптимистом, хоть за карточным столом, хоть на светском рауте, запоминали его навсегда. Одним западала в душу его эрудированность и уверенность в себе, другим — гусарская громогласность на грани этикета, третьим — напор и остроумие. Этот список можно было бы продолжать ещё долго, но завершить его стоило бы констатацией того факта, что князь умел быть и скрытным, и спокойным, и полным достоинства. Таким его знали в дипломатических кругах от Парижа до Константинополя.

Нисколько не стесняясь своей довольно солидной фигуры, князь распахнул полы расстёгнутого сюртука, вложил большие пальцы рук в аккуратные кармашки жилетки и обратил всё своё внимание на посла Убри.

— Милостивый государь, Павел Петрович! Очень рад! Очень!

Лобанов-Ростовский протянул послу руку, и тот был вынужден встать, чтобы ответить на приветствие князя, что, судя по выражению его лица, удовольствия господину Убри не доставило. Он всё больше чувствовал себя здесь лишним. Судьба его карьеры была, похоже, окончательно предрешена, и более терпеть эту экзекуцию он был не намерен.

— Господин министр, я полагаю, вы в моих услугах более не нуждаетесь? Разрешите откланяться… — Посол уже не скрывал боль в суставах и откровенно опирался на трость.

— Конечно, конечно, Павел Петрович, — тихо ответил Гирс, — я вижу, вам нездоровится. Курьер сообщит вам о дальнейших планах министерства. Не смею задерживать…

Лобанов-Ростовский, проводив взглядом прихрамывающего Убри, вопросительно взглянул на министра:

— Курьер? Старик Убри где-то оплошал?

— Вы, Алексей Борисович, не то слово использовали. Оплошал… Невиданное разгильдяйство! Невиданное! Кто бы мог подумать, что такой уважаемый дипломат настолько брезгливо отнесётся к своим прямым обязанностям! — Гирс повысил голос, не скрывая своего раздражения. Глаза его снова округлились, но правое веко, опущенное более чем левое в результате нервической болезни, так и не приподнялось. Министр в приступе гнева имел обыкновение часто моргать. Зная об этой своей особенности, он, чтобы скрыть свои истинные эмоции, предпочитал в эти моменты отворачиваться от собеседника. В этот раз он обратил свой взор на портрет государя, висевший в том месте кабинета, куда проникали прямые солнечные лучи.

Князь почувствовал, что опоздал на последний акт какого-то действа, о сюжете которого он не имеет представления. Министр Гирс, простояв некоторое непродолжительное время спиной к гостю, вернулся за стол и, как ни в чём не бывало, продолжил:

— Припоздали вы, Алексей Борисович, припоздали… Хотел, чтобы вы своими глазами это всё увидели…

Лобанов-Ростовский подкрутил рукой кончики усов, что на его личном языке жестов означало крайнюю заинтересованность.

— Итак, господин действительный тайный советник… — Гирс направил на своего гостя немигающий взгляд, но разве князя возможно было смутить подобным? Он и сам кого хочешь пересмотрит.

Умение сверлить глазами своего визави, не моргая, Лобанов-Ростовский вырабатывал перед зеркалом годами. В своё время крепость духа и победа в такой «дуэли зрачками» помогли князю завоевать уважение Османского султана Абдул-Азиза, а уж о европейских посланниках и говорить было нечего — те взгляд опускали первыми. Тяжелее всего князю в этих дуэлях приходилось с британцами. Те по делу и без дела любили вставлять под бровь монокль и прищуривать другой глаз, отчего их взгляд становился стеклянным, не выражающим ни единой эмоции. Но тогда князь подходил вплотную и устремлял свой взгляд прямо в линзу. Когда неловкая пауза затягивалась, обладатель монокля, как правило, либо использовал шёлковый платок для того, чтобы протереть стекло, либо отвлекался на какую-нибудь незначительную мелочь своего гардероба, требующую срочного внимания.

Подобные бесцеремонные фокусы князь применял крайне редко, если только видел угрозу в своём собеседнике и требовалось отстоять свою позицию. Сейчас же лёгкий прищур и полностью окаменевшее лицо князя дали понять министру, что его гость полон внимания.

— Имеем следующую пренеприятную картину… Сразу скажу, информации крайне мало, но та, что имеется в нашем распоряжении, оптимизма не добавляет.

Гирс надел пенсне, потянулся за листом бумаги, исписанным мелким почерком и продолжил:

— Александр Либерт. Младший чиновник нашего посольства в Вене. Родился в 1850 году в Петербурге в семье потомственного дипломата. Пошёл по стопам отца, проявил недюжинные способности и дослужился до статуса чиновника по особым поручениям в штате министерства иностранных дел. Был отправлен в Вену с личным поручением канцлера Горчакова для поиска и вербовки полезных для дела иностранцев из высшего света.

Лобанов-Ростовский откинулся на спинку кресла и, постукивая пальцами по подлокотникам, полностью сосредоточился на словах Гирса. Вряд ли тот даст потом эту бумагу забрать с собой.

— Отчёты, которые слал Либерт в министерство, доказывают, что он пребывал в постоянном поиске, но явных успехов не обозначено. Так, мелкие сошки из Генштаба да пара-тройка проигравшихся клерков из разных министерств. Но! У Либерта есть одно интересное свойство. Он всегда докладывал об уже свершившихся событиях и никогда не писал детально о своих планах. Как утверждают старожилы нашего учреждения, Либерт весьма скептически относился к шифровкам, уходящим в Петербург из посольства. Много корреспонденции он отправлял с оказией и при этом так витиевато писал текст, что далеко не каждый шифровальщик мог уловить скрытый смысл.

— Поэтому Убри о его планах не имел ни малейшего представления… — констатировал Лобанов-Ростовский.

— Абсолютно верно, мой дорогой друг. У меня сложилось такое ощущение, что Павел Петрович полностью дистанцировался от этой темы. Не могу понять, почему. Может, уже устал безмерно… Какая-то тоска в его глазах мелькала, не находите? — Гирс устремил свой колкий взгляд поверх пенсне на собеседника.

Подобные вопросы от начальства князь предпочитал тактично игнорировать. Любой ответ был бы не в его пользу, потому Алексей Борисович, как опытный дипломат, ограничился лёгким кивком, означавшим скорее удивление, чем согласие.

— Так вот… Двадцать дней назад Либерт, как обычно не поставив посла в известность о своих планах, покинул здание посольства и до сих пор не вернулся. Теперь взгляните, князь, на это…

Гирс сосредоточился на содержимом коричневой папки, что лежала на углу его громадного стола по правую руку. По количеству листов, которые министр пролистал, Лобанов-Ростовский сделал вывод, что документов по этому делу действительно кот наплакал.

— Полюбуйтесь. Это письмо Либерт отправил с дипломатической почтой своей матери в Петербург. Представьте себе, сделал это он за день до той даты, которую я только что упомянул. Либерт писал ей регулярно. Один раз в месяц. По первым числам. А это письмо выбивается из ряда. Оно написано пятнадцатого.

Князь встал с кресла и взял бумагу для прочтения.

— Это копия, переписанная в «чёрном кабинете», так что не обращайте на почерк внимания. Это не рука Либерта. Хотя кому я это рассказываю… — Впервые за сегодняшний день сухощавое лицо Гирса тронула лёгкая улыбка.

Если бы не последняя фраза министра, князь, вполне возможно, и затаил бы обиду. Ему ли не знать, как устроена секретная часть министерства иностранных дел, которую по привычке называли «чёрный кабинет». Криптографы и перлюстраторы ежедневно обрабатывали горы корреспонденции. Эти неприметные и серые клерки ежедневно расшифровывали дипломатические донесения, искусно вскрывали, а затем запечатывали любую корреспонденцию, превращали любую депешу из министерства в набор цифр, хранили тайны раскрытых кодов иностранных дипломатических миссий, имели в своих сейфах десятки копий печатей. «Чёрный кабинет» снабжал тайной информацией министра иностранных дел и лично государя. Конечно, и копия печати нашего посольства в Вене тоже хранилась в несгораемом сейфе перлюстраторов, но для чего им вскрывать личное письмо чиновника своей матери? Вот о чём сейчас озаботился князь. Не доверяли? Подозревали в измене?

— Именно из-за лаконичности отчётов Либерта был отдан приказ на вскрытие его личной корреспонденции… — Гирс будто прочёл мысли князя и тут же посчитал нужным вставить это уточнение.

Опустив подробности венской погоды, восхищение постановками оперы и описание последних европейских мод, князь остановил свой взгляд на последних абзацах:

Искренне надеюсь, матушка, что все мои усилия по службе принесут в ближайшие дни достойные плоды. Такие, которыми покойный папа́ был бы, несомненно, не то что доволен, но, я думаю, даже восхищён. В бытность его на службе он не добивался таких успехов, но винить его в этом не имею права. Дипломатия за те десятилетия, что он отошёл от дел, стала изощрённей, хитрей и славится теперь не традициями слов чести, но коварством и чередой предательств.

Волей случая, похоже, мне посчастливилось найти ту нить, потянув за которую я смогу размотать клубок таких злокозненных хитросплетений, что Самодержец наш не сможет не спросить у моего министра — а кто же это добыл?

Люблю тебя, как прежде. Обнимаю нежно.

Твой сын, Александр.

Пробежав текст глазами ещё раз, князь вернул бумагу Гирсу, сел опять в кресло и принялся озабоченно тереть лоб двумя пальцами правой руки. Он уже понимал, для чего был так неожиданно приглашён в главный кабинет на Певческом мосту[8]. Похоже, в его дипломатической карьере, и без того наполненной интригами и разного рода приключениями, наступал новый этап. И он обещал стать неспокойным, сложным и ответственным.

— Да-да, Алексей Борисович. Это именно то, о чём вы сейчас подумали. Решение принято, Его Величество высочайше одобрил наше предложение. Вы отправляетесь в Вену послом. — Интонация Гирса изменилась с дружеской на официальную. — Конечно, вы лично в этом статусе не сможете полноценно заниматься расследованием дела Либерта. Оно вам по ранжиру не положено, да и не первостепенная это задача для посла. Государь в ближайшие дни назначит вам аудиенцию. Как обычно. Но! Мне поручено довести до вашего сведения, что за это время вы вправе подобрать нужных людей для этой миссии. Доверенных, проверенных людей. О результатах будете докладывать лично. Шифрограммой, которая тут же попадёт с утренней почтой на стол Его Величества. Он читал это письмо и был чрезвычайно заинтригован. Вот такие дела, Алексей Борисович. Готовьте саквояжи…

Действительный тайный советник, князь Лобанов-Ростовский долго задерживать внимание министра не стал:

— У меня есть такой человек. Но существует одна проблема. Наш лучший опыт совместной работы случился, когда он служил при дворе адъютантом Великого князя Константина Николаевича. Где теперь дядюшка нашего государя, вы и сами знаете лучше меня. В жестокой опале. Там же и его адъютант. Его освободили от службы, да сделали это не самым достойным образом. Единственный человек, за способности и проворство которого я ручаюсь.

Гирс подвинул ближе к краю стола чернильницу, подставку с перьями и подал чистый лист бумаги:

— Я найду нужные слова для Его Величества. Пишите, кто таков…

Полностью удовлетворённый полученным ответом, князь каллиграфическим почерком образцового чиновника большими буквами быстро написал по центру листа:

«Бывший адъютант Его Высочества Великого князя Константина Николаевича, капитан первого ранга Лузгин Леонид Павлович».

— Ммм-да… — заметил Гирс, прочитав написанное. — Придётся постараться, ну да ладно…

Глава III. Падре

Ретроспектива.

— Одного просил я у Господа, того только ищу, чтобы пребывать мне в доме Господнем во все дни жизни моей, созерцать красоту Господню и посещать храм Его…

Руки священника были смиренно сложены вместе, взгляд опущен в пол, небольшой красный пилеолус[9] прикрывал редкие седины на его голове.

Двадцать второй генерал ордена иезуитов Петер Ян Бекс возносил молитву перед алтарём в одиночестве. Никто из служителей Кье́за дель Сантиссимо Но́ме ди Дже́зу[10] не смел при этом присутствовать. Генерал не вводил это правило, никому ничего не запрещал и не указывал. Священнослужители сами не считали возможным участвовать в этом действе, будто опасаясь стать невольными свидетелями чего-то тайного и личного.

Последние слова молитвы прозвучали тихо и смиренно: «Амэн…» Генерал остался стоять перед алтарём в той же позе, в которой молился. Он будто замер, погрузившись в транс. Три глубокие морщины, прореза́вшие его лоб, расправились, будто генерала посетило прозрение, но веки не дрогнули и по-прежнему закрывали карие глаза, защищённые от дрожащего света густыми бровями.

Бекс сосредоточился на звуках, которые тихим шорохом распространялись под сводами храма. Это не было похоже на шаги человека. Генерал представил себе змею, шевелящую тёплый гравий дорожки. Змея торопится перебраться под ближайший куст, и каждое движение, каждый изгиб её длинного, покрытого чешуйками тела этому способствуют.

— Падре… прошу вас…

Некоторое время генерал не двигался. Он продолжал прислушиваться. Если бы человек, который из темноты обратился к нему, имел злые намерения, то свой замысел он бы уже осуществил. Двери церкви открыты. Любой ищущий помощи придёт сюда за ней и получит её, но в обычной ситуации прихожанин обратится в первую очередь к лику святых, и только потом — к священнику.

— Умоляю, помогите, падре…

Генерал резко разомкнул веки, поднял голову и пристально посмотрел на распятие. Только что, в течение часа, он не только молился, но обращался к всевышнему с просьбой развеять тревоги, ниспослать знак и направить на путь истинный, избавить от сомнений.

Не поворачивая головы, Бекс громко произнёс:

— В чём я могу тебе помочь, сын мой? Знаешь ли ты, какую дверь отворил?

Шёпот переместился ближе. Человек, шуршащий о пол, словно змея, приближался.

— Я открыл дверь храма божьего в поиске пристанища для страждущего, падре… И дверь была не заперта. И сейчас сюда ворвутся мои преследователи.

Генерал не посчитал возможным обернуться. Его опыт и познания лабиринтов душ человеческих подсказывали, что не нужно на это движение сейчас тратить энергию и лишние эмоции. В эту минуту нарушить равновесие души генерала могло только землетрясение, и то не факт, что он отвернул бы свой взор от алтаря.

— Туда… — едва заметным движением руки Бекс указал на дверь справа между колоннами.

Краем глаза генерал заметил сгорбленную тень человека в испачканной одежде, который передвигался тихо, словно привидение. Только правая нога его, неестественно вывернутая, тащилась за телом по полу, издавая тот самый шуршащий звук.

На пару минут после того, как беззвучный человек скрылся в тех приделах храма, что были доступны только генералу, в высоких залах церкви воцарилась тишина. Судя по всему, неожиданный гость замер за дверью — он прикрыл её так же аккуратно, как и проник в храм. Единственное, что нарушало это тишину, — так это потрескивание свечных фитилей. Генерал ждал.

Тяжёлая входная дверь не то чтобы распахнулась, но открылась довольно звучно, обозначив решимость горячих парней, остановившихся при входе. Трое крепких смуглых юношей на втором шаге опомнились, перекрестились и остановились, чтобы осмотреться. Их шумное дыхание, без сомнения, говорило о том, что к вратам храма они не шли, а бежали.

— Что привело вас в Божий храм в столь поздний час, дети мои? — Ровный, но громкий голос генерала, так и продолжавшего стоять лицом к алтарю, источал спокойствие и уравновешенность. — Здесь вы найдёте ответы на все свои вопросы, но мне кажется, что вы, молодые люди, очень взволнованы.

Юноши смутились от повелительного тона священника и несколько секунд, переглядываясь друг с другом, не могли выдавить из себя ответ на поставленный вопрос до тех пор, пока самый решительный из них не произнёс:

— Мы хотели помолиться за своего друга, падре! Его покинул разум, и он убежал, ведомый нечистыми силами. Мы пытаемся найти его, но безуспешно. Может быть, вы поможете нам? Не появлялся ли здесь парень, хромающий на правую ногу? Если так, то мы его забёрем домой, к семье. А завтра отец его вместе с нами принесёт достойное пожертвование…

В эту минуту генерал больше всего жалел о душевном равновесии, которое он так любил и потерял в один момент. Вся эта суета возникла совершенно некстати, но раз так получилось — значит, Господь ответил на его молитвы, и в этом есть какое-то предназначение.

— Молитва — дело благое в любое время, если в ней действительно нуждается душа. Отказать в такой возможности я не вправе. Даже среди ночи. Но насколько же сильным должно быть это чувство, чтобы бежать в храм после полуночи? Вы ведь ещё не отдышались… Помочь ближнему — это богоугодное дело, но нуждается ли в этом тот самый ближний и насколько искренни ваши намерения, юноши?

Генерал резко повернулся к юношам, и взгляд его не сулил молодым людям ничего хорошего. Парни видели Бекса впервые, но если бы они были прихожанами этой церкви, то, несомненно, заметили бы разительные перемены в его облике. Обычно мягкий и внимательный взгляд трансформировался в испепеляющий взор, полный укоризны, гнева и решительности.

— В стенах храма людям, которые обманывают не только священника, но и самих себя, не место. Приходите, когда посчитаете нужным найти правду. Я не могу вас заставить сделать это. Могу лишь подсказать путь, но пройти его вы должны сами. Пока вы так глубоко дышите, я не уверен, что вы готовы, юноши…

Металл в голосе священнослужителя заставил парней инстинктивно сделать шаг назад:

— Покой этих сводов никто, кроме меня, после заката не тревожил. Идите с Богом… И запомните навсегда!

Генерал ордена иезуитов сделал несколько шагов навстречу незваным гостям, но его мягкая обувь не издала о каменный пол ни звука.

— Пожертвование — это не обмен! Вы не вправе ставить условия ни Всевышнему, ни Деве Марии, ни мне!

Слова эти звучали уже как угроза, и юноши много раз успели пожалеть о своей горячности.

Молодые люди покорно склонили головы, как-то неискренне и неестественно быстро перекрестились и предпочли не выходить из тени колонн, а спешно ретировались.

Когда эхо от стука их твёрдых подошв утихло, генерал Бекс перекрестился и запер входную дверь в храм на засов. Священнику предстояло разобраться: кто этот человек, почему он искал спасения именно в соборе иезуитов и что с ним делать дальше. За ту минуту, что падре шёл к лестнице, ведущей в подвал, его острый ум перебрал множество вариантов и версий происходящего, отфильтровав самые правдоподобные. По всему получалось, что ночной гость вполне может быть подосланным шпионом, а весь этот казус — слабым и бездарным спектаклем.

Именно привычка подвергать сомнению любую информацию, всегда искать истину помогла Петеру Яну Бексу стать первым в иерархии ордена иезуитов, возглавлять его уже двадцать девять лет, несмотря на гонения во Франции, Германии, России. Даже здесь, в Риме, генерал сейчас пребывал инкогнито. Он на несколько дней покинул свою резиденцию во Фьезоле, чтобы поклониться праху святого Игнатия[11]. Орден переживал не лучшие свои времена, и ожидать очередного удара можно было с любой стороны, уж слишком много врагов нажили себе иезуиты по всему миру за триста пятьдесят лет.

— Кто ты, юноша?

Невысокий коренастый молодой человек, прятавшийся за дверью от своих преследователей, вздрогнул от резкого звука. Священник резко дёрнул за ручку двери, и приглушённый свет храмовых лампад упал на забившуюся в угол лестницы фигуру.

— Джованни. Меня зовут Джованни Ландино, падре…

Парень попытался выпрямиться, но боль в ноге не позволяла ему стать ровно.

— Что там у тебя? — Бекс взял юношу под локоть и аккуратно вывел на свет. Штанина на правой ноге выше колена пропиталась кровью. Коричневое пятно расползалось вокруг небольшого прокола в грубой ткани. Генерал моментально догадался, что это след от удара маленьким кинжалом.

— Пустяки, падре! Пустяки! — Джованни, несмотря на боль, упал на колени и стал осыпать его руки поцелуями. — Я ваш должник, падре! Вы спасли мне жизнь, и я обязан теперь отдать свой долг! Любое послушание, любой ваш приказ, святой отец! Я всё сделаю, всё…

Дрожащие руки юноши, его голос на грани срыва, внезапные слёзы и резко очерченный малиновый румянец на неестественно бледных щеках указали генералу на искренность неожиданно появившегося ночного гостя. Бекс видел на своём веку множество авантюристов, прохиндеев, шпионов, просто непорядочных людей и прекрасно разбирался в арсенале их ухищрений. В таком возрасте сыграть волнение настолько убедительно не смог бы, пожалуй, ни один, пусть и самый одарённый, актёр.

— Успокойся, дитя моё… Присядь, — тон священника стал мягким и доброжелательным. Джованни удалось унять дрожь и справиться с истерическим приступом. — Здесь тебе ничто не угрожает, и кроме нас в церкви никого нет. Расскажи, сын мой, что за беда с тобой приключилась?

Парень сумел на время взять себя в руки и несколько оторопел от того, что священник сел на лавку рядом с ним, пристально глядя ему в лицо.

— Я грешен, падре… Я лишил человека жизни. Я убийца, падре… — Голос Джованни опять задрожал вместе с руками.

— Если ты не соберёшься с мыслями, Джованни, то я не смогу тебе ничем помочь, — ответил Бекс.

Джованни опустил взгляд в пол, крепко сжал ладони и прикусил губу.

— Я зарезал сына графа Каркано. Эти трое, что за мной гнались, — его конюхи.

Вместо взгляда осуждения Джованни получил в свой адрес только понимающий кивок, будто речь шла не о человеке, а о никчёмном насекомом, которых мириады.

— Понимаете, святой отец… Мы с сестрой сами живём. Жили… — Руки парня сжались в кулаки. — Она бросилась в Тибр с моста Рипета, и теперь у меня больше нет ни одного кровного родственника.

Бекс встал с лавки, заложил руки за спину и отошёл на пару шагов, чтобы оценить справедливость своих предположений. Он по-прежнему не мог для себя принять решение — верить ли этому дрожащему юноше.

— Моя маленькая Паола… Она на три года младше меня, ей было шестнадцать… — Джованни закрыл лицо руками и рыдал беззвучно, будто стесняясь приступа своей слабости, а падре, глядя на эту картину, лишь понимающе кивал. Сегодня утром ему доложили, что действительно один из сыновей лютого врага ордена, графа Каркано, пал от кинжала неизвестного убийцы.

— И причиной её грешного поступка стал сын графа? — В голосе генерала звучало скорее утверждение, а не вопрос.

Джованни поднял голову. Красные и припухшие от слёз глаза юноши удивлённо моргали, как это делает ребёнок, увидевший что-то впервые:

— Откуда вы знаете, святой отец?

— Истину знает только Господь наш, — Бекс перекрестился, глядя на Капеллу Святого Сердца. — Я же могу лишь догадываться.

— Абсолютно верно, падре, Она зачала ребёнка от Каркано. А дальше — обычная история… Мы, сироты, не чета графскому роду…

— И старший брат её по имени Джованни решил отомстить, как и положено настоящему мужчине, — констатировал Бекс, глядя куда-то в сторону.

Парень утвердительно кивнул, после чего молча устремил свой взгляд на ободранные носки своих истоптанных башмаков.

Генерал предался раздумьям, и Джованни не посмел его перебить своими откровениями, напоминающими исповедь. Святой отец маленькими шагами ступал между колоннами и местом для прихожан, глядя то вверх, на расписанный свод, то себе под ноги. Бекс вспоминал дословно записку об этом событии, поданную ему утром.

«Леонардо Каркано, прибывший прошлым вечером в родительский замок из поездки по Франции, в которой он пребывал немногим меньше года, был поздно вечером убит в своей конюшне. Орудием убийства служил обоюдоострый кинжал, брошенный на месте. Убийца не найден. Граф установил вознаграждение за его голову в двести золотых лир. Предположительно — убийца наемник. Смертельная рана нанесена профессионально. Убитому перерезали горло».

— Покажи свои руки, Джованни… — Неожиданное обращение опять заставило парня вздрогнуть, он тут же послушно протянул вперёд кисти рук.

— Покажи мне пальцы, Джованни… — генерал немного наклонился, чтобы рассмотреть предмет своего внимания.

Сердце молодого человека забилось учащённо. В какой-то момент он успел пожалеть о своих откровениях. Джованни казалось, что молот, который бьётся у него сейчас слева, издаёт настолько громкие звуки, что они разносятся под высокими сводами церкви гулким эхом.

— Для меня в этой истории непонятно только одно… — задумчиво произнёс генерал. — Как скрипач научился так чётко и уверенно владеть кинжалом и резать горло справа налево? Ты ведь левша, Джованни?

Джованни онемел. Откуда этот человек в скромной рясе священника знает такие подробности его жизни? Дыхание юноши участилось, ему не хватало воздуха, он глубоко дышал открытым ртом, словно рыба, выброшенная на берег. Как такое возможно? Откуда падре знает о кинжале, который он уронил в темноте?

Генерал распрямил спину, осанка его стала гордой и внушительной, как и подобает статусу. Бекс размышлял, перебирая правой рукой бусы.

Нет сомнения, что этот юный убийца потрясён произошедшим, но это дело поправимое. Духовные практики помогут ему обрести равновесие и хладнокровие. Ему некуда идти. Люди графа рано или поздно найдут его и растерзают. Кучерявая голова Джованни без сомнения окажется на блюде в замке Каркано. Этот род не прощает невинных мелочей вроде случайно убитой в их угодьях дичи, а что уж говорить о судьбе этого начинающего мстителя. Он остался один. Его никто не будет искать, кроме графских конюхов, соперничающих за награду.

Генерал обернулся и посмотрел на юношу, пребывающего в полном замешательстве и представлявшего собой жалкое зрелище.

«Ммм-да… Предстоит много с ним поработать, но если захочет жить — справится…» — подумал генерал, утвердительно кивая сам себе.

— Ты играешь на скрипке, но смычок держишь в левой руке. Ты старательно и прилежно постигаешь это искусство. Мозоли на трёх пальцах твоей правой руки уже отвердели, но имеют свежие ранки. Ты держал скрипку в руках недавно, Джованни. Но не могу понять — где ты мог научиться владеть кинжалом?

Юноша уже и не пытался найти ответы на эти вопросы. Он понял, что попал в оборот, врать не имело смысла. Возможно, честность поможет ему выплыть на поверхность. А там — как Деве Марии будет угодно.

— Я подался в ученики к мяснику. Два месяца уже. Скрипка не кормит… — пробормотал молодой человек, доверившись полностью воле святого отца.

— Я рассматривал эту версию, но на определённом этапе отбросил. Под твоими ногтями нет грязи и запёкшейся крови, — задумчиво произнёс генерал. — Или ты играешь перед публикой?

— Да, святой отец… Хоть и на улице, но всё же это публика. Раз в неделю я выхожу в люди. Зачем же учиться играть, если никто не остановится послушать? Последнее время останавливаются всё чаще…

— Ты одет как человек, который давно и остро нуждается. Откуда у тебя скрипка? Это ведь для тебя целое состояние? — спросил Бекс, немного прищурившись. Его глаза быстро уставали в полутьме.

— Святой отец, я клянусь, это скрипка отца! Это единственное, что он нам с сестрой оставил! Он тоже был левшой! — Парень сложил вместе ладони в умоляющем жесте.

— Хорошо, хорошо… Ты очень интересный человек, Джованни, и у меня к тебе есть две вести. Сам оцени, насколько они хороши для тебя, — интригующе произнёс генерал.

— Ландино слов на ветер не бросают, падре! Я, как и обещал, в вашем распоряжении, какую бы весть вы сейчас ни сказали! — Из нервного юноши Джованни мгновенно перевоплотился в молодого мужчину, готового отдать все долги своему спасителю.

Генерал порадовался такому перевоплощению, обратив внимание на темперамент и решительность парня:

— «Ландино не бросает…» Ты ведь говорил, что остался совершенно один в этом грешном мире? — Бекс не стал ждать ответа от юноши и жестом осадил его, как только тот захотел сделать вдох, чтобы ответить. Генерал ордена иезуитов своё решение уже принял.

— Первое — рану свою ты залечишь в моей резиденции во Фьезоле. После выздоровления мы с тобой попрощаемся на длительное время. Ты будешь учиться. Учиться для того, чтобы выполнять мои личные поручения, и главное — чтобы искупить свой грех.

Восхищённый взгляд юноши сверкал ярче полной луны, свет которой голубыми полосами ложился на каменный пол соборной церкви иезуитов. После первой вести для Джованни был совершенно не важен смысл второй. Он и так уже будет жить, иметь кров, служить порученцем…

«Резиденция во Фьезоле… — подумал Джованни. — Кто же этот скромно одетый священник?»

— И вторая весть, молодой человек. У графа два сына. Они близнецы. И ты убил не того. Так что грех твой удвоился — ты перерезал горло невинному человеку.

Глава IV. Адъютант

— У кота ли, у кота… Колыбелька золота… — Агафья бережно поправила кружевной балахон детской кроватки-качалки, в которой посапывал семимесячный младенец.

— У дитяти моего есть покраше его… — Няня держалась за угол кроватки и качала её потихоньку, с умилением наблюдая, как морщатся маленький носик и губки, похожие на небольшой нераскрывшийся розовый бутончик.

— Сонечка, красота наша… надёжа… как же долго мы тебя ждали…

За окном майское солнце щедро раздавало молодым берёзовым листьям своё тепло, трудолюбивые пчёлы курсировали между пасекой и ярким разноцветьем, которое плотным ковром покрыло всё свободное пространство перед усадьбой Лузгиных.

Капитан первого ранга Леонид Павлович Лузгин, оказавшись год назад не у дел, перебрался с любимой женой и новорождённой дочуркой из Петербурга в деревню. Благо его тесть, покойный обер-прокурор Данзас, оставил своей дочери Татьяне в наследство добротную усадьбу, в центре которой возвышалось жёлтое двухэтажное здание на двадцать окон с четырьмя колоннами при парадном входе. Единственное неудобство, которое испытывал адъютант в связи с переездом, так это неожиданный новый статус. Деревня издревле называлась Большие Бобры. Зубастые строители плотин действительно водились вокруг в изобилии. То тут, то там на реках возникали плотины, появлялись запруды, топившие луга. С неспокойными соседями селяне поколениями боролись за жизненное пространство, но всегда безуспешно. А к жителям деревни так и прикрепилось — бобры. И нового барина тоже бобром прозвали.

В ту пору, когда адъютант Его Высочества, Великого князя Константина Николаевича, подающий надежды морской офицер Леонид Лузгин занимался фортификацией форта «Константин» в Кронштадте, его будущая супруга ещё пребывала в нежном возрасте. Татьяна Борисовна с нескрываемым удовольствием покинула стены Смольного института благородных девиц, попросила няню Агафью сжечь ненавистный передник в камине, а бордовое платье отправить на лоскуты. Двенадцать лет разлуки с семьёй Таня компенсировала почти целым годом, проведённым на даче. Каждого местного соловья она считала своим личным другом, знала по именам всех крестьян, что пахали в округе, и была искренне признательна Агафье, что та открыла ей глаза — за пределами Смольного жизнь происходит по своим правилам, которые барышня Данзас, конечно же, до сих пор не изучала.

Любимый дом с колоннами служил ей убежищем от всех неприятностей, был местом силы и покоя. Поэтому, когда в один прекрасный день её супруг вернулся домой со службы с приказом об увольнении, она не раздумывала ни минуты, и Лузгин с ней не только согласился, но и принял самое деятельное участие в переезде.

Татьяна Борисовна такому решению мужа была искренне рада — уж очень сильно он переживал неожиданную и совершенно несправедливую опалу, в которую попал после гибели государя Александра II от бомбы нигилистов. Адъютант Великого князя Константина Николаевича был отлучён от двора и государевой службы вслед за своим шефом. Великий князь, обиженный резкостью своего взошедшего на трон племянника, уехал отдыхать душой в Европу, а Лузгину больше ничего не оставалось, кроме как изменить кардинально свой ритм жизни и отправиться в деревню.

Мундир морского офицера отправился в дальний шкаф на втором этаже деревенской усадьбы. Ежедневной одеждой адъютанта стали теперь кафтан помещика и серый картуз с небольшим козырьком. Единственное, с чем адъютант не пожелал расстаться в своём селе, — так это чёрные хромовые сапоги со скошенным каблуком по последней офицерской моде. При необходимости конного выезда шпора с такого каблука спадала под собственным весом, что считалось в армии и на флоте особым шиком. В своё время Лузгин отдал за пошив этой пары круглую сумму и берёг их исключительно для парадных мероприятий, но теперь он ежедневно наслаждался хрустом обработанной телячьей кожи, идеальной подгонкой под его немаленький размер ноги и высоким, плотно прилегающим голенищем.

Леонид Павлович на правах хозяина взялся за заброшенное хозяйство. Покойный старик Данзас слыл не лучшим помещиком. Круг его интересов располагался в Петербурге и замыкался на циркулярах, делах сенатских, законах и указах. Имение существовало само по себе лишь благодаря некоторым стараниям жившего здесь управляющего, который скоропостижно скончался в прошлом году.

Первым делом Лузгин перезнакомился со всеми местными крестьянами, получившими в округе наделы земли в пользование. Многие оказались мастеровитыми и охочими до денег. Чем ездить на заработки в столицу, так лучше за меньшие деньги, но дома подработать — в итоге-то на руках больше останется. Так Лузгин, которого местные прозвали «Палыч», нашёл себе и занятие, и круг общения, и прослыл человеком деятельным, смекалистым.

К середине лета адъютант с мужиками отремонтировали покосившуюся кузню, сложили новую печь, заказали из Петербурга новый инструмент и меха. Палыч с удовольствием стал в подмастерья к кузнецу Тимофею, и пошли по округе его подковы, да мелочь всякая, полезная в хозяйстве, — от гвоздей до петель.

Поначалу Тимофей поглядывал на барина с опаской. Вроде и не хлипкий, но при его росте больше маховой сажени[12], мог бы и пошире быть в плечах. Руки небольшие, но крепкие, жилистые. Только левая кисть изуродована, будто под молот попала. Вся в шрамах, пальцы не гнутся. Но если левую руку новый подручный кузнеца прятал под жёлтой кожаной перчаткой, то широкий розовый шрам на голове спрятать без шляпы было невозможно. А какая шляпа в кузне?

Никак Тимофей не мог взять в толк, что за человек — этот новый их помещик. Агафья сказывала — морской офицер, адъютантом служил при большом человеке, а как глянешь на него — так чистый разбойник. Взгляд колючий, пронизывающий. Один уголок рта приопущен, будто злится или едко насмехается. Шрамы эти опять же… Неужто и правда офицер с корабля военного? А бороды не носит, каждый день начисто бреется и усы перед зеркалом подравнивает. Такие моды нынче в Петербурге, но никак не на их выселках.

Но как стал Палыч на малый молот, так сомнения Тимофея потихоньку стали уходить. Удар у этого моряка оказался крепкий, с правильным звоном. Даже при том, что только правой работал. А когда рассказал ему Палыч, что лет тринадцать назад на землях Донского казачьего войска англичане домну поставили, да как он их там инспектировал, так кузнец немало удивился, но зауважал нового своего знакомого. Вона откуда берётся железо… Утёр наш капитан носы инженерам аглицким…[13]

А вторым удивлением Тимофея стал сказ Палыча про паровые машины, что корабли движут, паровозы, молоты могут разогнать до невиданной силы удара. Как оказалось, вовсе необязательно кувалдой махать, чтобы чушку расплющить. Кузнец совсем впал в ступор, когда узнал, что хозяин усадьбы уже её купил, а привезут машину из Петербурга, когда дороги просохнут. Главное — успеть собрать и испытать до урожая, чтобы мельницу запустить.

До зимы Лузгин с Тимофеем поправили все строения в усадьбе, окна привели в порядок, крышу дома новыми листами перекрыли, да в зелёный цвет выкрасили. Фасад оставили на весну. Тем более, что Леонид Павлович имел с Татьяной Борисовной непримиримое расхождение во мнениях по поводу будущего оттенка жёлтого колера.

Дом обер-прокурора Данзаса ожил, потеплел, наполнился добротой, любовью и чудным детским лепетом.

— У кота ли, у кота периночка пухова́… — Агафья почти шёпотом бормотала колыбельную, с пристрастием любящей няньки наблюдая за тем, не дрожат ли веки младенца, глубоко ли заснула девочка.

Дыхание малышки стало ровным и глубоким, маленькие губки шевелились во сне — наверно, девочке приснилась грудь кормилицы или нос мамы, за который она так любит её укусить в самый неподходящий момент.

Агафья аккуратно, так чтобы не скрипнула ни одна половица, привстала со своего стула, но в этот момент идиллия была нарушена. Через открытое окно в детскую ворвался скрип рессор и топот копыт пары резвых коней гнедой масти.

Приятный сон девочки был варварски прерван лихим кучером, решившим, что вот эти все клубы пыли и грохот колёс старой двухосной коляски с откинутым верхом — обязательное условие эффектного появления его пассажира в имении Лузгиных.

Малышка расплакалась, и нянька, уже не соблюдая никакой осторожности, подошла к окну, чтобы его закрыть.

«Кого там черти принесли в субботу? Танечка не давала никаких распоряжений, а Леонид Павлович и вовсе с рассветом на охоту укатил с кузнецом и двумя конюхами». — Раздраженная таким бесцеремонным появлением незваных гостей, Агафья рассмотрела в окне офицера, быстро спрыгнувшего с коляски и чуть ли не бегом отправившегося к колоннам.

«О, Боже! Не было печали! — промелькнуло в голове няньки. — Только зажили по-людски, и тут опять вся эта беготня! Курьер какой, или вести плохие?»

На Агафью нахлынули недобрые предчувствия. Она отвыкла уже от этой петербургской суеты, от неожиданных исчезновений хозяина, который имел обыкновение пропадать по делам службы порой неделями, от его таких же внезапных появлений, от всех этих ночных вестовых с телеграммами и слёз своей милой Танечки.

Коридор наполнился звуками — сначала скрипнула петлями тяжёлая входная дверь, затем размеренные, сильные удары каблуков о пол.

— Татьяна Борисовна! Лёня!

«Чтоб у тебя перьями горло поросло!» — выругалась про себя Агафья, ринувшись в коридор. Ещё немного, и девочка проснётся окончательно, и тогда весь оставшийся день до самого вечера будет неспокойным.

— Есть кто? Куда все подевались? — зычный басок гостя Агафья узнала сразу. Со всей присущей ему бесцеремонностью в дом ворвался старинный друг и сослуживец хозяина — капитан второго ранга Завадский. Именно за эти гусарские выходки и громкий голос няня, будучи образцовой хранительницей очага, возненавидела его с первых дней знакомства.

Александр Александрович оттрубил на флоте почти два десятка лет. Турецкая кампания прошла для него сплошь в героических приключениях, чему служил убедительным доказательством Георгий IV степени на левой стороне его парадного мундира. У всех девятнадцати флотских офицеров, удостоенных такой чести в ту войну, значилось в наградной грамоте: «За личный подвиг».

Суть этого подвига Завадский не то чтобы скрывал, но в рассказах не усердствовал. При турецком десанте в Сухуме в рукопашной перебил дюжину османов, бешено орудуя налево и направо кортиком. Как выжил — и сам не понял. А Сухум тогда вынужденно оставили, и воспоминанием о той схватке среди пальм и кипарисов на каменном побережье Абхазии в мае семьдесят седьмого Александр Александрович совершенно не дорожил.

Другое дело — Балтика. Тут и ветер роднее, тут море свеже́е, Петербург рядом, и многострадальной супруге Екатерине Алексеевне жить и дышать спокойней. По какой-то, только ей известной причине госпожа Завадская после перевода Саши в Кронштадт на броненосец, а затем вообще — на Константиновскую батарею, искренне уверовала, что её супруг теперь точно исчерпал лимит шрамов от пуль. В семье воцарились спокойствие и размеренность, свойственные жизни при штабных гарнизонах. Но стоило Александру Александровичу выйти в отставку с правом ношения мундира и ежегодным содержанием, как они в одной из петербургских рестораций повстречали его старинного друга по морскому училищу Лёню Лузгина. И закрутилось-понеслось с новой силой.

— Уж куда тебя несёт нелегкая? — вскинув руки к небу, причитала дома Екатерина Алексеевна, когда капитан нежданно получил с министерским курьером депешу, но Александр Александрович только лишь отмахнулся, не сказав ни слова. Трижды перечитав послание, он успел составить для себя краткий план действий. Перед ним стояла задача разыскать адъютанта Лузгина, отправленного в отставку в прошлом году, и срочно доставить его лично к князю Алексею Борисовичу Лобанову-Ростовскому, прибывшему в Петербург из Лондона по делам государственной важности.

Две ноты смутили Завадского в этой депеше. «Доставить» — значило ли это, что он должен был арестовать своего лучшего друга? Полномочий таких у него не имелось, для того жандармы существовали или следственная часть, к примеру, но прямого такого указания в тексте не писали. И «дело государственной важности». Было ли оно причиной вызова Лузгина к князю, или же сам Алексей Борисович имел минимум времени для пребывания в столице? Не навредит ли он сейчас своим рвением лучшему другу? В любом случае времени на раздумья совершенно не было, да и авантюрный склад характера капитана Завадского таких не предполагал. Адъютант Лузгин — человек полностью другого, аналитического склада характера, триста раз ему указывал, что горение сердца хорошо только при любовной страсти да при рукопашной. Оба аспекта Александр Александрович уже ощутил в полной мере, но контролировать запал души так и не научился. Жизнь отставного офицера ему была ой как не по душе!.. Несмотря на почтенный возраст (Завадскому исполнилось сорок один, и он был на год младше адъютанта), герой турецкой войны пребывал в образцовой физической форме и в прямом смысле искал себе приключений на оное место.

— Александр Александрович! — Агафья вышла из детской навстречу гостю, положив кулаки на свои широкие бедра и раздвинув в сторону локти. Так жёны встречают своих запоздавших и нетрезвых мужей. — Вы имейте воспитание! Что ж вы расшумелись-то, словно кучер на подпитии?! Сонечка засыпает, да и Татьяна Борисовна прилегла в своей спальне наверху.

— Да я ж просто ищу кого-нибудь, — стушевался офицер.

— Говорю же, хозяйка в опочивальне, Леонид Павлович с мужиками в ночное пошёл. Волк появился у нас. Если повезёт, с рассветом, может, и вернутся. На болотах они. — Тон Агафьи не подразумевал каких-то дальнейших объяснений, тем более что через закрытую дверь детской комнаты отчётливо слышался надрывный детский плач. — Эх, Александр Александрович! Обождите в зале! Сейчас уложу и выйду!

Няня в сердцах махнула рукой и указала на дверь в гостиную, куда сей же момент обязан был проследовать нежданный гость. Сейчас она была в доме хозяйкой, и её не важно, что перед ней дворянин и морской офицер.

— Я понял, понял… Приношу свои извинения… — Завадский, державший в правой руке фуражку, настолько смутился, что Агафья была вынуждена сдержать улыбку — она лишний раз убедилась, что имеет вес и авторитет в этом доме.

— Не жури его, Агафья… Ты же знаешь, за всей шумностью нашего дорогого Александэ́ра скрывается добрая и справедливая душа. Проходите в гостиную, Саша, няню лучше не сердить… — Татьяна Борисовна, накинувшая на плечи шаль, спустилась со второго этажа на шум прибывшего экипажа.

Завадский по-военному чётко, но удивительно тихо щёлкнул каблуками в знак полного повиновения. Агафья, удовлетворённая результатом, отправилась заниматься маленькой Софьей Леонидовной. Татьяна Борисовна, поёживаясь от прохлады, пригласила гостя присесть на диван, что занимал всё свободное место справа от большого чёрного рояля.

— Я готов сквозь землю провалиться, Татьяна Борисовна, — виновато пробормотал Завадский. — Никак не могу свыкнуться, что в вашем доме теперь уставные манеры не в почёте.

— Кофе желаете, друг мой? Или чарочку с дороги? Агафья чудную настоечку на травах намедни откупорила… — Хозяйка говорила тихо, с некоторой прохладой в голосе. Слова эти скорее можно было рассматривать как обязательное проявление вежливости и гостеприимства.

Ничего хорошего от столь внезапного визита Завадского она не ожидала. Капитан до сих пор всегда прибывал исключительно по какому-нибудь поводу, всегда с супругой, с корзинами, полными провизии, имея в своём багаже не один ящик хорошего шампанского. Сейчас Татьяна Борисовна видела перед собой не друга семьи Сашу, а озабоченного и явно куда-то торопящегося морского офицера.

Своим ласковым Лео Татьяна дорожила с первого дня. Даже тогда, когда и не смела помышлять оказаться в его объятиях. Сердце барышни из Смольного стало отбивать непривычно учащённые ритмы, как только она его увидела.

Обстоятельства этой встречи имели некоторую пикантность. Лузгин, пребывая по службе в постоянном напряжении, искал некоторую отдушину в модной ресторации, где всего лишь парой ударов нейтрализовал её назойливого поклонника, посмевшего тогда некорректно высказаться. И вот с того вечера Татьяна и потеряла покой, а уж когда прослышала, что между господами состоится дуэль, то, ни секунды не колеблясь, помчалась на опушку. Успела к самому трагическому моменту, как положено в сюжетах лучших сердечных романов. Леонид Павлович, к её величайшему счастью, тогда взял верх, и честь барышни Данзас была не только отомщена, но и сама барышня нашла свою настоящую и долгую любовь.

Все её однокурсницы, воспитанные для того, чтобы соответствовать светским манерам и, как следствие, найти достойную партию, относились к вопросу продолжения рода крайне серьёзно. Первым и главным критерием выбора был чин соискателя и его служебные перспективы. Романтика рассматривалась как неприличное приключение, но ни в коем случае нельзя было перейти грань дозволенного, иначе сама выпускница станет товаром порченным, никому не нужным. Тогда — пиши пропало. Двенадцать лет каторжного обучения и почти тюремного образа жизни насмарку, батюшка в приступе ярости наверняка лишит приданого, и тогда — судьба старой девы до самой кончины. При дворе Татьяна Борисовна знавала несколько таких судеб, когда одинокие фрейлины в возрасте дряхлых старух, полуслепые и глуховатые, состояли при императрице совершенно из-за её великодушия.

«Смирится — слюбится» — любимая фраза каждого заботливого родителя, отдавшего свою девочку, а порой — и нескольких, в Смольный институт. О любви юные создания могли в большинстве своём только мечтать. Да и предаваться нескромным фантазиям можно было после отбоя, тихонько, так, чтобы не заметил никто из педагогов, перечитывая после отбоя слёзные французские романы.

Со всего курса выйти замуж по любви удалось только ей и Кате, носившей сейчас фамилию Завадская. А если учесть, что Таня осталась без отца очень рано, то можно было считать победу Лузгина в той дуэли Божьим провидением.

Потому Таня и боялась своего счастья. Привыкшая жить в стеснённых условиях, она всё время ждала, что судьба, милостиво давшая ей любимого и любящего мужа, а теперь и дочь, с такой же лёгкостью положит на противоположную чашу весов пуд горя. Обострилось это предчувствие, когда Лео вернулся из своей заграничной экспедиции обритый наголо, словно каторжанин, с длинным свежим шрамом на голове. Всё, что ей удалось тогда узнать — так это то, что операция закончилась успешно и её муж — настоящий герой, но узнала она об этом не от супруга, а от Великого князя Константина Николаевича, внезапно нагрянувшего к ним в усадьбу с подарками и орденом Георгия II I степени. Четвёртая у адъютанта уже была.

И вот теперь этот Завадский…

— Нет, нет, Танечка… Не до кофе сейчас. Мне бы Леонида повидать срочно. Где его искать? Агафья сказала, что с мужиками в лес ушёл?

Татьяна Борисовна предпочла отвернуться. Поправив шаль на плечах, она выглянула в окно, чтобы скрыть свою тревогу и раздражённое выражение лица:

— Волк появился в окрестностях. Вчера двух коров задрал. Мужики говорят — взбесился. Взяли собак и с рассветом ушли.

— Я бы их нагнал, мне бы коня и направление. Там найду.

— Пока доберёшься, Саша, стемнеет уже. Заблудишься — как бы беда не случилась. — Татьяна Борисовна всячески пыталась оттянуть время, будто чувствовала, что Завадский пришёл забрать у неё мужа. — Что стряслось-то? Кому Леонид Павлович так неожиданно понадобился?

Завадский почувствовал настороженность хозяйки и предпочёл её не расстраивать раньше времени:

— Дело копеечное, нужно совет держать.

Татьяна Борисовна, нервно перебирая тонкими и бледными пальцами уголок шали, резко повернулась, будто желая произнести что-то резкое, но тут же сдержала себя:

— Ради копеечного дела не мчатся за тридевять земель, тем более в субботу. У вас, Саша, никогда не получалось убедительно врать…

Завадский встал с дивана, одёрнул мундир, привычным движением мизинца провёл по идеальной линии усов и ответил:

— Да. Пожалуй, вы правы, Татьяна Борисовна. Но это всё, что я могу сказать. Очень нужно Леонида найти поскорее. Мне предписано вернуться в Петербург как можно быстрее.

— Опять дело государственной важности? — с лёгкой усмешкой заметила женщина. — У вас с Лёней же других не случается…

Завадский позволил себе лишь едва заметно кивнуть в ответ.

— В конюшне Прохора возьмёте, Александр Александрович, и двух коней. Он на Рождество ваши сани в порядок приводил, вы его должны помнить. Скажете, я просила, он покажет куда скакать. И не врите мне больше. Очень прошу.

Капитан резко кивнул, принял стойку «смирно», чего он в этом доме никогда до сих пор не делал, и обратился к хозяйке, готовой вот-вот расплакаться:

— Танечка… ну ты же видишь, как он тут чахнет. Но даже не в этом причина моего визита. Его требуют лично. Лично, понимаешь? Я не вправе подробностей раскрывать, но это конец опале. Он снова сможет быть полезным.

Офицер взял холодную кисть руки хозяйки и склонился перед ней в почтении.

— Все мои слова будут лишними, Саша. Он всё равно сделает по-своему. Иди в конюшню. Прошка покажет дорогу.

* * *

Чёрная карета среди редкого леса. На пригорке стоят двое на расстоянии нескольких десятков шагов друг от друга. Секунданты в напряжении. Они стоят в стороне. Один из них даёт команду сходиться. Дуэлянты делают каждый шаг синхронно. Расстояние неумолимо уменьшается. Пистолеты направлены на соперника. Выстрелы раздаются практически одновременно. Один из дуэлянтов падает. Она бежит к тому, что остался стоять и кричит, кричит постоянно. Лай собак. Откуда здесь собаки? Почему их так много? Стая набрасывается на неё сзади, рвёт новое широкое платье в клочья, ещё немного — и острые зубы вцепятся ей в ноги. Тот из дуэлянтов, что выжил, стоит на месте и опять поднимает пистолет. Выстрел. Собаки скулят и падают у её ног. Все сразу, одновременно. Спасена. Как он так смог? Одним выстрелом всю стаю…

— Таня! Танечка! Господь с тобой! Да что ж ты так кричишь? — Агафья с канделябром под три свечи нагнулась над своей, уже взрослой, воспитанницей, тревожно вглядываясь в её побледневшее лицо. — Аль приснилось чего? Что ж ты, моя золотая, так кричала? Забудь! Забудь эту ересь, что в голову к тебе пришла!

Татьяна Борисовна нехотя опустила ноги на толстый ковёр и обнаружила, что так и заснула в гостиной на диване, обернувшись в тёплую шаль:

— Собаки проклятые… не к добру это…

Свора приближалась. За окном действительно был слышен их звонкий лай.

— Не иначе, Леонид Павлович с Тимофеем возвертаются… Как они там… совладали с этим волком, аль нет? — Агафья подошла к окну, но свет свечей, отражённый в старых толстых оконных стёклах, не позволил рассмотреть происходящее снаружи. — Что-то быстро они мчат… Пойду встречу.

Только Агафья отперла засов (привычка запираться осталась у неё с Петербурга, и Танечка постоянно бранила няню за излишнюю подозрительность, не принятую в этих тихих краях), как ко входу галопом, поднимая в темноте клубы пыли, прискакал хозяин. Следом, с грохотом и шумом на подводе примчались Тимофей и Прошка. Два коня были привязаны сзади к телеге на длинной узде.

— Агафья! Ставь воду греть быстро! Где Таня?! Беги к ней, пусть рвёт простыни на повязки! — скомандовал Лузгин, быстро привязывая своего коня.

— О, божечки! Да что стряслось-то? — Когда Агафья волновалась, у неё появлялась одышка, и приходилось класть руку на свою большую грудь, чтобы успокоить сердцебиение.

— Диван готовь! У нас раненый! Быстро воду, быстро повязки! Да где же Таня?! А ну, тихо! — Командный голос капитана заставил собак поджать хвосты и сбиться в кучу. — Прошка! Давай сюда! Тимофей за ноги, мы с тобой под плечи!

Задержавшись на несколько секунд, Агафья всё же рассмотрела на сене в подводе громадного мёртвого волка, замершего в оскале, и стонущего Завадского.

— Эх, раструсили, чертяки! Да головой! Головой заносите, что ж вы ногами вперёд тащите? — Бас Завадского утвердил Агафью во мнении, что она не ошиблась в своих предположениях. — Ну Лёнька, ну чертяка! Вот это гостеприимство!

Агафья бежала с подсвечником впереди настолько быстро, насколько ей позволял возраст. Татьяна Борисовна, ещё толком не проснувшись, с трудом отделяла свой страшный сон с дуэлью и собаками от происходящего в реальности. В зал втащили под руки Завадского, который, стиснув зубы, пытался в присутствии дам не издать ни единого звука.

— Говорил я тебе, Палыч, уж лучше бы я цепью его задавил, или рогатиной! — сказал кузнец, едва сдерживая злость.

Здоровенный Тимофей сейчас походил больше на провинившегося семинариста, чем на молотобойца, которому не было равных в округе в кулачных боях.

— Меня?! Цепью давить? Да за что? — искренне возмутился Завадский.

— Эх, барин… да откуда ты свалился на мою голову! — прорычал Тимофей сквозь зубы. — Я ж не за тебя, я ж за того волка…

— Откуда свалился? Да с коня свалился! Которого ваш Прохор подстрелил! Столько трофеев с трёх выстрелов… волк, я и конь… Это же надо так, залпом! В лучших традициях русской армии! Как учили! Как Суворов велел! Прямо удача у вас сегодня… кстати, Лёня… кто за коня будет платить? Я или твой этот боцман? — Капитан Завадский, без сомнения, пытался приободрить своих спасителей, кивнул в сторону кузнеца.

— Вот сейчас, барин, зубы зажми! Тебе лежать надо! — Тимофей моргнул Прошке, и тот в такт закинул стонущего Завадского на диван. Лузгин только и успел, что подсобить.

Тимофей удовлетворённо крякнул, вытер пот со лба и отошёл на несколько шагов назад, оценивая, как хороший художник, сложившуюся композицию. Раненый гость Палыча лежал на диване, стиснув зубы. Справедливости ради следует заметить, что Завадский понимал всю нелепость ситуации и теперь не издавал ни звука. Он винил в случившемся исключительно себя — вышел прямо на волка, которого собаки загнали в сектор обстрела.

Татьяна Борисовна успела уже прийти в себя и вернулась из спальни, откуда прихватила громадную простыню, которую тут же принялась рвать на полосы.

— Раздевайте его. Агафья! Долго там ещё? Неси таз с водой. Леонид Павлович, настойку доставайте из подвала.

Завадский приподнял голову, чтобы рассмотреть кровоточащую рану на наружной стороне правого бедра:

— Ну надо ж такое! Столько лет безупречной службы, а пострадал от дружеской пули…

Кузнец, стоявший с виноватым видом ближе к окну, тут же пробасил:

— А я говорил Палычу, негоже палить из незнакомого ружья… Этот его новый Бердан…

— Бердан номер два! Скажи, как палит, Тимофей! А отдача какая! Вот это сила! — Прошка первый раз за всё время подал голос. — Мне б такое ружьё, да с патронами… Ммм… и шкурами потом займусь. Много ты своей рогатиной добудешь?

— Так, друзья мои… попрошу во двор, — Татьяна Борисовна взяла власть в свои руки, тем более что Агафья уже нагрела воду. — Вы, капитан Лузгин, можете остаться. Будете подавать повязки.

Рана оказалась неглубокой. Пуля прошла под кожей навылет, но крови всё же пустила достаточно. После дезинфекции раны и последующей перевязки Завадский почувствовал себя гораздо уверенней.

— Не думал, что наша долгожданная встреча произойдёт при таких обстоятельствах, — громко сказал Лузгин, наливая раненому половину стакана дезинфицирующей жидкости собственного производства. Себе адъютант налил полный. — Давай, за твоё здоровье, друг Завадский! Жить тебе сто лет.

Не дожидаясь, пока раненый примет удобное положение, адъютант в несколько больших глотков выпил содержимое стакана и напоследок только поднёс к носу рукав.

— Ого… — Завадский оценил крепость мутноватой настойки, но полностью всё не осилил.

Его удивлённый взгляд перехватила Татьяна Борисовна:

— Да, мой друг. Леонид Павлович теперь не брезгует. Свежий воздух, видите ли…

Закончив перевязку, Татьяна Борисовна предпочла откланяться, чтобы оставить друзей наедине и, наконец-то, выспаться.

— За всей этой суматохой даже не спросил, а в чём причина столь неожиданного визита? Для чего я так срочно понадобился, и почему ты оказался в секторе обстрела вместе с волком? — спросил адъютант, наливая из графина следующий стакан себе и Завадскому.

— Нет, нет, с меня хватит!.. крепкая, чертовка… — Завадский решительно махнул рукой.

— Ну? Так всё же? Ты год почти не появлялся, и тут — такая спешка. Рассказывай.

— Не скрою, вчера я даже не догадывался, что окажусь здесь. Всему причиной — обстоятельства непреодолимой силы. И даже не пытайся со мной спорить. Ты теперь мой должник, и отказаться ни под каким предлогом не можешь. — Завадский указал на перевязанную ногу. — Мы должны ехать. У нас поручение от министра иностранных дел. Все тонкости узнаешь в дороге. Прежняя жизнь вернулась, мой дорогой друг!

— Я ещё в нынешней своей жизни порядок не навёл, — задумчиво ответил адъютант, вытерев рукавом мокрые губы, как это делает Трофим после первого стакана. — Оказывается, у людей есть заботы и другого рода, кроме как анализировать, выслеживать, стрелять и гонять на каретах с плотно занавешенными окнами. Я вот машину паровую приобрёл… В долги влез. Мне летом забот будет — по самое горло.

Захмелевший Леонид Павлович утвердительно несколько раз кивнул, будто соглашался сам с собой, но затем неожиданно поднялся, дружески похлопал Завадского по плечу:

— Приехал бы кто другой — послал бы к чёрту. Тебя — не могу. У меня два условия. К концу июня я должен быть дома, и ты в этом предприятии участвуешь вместе со мной. Сноровка не та уже, да и отвык я сольные партии исполнять. Всё больше к людям тянет. Да, мой хромой дружище?

Глава V. Скрипач

Ретроспектива. 1854 год.

После своего чудесного спасения Джованни дал себе слово, что удивляться больше ничему не будет. Значит так угодно Господу, значит так угодно Деве Марии. А удивляться было чему.

Первую ночь своей новой жизни юный скрипач провёл в подвале церкви иезуитов. Руки перестали дрожать только ближе к полуночи. Время Джованни определил интуитивно — его стало клонить в сон, дома он всегда засыпал в это время.

Стены, сложенные из громадных неотёсанных каменных глыб, мощёный брусчаткой пол, кровать из грубо струганной доски, накрытая соломенным тюфяком, стол и низкий расшатанный табурет. Обстановка его убежища больше напоминала тюремную камеру, за тем лишь исключением, что в ней не было решёток. Их просто некуда было ставить — подвал находился много ниже уровня площади, где-то в чреве храма. На столе трёхголовый подсвечник, густо покрытый потёками воска. Оттенки слоёв различались от чистого белого до грязно-жёлтого, создавая эффект пирога.

Джованни долго разглядывал это чудо, погрузившись в размышления. Отломив большой ломоть воска, скрипач принялся его крутить в руках. Первый и самый толстый слой был белым как платье невесты. Дальше он перемежался с желтоватым, но слои лежали тонкими ровными пластами. Белый воск всё же преобладал.

Если представить себе, что в этом подвале люди жили не регулярно, а только по мере какой-то крайней необходимости, и свечи использовались редко, то становилось понятно, что со временем в этот подсвечник ставили свечи всё дешевле. Для церкви это странно. Церковь никогда не страдала от отсутствия пожертвований — это ещё со времён, когда индульгенции продавали. Письменное прощение грехов уже давным-давно не выписывают, но грешники и просто мнительные, но состоятельные прихожане продолжают нести дары и жертвовать ценности. Здесь, похоже, последнее время дела с этим обстоят не лучшим образом. Верхний, самый толстый слой воска имел коричневый оттенок.

«Что за храм необычный… людей нет, священников нет, денег нет…» — подумал Джованни, но мысль его неожиданно была прервана негромким скрипом деревянной двери, висевшей на двух громадных петлях. От этого звука юноша вздрогнул и сделал инстинктивно шаг в угол.

В дрожащем свете показался человек с надвинутым на лоб капюшоном. Лицо его в тени не просматривалось. Старческие руки, покрытые глубокими морщинами, держали деревянную доску, на которой лежала порезанная на несколько больших кусков чиабатта[14]. Рядом стояли глиняный кувшин и кружка.

В перипетиях сегодняшнего дня молодой человек совершенно забыл, что не видел пищу со вчерашнего вечера. В животе что-то предательски заурчало, но Джованни продолжал наблюдать за своим кормильцем.

— У тебя есть два часа, сын мой. — Низкий глухой голос подтвердил, что перед скрипачом стоял старец.

— И что потом? Где падре? — с некоторым отчаянием в голосе спросил юноша.

Тихий, едва слышный ответ последовал, лишь когда старик в капюшоне уже почти вышел за дверь: «На всё воля Божья…»

В кувшине оказалось вино. Густой и насыщенный вкус красной жидкости со слегка терпким запахом вернул Джованни оптимизм и веру в себя. Если его сегодня не убили, то этим он обязан провидению. Теперь нужно подчиниться его воле и молча следовать дальше. Всё равно назад дороги нет. Там никого из родных не осталось. Даже глухо щёлкнувший с той стороны засов не заставил скрипача усомниться в том, что всё будет хорошо.

Два часа пролетели как один миг. Первым закончилось вино. Хлеб Джованни доедал всухомятку.

— Пойдём, сын мой, тебя ожидают… — Старик появился неожиданно и разговаривал чуть ли не шёпотом. Он сложил руки на груди, будто страж, не терпящий противления, но лица его из-под капюшона было по-прежнему не видно.

Путь наверх был недолог. Не более минуты по узким коридорам и крутой винтовой лестнице. Джованни глубоко вдохнул прохладный ночной воздух и посмотрел на звёзды, поймав себя на мысли, что ведёт себя как арестант — он держал руки за спиной, хотя никто его об этом не просил.

«Несколько часов в сыром подвале с дверью, закрытой на засов, и вот я уже изменился. Нет, нет… Я свободный человек, я…» — подумал Джованни, но ход его мыслей прервал старец, открывший багажный ящик кареты, стоявшей рядом с чёрным входом.

— Ты спрашивал, что дальше? — Старец действовал проворно, будто всю свою жизнь работал на каретном дворе. — Дальше ящик. Полезай.

Недоумённый взгляд Джованни старик в темноте не рассмотрел.

— Я сказал — в ящик… Ты жить хочешь?

Хмель выветрился моментально вместе с лёгким движением тёплого ночного ветра. Было бы глупо погибнуть через пару часов после спасения.

Крышка захлопнулась с глухим звуком. Юноша отчётливо услышал, как старик повесил на щеколду навесной замок и провернул в нём ключ. Всё, что успел скрипач разглядеть в темноте — это солому, которой было устлано дно ящика, и небольшой бурдюк с водой.

Подумать о жизни у Джованни времени было достаточно. Ровно восемнадцать часов. «Неужели священник решил отдать меня семье графа? Тогда почему было это не сделать сразу?» — вихрь мыслей носился в голове скрипача, но это были исключительно вопросы. Ни одного ответа.

«Может быть, падре, узнав о моём устремлении отомстить, выстроил хитрый план и теперь продаст мою душу подороже? Дела у святого отца не очень, почему бы и нет? Обменяет меня на большое пожертвование, и всё… И нет Джованни… Как и не было… И никто не хватится…» Несколько ударов коленом по закрытой на замок крышке не принесли никаких результатов. Ящик был металлическим. Интересно, зачем, и как часто в нём возят людей?

«Да нет же… Такого не может быть… К чему все эти сложности? Падре и так запер меня в келье. Я в его власти с того момента, как конюхи графа покинули храм». Очередной камень, попавшийся под большое заднее колесо кареты, заставил ось подпрыгнуть, и всю конструкцию сильно подбросило. Солома не смягчила удар, и Джованни, громко вскрикнув, был вынужден отвлечься от своих рассуждений.

О пытках инквизиции юноша слышал от покойного отца, но он не мог поверить, что испытает их на себе. Экипаж нещадно трясло на кочках, и любой удар скрипач воспринимал каждой клеткой кожи, каждой косточкой. Ему удалось несколько раз перевернуться на другой бок. Правда, стоило это неимоверных усилий — юноша боялся раздавить бесценный бурдюк с водой.

Джованни первые минуты своего путешествия пытался понять, в какую сторону двинулась карета, но его познания в географии Рима были настолько скудны, что он сбился на четвёртом повороте.

Когда крышка багажного ящика внезапно поднялась, Джованни крепко спал. Он был настолько измотан, истерзан этим путешествием, что потерял счет времени и мудрая природа посчитала необходимым выключить его сознание.

— Ты ещё жив? — Старик тронул своими костлявыми пальцами плечо скрипача, и тысячи мелких, тонких как жало комара иголок пронзили его затёкшее тело.

Рассеянный свет заката пощадил глаза юноши. Ему даже не пришлось закрывать лицо рукой. Над ним, заслоняя половину узкого прямоугольника неба, висел капюшон старика. Большой и мясистый нос, широкие скулы, покрытые точечными шрамами, будто от оспы, широкий рот, но при этом узкие, прочти незаметные губы. Полное отсутствие причёски, три глубокие горизонтальные морщины, прорезающие лоб над бровями. И маленькие глаза. Почти невидимые под пухлыми веками зрачки, обрамлённые карим, практически чёрным кантом.

Старческая кисть со скрюченными пальцами, внезапно возникшая перед лицом, напоминала скорее руку смерти со старинных гравюр, чем руку помощи:

— Ну? Не заставляй меня ждать! Не люблю этого!

— Игнацио! Есть хоть один человек в этом мире, которого ты ещё не довёл до исступления?! — Знакомый голос падре скрипач услышал в тот момент, когда его измученное теснотой железного ящика тело уже было готово истратить последние остатки сил и напрячься в решающем прыжке на ненавистный капюшон.

Старик сделал шаг назад, смиренно поклонившись, после чего сложил ладони перед грудью, да так и замер.

— Джованни… выбирайся оттуда. Теперь ты точно в безопасности. — Святой отец удовлетворённо щёлкнул пальцами.

Старый Игнацио схватил юношу за одежды, намотав материю на кулаки, и рывком вытащил скрипача из багажного короба. Сделал он это с такой лёгкостью, будто достал оттуда плетёную корзину с хлебом.

Отряхнув для приличия пыль с плеч скрипача, Игнацио окинул взглядом ошарашенного Джованни. Он мог ожидать от старика чего угодно, но не такой феноменальной силы.

— Игнацио только на вид такой пожилой. На самом деле ему тридцать пять, — скептически заметил падре. — Его обезображенное болезнью лицо стало таким в юности. Игнацио выполнял личное поручение генерала ордена иезуитов в Латинской Америке. Там он заразился неизвестной лихорадкой, но молитва и знание спасли юношу от верной смерти.

«Орден! Как я сразу не догадался?!» — Джованни глубоко выдохнул, будто выпил залпом добрый стакан граппы.

Падре по-отечески положил руку на плечо юноши.

— На ближайшие несколько лет моя резиденция станет твоим домом, Джованни. Ты будешь учиться у Игнацио. Учиться всему, что поможет тебе искуснейшим образом утолить свою жажду мести, а мне — сделать тебя человеком. Не таким как все… Идём, сын мой…

Скрипач молча следовал за святым отцом, понурив голову. Голова трещала от боли, коленные суставы ломило так, будто они побывали в кузнечных тисках, а во рту стоял горьковатый привкус воды из бурдюка.

Падре оглянулся, окинул взглядом своего нового воспитанника, после чего вынес вердикт:

— В тебе много жизненной силы, Джованни. Мне это и нужно. Ты должен был уснуть после первого же глотка воды, но ты четыре часа крутился в своём ящике. Сейчас Игнацио покажет тебе твоё новое жилище. У тебя есть один день и одна ночь на то, чтобы отоспаться и прийти в чувство.

* * *

Падре появлялся в том крыле, где жил и учился Джованни, крайне редко. Один раз в неделю, по субботам, святой отец наведывался в келью к скрипачу, где принимал доклад Игнацио и живо интересовался настроением и успехами нового ученика.

Каждый раз глухим голосом монах отчитывался о пройденных псалмах Ветхого Завета, о том, что Джованни показывает весьма умеренные успехи в латыни, но силён в химии. Иногда Игнацио просил у падре какие-то особенные препараты для будущего курса. Учитель делал это в настолько экспрессивной манере, говорил так быстро, что Джованни не успевал уловить общий смысл — почти все диковинные названия были ему неведомы.

В одну из суббот святой отец появился у Джованни с визитом очень поздно — далеко после заката, когда скрипач пребывал в одиночестве.

— Думал, застану тебя спящим, Джованни. — Бекс держал руки за спиной. Юноша сразу заметил этот факт, отчего насторожился.

— Я до сих пор не знаю, как к вам обращаться, падре… Игнацио на мои вопросы не отвечает… Вы приютили меня, дали пищу и приставили Игнацио… Кстати, я до сих пор не понимаю — он мой тюремщик или учитель? Вы сказали — сделаете из меня человека. Не такого как все человека. В чём же будет моё отличие от остальных? Я в растерянности… Кто же вы на самом деле, мой спаситель?

Священник некоторое время стоял при входе не двигаясь, а затем сделал несколько шагов навстречу юноше.

— Я знаю, о чём ты мечтал все эти дни, Джованни. Игнацио рассказал мне, что ты иногда шевелишь пальцами, будто перебираешь струны. Мне было тяжело найти скрипку под правую руку, и я решил вернуть тебе твой родной инструмент.

У Джованни перехватило дыхание. Он почувствовал себя как в детстве, когда едва успел вынырнуть из моря, не рассчитав глубину погружения. Но тогда единственной его мыслью было — держаться из последних сил, не бросить добытую раковину и совладать с непреодолимым желанием сделать под водой вдох. Сейчас юноша вынужден был заставить себя вдохнуть. Он попытался резко подняться из-за стола, за которым он штудировал при свечах латынь, но колени предательски задрожали и дали слабину. Со второй попытки Джованни всё-таки встал.

— Должен признать, что вернуть скрипку хозяину — это была непростая затея, — тихо сказал священник. В одной руке он держал инструмент, а в другой — смычок.

Каждую ночь Джованни мечтал об этих родных изгибах. Вместо снов в его голове крутились протяжные плачущие звуки любимых струн, а руки постоянно повторяли заученные движения, даже когда мозг был занят Ветхим Заветом.

— Мне сейчас показалось, что ты боишься взять её в руки, сын мой… — Бекс протянул скрипку опешившему от неожиданности юноше. — Ну же! Она вернулась! Извлеки из неё гармонию звука…

Второй раз в жизни Джованни не совладал с дрожью в руках. Он держал инструмент горизонтально перед глазами на напряжённых пальцах, будто поднос с хрустальными бокалами. В пламени свечей резной завиток с коричневыми колками казался массивным, тяжёлым, но затем он грациозно перетекал в тонкую шейку, над которой в полутьме едва виднелись струны. Старый лак обечайки почти не блестел в тусклом свете, но подчёркивал тёмно-оранжевый цвет клёна.

Скрипка легла на плечо Джованни, у которого в тот же миг неизвестно откуда появилась крепость руки, и струны, тронутые смычком, издали высокий звук.

Падре на минуту закрыл глаза, наслаждаясь идеальными звуками, которые Джованни извлекал из струн:

— Бетховен великолепен… Его современники не сразу оценили этот концерт для скрипки. Понадобилось несколько десятилетий и оркестр, чтобы этот шедевр зазвучал…

Джованни доигрывал Allegro с таким выражением лица, будто мстил этим звуком всему миру за несправедливость, которая приключилась в его судьбе.

— Зови меня падре… Не будем ничего менять. Чем меньше условностей, тем быстрее ты достигнешь поставленной цели. Кто я? Генерал ордена иезуитов.

Джованни опустил инструмент. Его слух с трудом переключился на тихий голос священника, в ушах звенело, глаза скрипача блестели, будто после кувшина хорошего вина, на лице появилась странная отрешённая улыбка.

— Для чего я вам нужен, падре? Из всех, кто мне встречался, вы единственный, кто сделал столько добра. Зачем? — спросил Джованни, почему-то виновато опустив голову.

— Твоя искренность — одна из тех черт, которые помогут тебе в дальнейшем. Ты сможешь легко находить друзей, когда это будет нужно, ты легко заслужишь их доверие, — ответил святой отец.

— Для чего это мне, падре? — Джованни поднял голову, чтобы рассмотреть глаза священника.

— Когда твой друг проникнется доверием, он потеряет бдительность, и ты сможешь нанести смертельный удар. Ты станешь «брави»[15]. За той небольшой разницей, что содержание твоё будет пожизненным, а поручения ты будешь получать только от меня. Игнацио уже не справляется. Он стал неповоротлив, лицо его обезображено болезнью, рука потеряла твёрдость, а эта работа не терпит подобных превращений. Монах научит тебя всему, что знает сам и передаст опыт наших братьев. Лучшего учителя в твоём ремесле не найти.

Джованни опустил скрипку и взгляд.

— Тобой движет жажда мести, сын мой. Но что ты будешь делать, когда удовлетворишь это своё чувство? Жизнь потеряет смысл. Скрипка забудет твою руку. Я помогу тебе этот смысл обрести. Доверься мне. Иной раз справедливость — это не всегда закон. Тебе это точно известно. В какой-то мере ты станешь рукой справедливости. Клинком закона.

Джованни обессиленно опустился на свою жёсткую кровать, положил скрипку рядом и зажал коленями сложенные вместе ладони. Будто ребёнок.

— Вы можете мне обещать, что одним из ваших поручений будет забрать жизнь обидчика моей сестры?

— В том числе, — лаконично ответил генерал стальным голосом.

— Тогда я согласен, падре.

Священник, молча кивая, подошёл к юноше и положил ему руку на голову так, как это делает любящий отец.

— Другого ответа я от тебя не ожидал. Я не ошибся в тебе, Джованни. Кстати, чтобы добраться до скрипки, мне пришлось купить ваш отеческий дом. Стоило недорого, да и другого способа попасть туда не нашлось. С момента твоего исчезновения возле вашей арки денно и нощно находятся головорезы графа. Для этого они в доме напротив устроили лавку и торгуют мясом. Они ждут тебя, Джованни. Так что ты принял единственно правильное решение, сын мой.

* * *

К следующей весне скрипач Джованни выучил ещё несколько концертов для скрипки, существенно поправился и окреп, познал многое из арсенала Игнацио.

После разговора с генералом, когда Джованни дал согласие, Игнацио будто подменили. Молчаливый монах превратился в многословного наставника, назойливо следящего, чтобы все знания, которыми он делится, были гарантированно усвоены его воспитанником.

Скрипач проводил с монахом весь световой день с перерывом на воскресенье. Жизнь юноши теперь полностью подчинилась распорядку, который задал для него учитель.

Весь понедельник Джованни посвящал изучению манускриптов и книг в библиотеке. Игнацио знал каждую полку, корешок каждого издания. За день он несколько раз переставлял тяжёлую деревянную лестницу, чтобы добраться до нужной книги, не издавая при этом ни звука. На идеальном паркете большого библиотечного зала от лестницы не осталось ни одной отметины.

Во вторник скрипач трудился до седьмого пота. Под руководством монаха Джованни поднимал мешки с песком, тренируя крепость рук, спины и живота. В этот день Игнацио заставлял парня есть исключительно жареное мясо. Много куриного мяса.

Среда для юноши стала самым сложным днём. После каждого занятия с мешками мышцы ныли, будто их отбили палкой, но неумолимый монах заставлял парня весь день метать ножи в деревянную доску с нарисованным на нём человеческим силуэтом. При этом монах требовал использовать разную технику броска — сверху, снизу, сбоку и даже с разворота из-за спины. Джованни метал до тех пор, пока не попадал в закреплённое на доске перо, а оно своё место меняло десятки раз в день.

Каждый четверг, изнывая от боли в руках, Джованни получал выходной для своих мышц. Учитель уводил его в подвал, где располагалось какое-то подобие лаборатории. Высокие шкафы с застёкленными дверцами позволяли рассмотреть внутри на полках множество прозрачных стаканов и бутылок разного размера. Каждая ёмкость имела наклеенный бумажный прямоугольник с надписью на латыни. Засохшие травы, разного цвета жидкости, несколько колб с какой-то слизью и большие стеклянные чаши с порошками разных оттенков белого — всё имело своё название. В углу на невысоком дубовом столе стояли два высоких стеклянных ящика с крышками. В одном обитали яркие лупоглазые пятнистые лягушки, а содержимое второго Игнацио еженедельно пополнял десятком громадных крыс, которых он отлавливал на ближайшей скотобойне по воскресеньям для замены их родственников, погибших в результате опытов.

Пятница была днём фехтования. Несмотря на болезненность своих суставов, невысокий рост и короткие руки, за эти месяцы Игнацио ни разу не позволил Джованни коснуться себя пробкой, надетой на кончик шпаги. Этот факт выводил Джованни из себя, но как только юноша терял самообладание, то тут же получал несколько «уколов» в разные части тела. При этом Джованни, делая решающий выпад, всегда успевал назвать место, в которое ударит.

Суббота в подготовке скрипача была отведена для работы с порохом. Справедливости ради стоит заметить, что первые шесть недель Игнацио заменял его обычным речным песком. До обеда Джованни изучал чертежи разных хитроумных приспособлений, способных оторвать кисть руки, всю руку или разорвать жертву в клочья. Всё зависело от настроения монаха. Каждую неделю юноша изучал новую конструкцию, которую он должен был в мастерской воспроизвести с помощью подручных средств. Изредка Игнацио вывозил своего ученика в горы, где они под видом охоты стреляли из разных ружей и пистолетов. Это упражнение доставляло скрипачу наибольшее удовольствие. Только в этот день он мог покинуть резиденцию генерала, и каждый раз Игнацио заставлял его проявлять фантазию и скрывать свою внешность разными париками, накладными усами, бородами и бровями.

Воскресенье Джованни посвящал скрипке. Из своей тесной комнаты с узким, словно бойница, окном, скрипач не выходил весь день. Он играл с таким упоением, что монах, приносивший ему три раза в день еду, каждый раз ворчал, что она так и не тронута.

Утром в один из апрельских выходных, когда деревья уже уверенно покрылись молодой зеленью листвы и просохли все дороги, Джованни был вынужден неожиданно прервать свои занятия музыкой. Визит генерала начался не с обычных расспросов об успехах, а с поручения:

— Выбирай себе образ, юноша. В конюшне ты найдёшь карету, телегу с хворостом и повозку зеленщика.

Игнацио стоял за спиной падре, облачённый в свою неизменную накидку с капюшоном. Руки его в перекрестье были сложены на груди, а ноги широко расставлены, будто он своей необычной позой хотел подчеркнуть значимость момента.

— У тебя месяц на подготовку к экзамену. — Голос генерала звучал чётко и громко, заставив Джованни собраться. Всё это время скрипач впитывал знания и даже не задумывался, что такой момент когда-нибудь настанет.

Бекс продолжил:

— Мы с тобой говорили как-то, Джованни, что месть должна доставлять жертве страдания, а не моментальную смерть. Совместим обе наши цели. Ты начинаешь мстить. И заодно проверим, чему ты научился. Твоя первая жертва — старший граф Каркано. Отец единственного оставшегося в живых сына. Того самого, из-за которого из нашего мира ушла твоя сестра. Пусть твой кровник почувствует боль одиночества. Пусть он испытает то, что ты переживаешь после смерти сестры.

Тело Джованни покрылось гусиной кожей. Каждый волосок на его руках поднялся, будто тело скрипача попало под порыв холодного ветра.

— Игнацио расскажет тебе, как добраться до замка графа. Там ты будешь к вечеру. Вот тебе пятьдесят чентезимо мелкими монетами. Я тебя никак не ограничиваю. Ни во времени, ни в выборе средств. В случае успеха будем считать, что ты достоин обучаться дальше. В случае провала ни под какими пытками ты не можешь раскрыть свою миссию. Следующий раз мы с тобой увидимся, когда ты расскажешь о том, как умер граф Каркано.

* * *

Джованни Ландино вернулся в резиденцию генерала четыре дня спустя. Его бутафорская борода торговца хворостом успела на обратном пути отклеиться из-за роста настоящей щетины. Два дня скрипач провёл под проливным дождём, укрываясь в своей телеге, полной веток, холщовой накидкой. Юноша почти не потратил деньги. Он предусмотрительно взял с собой солонину и много воды. Никакого вина или молока. Для долгого пребывания вдали от своего укрытия нужно иметь трезвую голову и крепкий желудок.

Телегу с хворостом и промокшего насквозь скрипача Игнацио встречал у ворот резиденции, которые он отворил лично. Монах тут провёл последние два дня. Он поручился генералу, что юноша вернётся.

Как только телега заехала во двор, Игнацио спросил у своего ученика единственное:

— Придумал?

Получив утвердительный кивок в ответ, монах задал следующий вопрос:

— Кинжал?

Джованни отрицательно покачал головой:

— Нет. Скрипка и мои старые лохмотья с ботинками.

Четверг и пятницу Джованни Ландино готовился к исполнению задуманного. Игнацио не задал ни единого вопроса. Он лишь подавал колбы с растворами и сушёные травы. Для себя монах отметил, что план скрипача либо полностью провальный, либо слишком изощрённый. Зелье, которое скрипач изготовил, не могло стать смертельным. Оно могло доставить нестерпимую боль, но никак не убить. Монах, однако, не сказал ни слова о своих сомнениях, он следил за действиями своего ученика.

В субботу скрипач обернул скрипку в чистую ткань, облачился в свои старые одежды и, надев поверх длинного парика шляпу с широкими полями, отправился пешком в сторону замка.

Свой путь начинающий брави рассчитал таким образом, чтобы оказаться у цели с рассветом. Распорядок дня графа Джованни разузнал в первый же день своей разведки у местных крестьян, которые гнули спину на хозяйских виноградниках. Пара вязанок хвороста, подкинутые к их костру в обмен на разрешение погреться, немного обаяния и остроумных колкостей в адрес ненавистного крестьянам графа — и до полуночи скрипач уже имел полное понимание об образе жизни старшего Каркано.

Граф вёл затворнический образ жизни. Его немногочисленная прислуга была отобрана много лет назад, и он им полностью доверял. Чужакам хода в поместье не было. За этим круглосуточно следили конюхи. Те самые, которые тогда загнали Джованни в храм иезуитов в Риме. Их широкие скулы и громадные фигуры юноша рассмотрел издалека, так что добраться до жертвы за воротами его поместья не представлялось возможным. Оставалось только ждать, когда старый граф сам выйдет наружу.

Одна разговорчивая молочница, которая принесла своему мужу на виноградники хлеб и сыр, рассказала нашему любопытному путнику, что если нет никакого праздника, то граф выезжает за ворота один раз в неделю. Только утром в воскресенье для того, чтобы поехать в церковь. Там он возносит молитву, делает пожертвование и около часа дня возвращается домой.

Рассвет выходного дня скрипач встретил на дороге между замком и мостом через глубокое ущелье. Местные с удивлением обратили внимание, что какой-то бродячий музыкант играет на скрипке, перед ним лежит большая шляпа, а сам он похож больше на оборванца, чем на скрипача. Его истоптанные ботинки красноречиво указывали на то, что их хозяин расстояние между городами меряет шагами, а не оборотами колеса.

Примерно к восьми часам, когда все крестьяне прошли по мосту в сторону склонов, на которых им предстояло до заката заниматься возделыванием лозы, со стороны замка, поднимая клубы пыли на грунтовой дороге, показалась карета графа Каркано.

Большего вдохновения в своей жизни Джованни ещё не испытывал. Аллегро он исполнил с таким темпераментом и так громко, что кучер остановил возле него экипаж, повинуясь звуку колокольчика.

Отодвинув занавеску, граф увидел нищего скрипача, с остервенением бьющего смычком по струнам.

— Вечером тебя будут ждать у ворот моего замка. Ты знаешь, где это?

Опустив голову, музыкант несколько раз благодарно и энергично кивнул, промычав что-то невнятное.

— Немой, что ли? — спросил граф, развязывая золотистый шнурок на мешочке с монетами.

Скрипач опять замычал и указал пальцем на рот.

— Лучше бы ты ещё глухим был… — усмехнулся граф, но скрипач тут же указал на скрипку, а затем на ухо. — Ах, ну да… ты же как-то играешь… Ладно. Будешь раз в неделю играть в моём саду. Или когда прикажу. Жить будешь в конюшне на сене.

Под ноги скрипачу полетел медный чентезимо, дверь кареты захлопнулась, и почти одновременно с этим звуком кучер щёлкнул хлыстом. Красивый и статный жеребец чинно стал набирать ход, карета зашла на мост.

В ту же секунду скрипач извлёк из широкого рукава трубку, прикреплённую к запястью на резинке, и поднёс её ко рту.

Острый шип, пропитанный зельем собственного приготовления, Джованни послал точно в заднюю ногу коня. Животное одновременно с уколом почувствовало адскую боль и встало на дыбы. Кучер что-то громко вскрикнул, пытаясь усмирить взбесившегося жеребца, но тот уже не слышал ничего, кроме своей боли, и рванул дальше на мост.

Карета налетела задним колесом на каменную тумбу, стоявшую на въезде, после чего подпрыгнула, издав громкий треск. Конь, пытаясь освободиться от упряжи, рванул ещё сильнее, отчего потерял равновесие и упал на передние ноги. Громкое ржание слышали даже на далёких виноградниках. Жеребец рванул, но разбитое о тумбу левое колесо тормозило его, доставляя ещё большую боль.

Через секунду окончательно потерявший разум конь изо всех сил оттолкнулся от брёвен, укрывавших мост, и его следующий шаг был через ограду в пропасть.

Карета висела на мосту не больше трёх секунд, но Джованни не отказал себе в удовольствии сделать несколько шагов в сторону катастрофы.

Сквозь стекло двери на него смотрело искажённое гримасой ужаса лицо графа Каркано. Скрипач за эти мгновения успел снять парик, улыбнуться и демонстративно показать рукой на свою скрипку.

Ещё несколько секунд — и Джованни услышал грохот экипажа, разбивающегося о камни на дне ущелья вместе с вельможей, который в последний миг своей жизни узнал лицо скрипача…

Глава VI. Рыбак

Ветер сегодня обошёл Гатчину стороной. На прудах стояла такая гладь, что редкие, но крупные облака отражались в зеркале воды во всей своей красе — пушистые, словно свежее пирожное, белые как крем из-под руки лучшего придворного кондитера.

На некоторое время взгляд рыбака отвлёкся от поплавка в сторону медленно плывущих по поверхности озера отражений. Величественные башни из молочного цвета клубней, словно вывалившиеся из трубы какого-то небесного паровоза, меняли свою форму, двигались, медленно расползались в стороны и вверх, распухали в неожиданных местах и так же быстро исчезали по краям.

— Ах, зараза… — Человек в короткой серой шинели, подпоясанный широким армейским ремнём из добротной кожи, дёрнул удилище вверх. Поплавок вылетел из воды, будто пуля. Следом за ним так же стремительно выскочил свинцовый шарик груза, а затем — пустой крючок.

Привычным движением рыбак подхватил в полёте груз, уложил удилище на плечо и глянул в сторону жестяной банки с земляными червями, которые нехотя шевелились в жмене земли, щедро смешанной с влажным сеном.

— Иди сюда… — Толстые пальцы никак не могли поймать червя за середину. Красноватого цвета шнуры задвигались в коробке, будто понимая, что настал их последний час. Зашевелились, принялись зарываться в своё слабоватое укрытие, но рыбак не оставил им ни одного шанса. Первый же, что показал свой бок, был беспощадно разорван на две части, одна из которых через несколько секунд извивалась на тонком чёрном крючке.

Рыбак уж было подумал сменить крючок на больший, чтобы не брать мелкую рыбу, но пожалел червя.

«Не поймаю — перевяжу… Не та погода, не та… И ветра нет, и червь отборный, что ж тебе ещё надо?» — подумал рыбак, после чего своей громадной рукой ухватил удилище где-то на треть и закинул груз с поплавком подальше того места, куда попадал раньше. Этот стервец, за которым он охотился последние полчаса, объедал крючок несколько раз, чем довёл рыбака почти до исступления. Человек в короткой серой шинели привык добиваться своей цели, а если на этом пути сталкивался с хитростью, то все его инстинкты охотника и рыбака обострялись до предела.

В силу воспитания и той повинности, которую должен был с честью нести, как и все мужчины из его рода, этот рыбак обладал способностью сдерживать свой гнев. А сейчас не сдержался — сильно ударил каблуком сапога по деревянному помосту, издав гулкий звук. Поплавок дёрнулся совсем легонько и опять замер — его жертва никак не хотела сдаваться и, похоже, опять его переиграла.

— Ну, бесово отродье… теперь папку позови… Тягаться будем, — недобрым тоном прошептал рыбак, быстро наматывая леску на цевьё нового крючка размером побольше. — Хитрить надумал? Подрастёшь, ещё разберёмся…

Груз увлёк за собой поплавок в то же место, и рыбак замер на помосте, широко расставив ноги в сапогах и воткнув кулак себе в бок. Мраморный лев, который возлежал на белоснежном постаменте в нескольких шагах от рыбака, наблюдавший эту картину уже сотни раз, казалось, направил свой взгляд прямо на удилище, замершее в огромном кулаке.

— Ваше величество… — Генерал-адъютант Черевин, при всей своей громогласности, умудрился обратиться к государю Александру Третьему шёпотом.

В ответ генерал увидел лишь поднятый вверх палец, указавший через секунду на поплавок. Тот сначала было дёрнулся, но рыбак понял, что это поклёвка того самого маленького стервеца, который объел уже десяток червей, и не стал подсекать. Он ждал улов крупнее.

Поплавок внезапно ушёл под воду. Удилище согнулось в дугу, кончик его задрожал от напряжения, и леска принялась рассекать зеркало пруда, оставляя за собой маленькие волны.

Рыбак приопустил немного удилище, позволяя своей жертве почувствовать на мгновение себя победителем, а потом дёрнул его резко вверх.

— Эхх… — Генерал в приступе азарта сильно стукнул себя по голове. — Понежнее бы… Вашвеличчство… Что ж вы так…

В воздухе, сверкая серебристыми боками, показался громадный хариус. Его выдали розоватое брюхо и хвост. Пролетев половину пути до помоста, на котором стояло ведро с уже пойманными его сородичами, хариус, собравшись с последними силами, выписал немыслимый пируэт, сорвался с крючка и плюхнулся в пруд так, что брызги от его триумфального возвращения домой окатили рыбака от сапог до самого ремня.

— Какой был красавец… — разочарованно пробормотал Черевин, поправив густые чёрные усы под крупным орлиным носом.

— Да ты в ведро загляни, Пётр Александрович! Там таких десяток уже… И этот не последний! — Император положил удилище на помост и наклонился над жестяным ведром, наполовину наполненным водой, где били хвостами ещё живые серебристые хариусы. — А? Знатно?

Черевин с любопытством оценил количество и качество улова, утвердительно кивая головой, пока августейший рыбак занялся снаряжением снасти для следующего заброса.

— Чего хотел-то? — не отрывая взгляда от банки с червями, спросил генерала император. — Стряслось чего?

Черевин, будучи пятнадцать лет тому в звании полковника, уже состоял флигель-адъютантом при покойном батюшке нынешнего императора, и с тех пор безошибочно научился различать настроение первого лица и без труда мог прогнозировать результат той или иной аудиенции до того, как чиновник, вызванный на доклад, переступал порог кабинета Его Величества.

В последней фразе Александра Третьего генерал сейчас прочёл ноту раздражения, а это значило, что министр иностранных дел Гирс вполне мог если не попасть под горячую руку, то как минимум уйти ни с чем. Император тщательно отделял время, отведённое на семью и отдых, от рабочего. А работал он много. Очень много. И сегодня позволил себе рыбалкой отвлечься от забот. Поплавок действовал на государя магически. После рыбалки на закате он в восемь вечера обедал с семьёй и потом мог с ясной головой в одиночестве читать корреспонденцию в кабинете до глубокой ночи.

— Прибыл министр иностранных дел Гирс, ваше величество. Прикажете звать сюда или ему ожидать в приёмной? — Генерал демонстративно приподнял подбородок, чем заставил царя улыбнуться. За это он и любил своего генерал-адъютанта, что тот всегда точно соответствовал моменту, а так как сейчас разговор шёл не о хариусе, то Черевин как заправский поручик принял стойку «смирно».

— Да только клёв пошёл! Зови его сюда, раз так срочно! — покачал головой император, закидывая поплавок. Генерал щёлкнул каблуками и удалился исполнять приказ.

Министр Гирс застал государя за очередным уловом.

— Какой, а? — Александр Александрович прижал удилище локтем, пытаясь усмирить трепыхающуюся на крючке рыбу. Ловким движением опытного рыбака он поймал леску, ухватился за цевьё и вытащил крючок, основательно зацепивший хариуса за нижнюю губу. — Как тебе, Николай Карлович? Ты всё в своих департаментах пыльных прозябаешь, сколько говорю тебе — воздух и рыбалка ум проясняют почище любого вина! Даже с баней не сравнить. А ты меня слушать не хочешь, Николай Карлович…

Следующая наживка ушла в глубину пруда вслед за грузом.

— Оно так, ваше величество… Пора бы и о цвете лица подумать… Здесь, в Гатчине воздух не в пример петербургскому. Удилище мне уже справили, но в этот раз я по делу срочному, даже не предполагал, что нарушу такую идиллию… Должен извиниться… — Гирс намеренно делал паузу между предложениями, чтобы предусмотрительный Черевин, который сопроводил его к рыбацкому помосту со львом на постаменте, успел удалиться. Ему не подобало присутствовать при подобных докладах, если на то не случалось высочайшего повеления.

— Ну ладно расшаркиваться, Николай Карлович. Не на коллегии. Говори, чего тебя нелёгкая принесла…

Очередная поклёвка оказалась неудачной. Крючок опустел. Гирс дождался, пока внимание царя переключится с очередного червя на поплавок, подошёл поближе и негромко произнес:

— Европа на пороге войны, мой государь…

Поплавок на идеально ровной поверхности пруда замер и не двигался, будто рыба там, под водой, прочувствовав всю драматургию момента, решила не мешать собеседникам. Ни единого движения.

— Европа может подождать, пока русский царь удит рыбу, — ровным голосом произнёс рыбак, не отводя глаз от поплавка.

Черевин оказался прав, оставляя министру иностранных дел минимум шансов на успех аудиенции.

Гирс тоже заметил резкую перемену настроения царя, и дело здесь, конечно, было не в замершем поплавке. Николай Карлович понимал, что выбрал не самое лучшее время для доклада, но дело для него стояло выше придворных тонкостей, а оно сейчас не терпело отлагательств.

— Всё же осмелюсь доложить, что это так. Утром нами получена шифрованная депеша из Берлина. Бисмарк[16] ищет тайных союзников против нас и Франции. Или уже нашёл. Это означает именно то, о чём я предполагаю. Я не хотел бы сгущать краски, ваше величество, но подобные довольно рискованные, как на мой суд, интриги, имеют в своей основе далеко идущие планы.

Поплавок мёртво стоял на воде.

Пользуясь паузой и тем, что от царя не последовало гневной реплики, Гирс продолжил:

— Осмелюсь предположить, что Вильгельм[17] не совсем искренен, когда в своих письмах уверяет в крепости ваших родственных связей…

Рыбак с раздражением вытащил удочку, поплевал на пальцы, как это положено, а затем поправил червя, извивающегося на крючке, и спустя некоторое время произнёс:

— Половина Европы — между собой родня. От этого войн меньше не стало. Делёж между родственниками — самое кровавое дело. Неужто ты, Николай Карлович, можешь предположить, что я деревенский простак? Какая вошь тебя укусила? — То, как император двигал желваками, было заметно даже сквозь его густую, немного рыжеватую бороду.

Министр Гирс имел привычку готовиться к любому повороту событий в ходе аудиенции, и такая реакция императора не застала его врасплох. Он прогнозировал, что царь после доклада о шифровке из Берлина будет пребывать не в лучшем расположении духа — император больше всего не любил разочаровываться в людях. Ни один мускул на сухощавом лице министра не дрогнул, он не опустил взгляд, сохраняя достоинство и официальный вид.

— Ни в коем случае, ваше величество! — Гирс демонстративно выпрямился. — Мой долг — это донести сомнения и дать предложения по выходу из всех дипломатических хитросплетений. Моя сегодняшняя тревога состоит в том, ваше величество, что я до сих пор не получил высочайшей резолюции на подготовку тезисов для ответа на письмо Вильгельма, полученное вашим величеством намедни фельдъегерской службой. Именно поэтому, получив шифровку из Берлина, я посчитал необходимым немедля доложить об этом лично.

Гирс чётко, но несильно кивнул, что означало конец доклада.

Закидывать удилище царь не стал. Он положил его на помост, упёр кулаки в бока пониже ремня своей простенькой шинели без опознавательных знаков и одарил министра взглядом настолько жёстким, что на некоторое мгновение Гирс пожалел о своей инициативе.

— Рвение ваше достойно похвалы, — ответил Александр Третий, но произнесено это было так, что Гирс прочувствовал ещё десяток невысказанных слов. — Следующий раз не связывайте между собой значимую, по вашему мнению, информацию и составление какой-либо бумаги. Докладывайте сразу, Николай Карлович. Без проволочек и этих ваших дипломатических хитростей. Как сегодня. Составление ответа кайзеру пусть вас не тревожит… У вас есть ещё что добавить?

Промолчать сейчас для Гирса значило бы — полностью уронить себя и в своих глазах, и в глазах императора.

— Есть, ваше величество! При написании ответа прошу вас учесть, что на нашей стороне только опыт, интуиция и знание того, что в Германии есть Бисмарк — хитрый лис, который, если будет нужно, и Вильгельма обведёт вокруг пальца. О планах Бисмарка в европейских делах достоверно ничего не известно. Есть опасения, что он ведёт двойную игру. Если это так — Вильгельм может быть не посвящён в детали. Бисмарк сначала свой план реализует, а затем представит как личную победу.

Кулаки императора исчезли за его широкой спиной. Черевин, наблюдавший с пригорка за ходом этой аудиенции, противоречившей всем пунктам протокола, позволил себе широко улыбнуться. На помосте высоченный бородатый мужик в сапогах и лёгкой, подпоясанной широким армейским ремнём шинели, который с высоты своего роста пытался услышать дворянина на две головы ниже его. При этом дворянин держал в руке цилиндр и пытался что-то доказать, глядя перед собой вверх. Человек несведущий мог бы вполне подумать, что этот маленький дворянин попал в большую неприятность на большой просёлочной дороге. Правдоподобность сюжета, родившегося в голове генерала, портил только лев на мраморном постаменте за спиной мужика.

— Ваши выводы, министр… — Император на секунду задумался и потом принялся прохаживаться по помосту. — … сырые, как мокрая акварель. Мне ли вас учить, что для подобных заявлений нужны веские основания! В каждом своём слове вы исключительно предполагаете. Каждое ваше «если» — это путь к ошибочному решению, которое только и ждут от нас в Европе, чтобы втянуть в очередную бойню. На Балканах, к примеру. Я не хочу больше слышать от вас никаких допущений и предположений. Только факты. Вы слышите меня, Гирс?

Николай Карлович, конечно же, всё прекрасно слышал. Он только и ждал такого поворота:

— Для того, чтобы акварель просохла, ваше величество, нужно совершенно немного времени. Для этого мне нужно отправить в Вену, в нашу дипломатическую миссию, двух морских офицеров его величества.

— Так в чём же дело, Гирс? Отправляйте! — Император успел поднять удочку, нанизать червя и закинуть поплавок в воду.

— Один из них разжалован со службы. Расследование установило, что ему не хватило нескольких шагов для того, чтобы уберечь вашего батюшку от бомбы заговорщиков…

В душе Александра Третьего вскипела волна ярости. Так случалось каждый раз, когда ему приходилось вспоминать тот проклятый день — 1 марта 1881 года, когда ему пришлось наследовать престол после смерти отца.

— Если бы каждый раз мне или моему отцу для принятия решения не хватало одного шага, то Европа нас уже давно бы разорвала на куски. Не хватило шагов? Значит, нужно было бежать, а не идти!

Поплавок неожиданно нырнул, удилище согнулось, и леска в напряжении натянулась как струна. Большущий хариус взлетел вверх, сверкая серебряными боками.

Довольный уловом, император схватил рыбу под жабры, а хариус, пытаясь как-то противостоять своей трагической участи, расправил громадный спинной плавник, выставив напоказ все красные и серые пятна, осыпавшие этот веер.

— Каков красаве́ц! — восхитился рыболов. — Перехитрил я тебя! Петлял, скрывался, мальков своих на разведку посылал… Стоило мне удочку достать, так ты там заволновался! Как же! Черви закончились! А мы тут ррраз — и свежую наживку тебе!

Гирс, зная, что царь, разговаривавший с добычей, его сейчас не видит, удовлетворённо улыбнулся. Нрав и привычки государя были ему хорошо знакомы. Эти слова царь говорил не этому громадному хариусу размером с две государевы ладони. Эти слова предназначались тому, кто слышал их за спиной.

— Прошу вашего высочайшего разрешения зачислить капитана первого ранга Лузгина Леонида Павловича в штат министерства иностранных дел и откомандировать его в Вену с особым поручением! — отрапортовал Гирс, словно он состоял не в гражданском чине, а всю жизнь провёл в казарме.

— Тот Лузгин, что адъютантом у моего дядюшки Константина служил? — Александр Третий, как и все Романовы, имел редкую способность. Единожды услышав фамилию, он запоминал её навсегда, и при этом она прочно ассоциировалась в его памяти с лицом владельца.

— Точно так, ваше величество! — доложил Гирс в той же манере.

— Готовьте документы по вашему ведомству. И сделайте так, чтобы он более не ошибался в шагах! Можете идти. Солнце скоро сядет, и клёва уже можно будет не ждать, — ответил царь, бросив хариуса точно в ведро.

Гирс поклонился, как это положено в конце аудиенции, и, сохраняя невозмутимое выражение лица, проследовал в сторону генерала Черевина.

— Что, милейший, Николай Карлович, постигла ли вас удача в ваших хлопотах? — с некоторой долей иронии спросил генерал, пожелавший лишний раз убедиться в справедливости своих предположений.

— Без сомнения, Пётр Александрович. Теперь у меня тоже есть удочка. Даже две, — задумчиво ответил министр. По его расчётам Лузгин и Завадский уже должны были быть на половине пути в Вену.

Глава VII. Маджоре

Ретроспектива. 1870 год.

— … Ты — надежда и упование наше; призри на нас милосердно и научи всегда обращаться к Иисусу. Научи нас вставать после падения и возвращаться к Нему через исповедание грехов в святом таинстве примирения, дарующем покой душам нашим…

Джованни преклонил колени перед иконой Святой Девы Марии, закрыв глаза и опустив голову. Его шёпот звучал достаточно громко, чтобы Божья Матерь услышала слова, предназначенные только ей, но в этот раз их услышал ещё один человек, который дождался, пока скрипач дочитает молитву.

Генерал Бекс положил ладонь на затылок замершего в молитве мужчины, и тот оторопел от неожиданности. Падре достиг должного эффекта — подошёл благодаря своим мягким туфлям абсолютно беззвучно и прикоснулся только после последнего слова «Амэн».

— Ты просишь Мадонну о прощении уже который год подряд… — произнёс генерал, перекрестившись.

Услышав знакомый голос, Джованни открыл глаза, но подняться с колен не посмел.

— Да, падре. Молю. Терзаюсь за вину свою. За невинно погибшего от моих рук кучера…

Генерал понимающе кивнул и продолжил:

— Не терзай себя. Дева Мария уже сделала то, о чём ты её так часто просишь в искренних молитвах. Она простила. Да и был ли грех? Разве можно считать преступлением перед Господом деяние, совершённое во благо церкви? Враги ордена — заблудшие безбожники. Пусть даже они старательно замаливают свои грехи, это не искупает их вины. Ибо действие у них впереди разума. Господь милостив. Он создаёт благие наши помыслы, он направляет чаяния наши в нужное русло. Мы — его справедливость. Мы — его меч карающий… не нам решать. За нас решают.

Генерал поднял взгляд вверх, прошептал что-то и позволил скрипачу встать.

— Падре, прошло уже столько лет… — Джованни смиренно сложил руки перед собой и склонил голову. — Я многому научился у Игнацио, я помню каждое ваше слово, я предан до гробовой доски и полон признательности за то, что вы тогда спасли меня от расправы. Но всё же…

— Ты не добился своей главной цели, я понимаю, — промолвил генерал.

— Абсолютно так. Меня терзает мысль о том, что я до сих пор не выполнил свою клятву, что обидчик моего единственного родного человека, моей сестры Паолы, не понёс наказание, а живёт сыто и счастливо. Я начинаю сомневаться в том, что справедливость существует. Господь до сих пор не наказал его. Господь до сих пор не направил мою руку.

Бекс недовольно поморщился, обратил свой взор в сторону иконы Девы Марии, осенил себя крестным знамением и, закрыв глаза, прочёл «Аве Мария». Маленькая чёрная бусина розария[18] в руках священника сменилась на десятую — большую.

Внезапно взгляд генерала лишился отеческой мягкости, стал пристальным и жёстким, как у наставника, устроившего своему воспитаннику испытание. Серое в тусклом свете лицо Бекса, прошитое глубокими морщинами, словно окаменело.

— Сомнение уместно только в изучении наук. Это учёный муж, подвергающий сомнению выводы своих коллег, может найти правильный путь к истине, преодолевая кущи ошибок, заблуждений и ложных утверждений. Господь же не нуждается в нашей грешной оценке, ибо он сам истина в последней инстанции.

Джованни триста раз пожалел, что у него вылетело слово о сокровенном. Столько лет обучения, доверия и безупречной службы могли пойти прахом из-за одной неосторожной фразы.

— Значит, для установления справедливости ещё время не пришло, мой падре… — смиренно прошептал скрипач, опустив глаза.

Генерал отошёл к алтарю, оставив воспитанника в одиночестве посреди часовни. Некоторое время Бекс возносил молитвы, и только после негромкого «Амэн» медленным шагом вернулся к тому месту, с которого Джованни так и не посмел сойти.

— Господь услышал тебя, сын мой. Пришло время…

Тревога, вызванная ожиданием своей участи, сменилась на лице скрипача искренним удивлением.

— Ты не монах и не в числе посвящённых иезуитов, сын мой, но твоя преданность и самоотречение во благо Господа от этого не стали менее значимыми. Иной раз суть важнее оболочки. Пришло время… Ты должен принять последнюю клятву. На колени!

Джованни выполнил приказ и рухнул на пол с таким рвением, что гулкий удар о пол эхом ушёл под высокий свод часовни.

— Повторяй за мной, сын мой. — Генерал возложил руку с чётками на преклонённую голову. — Я, сын Божий, Джованни Ландино…

— Я, сын Божий, Джованни Ландино…

— Обещаю особое послушание суверенному понтифику…

— Обещаю особое послушание суверенному понтифику, — повторил вслед за генералом мужчина, ожидая, что ему предстоит какой-то торжественный момент, но генерал убрал руку.

— Клятва верности Папе и его престолу нужна была именно сейчас, сын мой. Ты заслужил эту честь. Теперь ты выслушаешь меня, и не благодари…

Ландино поднялся с колен, перекрестился и весь обратился во внимание.

— Понтифик в опасности, Джованни. В папскую резиденцию прибыл парламентёр короля Виктора Эммануила[19], граф Густаво Понца ди Сан-Мартино. Он доставил письмо, в котором понтифику предлагается открыть ворота Рима и впустить без боя королевскую армию.

Никогда до сих пор Джованни не получал инструкции так детально и расширенно. Генерал всегда называл только имя и место человека, которого следовало нейтрализовать, не вдаваясь в подробности, что вполне устраивало скрипача. Лишняя информация отбирала время на раздумья, вызывала ненужные эмоции и мешала делу. Нынешнее поручение, по всей видимости, выбивалось из ряда обычных. Совершенно чётко осознав это с первых слов генерала, Джованни предельно сосредоточился, чтобы не упустить ни единой мысли.

— Ответ его святейшества был кратким и недвусмысленным. Понтифик сказал, что он не пророк и не сын пророка, но утверждает, что королевская армия никогда не войдёт в Рим, — торжественно произнёс генерал, после чего в часовне повисла долгая пауза.

— Наши силы сосредоточены в Риме. Швейцарцы[20] и зуавы[21] отступили в пределы стен, но их всего тринадцать тысяч против пятидесяти королевской армии. Существуют серьёзные основания опасаться штурма, и об истинных намерениях захватчиков нам ничего не известно. Командует королевским армейским корпусом генерал Рафаэле Кадорна. Твой кровник — Лаззаро Каркано состоит при нём порученцем. Ты должен узнать, насколько далеко готов зайти генерал Кадорна в своём рвении захватить Рим. Какие у них планы на папский трон, на судьбу понтифика. Господи, прости грешных, ибо не знают, что творят… — Бекс перекрестился. — После того, как ситуация прояснится, ты волен делать с Лаззаро то, что посчитаешь нужным. Но не ранее.

Приложившись к руке генерала, Джованни получил благословение и разрешение покинуть часовню.

Всю следующую ночь скрипач, терзаемый ураганом мыслей, никак не мог уснуть. Его цель была как никогда близка. На расстоянии одного дня пути от Порта Пиа[22], и этот факт обрушился на Джованни со стремительностью средиземноморского шторма.

Годы, прожитые в генеральской резиденции, притупили горечь его потери. Ландино однажды с ужасом заметил для себя, что стал забывать, как выглядит Лаззаро Каркано. Его аристократические черты лица стали размываться в памяти, а если учесть, что прошло уже много лет и кровный враг за эти годы совершенно точно не помолодел, то задача существенно усложнялась.

С другой стороны, это же время изменило и самого Джованни. От былой густой кучерявой шевелюры хорошо если осталась половина. Проседь коснулась не только головы, но и бровей. Тощее, болезненного цвета лицо превратилось в округлившуюся физиономию уверенного в себе человека, покрытую грубой тёмной щетиной, а несколько горизонтальных морщин глубокими бороздами разрезали его лоб. Испуганный взгляд и бегающие от страха глаза остались в том проклятом году, когда он впервые переступил порог храма иезуитов. Теперь Джованни идеально управлял своей мимикой и в совершенстве пользовался этим умением в зависимости от обстоятельств.

Даже если допустить, что кто-то из прошлой жизни встретит Джованни на улице, то узнать в нём того молодого человека уже не представлялось возможным.

Первым делом Ландино навёл справки о состоянии дел на линии фронта между королевской армией и папскими частями у генерала швейцарцев с немецкой фамилией Канцлер.

Далёкий от военного дела, воспитанник Бекса к своему удивлению обнаружил, что линии фронта вовсе и не существует, а все предыдущие манёвры происходили исключительно в боях за населённые пункты на дорогах, ведущих в Рим. Командир швейцарской гвардии снисходительно пояснил Джованни, что при таком численном превосходстве врага тактика лобовых столкновений успеха не приносит и потому все укрылись за надёжными стенами Рима. Последним важным опорным пунктом папских войск стал портовый городок Чевитавеккья, но и его папские войска покинули на прошлой неделе. По агентурным данным, штаб противника обосновался именно там.

Времени на составление плана у скрипача совершенно не хватало, и Джованни решил действовать по наитию. Взять с собой в стан врага весь убийственный арсенал не представлялось возможным, поэтому приходилось рассчитывать исключительно на свою голову и руки.

* * *

Широкополая шляпа надёжно оберегала Джованни от солнечного зноя, любопытствующих взглядов местных жителей и военных патрулей. Спустя ночь и половину дня, проведённых в дороге на попутной повозке торговца, следовавшего в порт за рыбой, Ландино спешился на окраинах Чевитавеккья, чтобы осмотреться.

За те годы, пока скрипач здесь не бывал, небольшой прибрежный городок изменился не слишком кардинально. Оброс новыми домами в два, а то и три этажа, местами покрылся свежими крышами из оранжевой черепицы, а так — всё те же рыбацкие баркасы и лодки в несчётном количестве, спрятавшиеся в бухте под прикрытием портового мола с невысоким маяком; такие же высокие свечки кипарисов, громадные раскидистые оливы; пинии[23], щедро затеняющие узенькие улицы, мощённые балластным камнем; по-прежнему дородные, шумные и голосистые местные женщины, спорящие с соседями по любому поводу.

— А ты, красавчик, надолго к нам из своего Рима? — прокричала с балкона пышногрудая синьора в самом соку, развешивающая постельное бельё на верёвке, закреплённой к стене дома напротив. — Может, переночевать негде?

— Отчего это вы, такая восхитительная, и вдруг обозвали меня римским повесой? — удивился Джованни, подняв голову кверху и придерживая рукой шляпу.

— У вас там все такие белокожие, будто света солнечного не видели с прошлого Рождества! И походка у тебя не моряцкая! А у нас, если мужчина не в порту, то он торговец или не местный, — а какой из тебя лавочник? По твоим лохмотьям топка скучала ещё прошлым летом. Так что, угол готовить? Недорого! Или попозже зайдёшь? Только без рук! Оторву, и выдохнуть не успеешь! — свою темпераментную тираду хозяйка квартиры на втором этаже выпалила в темпе барабанной дроби циркового оркестра, продемонстрировав в конце красноречивым жестом, как она будет калечить своего постояльца, если он посягнёт на её честь.

— Мне они пригодятся! — Путник улыбнулся в ответ, разглядывая свои ладони. — Там посмотрим! Грасиас, синьора! Если не управлюсь до ночи, то непременно буду проситься на постой! А где устроили штаб, не знаете? Хочу записаться в королевскую армию!

— Это я не знаю?! Из-за этой армии мужчин в городе не осталось! Вот один случайно забрёл, но и тот в штаб! Мать моя, да что же это такое? В форте они обосновались, глаза б мои их не видели! Уже пятый день гавань пустая, корабли не заходят, моряков нет, контрабанды нет, денег нет, я всё бельё по второму разу перестирала!

— Моё почтение, синьора! — Джованни приподнял шляпу в знак того, что он откланивается, чтобы отбыть по своим делам.

— Смотри там, береги руки! Может, я и передумаю! У Франчески всегда открыто для порядочных людей! — услышал вслед скрипач, спускаясь вниз в сторону гавани.

Форт Микеланджело, получивший своё имя в честь великого Буонарроти, построившего главную башню крепости, возвышался слева от гавани белокаменной приземистой громадиной. Вся его основательность и мощь гарантировали непрошеным гостям достойный отпор, а местным жителям — защиту и покой.

— Эй, служивый! Воды не хочешь? — Джованни, вытерев со лба крупные капли пота, достал из-за плеча полотняную сумку, извлёк из неё обёрнутую в овчину бутылку с холодной водой и демонстративно сделал несколько жадных глотков.

— Не положено! — зло ответил часовой, изнывающий от жары. — Пошёл вон! Посторонним запрещено подходить!

Ландино, несмотря на предупреждение, всё же приблизился почти вплотную к рядовому, скрывшемуся от прямых солнечных лучей в полосатой сторожевой будке.

— Не подходи! Стрелять буду! — Из тени показался ствол ружья с пристёгнутым штыком.

Джованни, расставив ноги в стороны, демонстративно бросил свой мешок на землю, поднял вверх руки, в одной из которых держал открытую бутылку. Прохладная жидкость полилась ему прямо на плешь, от чего итальянец блаженно улыбнулся.

— Сдаюсь! Пощади меня, благородный рыцарь!

— Пошёл вон, говорю! Пристрелю! — прокричал часовой.

— В пленных нельзя стрелять, солдат! Говорю же, я сдаюсь! Веди меня к генералу!

Ландино встал на колени, вытер шляпой лицо, и покорно заложил руки за спину.

Часовой оказался юнцом с едва пробивающимися усами на верхней губе, неестественно костлявыми запястьями и дрожащим голосом.

— Иди отсюда, я сказал! Я тебя уже два раза предупредил! — Солдат в чёрном кителе королевской армии с ружьём наперевес сделал несколько шагов навстречу нарушителю.

— Не пойду. Веди меня к генералу. Ты меня взял в плен, тебе дадут медаль. Большую медаль!

Только Ландино взмахнул руками, чтобы показать размер медали, как юноша сорвавшимся в фальцет голосом прокричал:

— Пошёл к чёртовой матери, оборванец! Пулю на тебя жалко!

Следующую фразу часового, не имевшую никакого смысла, а только лишь наполненную яркими местными словесными оборотами с упоминанием всех нечистых сил, Джованни не услышал. Удар орехового приклада пришёлся ему ровно в то самое болезненное место, которое учат поражать на ускоренных сборах новобранцев — в надбровную дугу.

Раскалённые сентябрьским солнцем камни мостовой довольно быстро заставили Джованни очнуться. Они нестерпимо жгли спину даже через льняную ткань его старой рубахи.

— Живой, что ли? — Первое, что Джованни увидел перед собой, когда открыл глаза, это склонившиеся над ним лица двух солдат и старшего капрала.

Подняться с первого раза не получилось. Капрал что-то орал на своего часового, но вся эта тирада превратилась в один сплошной поток шума, заставлявший голову раскалываться изнутри.

Наконец скрипачу удалось сесть. Главная башня цитадели Микеланджело имела в его глазах настолько расплывчатые очертания, что Джованни рефлекторно встряхнул головой, чтобы сбросить этот густой розовый туман и поймать резкость зрения.

— На! — Капрал бросил скрипачу платок, и после первого же движения рукой по лицу выяснилось, что розовая пелена имеет вполне ощущаемый солоноватый привкус крови, обильно сочившейся из рассечённой прикладом брови.

— Генералу это очень не понравится… — пробормотал Джованни, рассматривая бурый от крови платок.

— Это ты его огрел, Джанни? — В голосе капрала не звучало ни единой ноты сочувствия к истекающему кровью толстяку в крестьянских одеждах.

— Так точно! — доложил ретивый солдат, стоявший на часах при входе в башню форта.

— А за что ты его так? Он у тебя оружие хотел забрать? Или напал? — с некоторой надеждой спросил капрал.

— Никак нет! Два раза подряд сказал, что ему нужно к генералу! Первый раз я его послал к русалкам! — отрапортовал ничего не понимающий часовой.

— Джанни… Ты тупой как все сто баранов, которые пасутся на восточном склоне во-о — о-он той горы… — Капрал указал пальцем на гряду, обрамлявшую городок, где на одном из пологих зелёных склонов человек с острым зрением мог бы рассмотреть небольшое светлое пятно сбившихся в отару животных.

— Вы приказали, чтобы муха не пролетела! — прокричал солдат, вытянувшись в струну.

— Это да… На твоё несчастье генерал инспектировал на стене караулы и видел твой подвиг… Занять пост! Немедленно! — зычный голос капрала заставил обернуться рыбаков, раскладывавших внизу свои сети для просушки.

— Мне нужно к генералу… — Джованни продолжал сидеть, справедливо рассудив, что если военачальник видел сверху момент удара и направил сюда капрала, то без внимания этот инцидент не останется.

— Кто ты, крестьянин? И почему из-за тебя у меня такие неприятности? Королевская армия простолюдинов освобождает, а не избивает, — капрал жестом грубой загоревшей руки военного указал оставшемуся с ним солдату поднять раненого. — Или ты сейчас в двух словах рассказываешь мне, почему я должен пропустить тебя к командиру корпуса, или я ему доложу, что мой часовой был прав и отражал нападение на пост. Я жду три секунды.

— В двух словах не получится… — Джованни с трудом мог разговаривать. Голова кружилась, ноги не слушались и предательски подкашивались.

— Раз.

— Я не хотел вас расстраивать…

— Два.

— Но это не ваше дело, чёрт побери! — Джованни напряг все силы, чтобы выдавить из себя весь воздух лёгких. Получилось достаточно громко. — Ваше дело доставить меня к генералу! И только ему решать, крестьянин я или нет!

Капралу, чтобы оценить ситуацию, понадобилось что-то около десяти секунд. Он обошёл вокруг еле держащегося на ногах Джованни, осмотрел его с ног до головы, ощупал карманы и вывернул наизнанку котомку, в которой обнаружился только ломоть ржаного хлеба, туго завёрнутый в чистую белую ткань, полкольца надкушенной копчёной колбасы и два громадных розовых помидора.

— Что хотите найти в мешке нищего путника, капрал? Там нет ничего, кроме еды и воды.

— По какому делу к генералу? — прорычал капрал, свирепея.

Скрипач медленно порылся в своём мешке, переложил помидоры сверху, чтобы не помялись, затянул шнур и повесил котомку на плечо:

— Этого я тебе не скажу. Не для твоих ушей моё дело. Веди к господину командующему! Всё равно не сойду с этого места, пока его не увижу!

Недоумение заставило капрала удивлённо взглянуть на неизвестного крестьянина, так настойчиво пробивавшегося в штаб даже после удара прикладом. Таких наглецов он встречал редко, к тому же, согласно Уставу, пропустить странного толстяка в форт было никак невозможно — прямой путь на гауптвахту.

— Эй, что там у тебя стряслось, Витторио!

Капрал обернулся на громкий голос высокого военного со знаком отличия маджоре[24] на рукаве и тут же принял стойку «смирно», чтобы отдать честь старшему офицеру.

— Господин майор, этот оборванец настойчиво требует проводить его к генералу!

Маджоре, заложив руки за спину, с важным видом обошёл скрипача, оценивая его порядком потрёпанный гардероб.

— К генералу… — скептически произнёс офицер, после чего рука в белой перчатке потянулась к подбородку Джованни, чтобы заставить его поднять голову выше.

Такие же карие, близко посаженные глаза, такие же широкие скулы и нос с горбинкой, узкие губы, сжавшиеся в презрительной усмешке. Маджоре Лаззаро Каркано являл собой вылитую копию своего покойного брата. И взгляд такой же острый, словно клинок.

«До его сабли я не дотянусь. У капрала ружьё. На стене часовые. Меня достанут со второго выстрела, даже если я сейчас всем здесь сломаю шею… И поручение Бекса не будет выполнено… Нет. Не сейчас…» — Джованни вежливо улыбнулся, не опуская при этом глаз.

Выдавить из себя какие-то слова так, чтобы не выдать дрожь в голосе, скрипачу оказалось очень сложно. К горлу подкатил комок, кровь ударила в голову, кулаки рефлекторно сжались. Перед ним стоял его кровный враг.

— Именно, господин маджоре! Конфиденциальная информация, которая предназначена исключительно для командующего! И время не терпит!

— Если ты меня сейчас обманываешь, то лучше развернуться и уйти. Так ты останешься цел. Не передумал? — Каркано сверлил глазами своего собеседника, но не заметил в нём ни тени сомнения.

— Мне нечего больше добавить к сказанному, — сухо ответил Джованни и последовал за офицером в сторону ворот форта.

В тот момент, когда маджоре щёлкнул каблуками, командующий рассматривал громадную карту, разложенную на столе, и делал некоторые заметки на своём походном планшете.

— Я просил не беспокоить… Что-то срочное? — недовольно произнёс Кадорна, не отрываясь от изучения карты.

— Господин генерал! Вы приказали выяснить суть инцидента с караульным у ворот! Докладываю! Некий простолюдин утверждает, что у него к вам конфиденциальная информация, и просит принять его как можно скорее! — громко отрапортовал порученец.

Командующий королевским корпусом недовольно поморщился, отложил в сторону планшет и приказал показать ему странного визитёра.

Генерала Рафаэле Кадорна Джованни представлял себе иначе. Полководец королевской армии оказался невысокого роста, с большими залысинами, компенсированными густыми ухоженными усами и бородкой. Густые брови, грудь колесом. Живой, заинтересованный взгляд командующего остановился на глубокой ссадине над опухающим левым глазом скрипача. Багровая опухлость быстро распространялась вниз, лиловый потёк окрасил щёку под раскрасневшимся глазом. Этот факт Джованни отнёс к неожиданной удаче — он сам себя с трудом узнал в отражении зеркала при входе.

Узкие окна временной генеральской резиденции, служившие изначально бойницами, выходили на теневую северную сторону, отчего даже солнечным днём в большой комнате со сводчатым потолком царил полумрак.

Кадорна сделал несколько шагов к своему незваному гостю, чтобы рассмотреть повреждения на его лице:

— Подданные его величества не заслуживают такого к себе отношения, но должен заметить, что часовой имел право открыть огонь. Вам по-настоящему повезло…

Джованни прижал свою широкополую шляпу к груди, упал на одно колено и взглядом упёрся в идеально натёртые сапоги военачальника.

— Мой генерал! Раны мои не имеют никакого значения! Я послан к вам лазутчиком, поэтому я здесь!

Некоторое время скрипач ещё видел перед собой блестящие от ваксы носки сапог. В кабинете повисла долгая пауза.

— Поднимитесь.

Сапоги, щёлкнув металлическим подбоем каблуков о каменный пол, сделали шаг в сторону, и только после этого скрипач встал на ноги.

— Докладывайте, — голос командующего звучал тоном военачальника, недовольного обстоятельствами, неожиданно вскрывшимися на поле брани.

— Но я не могу в присутствии посторонних… — возразил Джованни.

— Маджоре Каркано не посторонний. Это мой порученец. Можете не опасаться.

«Значит, я не ошибся…» — с удовлетворением заметил для себя скрипач. Предчувствие близкой развязки заставило его сосредоточиться, ум заработал как швейцарские часы, рождая каждую секунду правильную мысль.

— Я писарь, мой генерал. Обычный писарь из Квиринальского дворца[25], — зачастил Джованни, борясь с душевным волнением. — Не смотрите на мои крестьянские одежды. Посмотрите на мои руки, разве они касались мотыги?

Скрипач протянул вперёд ладони, не тронутые мозолями, после чего быстро продолжил:

— Мне поручено поселиться в порту, поближе к вашему штабу или к казармам. Я должен найти дружбу с кем-нибудь из солдат или, ещё лучше, из офицеров, чтобы выяснить, когда королевские полки пойдут на Рим. Главное поручение — узнать как можно точнее численность артиллерии и войск. От этого зависит, как швейцарцами будет организован план обороны Рима.

— И что же вас заставило сразу раскрыться? — Генерал, как и всякий настоящий военный, нюхавший порох и видевший на своём веку кровь и оторванные конечности, испытывал презрение к предателям. Джованни чётко различил в его вопросе эту интонацию.

— Я патриот Италии, мой генерал. Что же, что судьба моя сложилась так, как сложилась. Да, я не воевал добровольцем под знамёнами Гарибальди, я даже не умею держать оружие. Но хоть что-то я могу сделать для объединения моей великой страны! — дрожащим голосом ответил скрипач.

— Это похвально, — сказал Кадорна, сворачивая карту с нарисованными на ней стрелками. — Что вы хотите за свои услуги?

— Ваши слова звучат обидно. Я пришёл не за деньгами. Я пришёл за свободой. Понтифик через день будет находиться от меня на расстоянии вытянутой руки. А на моём столе находится нож для бумаги. Заточить его не представляет никакой сложности, я всё взвесил. Одно движение моей руки изменит ход истории.

Генерал с невозмутимым видом проследовал к своему широкому креслу и сел в него, закинув ногу на ногу:

— Вы готовы пожертвовать собой ради кардинального перелома в нашей войне?

— В мои планы не входит скоропостижная смерть от пики швейцарца. План отступления я тоже детально продумал. Дворец я знаю как каждую морщину на моих ладонях. У меня будет тридцать пять секунд после смертельного удара, чтобы выйти из рабочего кабинета и достичь лестницы, что находится справа. Я измерил всё с хронометрической точностью. Через семьдесят секунд я буду недосягаем. Через девяносто две секунды я выйду из дворца обычным шагом. Исчезнуть на улицах Рима — не самая сложная задача.

— Что вами движет? Кстати, я даже не знаю, как вас зовут, — констатировал генерал.

— Алонзо Ди Маджио. К вашим услугам, — Джованни исполнил поклон, краем глаза заметив, что генерал взялся за перо, чтобы записать в планшете имя.

«Писарь Алонзо будет искренне удивлён, если ему когда-нибудь предъявят обвинение в измене». — Джованни в очередной раз убедился, что успех кроется за множеством мелочей, которые следует уложить в голове аккуратно, как книги в библиотеке, чтобы в нужный момент быстро протянуть руку к нужному изданию.

— Мной движет жажда справедливости, мой генерал. Я верующий человек, но за многие годы службы за белоснежными стенами дворца я повидал столько лицемерия и жестокости… Маджоре Каркано, если я не ошибаюсь?

Джованни обратил свой взор в сторону порученца, стоявшего от него справа на расстоянии вытянутой руки.

— Возможно, я ошибаюсь, но много лет назад иезуиты убили графа с такой фамилией. А перед этим погиб один из его сыновей.

В полутьме скрипачу показалось, что лицо Лаззаро стало бледно-жёлтым, словно круг луны в фазе полнолуния.

Генерал заинтересованно смотрел на изменившегося в лице адъютанта. Он знал об этой трагической истории и именно по этой причине когда-то оставил при себе начинающего офицера, терзаемого муками мести непонятно кому.

— Это был несчастный случай. Лошадь понесла в пропасть… — пробормотал маджоре, покрываясь мелкими каплями пота.

— Так вы тот самый единственный сын, оставшийся в живых? — спросил Джованни, наслаждаясь моментом, после чего продолжил свою речь, сопровождая её лаконичными жестами: — Конечно, со стороны так и выглядело. На самом деле лошадь получила дротик с ядом в заднюю левую ногу. Понтифик, конечно, не благословлял иезуитов на это убийство, но изощрённость, с которой они устранили одного из злейших врагов папского престола, вызвала у него едва скрываемое восхищение. У вас ещё есть сомнения в том, что я говорю правду, генерал?

— Но мой брат… Он погиб от кинжала какого-то простолюдина… Тот человек тоже состоял в ордене? — едва слышно выдавил из себя Лаззаро, обращаясь к скрипачу.

— Этого я не знаю. Писарей трое, и я не каждый день состою при его святейшестве.

— Оставим разговоры о прошлом, Лаззаро. У вас будет возможность справиться об интересующих вас подробностях, — без лишних церемоний генерал вмешался в беседу адъютанта и крестьянина. — О том, чтобы устранить Папу физически, речи не идёт. Его величество Виктор Эммануил второй не кровожаден. Он привержен идеям справедливости и объединения. Подобный ход оскорбит чувства десятков тысяч верующих и снова расколет страну, которую с таким трудом король сшивает вот уже девять лет. У меня к вам другое предложение, Алонзо…

Кардона поднялся из-за стола, подошёл к Джованни настолько близко, что скрипач отчётливо различил горьковатый аромат его кёльнской воды.

— Ни в коем случае вы не должны причинить Папе вред. Гораздо полезнее, если вы будете внимательно слушать и запоминать всё, что происходит вокруг. Настолько приближённый к канцелярии Папы человек может оказать королю неоценимую услугу, если продолжит прилежно трудиться за своим столом, не вызывая никаких подозрений.

— Мой генерал, я случайно слышал диалог понтифика с кардиналами, где обсуждалась возможность переезда Святого престола в Германию в случае поражения от королевских войск. Чем же я смогу быть полезен в Германии? — с недоумением спросил Джованни.

— Решение этого вопроса целиком во власти короля. Но я не думаю, что такой вариант возможен. Если уж судьба распорядится таким образом, то именно в Германии вы принесёте наибольшую пользу, Алонзо. Постарайтесь остаться в круге приближённых людей, а в нужное время мы найдём безопасный способ с вами связаться. Что касается вашей миссии, то я несколько удивлён этим поручением. При таком обилии глаз вокруг нас сосчитать орудия и добыть информацию о личном составе не составляет большого труда. Например, мне точно известно количество войск за крепостной стеной Рима. Мне также доложили, что у швейцарцев боевой настрой напрочь отсутствует, даже несмотря на то, что командиры поддерживают его ежедневными тренировками.

Скрипач опустил взгляд, изобразив расстроенные чувства:

— В таком случае я должен вернуться во дворец и письменно доложить о результатах своей разведки.

Кадорна понимающе кивнул, на минуту задумался, присел за стол, чтобы просмотреть какие-то свои записи, после чего, поглаживая острую бородку, многозначительно произнёс:

— Я даже заинтересован, чтобы генерал Канцлер точно знал реальное положение дел. Это позволит избежать бессмысленных потерь с обеих сторон. Расскажете, что пехоты и кавалерии общим числом около пятидесяти тысяч. Артиллерии — двести пятьдесят стволов. Нам понадобится полдня, чтобы сделать широкий пролом в стене и войти туда, раскидывая трупы зуавов по узким улочкам Рима. Поэтому я не буду утруждать себя проверками вашей биографии и лояльности. Так и поступим. Маджоре Каркано, судя по вашему нетерпеливому виду, вам есть о чём поговорить с нашим гостем… Вы можете на сегодня быть свободны. Определитесь с жильём для Алонзо. Ему нужно побыть здесь хотя бы несколько дней, иначе получится неправдоподобно.

— Есть, господин генерал! — Каркано отдал честь. — Я поселю Алонзо на втором этаже дома, который я занимаю. Всё будет более чем похоже на правду. Разрешите идти?

* * *

— Франческа, подай нам ужин и вино! — скомандовал Лаззаро, открывая перед своим гостем дверь в прохладный дом. — Я привёл к тебе постояльца!

Пышногрудая хозяйка откликнулась моментально. Сначала откуда-то со второго этажа раздался её глубокий голос, а затем появилась и она сама в сопровождении симфонии скрипящих звуков, издаваемых старой, как олива во дворе, лестницей.

— Мадонна услышала мои молитвы! — Женщина эффектно всплеснула руками, одарила маджоре и его спутника обаятельной улыбкой. — На ваше счастье я сегодня была в порту, разжилась мидиями и купила две больших спиголы[26]. Ах, какая рыба! Вы не встанете из-за стола, пока не справитесь с обеими!

— Мне с хозяйкой повезло, — заметил Каркано, снимая портупею, — широчайшей души женщина, только неприступная, как главная башня форта.

Франческа расхохоталась, увёртываясь от шлепка сзади:

— Вы не в моем вкусе, маджоре. Вас через пару дней ищи где-нибудь на Сицилии, то ли дело — мой новый постоялец… А?

Женщина демонстративно обеими руками приподняла грудь, и Джованни восхищённо кивнул в ответ.

— Ладно, Франческа… Угомонись сегодня. У нас серьёзный разговор…

Лаззаро проводил хозяйку взглядом, помыл из подвешенного на цепи кувшина руки и по-хозяйски пригласил за стол своего нового знакомого:

— Для меня это вопрос чести. Мне нужно знать всё, что касается смерти моего брата и отца. Деньгами не обижу. Постой за мой счёт, и ещё доплачу. Рассказывай, Алонзо.

Следующим утром маджоре Каркано в форт не явился. К вечеру генералу Кадорна было доложено, что по месту пребывания порученца обнаружен его труп с перерезанным от уха до уха горлом и выколотыми глазами. Кроме того, погибла и хозяйка. Её нашли в собственной постели, абсолютно нагой, с неестественно вывернутой набок головой. Гарнизонный доктор констатировал перелом шейных позвонков со смещением. Писарь Алонзо исчез бесследно. Облавы на дорогах не дали ровным счётом ничего, да генерал и сам понимал, что спустя почти сутки нагнать убийцу будет невозможно.

Королевские войска в конце сентября взяли Рим точно в соответствии с планом генерала. Папа римский Пий IX приказал не оказывать серьёзного сопротивления и после поражения перебрался в Ватиканский дворец, уступив свою резиденцию королю объединённой Италии Виктору Эммануилу Второму.

Королевская армия одержала победу над папскими войсками минимальной кровью. Жертвы исчислялись несколькими десятками. Из числа мирных граждан Рима странной и ужасной смертью погиб только писарь Алонзо Ди Маджио. Отпевали его в закрытом гробу из-за страшных увечий — практически отрезанной головы и выколотых глаз.

Жизнерадостного толстяка в Риме больше никто не видел. Кто-то говорил, что в Санкт-Петербурге, в итальянской оперной труппе был похожий толстячок. Но что ему там было делать?

Глава VIII. Актёр

— Ну что же, господа! Рад вас приветствовать в посольстве Российской империи в Вене! — При высоте потолков на главной лестнице в два этажа слова действительного тайного советника, князя Лобанова-Ростовского прозвучали раскатисто, громко, с многократным эхом.

Командный голос Алексей Борисович выработал давным-давно, лет сорок назад, когда обучался в Царскосельском лицее. Юный Алёша уже тогда обратил внимание, что даже правильные вещи, но сказанные скромно, с девичьим придыханием, должного действия на умы собеседников не возымеют. Слышат того, кто может противостоять не только глубиной мысли, но и напором, обаянием. В дальнейшем Алексей Борисович не единожды убеждался в своей правоте, особенно — во время службы послом в Константинополе. В Османской империи вообще народ шумный, громкий, как и их правители. Конечно, политика и базар — это разные полюсы человеческого общения, но Алексей Борисович использовал в своей дипломатической деятельности весь спектр своего голоса, его силу и бархатистый оттенок. Даже когда князь говорил достаточно громко, чтобы это показалось его собеседнику оскорбительным, глубина тембра и едва уловимые нотки доброжелательности сводили на нет все потенциальные конфликты и неприятности.

Двое мужчин, ожидавшие посла на втором этаже между пролётами парадной лестницы, уже успели обменяться мнениями по поводу богатства интерьера посольства.

Один из них — тот, что пониже, сравнил стиль отделки с Зимним дворцом, в котором ему приходилось по роду службы бывать не единожды. Второй молча кивал в знак согласия, заинтересованно озираясь по сторонам. Большую часть своей жизни он изучал архитектуру казарм, покрытие палуб военных кораблей и скромную отделку офицерских кают-компаний.

Единственное, что выдавало в этих людях военное прошлое — это осанка. Оба стояли, выпятив грудь вперёд, слегка приподняв подбородки, словно каждый из них кол проглотил. Одеты по последней европейской моде. Лакированная обувь, клетчатые жилеты с маленькими врезными карманами и нашейные платки. В Лондоне таких персонажей именовали бы джентльменами, в Петербурге — ловеласами, а здесь, в Вене, они ничем не отличались от любого отпрыска состоятельного аристократического рода.

— Алексей Борисович, рад вас приветствовать… — Один из гостей вопреки этикету первым протянул руку послу, расплывшись в улыбке. — Капитан первого ранга Лузгин прибыл в ваше распоряжение!

— Капитан второго ранга Завадский прибыл в ваше распоряжение, ваше высокопревосходительство! — отрапортовал другой визитёр, словно докладывал на параде.

Посол пожал им руки, отметив для себя силу рукопожатия, сделал пару шагов назад, подкрутил правой рукой кончики своих длинных седых усов, после чего окинул обоих изучающим взглядом и удовлетворённо кивнул головой:

— Прекрасный выбор, прекрасный… Вам жёны рекомендовали этот гардероб?

Завадский невольно улыбнулся, оценив наблюдательность князя. И он, и Лузгин носили тонкие обручальные кольца.

— Должен заметить, ваше высокопревосходительство, что в министерстве иностранных дел имеется целый список адресов толковых портных, готовых исполнить заказ по любому европейскому фасону, — ответил Лузгин. — За этим задержки не стало. Дольше в поезде ехали. Я так понимаю, наша миссия носит характер неформальный, так что… Мы готовились.

Посол удовлетворённо покивал головой, сделал жест рукой в сторону сквозного коридора, пронизывавшего несколько помпезных залов в правом крыле, но вдруг, после того как они сделали несколько шагов, резко остановился:

— Знаете ли, господа офицеры, я, как и вы, досконально владею правилами этикета и соблюдаю его. Но! — Князь поднял вверх палец правой руки. — Привыкайте к тому, что мы не на аудиенции и не в Зимнем. Мне будет легче наладить с вами разговор без всех этих условностей. Поэтому — по имени-отчеству. Вас как величать?

Вопрос был адресован к опешившему Завадскому.

— Александр Александрович! — Завадский рефлекторно повысил голос.

— Леонид Павлович, ваш коллега на первом же приёме рассекретит своё флотское прошлое. — Под седыми усами князя в улыбке обнажились идеальные белоснежные зубы, и он продолжил:

— Табель о рангах — забыть. Никаких «ваше высокопревосходительство». Нет, «Борисыч, не найдётся ли огня» я тоже не приветствую, но прошу вас, господа… Вы в одной из главных столиц Европы. Чинопочитание — наша национальная черта, если хотите. И здесь это заметят моментально. Хотя… Александр Александрович при посольстве оформлен будет с завтрашнего дня, но всё равно, не давите на статус, Александэ́р, не давите…

— Есть не давить на статус… — На последнем слове капитан второго ранга Завадский понял, что ничего он не понял, и едва заметно смутился от укоряющих взглядов обоих спутников.

— Как устроились, господа офицеры? — По пути в каминный зал Лобанов-Ростовский решил разрядить обстановку.

Завадский предпочёл отстать на шаг и дать право первого ответа своему другу Лузгину.

— Чудесный вид из моего окна. Прямо на Дунай. Гостиница «Европа». Третий этаж, воздух свеж, камин, диван, ванная комната, столовая, в парадном всегда дежурит портье и ещё куча всяких бездельников. Вкратце — всё как я хотел. А Завадский здесь, в посольстве, на втором этаже в правом крыле.

Князь остановился в дверном проёме между залами, удивлённо взглянув на Лузгина:

— А почему вы не при посольстве, Леонид Павлович? Я приказал вам обоим отдельные апартаменты подготовить… не дворец, конечно, но за счёт казны. Я жду пояснений.

«Как он моментально меняется, когда нужно…» — отметил для себя Лузгин, встретившись с колким взглядом посла.

— Видите ли, Алексей Борисович… Мы с Завадским в поезде времени даром не теряли и выработали кое-какой план действий. Дипломатические паспорта — это замечательно, но вместе с тем этот статус очень сильно связывает по рукам. И мы решили…

Лузгин обернулся к Завадскому в поиске поддержки, и тот оказал её, часто кивая головой.

— Господа… — Голос посла стал уже не таким доброжелательным, в одном слове прозвучали укор и требовательность. — Ваше прибытие согласовано на высочайшем уровне. Согласовано мной. Это я несу ответственность за каждый ваш шаг и за результат расследования. Это я буду докладывать наверх обо всех ваших успехах и неудачах. Значит, что?

Лузгин отвык от такого обращения. Последний раз ему таким резким тоном задавали вопросы на дознании по случаю покушения на императора Александра Второго, и в душе адъютанта поднялась та самая, такая знакомая, волна раздражения и неприязни. Те несколько шагов, что он не успел сделать, когда второй бомбист лишил страну государя, вменили адъютанту в вину[27]. Таскали по допросам, всё выпытывали и ловили на неточностях, укоряли в неповоротливости, и кто? Те, кто позволил свершиться предыдущим шести покушениям на государя. Те, кого он уличил в безалаберности и лени, в преступной беззаботности и невнимательности. Как и положено в России, стоило Великому князю Константину Николаевичу оказаться в опале, как туда же попали все, кому он доверял, на кого он опирался. Одним из первых в немилость при дворе попал адъютант Лузгин.

Его высочество с высоты своих лет не без оснований предполагал, что после беды, посетившей Россию и августейшее семейство 13 марта[28] 1881 года, выплакав все слёзы, отстояв у алтаря, Романовы сплотятся и с божьей помощью и твёрдой волей наследника успокоят смуту. А потом на благословенной их земле таки наступит время покоя и благополучия.

Упорно бодрящийся Константин Николаевич, будучи старшим мужчиной в роде, Сашу (а он так и продолжал называть императора даже в присутствии других членов семьи) пытался первое время поддержать и наставить на путь истинный. Внезапно принявший трон великан поначалу внимал своему окружению и смиренно принял вынужденное заточение в Гатчине, в любимом дворце. Пока шло следствие, ни сам царь, ни его многочисленные советчики не понимали, насколько сильна угроза трону, и предпочли не рисковать.

Об арестах заговорщиков государю докладывали с постоянной периодичностью, что внушало некоторый оптимизм. Казалось — организация разгромлена. Но обезглавлена ли эта гидра? Ответа на этот вопрос пока не имел никто.

Его высочество Константин Николаевич был очень частым гостем в Гатчине. Никакие ограничения на него, члена царской семьи, естественно, не распространялись, да и сам Саша был не против. Государя тяготило это, пусть даже временное, ограничение в свободе общения и передвижения. С каждой неделей всё больше близорукий дядя Коко и остроносый граф Лорис-Меликов вытачивали в каменном уме Саши тот самый образ страны, который был так мил сердцу партии либералов. Со свободой собраний, с земским представительством, с бесконечными спорами о выборе пути, в результате которого должна была появиться истина.

Его высочество практически уверился уже в успехе, но в один прекрасный майский вечер в Гатчине объявился обер-прокурор Святейшего синода Победоносцев. Константин Петрович не славился обаянием и излишней эмоциональностью, занимал в государстве должность не из числа судьбоносных, посему его высочество особого значения этому визиту не придал. Другое дело — Лорис. Граф не на шутку встревожился и, расхаживая по кабинету от окна к столу, ждал вестей от своих ставленников во дворце.

Победоносцев много времени у своего воспитанника не занял (будущему правителю России Константин Петрович преподавал законоведение и прочие науки). Всё дело устроилось меньше чем за час. Сладкие и долгие речи Лориса и дядюшки Коко отошли на второй план после того, как обер-прокурор в свойственной ему жёсткой манере описал реки крови, хаос и глубину пучины, в которых погрязнет страна, если его величество не подпишет манифест, подготовленный в бессонных ночах собственноручно Константином Петровичем.

Острый восточный ум Лорис-Меликова недаром пребывал в тревоге. Утром в печать вышел «Манифест о незыблемости самодержавия».

Александр Третий принял решение быстро и чётко, как подобает самодержцу во время испытаний. Новый царь выслушал всех и сделал так, как посчитал нужным. Настали времена «государственников» и консерваторов, а для дядюшки Коко и графа Лорис-Меликова солнце закатилось.

Великий князь этот удар пережил с достоинством, но водянисто-голубые глаза под пенсне своим выражением выдавали какую-то неестественно детскую тоску. Его, старшего родственника, не послушали. Его и всю его партию «константиновцев» одолел сухопарый старик странного вида в старомодных очках, ненавидевший мундиры и ордена. Конечно, дядя Коко рылся в корнях своего поражения, откопал на дальних полках памяти те давние воспоминания, когда неуклюжего Сашу он за общим семейным столом кликал не иначе как «медведь». Справедливости ради, Саша эти постоянные колкости дяди тоже держал в уме с самого детства, с тех пор, как каждая его неловкость вызывала у Коко приступ гомерического хохота, будто перед ним находился не племянник и царский сын, но какой-то Петрушка из захолустного театра.

А потом, вконец расстроенный и обиженный, Коко уехал в такие милые его сердцу Европы залечивать водами душевные раны. Некогда всесильный министр Морского ведомства и Председатель Государственного совета предпочёл скрыть от столицы и её вездесущих злых языков свой позор и разочарование. Следом за его высочеством отошли от дел и его «константиновцы». Адъютант Лузгин, хотя и сторонился всего этого политического серпентария, занимался исключительно деликатными и требующими определённых умений поручениями, под большую метлу попал в числе прочих.

— Это всего лишь значит, что мы не успели вас посвятить в детали нашего замысла, Алексей Борисович… — сдержанно ответил капитан. Долгая служба в статусе доверенного лица одного из самых влиятельных в империи представителей дома Романовых дала адъютанту главное — опыт. А он сейчас подсказывал, что князь остепенится и вернётся в реальность. Ему нужно только обозначить расстановку сил, указать на то, кто главный в посольстве и в этом расследовании.

— Леонид Павлович, я не люблю неподготовленных экспромтов, — сказал посол, сохраняя на лице искреннюю улыбку. — Если вы со мной, то увольте меня от подобных переживаний. Или вам по душе тихая жизнь деревенского помещика? Вот уж не думал, что такой деятельный и умный человек, как вы, в отставке удовлетворится охотничьим ружьём, несколькими коровами и кузней. Не дайте себе сгнить, Леонид Павлович! Не дайте! И главное — больше никаких сюрпризов!

Князь запустил два пальца в карман жилетки, откуда достал хронометр. Крышка откинулась с приятным щелчком — эти часы фирмы Буре были собраны на его швейцарском заводе и стоили очень приличных денег.

«Видали мы и не такие фокусы, — подумал Лузгин, оценив резкую смену в тоне князя. — И о кузне знает, ты ж посмотри… Значит, я тебе нужен, Алексей Борисович. Но никак не наоборот».

Напряжённое молчание со стороны своих новых подчинённых князь расценил как согласие с вышесказанным.

— Итак, господа! — Алексей Борисович резко развернулся и быстрым шагом направился сквозь бесчисленную череду проходных залов в сторону лестницы, ведущей в жилые помещения посольских служащих. Офицеры последовали за ним, обменявшись недоумёнными взглядами.

— Служил при российском посольстве в Вене некто Либерт… — Каждый шаг посла эхом раскатывался по залам. То ли подбой его туфель был металлическим, то ли он ступал демонстративно чётко, ударяя каблуком по паркету. — На первый взгляд — ничем не приметный чиновник, и мало кто в этом здании знал о его действительной миссии. Как оказалось — мой предшественник, посол Убри, пустил это дело на самотёк. Опустим его мотивы. Человек на закате карьеры часто делает ошибки, опираясь на домыслы и необоснованные обиды. И в Петербурге, в министерстве имели довольно смутное представление об успехах и планах господина Либерта. У нас всё, как обычно!

Лузгин с удовлетворением отметил для себя, что князь стал настолько эмоционален, что позволил себе лишние жесты руками. Это значило, что он чувствует себя в обществе людей, которым доверяет.

— Я провёл беседы с каждым, кто здесь служит. С каждым! — Лузгину показалось, что тюлевые занавески качнулись не от сквозняка, а от громогласного возгласа князя. — И что вы думаете? Никто! Ничего! Не может сказать о том, чем занимался этот Либерт!

— Ваше высоко… Алексей Борисович… Как заметил капитан первого ранга Лузгин, мы имеем план действий. И первым пунктом в нём значится осмотр его жилища. Вы не покажете, где он квартировался? — Завадский решил, что будет полезным прервать неожиданно эмоциональную тираду посла.

— Не покажу ли? — Князь ни на секунду не остановился. — Я рад, что наши мысли совпадают! Мы именно туда и направляемся!

Офицеры с улыбкой переглянулись — посол шумел уже скорее для приличия, это было заметно.

«Я бы дипломатам преподавал актёрское искусство… И профессором на этом курсе я бы назначил князя… Хорош старик, чего уж там говорить», — подумал адъютант.

— Так вот… В канцелярии не нашлось ни одного отчёта, ни одного документа, который бы свидетельствовал о том, что Либерт — незаменимый чиновник. Одна зацепка. Он написал своей матери, что находится в шаге от немыслимого взлёта! — продолжал размахивать руками князь, поднимаясь по лестнице. — Теперь Либерт пропал. Знал ли он какие-то секреты? Отвечаю однозначно — нет. Если с ним случилось что-то неприятное, ужасное, то зачем? Почему? Несчастный случай? Или он таки добыл нечто ценное?

Третий этаж в потолке был существенно ниже, чем первые два, и сразу бросалось в глаза, что эти помещения не предназначены для представительских целей. Недорогие кремовые обои, которые было бы уже неплохо заменить, не настолько блестящий паркет, двери, окрашенные белой краской.

Посол подошёл к четвёртой двери справа и достал из кармана брюк довольно массивную связку ключей. Отсчитав третий ключ слева, князь вставил его в замочную скважину.

«Если бы я открывал эту дверь первый раз, я бы покопался в ключах», — подумал Лузгин.

— Прошу! — Дверь в двухкомнатную квартиру Либерта распахнулась беззвучно.

— Позвольте, Алексей Борисович… — Адъютант извлёк из кармана вторую жёлтую перчатку и надел её на правую руку. На левой он носил перчатку постоянно, чтобы не шокировать окружающих увечьем кисти. Посол без лишних церемоний был аккуратно отодвинут в сторону. — Надеюсь, с момента исчезновения Либерта сюда никто не заходил?

Лобанов-Ростовский выдержал положенную дипломату паузу в несколько секунд, после чего ответил:

— Я не могу это гарантировать с полной уверенностью.

— Понятно… — Адъютант первым делом внимательно окинул взглядом жилище пропавшего чиновника.

Сразу за дверью находился маленький тамбур, ничем даже отдалённо не напоминающий прихожую. Скорее — часть коридора, за которым можно сразу попасть в зал, выполнявший роль то ли гостиной комнаты, то ли кабинета.

Очень скромная, явно казённая обстановка: средних размеров диван с высокой спинкой, обитой качественной, но старой кожей, секретер, письменный стол с креслом перед ним, платяной шкаф в углу.

— Первым делом следовало опечатать квартиру… — Лузгин впервые за долгое время почувствовал себя в своей стихии. Он испытал те же чувства, что и три года назад в доме заговорщиков, выкопавших тоннель под железную дорогу для того, чтобы взорвать царский поезд. Азарт. Это дивное ощущение, когда цепляешься взглядом за любой предмет, представляешь себе, как с ним обходился хозяин, для чего мог использовать, почему положил на виду или, наоборот — спрятал. Каждая вещь расскажет о своём хозяине больше, чем любая папка, набитая отчётами шпиков.

Что это на столе? Чернильница? Однажды сухая чернильница прямо указала на то, что убиенный никаких прощальных писем не писал… Как там обстоят дела с чернилами? Почти полная. Подсохла на полпальца, но почти полная. И крышка открывается легко, без натуги и скрипа. Значит, пользовался часто. Значит, следует искать переписку.

А это? В верхнем ящике стола лежит неровная стопка бумаги. Хорошего качества. Белоснежная. Дорогая. Такой пользуются, если людей уважают. Или, по крайней мере, любят. Не писал отчётов в министерство, говорите? Так там десяток листов осталось всего.

— Алексей Борисович, а вы письмо матери видели? — спросил Лузгин, подняв чистый лист и глянув сквозь него на оконный свет. Бумага действительно была высшего качества без единого сгустка тени.

— Нет. Не видел. Министр поставил меня в известность. — Посол, проникшись ситуацией, рефлекторно заговорил тихо, словно их могут подслушать.

— Мне бы увидеть хоть один официальный документ, написанный его рукой. Я бумагу хочу сравнить. Он работал здесь, в кабинете?

— Говорят, что да. Затворником был. В этом-то и проблема, — ответил князь.

Лузгин задвинул ящик письменного стола на место — кроме бумаги, там ничего больше не обнаружилось. Адъютант приступил к осмотру шкафа, а его оба спутника так и стояли при входе.

— Интересно… — Лузгин тщательно пересмотрел каждый предмет гардероба. — Скажите, а Либерт не был замечен на всякого рода карнавалах или, может быть, увлекался актёрским ремеслом на досуге?

Среди вещей, аккуратно висевших в шкафу, Лузгин обнаружил повседневное дамское платье из недорогой серой ткани, два сюртука деревенского покроя, жандармский мундир и два фрака.

— Очень необычный набор одежды, не находите? — Лузгин увлечённо рассматривал фетровую шляпу с кокардой венской полиции. — Если бы Либерт переодевался в эти вещи здесь, то это как минимум было бы замечено, а вы же всех опросили. Так, Алексей Борисович?

Князь утвердительно кивнул несколько раз, выпятив при этом нижнюю губу. Люди близкие к послу отметили бы это выражение его лица как крайнюю степень заинтересованности, граничащую с удивлением.

Лузгин перешёл в спальню.

Скромная кровать. Довольно широкая, но не для двоих. Адъютант кулаком попытался продавить матрац. Жёсткий. Этот человек не избалован. Либо бережёт спину и перины не любит. Хотя, как говорят, может себе позволить расходы.

Окно выходит во двор. Подсвечник единственный. На три свечи, которые оплавлены наполовину. Картины на стене. Исключительно нейтральные пейзажи. Горы. Небольшой столик с зеркалом, который можно было бы считать будуаром, если бы здесь ночевала женщина. Что это в большой стеклянной баночке? Пудра? Для чего? Хотя нет… её не открывали. Однако всё равно занятно. И коробка рядом. Открытая. Точно под эту баночку. Широкая лента. Подарок? Почему сам хотел упаковать? Что помешало?

«Что это за книги рядом? Лейбниц. Кант. Этот малый был занимательным человеком. Хотя почему — был?» — Лузгин поймал себя на мысли, что заранее определил судьбу пропавшего дипломата. На первой же странице каждой книги стоял штамп букинистической лавки Гройзера.

Последняя страница. Открытка. Очень нежный запах. Лаванда. Едва уловимый аромат. Уже почти выветрился. По счастью, адъютант не курит и воспринимает самые слабые ароматы.

— Ну, лаванда же! — Лузгин встал из-за этого маленького столика и помахал открыткой перед носом Завадского, который сделал вид, что уловил тонкий аромат.

— Без сомнения. Лаванда. — Посол утвердительно покачал головой с видом знатока парфюмерии. — Я бы глянул, что там внутри…

Лузгин не терпел, когда его торопят. Оттого и поморщился. К любой тайне нужно подходить на цыпочках. Беззвучно.

— «Люблю. Анна», — прочитал адъютант, развернув открытку, аккуратную надпись внутри, выполненную каллиграфическим женским почерком. — Осталось выяснить самую малость — кто эта женщина, насколько их чувства были взаимными и где её искать…

Глава IX. Импресарио

Ретроспектива. 1878–1880 годы.

Генерал сильно сдал. Джованни заметил это в прошлом году, когда тот давал ему последнее, как оказалось, поручение. Все щекотливые дела Джованни в Европе они именовали поручениями. Отношения между генералом и его любимым учеником уже давно перешли ту грань, когда люди понимали друг друга с полуслова. Взгляда было достаточно.

Скрипач очень расстроился, когда увидел падре собственными глазами после нескольких лет пребывания в Европе. Джованни подозревал, что генерал теряет форму. Этот вывод он сделал после того, как строки его писем пошли наперекосяк, некоторые буквы выпадали из ряда, а слог потерял обычную витиеватость. Старик явно с трудом справлялся с пером, но всё-таки продолжал скрипеть чернилами о бумагу лично, не доверяя составление писем своему единственному порученцу-секретарю. С тех пор, как Игнацио покинул этот мир в мучениях и горячке, изучая неизвестный растительный яд, полученный от братьев по ордену из Латинской Америки, генерал потерял покой и страдал маниакальной подозрительностью. Такое напряжение души не проходит даром и в юном возрасте, что же было говорить о старике, владеющем всем опытом человечества в части обмана, хитрости, изощрённой дипломатии.

— Сын мой… не ожидал ты увидеть такое жалкое зрелище, но что ж тут поделать… На всё воля Божья. И совсем немного — наша воля. В той степени, которая доступна мне, я с этим справился. Больше от меня ничего не зависит… — Генерал восседал в бордовом кресле, опираясь на массивные резные подлокотники, но вид его был уже не настолько величественным, как лет десять назад. Острые черты лица, подчёркнутые морщинами и старческой сухостью кожи, узловатые суставы согнутых от возраста пальцев, лёгкое покачивание головой и периодическое неконтролируемое подрагивание рук — всё это заставило Джованни сдерживать комок, подкативший к горлу.

Скрипач и сам не мог служить образцом моложавости спустя столько лет после своего чудесного спасения от кинжалов графских конюхов. Густая вьющаяся шевелюра неожиданно быстро покинула его голову. Второй подбородок подчёркивал теперь округлость его лица, а рыхлая полнота тела делала его похожим на одного из множества успешных итальянских купцов.

— Мой генерал… мне не важно, какой глубины ваши морщины. Мне всё равно, насколько крепким осталось ваше рукопожатие. Я вижу тот же острый взгляд, который держит в напряжении врагов ордена. Я оставил Марокко, и теперь я здесь. В ожидании поручений. Единственное, что мне доставляет досаду, так это то, что я не сделал это раньше, а только тогда, когда получил приказ прибыть в резиденцию лично. Я мог бы догадаться, что вы, мой генерал, во мне нуждаетесь…

Святой отец недовольно поморщился. Он всегда мог и умел скрывать свои эмоции, но сейчас он не сдержал раздражения:

— Я всегда ценил тебя, скрипач, за то, что ты никогда не позволял себе подобных вещей и безукоризненно следовал приказам. В этом твоя ценность. Ты сейчас едва не отступил от того, чему я тебя учил всё это время.

Джованни уже не мог справиться с солёной каплей, предательски выкатившейся на щёку из уголка глаза. Генерал был единственным человеком в его жизни, которому он всецело доверял и ради которого готов был ступить на плаху. А уже давно было за что повстречаться с палачом… Старый граф Каркано, разбившийся вместе со своей каретой и кучером в ущелье неподалеку от замка, стал всего лишь первым в списке жертв Джованни. Изощрённый ум скрипача отправил на тот свет многих вельмож, вождей африканских племён, несколько строптивых военачальников. Наказанные параличом или оспой счёту не подлежали.

— Я прошу простить меня, падре. Минута слабости. Больше такого не случится. Прошу считать, что меня выбила из колеи долгая разлука с вами. Я в вашем распоряжении, генерал…

Руки Бекса внезапно замерли, тремор прекратился, только большой и указательный пальцы отбивали о подлокотник кресла чёткий ритм.

— Ты не растерял навык обращения со скрипкой? — спросил генерал, слегка прищурив глаз. Этот взгляд Джованни помнил с того момента, когда много лет назад получал инструкции по поводу графа Калькано. Не терпящий пререкательств, но лукавый, с хитринкой.

— Мои пальцы… — Джованни посмотрел на свои руки и показал их генералу, — не потеряли сноровки. Жаль, что инструмента нет со мной. Я бы доказал это первыми же аккордами.

В кабинете генерала повисла долгая пауза. Джованни не смел прервать мысль генерала, но тот не торопился с продолжением, а только смотрел в одну точку поверх головы скрипача.

— Есть одна труппа, оперная… Её создал некто лорд Клиффорд. Уважаемый в Англии человек. Ну как создал… Оплатил её существование в первые годы. У меня есть обоснованные подозрения, что труппа эта не только поёт и танцует на театральных подмостках главных европейских столиц. Скажи, Джованни, как часто с тобой о политике откровенничают военные или дипломаты? — Генерал произнёс эту длинную фразу медленно и рассудительно.

— Такого никогда не случалось, падре. Всё больше о женщинах, о вине… Но я же не в сане, чтобы исповеди слушать, — смутился Джованни.

— О том и речь. Ты — оружие секретное. Ты обучен навыкам, неведомым обычному человеку. Но у тебя есть один недостаток, Джованни. Ты мужчина. Причём — неприметной наружности. Хотя в твоём ремесле это скорее достоинство, согласен. — Генерал выставил вперёд ладонь, показывая, что споров в этом месте дискуссии не потерпит.

— В этой труппе есть некто, кто владеет моим ремеслом и при этом лишён моего единственного недостатка? — скрипач удивлённо вскинул свои косматые брови.

— Конечно есть, сын мой. Солистка оперы. Красоты невиданной и очень смышлёная, кстати. Её зовут Бриджид. Этому таланту поклоняется вся Европа. Сам Клиффорд к числу поклонников ордена не относится, но, как ты знаешь, Джованни, наши люди есть везде. Тебе придётся сменить ремесло.

Генерал продолжал часто барабанить пальцами по креслу и покачивать ногой, обутой в парчовую тапочку.

— Труппа гастролирует в Петербурге. Так случилось, что их диретторе скоропостижно скончался неделю назад в Вене. Он отлучился туда на месяц по делам семейным, и надо же какая беда случилась…

Скрипач слушал внимательно, не обнаруживая ни малейшего признака напряжения или душевного волнения. С того момента, как генерал спросил его о скрипке, не было ни единого сомнения, что Джованни предстоит новая работа.

— Хоть у тебя и каменное лицо, я читаю в нём вопрос, — монотонно продолжил генерал. — Отвечу сразу: нет. Орден здесь ни при чём. Однажды утром он умер от апоплексического удара. Так Господь управил, кто мы такие, чтобы идти против его воли…

Джованни с трудом справлялся с потоком своих мыслей. Его привычный уклад жизни рушился на глазах. Абсолютно новое дело, совершенно другое общество, и главное, чего в первую очередь испугался скрипач, — теперь ему придётся постоянно находиться на глазах публики. Он привык за все эти годы к одиночеству. Даже кошке не позволял занять часть своего времени и сердца. Только скрипка и книги.

— Мне неприятно видеть в твоём взгляде вот эту рассеянность, сын мой. Ты о чём-то думаешь и не решаешься сказать. — Генерал потянулся за стаканом воды, стоявшим на круглом столике рядом с креслом.

— Россия? — с нотой удивления спросил скрипач, но тут же остепенился. — Падре, я приму любое ваше решение.

Джованни смиренно сложил вместе ладони и наклонил голову в знак покорности.

— Вот и чудесно. Узнаю своего скрипача, — ответил падре, поправляя рукав. — Эта певичка, Бриджид, она работает на лорда, но!

Неожиданно для состояния своих суставов генерал резко встал, подняв палец вверх.

— Я искренне сожалею, что идея создать странствующий театр пришла в голову не мне, а этому Клиффорду. Очень остроумно, и главное — идеальный инструмент для разведки. Свобода перемещения, доступ к элите любой страны, главное — туда привезти труппу. И женские чары. Говорят, голос у неё совершенный. Меццо-сопрано. Всё, что тебе нужно, — возглавить этот бродячий цирк. Нам доподлинно известно, что Клиффорд использует труппу именно для этих целей. А ещё — для связи с заговорщиками в самой России.

Скрипач молчал и слушал, впитывая каждое слово, зная, что генерал ничего не повторит.

— Мы рассмотрим перечень твоих конкретных задач, когда ты там закрепишься. И не расценивай солистку как объект применения своих навыков. Нет. Всё будет сложнее. Её покойный отец в своё время находился в нашей резиденции не на последних ролях. Так что твоя миссия — помогать ей делать то, что она не может исполнить сама. Заодно и понаблюдаешь, насколько искренна она в своём рвении. И последнее — наши люди в России есть, но орден там вне закона. Так что скрипка и Бриджид — твои единственные единомышленники в этой долгой поездке…

* * *

Каждый день Джованни проклинал балтийский ветер, косые и хлёсткие петербургские дожди, рыхлый и холодный снег, тяжёлые серые тучи, не позволявшие ему видеть солнце по несколько месяцев в году. Отдельной ненависти скрипача удостоился русский мороз. В те дни, когда снег под ногами начинал скрипеть, будто старые половицы в их родительском доме, итальянец предпочитал вообще не выходить из своей четырёхкомнатной квартиры, которую он арендовал за 600 рублей в год на Литейном.

— Барин, дрова дубовые, как приказывали! — Громоздкая фигура дворника Прохора заслонила собой почти весь дверной проём. Переминаясь с ноги на ногу, он стоял в дверях, прижав к груди шапку. В другой руке здоровяк без всякого напряжения держал большущую связку идеально наколотых треугольных поленьев одинаковой длины. В аккурат под размер прямоугольной пасти изразцового камина, которая явно нуждалась в подкормке. Пара сгоревших поленьев превратилась в серебристую пыль, но редкие угольки на решётке всё же источали такое желанное тепло.

Хоть Прохор всегда считал этого полного лысого иностранца жильцом странноватым, все его прихоти выполнял мгновенно. И дров принести, и самовар натереть, а бывало, и в лавку частенько бегал — уж очень щедрыми получались чаевые. Особо доходными для дворника становились зимние месяцы. Итальянец выбирался из своей берлоги только в те дни, когда его труппа давала оперу или случалась важная репетиция. Остальное время он проводил в каминной зале своей квартиры, закутавшись в шерстяное одеяло.

— Опять хандрите, барин? — Прошка не дождался ответа. Итальянец молча сидел в кресле-качалке с длинным шарфом на шее. — Да жарко же! Что ж такое! У меня прямо морда горит! Барин, мне не жалко, но две поленницы в день…

За те пару лет, что Джованни пребывал с оперной труппой в Петербурге, он прекрасно изучил мудрёный русский язык, но предпочитал делать вид, что по-прежнему мало что понимает. Таким образом, он получал фору с любым собеседником. Стоило спросить, что такое «понюшка» или для чего нужна «повинная», как его визави принимался усердно, всеми доступными средствами пояснять смысл сказанного. При этом человек полностью терял ход своей мысли.

— Если тебя, Прохор, однажды завезли на юг в Италия… Дева Мария… прости меня грешного… — Джованни перекрестился, но сделал это полной ладонью и слева направо, заставив Прохора в очередной раз недоумённо пожать плечами. — Ты уразуметь разницу между деревом, на котором растут оливки, и вашим бесполезным дубом. Его плоды едят дикие свиньи, а божественного вкуса масло давить только из оливок. Я этот вкус уже забывать…

Дворнику большего знать и не полагалось. Ворох проблем, свалившихся на итальянца, тот предпочитал решать, погрузившись в размышления наедине с самим собой. Сердобольный Прошка во дворе всё больше сталкивался с публикой шумной и жизнерадостной, поэтому такое серьёзное выражение лица иностранца дворник отнёс к тоске по родине.

Прохор скинул валенки, сверху положил заснеженную мокрую шапку и молча проследовал к камину. Пирамида из щепок и сухих дубовых поленьев под действием тяги воспламенилась со специфическим хлопком, и довольный своей работой дворник упёр в бока здоровенные кулаки:

— Бесполезный, говорите? А как вашими оливками камин топить? А? Где ж я их вам найду, барин…

Стеклянный и безразличный взгляд итальянца заставил Прохора замолчать.

— Дай мне скрипка и иди… Футляр и твои деньги на комоде…

Дворник понял, что итальянец находится в самой острой поре своего душевного расстройства и что-то ему доказывать — это как об стенку горохом.

— Прикажете передать консьержу, чтобы никого не пускал? — Дворник, пару раз получив нагоняй, чётко усвоил, что если итальянский жилец играет на скрипке, то его нельзя беспокоить.

Джованни передал Прошке пустой футляр, размотал несколько колец толстого шарфа, плотно обвивавшего его шею, небрежно бросил его на ковёр возле кресла и ответил:

— Пускать только женщину, которая назовёт себя Бриджид. Больше никого.

— Будет исполнено, барин, только я прошу сердечно… Соседи жалуются на инструмент ваш, если уж очень поздно играете.

— Иди, иди… — Толстые пальцы Джованни обняли гриф, дека легла между его плечом и рыхлым подбородком. Смычок на секунду замер в вертикальном положении, и полилась музыка…

Бриджид стояла перед дверью несколько минут, не решаясь войти. Консьерж внизу дважды раскланялся и предупредил, что господин импресарио не в духе. Играет на скрипке. Просил не беспокоить, но её он ожидает.

Окончив партию скрипки из «Орлеанской девы», Джованни обессиленно опустил смычок. Премьера оперы в Мариинском театре только состоялась, и скрипач настолько проникся услышанным, что нашёл партитуру, изучил её и теперь чуть ли не ежедневно доставлял соседям удовольствие, играя Чайковского.

— Входи уже! — громко произнёс на итальянском скрипач.

Описать женщину, которая после его громкого возгласа вошла в комнату, несколькими словами не представляется возможным. Это был тот редкий типаж, который природа создаёт, предварительно отобрав самые лучшие качества многих поколений. Правильные черты, идеальный овал лица, слегка матовая, нежная кожа с лёгким природным румянцем и пронзительный взгляд.

— Как ты догадался? Я и без этого тебя опасаюсь Джованни, а ты ещё и чудеса такие вытворяешь. — Женщина сняла шубу и шляпку сама. Ожидать от импресарио каких-либо знаков внимания не приходилось. Она всегда считала его неотёсанным мужланом с каменным сердцем.

— Твоя привычка обильно пользоваться духами когда-нибудь сослужит тебе плохую службу, — заметил итальянец, не отрывая взгляд от языков огня. — В камине очень хорошая тяга. Судя по всему, ты некоторое время стояла перед моей дверью в парадном. Твой аромат жасмина ни с чем не спутать, его занесло сквозняком.

— Я хочу вина… — Красавица, не дожидаясь ответа хозяина, направилась в дальнюю часть квартиры, где хранились неприкосновенные запасы итальянца. Ви́на из родного края он выписывал при первой же возможности и хранил их в самом холодном углу в специальном шкафу.

— И бесцеремонность тебя когда-нибудь погубит точно! — громко и с налётом злости произнёс Джованни.

Бриджид вернулась с двумя бокалами и открытой бутылкой красного сухого:

— Только у тебя я сама откупориваю бутылку и вешаю шубу. Я много раз себя спрашивала, почему я терплю тебя?

Покачиваясь в кресле, Джованни гладил струны, выказывая полное безразличие к словам своей гостьи. Отвлёкся он только на бокал вина, который та ему подала.

— Со стороны можно было бы подумать, что любящая жена ухаживает за своим немощным мужем… Очень трогательно выглядит… — сказала женщина, усаживаясь на диван возле камина.

— Не приведи Господь, как говорят русские. Ты не в моём вкусе, ты же знаешь, я не ценитель броской красоты. — Джованни покачал бокал, насладился ароматом и сделал маленький глоток. — Ты искусно маскируешь волнение за сторонними разговорами. Кончики твоих пальцев дрожат, хотя камин уже разгорелся.

Джованни сидел в кресле сбоку от огня, и его длинная тень заполоняла собой половину зала, перетекая почти на потолок. Бриджид посмотрела в этот тёмный угол и тихо промолвила:

— Ты истинный демон, Джованни… Во взгляде твоём металл и безразличие. Подобострастным плебеем ты становишься только тогда, когда встречаешь высоких гостей в холле театра. И мой покойный отец был таким же. Много раз об этом думала… Я ни разу не видела его искренним, даже когда он учил меня не делать ошибок. Кого он воспитывал? Шпионку или любимую дочь?

— Ты пришла сюда, чтобы рассказать мне очевидные вещи или просить о помощи? Если ты хочешь выплакаться, то я не помогу. Слышу, голос твой дрожит, Бриджид. Это плохой знак. Раньше такого никогда не случалось.

— Да, Джованни… — Певица рефлекторно поправила кружевной воротничок. — Я уже больше не могу так. Мои нервы на пределе. Я сама себе напоминаю дешёвую истеричку.

Импресарио ждал этого разговора. Солистка итальянской труппы Бриджид, звезда европейской оперной сцены, кумир ценителей чистоты исполнения самых сложных женских арий, предмет обожания всех студентов Петербурга, последнее время пребывала не в себе. Её и так скверный характер, избалованный преклонением публики перед её талантом, за последние несколько месяцев раскрылся с самой худшей стороны.

Мадемуазель частенько позволяла себе появляться на репетициях с лёгким винным амбре и срываться на коллегах по сцене. При этом её замечания выглядели даже не колкими, а откровенно издевательскими. Только тиранический стиль руководства Джованни и несколько внеплановых вознаграждений оскорблённым певицам из числа вторых голосов позволили на время сохранить в труппе шаткий мир.

Обстановка накалялась с каждой неделей, эксцессы возникали всё чаще. Импресарио продолжал сохранять монашеское спокойствие, но это удавалось ему до тех пор, пока Бриджид не сорвала представление. Она просто не явилась вовремя, и вместо неё пришлось срочно ставить другую исполнительницу, что вызвало бурю негатива в зале и в утренних выпусках газет. После этого Джованни в ультимативной форме приказал ей прибыть к нему домой для объяснений. Учитывая импульсивный склад мысли солистки, Джованни положил на одну чашу весов перспективу нехороших слухов, которые непременно возникнут, а на другую — возможную истерику примы. В стенах театра откровенного разговора не получится, да и слишком много лишних ушей.

— До уровня дешёвой истерички ты пока не опустилась, но уже близка, — скептически заметил Джованни, отпив глоток прохладного вина и протянув ноги ближе к камину. — Должен заметить, что ни генерал Бекс, ни твой дорогой лорд Клиффорд эту деградацию не оценят.

Бриджид неожиданно вскочила с дивана и так взмахнула рукой, которой держала бокал, что красное вино большим бурым пятном расплескалось на мелком орнаменте синего ковра.

— Как много ценителей! И с каких пор лорд стал моим? Ты хочешь сейчас уколоть меня побольнее, Джованни? — Голос примы перешёл в высокий регистр, что значило предельную степень её волнения. Бриджид в приступах ярости вспыхивала, как хорошая шведская спичка. Потушить её мог только импресарио, и то исключительно потому, что она от него полностью зависела и давно опасалась.

Джованни нехотя поднялся с качалки, сделал пару шагов к пятну на ковре и провёл по нему ногой:

— На кровь похоже.

— Ты мне угрожаешь? — Внезапно личико певицы обрело ангельский вид. Вопросительный, издевательски дерзкий взгляд застыл в её глазах.

Неожиданно резко для своего тучного телосложения импресарио выбросил вперёд левую руку, ухватив мадемуазель за шею. Был бы перед ним мужчина, сильные пальцы Джованни непременно нащупали бы кадык.

Итальянец тут же взял себя в руки, ослабив хватку. Не хватало ещё лишить её голоса.

— Не имею такой привычки, — тихо прошипел Джованни прямо перед её лицом. — Просто предупреждаю. Ты должна знать об этой опасности. Когда понимаешь, откуда ждать удар, мозг оживляется и принимает правильные решения. А они сейчас очень важны. Что происходит? Что за истерики? По какой причине ты потеряла рассудок и самообладание?

Бриджид обеими руками вцепилась в его запястье, пытаясь в меру своих скромных дамских сил дать отпор, но итальянец её сопротивления даже не заметил.

— Ты запомни, моя дорогая… Миссия наша делится исключительно на двоих. Без меня ты просто яркая, бесполезная соблазнительница, а я без тебя — как скрипач без рук. Как я вижу, мои «руки» последнее время дают слабину… Генерал уверял, что лучшего ассистента в моём деле не найти. Кто заподозрит ветреную оперную певичку в шпионаже? Бекс в людях никогда не ошибался, но тут, похоже, случилось исключение. Генерал далеко. Я — рядом. Считай, что это его рука держит тебя за горло…

Джованни отпустил шею певицы, и та шумно выдохнула. Такой всплеск ярости импресарио стал для неё полной неожиданностью. Всегда спокойный, размеренный, на людях — подчёркнуто любезный, Джованни, как оказалось, мог быть и таким — испепеляющий, презрительный взгляд, покрасневшие то ли от злости, то ли от напряжения глаза, до мертвенной бледности сжатые губы.

— Я не в твоём вкусе, Джованни? Сейчас я увидела в твоих глазах бешенство и ревность настоящего итальянца! — сказала Бриджид, немного прокашлявшись. Она тут же взяла себя в руки, отпила глоток вина и, как ни в чём не бывало, продолжила: — Должна заметить, что твоё хваленое самообладание долго меня водило за нос, но природу же не обманешь, Джованни. Я чувствую твой взгляд спиной. Он застревает у меня между лопаток, когда я ухожу в костюме Кармен в другую сторону кулис. Он раздевает меня, когда я выхожу на сцену. Он ненавидит меня, когда я принимаю цветы от поклонников… Ты любишь меня, Джованни. Но ты никогда не об этом не скажешь. Потому что тебя воспитал генерал. Ты его орудие. А клинок не должен тупиться. Ну что? Я права?

Импресарио подошёл к окну и молча наблюдал некоторое время, как по заснеженному проспекту, сопротивляясь ветру и косым порывам метели, быстро двигались немногочисленные прохожие.

— А совсем ты ополоумел, когда лорд Клиффорд приказал мне соблазнить адъютанта Лузгина. Признайся, Джованни, ведь это так? — Голос Бриджид уже звучал с хорошо различимой ноткой сочувствия.

На фоне сумеречного света, проникавшего в зал через высокое окно, округлая фигура итальянца, закутанная в большущий плед, показалась женщине недвижимой каменной глыбой, которой нипочём ни мощный прибой, ни резкие порывы ветра, ни любое землетрясение. Глыба замерла.

— Ты требуешь от меня самообладания в любой ситуации, а сам ведёшь себя как неуравновешенный юнец. Ты контролируешь каждый мой шаг, но никак не контролируешь себя. Видел бы это всё генерал!

Профиль на фоне окна не двигался.

— Ты ревнуешь, Джованни… И ты знаешь, что это чувство губительно.

Одинокий возница проехал под окнами квартиры итальянца. Снега намело уже столько, что топота копыт было абсолютно не слышно.

— Ты права, Бриджид. Отнеси этот мой взрыв на счёт дружеских переживаний. Не более. Между нами пропала искренность, вот что по-настоящему губительно. Дело — прежде всего, — промолвила глыба возле окна ровным голосом.

— Тогда и вернёмся к делу, — заметила Бриджид, после чего встала, обогнула диван и тоже подошла к окну. — Наш друг Лузгин подобрался слишком близко ко мне.

Джованни удивлённо взглянул на солистку своей оперы. До сих пор она докладывала о постоянных неудачах на этом фронте. Адъютант его высочества Великого князя Константина Николаевича подчёркнуто держал в отношениях с Бриджид дистанцию, несмотря на все её изощрённые чары.

— Капитан расследует дело о террористах. Представь? Его назначили в Третье отделение, да… И теперь он может выйти на меня. Ты даже не знаешь, о ком идёт речь… Профессор филологии. Некто Горянский. Его на днях этапируют из Одессы в Третье отделение Петербурга.

— И что? — озадаченно спросил Джованни. — Чем это тебе грозит?

— Тем, что он собирал в Одессе пожертвования для народовольцев. А меня он знает лично. Он мне деньги передавал. Наш агент в Третьем отделении утверждает, что профессора уже вывезли из тюремного замка. Он интеллигентный романтик, уверовавший в идеи своих студентов. Лузгину не понадобится много времени, чтобы его разговорить. Мне лучше уехать, Джованни. Хотя бы на время. Можно сослаться на что угодно. В конце концов — я что, не имею права тяжело заболеть и уехать лечить нервы куда-нибудь на воды?

— Нет, Бриджид. В этом нет никакой необходимости. Я всё организую. Когда привезут этого профессора в Петербург? — В голосе Джованни певица заметила те нотки уверенности, которые она так ценила в тяжёлые моменты.

— Послезавтра утром его доставят конвоем с вокзала в Третье отделение, — ответила певица.

— Можешь спокойно репетировать. Он не доставит нам неудобств… Слово даю.

Глава X. Инспектор

Глаза фаршированной стерляди имели вид блестящий, неестественно белоснежный. Её коричневатая кожа с равномерными разрезами, блестела, будто была покрыта глазурью. Каждый ломоть этого произведения искусства венчала маковка из какого-то светлого соуса, а изо рта рыбы торчала веточка зелени, напоминавшая петрушку.

— Желаете? — Услужливый официант в белом переднике уж было поднёс к блюду щипцы, чтобы разрушить всё это великолепие, но капитан Лузгин отрицательно махнул головой, подтвердив свой отказ скептической ухмылкой.

Адъютант предпочитал стерлядь варёной. В ухе. Дома. Когда в любимой громадной глиняной миске вперемежку с крупными кусками рыбы большими кусками лежит нарезанная на четвертины картошка, несколько тонко нарезанных кружочков моркови, всё это густо, плотно, сбоку свежая долька лимона, да на мясном бульоне, лучше бы — петушином, чтобы немного жирочка плавало на поверхности этого моря вкуса. Только совсем немножко. А сверху мелко порезанная зелень. И обязательно в самом конце, когда ушица уже легонько парит и источает нужный аромат, следует в неё, кипящую и такую разноцветную, водочки добавить. На котелок — пяток рюмок и можно сразу накрывать крышкой, чтобы ещё не больше пары минут потомилась, иначе зелень потемнеет. Спирт от водки быстро испарится, но вкус блюда изменится кардинально.

Леонид Павлович представил себе свой любимый котёл на треноге над едва горящим костром и кипящую в нём уху, да так ясно, что ощутил запах дымка от полена, которое он сейчас в этом кипятке погасил бы для осветления бульона.

— Вы, господин капитан первого ранга, сейчас так скривились, будто эта стерлядь напрочь пересолена бездарным поварёнком, а ведь не испробовали даже, — заметил Завадский, неожиданно оказавшись рядом. — Мне, милейший, подайте. Не откажусь.

Порционный кусочек фантастически приготовленной специально выписанным из Санкт-Петербурга поваром рыбы вмиг оказался на стерильной фарфоровой тарелке с вензелями князя Лобанова-Ростовского. По случаю первого приёма «а-ля фуршет» от имени вновь прибывшего посла в российском посольстве в Вене Алексей Борисович не постеснялся и, со всей присущей ему широтой души, заказал сервиз на сто пятьдесят персон. Как только подрядчик доложил о дате готовности сервиза, посол повелел разослать в посольства европейских стран по списку, составленному им лично, исполненные вручную приглашения.

Посольский зал торжественных приёмов на первом этаже в силу своих совершенно не театральных размеров с трудом вместил всех гостей. Восемь колонн, расположенных вдоль дальней, закрытой полупрозрачными гардинами стены, ещё больше скрадывали полезное пространство. Князь Лобанов-Ростовский, когда прибыл в Вену и осмотрел свою вотчину, первым делом решил, что будет настаивать перед государем на покупке нового просторного и соответствующего статусу своей страны здания, но сейчас приходилось довольствоваться тем, что имелось под рукой.

Лента заполненных изысканными снадобьями столов начиналась почти при входе, где гостей встречал старший официант в хрустящем накрахмаленном фартуке и таким же белоснежным полотенцем на согнутой левой руке. При виде гостя этот рыжеволосый человек с пробором посредине всегда наклонялся немного вперёд в знак почтения, делал гостеприимный жест рукой в сторону зала и предлагал напитки с первого стола. Ровные ряды рюмочек были наполнены тремя видами водки — полынной, лимонной и обычной. Два ряда наполненных должным образом коньячных бокалов обрамляли эти ряды по окраинам с каждой стороны, и совсем уж высокие бокалы с шампанским возвышались отдельным строем, будто подчёркивая исключительность своего содержимого.

Графины с квасом, словно пузатые стражники, расположились совсем рядом. Следующими в этом праздничном кулинарном параде выстроились закуски. Они оккупировали края стола, украшенного в центре цветочными композициями. Канапе, брускетта с гусиным паштетом, пироги с капустой и прочие кулинарные изыски, нанизанные на шпажки, словно пехотные полки, заслонили собой всё пространство белых скатертей, спускавшихся почти до пола.

— Господин Завадский… — Адъютант резко развернулся, скрипнув каблуками новых туфель о густо натёртый мастикой паркет. — Всякая празднично украшенная стерлядь вызывает у меня сомнение в своей добропорядочности. Она не даёт должный аромат, хотя выглядит бесподобно. Вы же не можете не помнить нашу деревенскую уху?

— Ооо… друг мой, как это можно забыть… Только зря вы вот это… поленом туда тыкать. Я бы икричкой предпочёл осветлить. Только солить после того как? Икра осетровая соль отдаёт в бульон искренне, без стеснения… Друг мой, Леонид Павлович… не находите ли вы дипломатическую жизнь пресной и скучной? — Завадский с начала фуршета полностью осмотрелся, следовал всем нормам этикета, но всё же чувствовал себя не в своей тарелке. — Где этот чёртов Подгорский?

Высокий худощавый пианист во фраке с фалдами извлекал из громадного чёрного рояля Steinway & Sons гамбургской фабрики, полностью занявшего собой дальний угол зала приёмов, размеренные мелодичные звуки какой-то малоизвестной пьесы. Одна из хитростей князя Лобанова-Ростовского позволяла любым собеседникам при фоновой музыке и некоторой осторожности в силе голоса обмениваться репликами так, чтобы не быть нечаянно услышанными любопытствующими ушами неподалёку. Любой из присутствующих даже при желании не расслышал бы бессвязный и совершенно не соответствующий моменту диалог двух русских, увлечённо беседующих у окна.

— Как вы считаете, Александр Александрович, вот этот усатый господин с перстнем на правой руке и залысинами, он чьих будет? — Лузгин, держа за ножку бокал шампанского, исполнил непринуждённый жест в сторону зала.

Завадский вынужденно отвлёкся от божественного вкуса стерляди и спустя несколько секунд бросил взгляд в указанном направлении:

— Ну, скажу я вам, типаж классический… Англичанин. Из дворян. Не ходит, а несёт себя… Посмотрите, мой друг, с каким высокомерием он принял бокал от официанта с подносом! Точно говорю, у него где-нибудь в верховьях Темзы в наличии небольшой замок.

Завадский, не глядя на такого же человека с подносом, поймал за ножку маленькую рюмочку с охлаждённой водкой, приподнял её перед своим собеседником в знак почтения и в качестве тоста, опрокинул и тут же вернул на место.

Адъютант отвернулся к окну, чтобы скрыть улыбку. Завадский прибыл в венское посольство в качестве чиновника миссии, но манеры его никак всё же не соответствовали статусу.

— Вы, Александр Александрович, блистательно описали недвижимость нашего персонажа, но ошиблись.

— Отчего же? — Завадский искренне удивился, вскинув вверх брови и подправив кончики усов.

— Скорее всего, наш подопытный — потомственный дипломат. — Адъютант приложил руку к подбородку, позволив себе окинуть незнакомца взглядом, пока тот стоял вполоборота.

— Это было несложно, — парировал Завадский. — Здесь, кроме нас с вами, друг мой, все такие. Внимательно слушаю дальше.

— Он держится соответственно. Посмотрите, он что-то рассказывает князю, но при этом лицо у него бумажное. Даже не кивает. Это выдержка, которая воспитывается с молодых лет.

— Ну, допустим… Мне прямо интересно. Не останавливайтесь, коллега.

— Конечно, он состоятелен, но замок — вряд ли. Во Франции нынче не модно за крепостными стенами жить, — небрежно кинул капитан Лузгин, слегка прищурившись в подтверждение своей мысли.

— Ммм… Зря вы, Леонид Павлович, от стерляди отказались. — Завадский от удовольствия закрыл глаза, нарушив все возможные правила этикета. — По поводу Франции — самонадеянная догадка или можете аргументировать?

— Секунду…

Адъютант с каменным, беспристрастным выражением лица сделал несколько неторопливых шагов в сторону фуршетного стола, выбрал себе канапе и пару тарталеток, после чего вернулся к окну:

— Ну, точно тебе говорю, какой же англичанин станет надевать туфли от Жана-Батиста Ратуро́? Во-первых, англичане скряги, а во-вторых, это вопрос принципа. Какой островитянин купит французские туфли? И, конечно, дела у этого господина с недавних пор идут не лучшим образом.

Завадский, давно привыкший к манере своего друга делать выводы о судьбах людей по их одежде и манере поведения, всегда принимал правила этой игры и выдвигал свои версии наобум, искренне считая, что правильная мысль — это та, что пришла первой. Скептически покачивая головой, он продолжал разглядывать иностранного дипломата.

— Ну ладно туфли, но о делах-то?

— Обувь дорогая, но каблуки начали стаптываться. Для посольского человека, в каком бы ранге он ни состоял, мелочь недопустимая, — доверительно произнёс Лузгин, почти наклонившись к уху собеседника. К ним неспешным шагом приблизился чиновник посольства Подгорский, которого они так ждали.

— Приношу свои извинения, господа. Видите ли, срочные дела в канцелярии… — Илья Михайлович Подгорский едва заметно кивнул и расплылся в искренней улыбке.

— Весьма рад видеть вас в добром здравии, господин Подгорский. — Адъютант ответил взаимной, но едва заметной улыбкой. — Как ваша дражайшая супруга Анна Евгеньевна себя чувствует? Колики её покинули?

Исходя из реакции собеседников, Завадский сделал для себя вывод, что они ведут разговор на какую-то только им известную тему. Обычный вопрос из разряда обязательных при встрече вызвал у них какой-то нездоровый блеск в глазах и ухмылку, свойственную заговорщикам.

— Знаете ли, Леонид Павлович, лондонский воздух совершенно не полезен. Весь этот дым постоянный, туманы… Наша семья благодарна князю, что он нас там не оставил, а перевёл сюда, в Вену. Анна Евгеньевна совершенно страдала от дождливого климата, тем более доктор, кроме шести видов пилюль, прописал ей регулярное тепло и солнце. Его превосходительство господин посол — широчайшей души человек…

Лузгин окинул взглядом зал, будто ненароком отвлёкся от беседы, подозвал официанта со свежим бокалом шампанского, после чего непринуждённо продолжил:

— Не скромничайте, мой друг. Князь забрал с собой в Вену не только два экипажа сундуков и кофров, но и свои глаза, руки и голову. В вашем лице… Александр Александрович, разрешите представить. Илья Михайлович Подгорский. Числился при российском посольстве в Лондоне обычным чиновником. Коллежский секретарь, если не ошибаюсь. Но!

Завадский поднял бокал в сторону Подгорского.

— Я уверен, что после моего чудесного спасения с маскарадом из нашего посольства в Лондоне Илья Михайлович был вправе рассчитывать на повышение.

Пегие бакенбарды Подгорского, обрамлявшие похудевшее за последний год лицо, не шелохнулись. Демонстративно высоко вздёрнув подбородок, чиновник ровным голосом ответил:

— Как всегда, вы проницательны, Леонид Павлович. Титулярный советник с окладом в семьдесят пять рублей серебром в год. Ну, и различные… вы понимаете… специфика службы.

Вопросительный взгляд Завадского выражал некоторое недоумение.

— К вашим услугам, Илья Михайлович. Александр Александрович Завадский. Капитан второго ранга. Прикомандирован к посольству вместо…

— Я осведомлён. Все личные дела проходят через меня, — прервал Завадского титулярный советник. — Мы не будем афишировать ротации нашего штата, тем более посол поручил вам несколько щекотливую миссию, насколько я знаю… Мне же поручено полностью содействовать и ничему не удивляться. Как обычно.

— Илья Михайлович переключился на официоз, но поверьте, друг мой, — обратился к Завадскому адъютант, — это всё напускное. Титулярный советник… Актёр высшего разряда! Вы бы видели, какой из него кучер! А бранится как! Ни одна кобыла его не ослушается! Кроме того, у вашего нового знакомого припасён целый гардероб костюмов на все случаи жизни. От дровосека до лорда. И где-то там, в глубине его логова хранится клей для усов. Вы ведь прихватили с собой из Лондона всё это добро, Илья Михайлович?

— Непременно. — Подгорский с видимым усилием пытался сохранять невозмутимое спокойствие, но его выдал хитрый прищур глаз.

— Леонид Павлович, как я вижу, вы в Лондоне даром время не теряли. И несколько обидно, что о чудодейственном спасении я совершенно не проинформирован, — изобразил обиду Завадский.

— Уверен, у нас ещё состоится длинный вечер с рыбалкой и ухой. Обещаю — всё расскажу, но сейчас поверьте мне на слово. Подгорский — единственный человек, который нам поможет в этом городе. Давайте всё же к делу, господа… Время идёт, а мы изображаем непринуждённую беседу. Вот, Илья Михайлович, к примеру… Поспорили мы тут с моим другом. Вон тот господин, что сейчас наклонился над столом, чтобы выбрать себе волован[29], он француз или англичанин?

Подгорский изящно достал из кармана пенсне на цепочке и водрузил его на переносицу, отчего приобрёл совершенно профессорский вид.

— Это месье де Лузиньян. Второй секретарь посольства Франции. Из старинного дворянского рода, чем неимоверно гордится и всегда пытается это подчеркнуть, но нынче ведёт чрезвычайно скромный образ жизни. Векселя его одолели, он очень много истратил на лечение супруги. Чего только господин де Лузиньян не испробовал. И мышьяк, и экзорцисты, и ученики Алессандро Калиостро. Не смог спасти жену. Пребывает в постоянном упадническом настроении, с ним дел лучше не иметь. Сразу в мистику унесётся. Поговаривают, французский посол им очень недоволен.

Красноречивый взгляд Лузгина заставил Завадского принять поражение:

— Настанет тот момент, Леонид Павлович, когда я перестану участвовать в ваших экспериментах. Я оказался прав лишь однажды, когда под одеждами дьячка угадал попрошайку. Но случилось это только благодаря тому, что я задал ему вопрос об имени легионера, ударившего копьём Иисуса, распятого на кресте[30].

— Просто вы, Александр Александрович, пришли к правильным действиям, сделав лишний шаг. Кстати, тогда, на рынке, у нас с вами и спора-то не случилось. Вы сами определили под рясой хитреца, и я совершенно не спорил. Ну да ладно перья распускать, друг мой. Мы здесь не состязаемся в смекалке, а познаём тонкости дипломатического этикета. Давайте будем вместе соответствовать моменту, — тихо парировал адъютант.

— Именно, господа! — Высоко вздёрнутый подбородок Подгорского подчеркнул правоту Лузгина. — К нам направляется преинтереснейший персонаж. Соберитесь. Господина зовут Чезаре Памфили. Состоит при посольстве номинально. Ведёт несколько легкомысленный образ жизни, несмотря на то, что принадлежит к именитому роду.

Как только пианист закончил пьесу на высокой мажорной ноте, присутствующая в зале почтенная публика оживилась и продолжила свои беседы в тишине.

— Месье Подгорский, вы мне должны, вы помните? — Возглас итальянца прозвучал в тишине зала излишне громко.

Подгорский продолжал сохранять невозмутимость до тех пор, пока улыбчивый итальянец не подошёл вплотную:

— Господин Памфили, я всегда завидовал вашему темпераменту. Мне не пришлось родиться под ласковым солнцем Италии. Неужели оливковые рощи и тёплое море делают людей настолько жизнерадостными? Или есть ещё какой-то секрет? — Илья Михайлович подал итальянцу руку.

— О, Или́я! Я сказал как последний проходимец! — на ломаном русском ответил Памфили. — Надо было не так! Ты обещал мне журналы, а я жду уже месяц. Могу я убыстрить, чтобы их увидеть?

Титулярный советник Подгорский только развёл руками:

— Не убыстрить, а ускорить. Анна Евгеньевна просила узнать, по какой причине вы последние две недели игнорируете её уроки русского языка. У вас найдётся хоть одна веская причина, по которой вы пропускаете занятия?

— Чёрт… Я так и знал, что этим закончится. Не представите меня своим друзьям?

— С удовольствием. Прошу любить и жаловать — Лузгин Леонид Павлович. О себе он расскажет лично, если посчитает нужным. И Завадский Александр Александрович, наш вновь прибывший коллега.

Господа официально обменялись лаконичными кивками головы и доброжелательными улыбками, и Подгорский взял инициативу в разговоре в свои руки:

— Господин Памфили берёт уроки у моей супруги Анны Евгеньевны. Ученик, я вам скажу, не самый прилежный, как она считает, но уж я-то имею тому пояснение — работа дипломата не всегда подразумевает наличие свободного времени. Не так ли?

— О, да! Вы великодушны, Или́я. На месте вашей… — Итальянец сделал паузу, чтобы подобрать слово. — Жена? Да, жена. Я давно расстаться хотел с таким учеником.

— О, нет, господин Памфили. Анна Евгеньевна имеет ангельское терпение. Видала она и не таких учеников. У меня к вам другой вопрос имеется. Где рецепт пасты?

— О… Дева Мария… я немедленно исправлю этот… как будет… недоразумение? Но я не смогу написать, нужно видеть тесто, нужно его руками трогать. Не сказать словами… ещё и на русском, — смущённо ответил итальянец. — Нужен визит. Визит, понимаете, Или́я?

— А мы уху научим варить, — произнёс Лузгин загадочным тоном, будто речь шла о государственной тайне.

— Уху? Что такое уху? — Лицо итальянца выражало полное недоумение. — Буду просить Анна Евгеньевна учить меня названиям русской кухня. Это хороший способ научиться вас, русских, понимать!

Адъютант внимательно рассматривал итальянца, пока тот темпераментно жестикулировал, пытаясь изъясниться на ломаном русском. Невысокий рост, коренастое, как у большинства крестьян, телосложение. Широко посаженные большие карие глаза в моменты наибольших эмоциональных всплесков становятся почти идеально круглыми. Лицо скуластое, чисто выбритый подбородок всё же имеет едва заметный синеватый оттенок, короткие усы угольного оттенка аккуратно расчёсаны, в отличие от непослушных, такого же смолянистого цвета кудрей. Встретишь такого человека на улице в толпе прохожих и не подумаешь, что это отпрыск знатного рода, как отметил Подгорский. Единственное, что выдавало происхождение его нового знакомого, — это перстень с родовым вензелем, надетый на толстый безымянный палец левой руки.

— Суп из рыбы. Это очень вкусный суп из рыбы, господин Памфили. Такой готовят исключительно в России. Итальянцы разбираются в еде как никто в Европе. В этом мастерстве я бы поставил вас, пожалуй, даже выше французов. Уверен, если представится удобный случай, я смогу вас удивить. — Лузгин для налаживания контакта решил использовать кулинарию как самый удобный повод.

Вовремя сказанный комплимент превращает любого итальянца как минимум в заинтересованного собеседника, а если отметить их превосходство в чём-либо над французами, то полностью сражённый итальянец сначала многозначительно помашет головой, как бы нехотя подтверждая эту мысль, а затем расплывётся в улыбке. После он дружески похлопает по плечу, что можно считать началом дружеских отношений.

Памфили сделал точно так, как предположил капитан. За малым исключением. Дружеское похлопывание было заменено на полноценные объятия, будто они были сто лет как знакомы и при этом полвека не виделись.

«Абсолютно точно — этот Чезаре дипломатических академий не заканчивал», — отметил для себя Лузгин.

— Господин Леонид Павлович сам умеет готовить? — удивлённо воскликнул Памфили. — У нас это делает специальные люди.

— В этом нет совершенно ничего зазорного. Тем более если ты не чванливый придворный зануда. Сам поймал — сам приготовил. Это наивысшее наслаждение, — ответил адъютант.

— Господин Лузгин у нас большой специалист по рыбной ловле. — Непринуждённая реплика Завадского отвлекла внимание итальянца. — В последнее время у него появилось много свободного времени, и мой друг может позволить себе вернуться к своей давней страсти. Уха из-под его руки это, уж поверьте на слово, — настоящее произведение искусства. Это вам не ресторация, где экономят на бульоне.

Памфили понимающе кивал, слегка выпятив вперёд нижнюю губу, но глаза выдавали, что он не понял примерно половину слов.

— Мой друг Александр Либерт говорил про разные блюда русской кухни, но вот это… Уха… Никогда не говорил. Не знаете, господин Либерт сегодня появится на фуршете? — Вопрос итальянца был адресован Подгорскому, который уже задумал переместиться поближе к послу, который недалеко от рояля вёл диалог с французским посланником.

Адъютант с безразличным видом отвлёкся на канапе, Завадский непринуждённо отодвинул край шторы, чтобы разглядеть богатую сбрую проезжавшего мимо окон посольства экипажа, а Подгорский с каменным лицом выдержал паузу, почему-то посмотрел на стрелки своего хронометра и ответил:

— Вместо господина Либерта в посольстве теперь служит господин Завадский.

— Очень жаль. Александр был… — Итальянец подбирал нужное слово. — Хорошим партнёром по игре в ломбер[31].

— О! Ломбер! Обожаю играть! Где вы это делали? — моментально откликнулся Лузгин, отпив из высокого бокала шампанское.

— Леонид… Вы позволите так называть лучшего друга итальянцев? — искренне и громко рассмеялся Чезаре. — Вена от восхода солнца до восхода луны живёт в кофейнях. У нас есть такое место, где собираются господа из дипломатических и творческих кругов.

Итальянец сам удивился сложности фразы, которую он сейчас сконструировал, и произнёс:

— Анна Евгеньевна может мой гордиться. Не так ли, друг Или́я?!

Подгорский вежливо кивнул, но расстроил итальянца:

— «Мной гордиться». Я Анну Евгеньевну не буду расстраивать, оставим это между нами. Вы мой должник, Чезаре.

— Памфили долги отдают всегда! — Итальянец так резко взмахнул правой рукой, что Завадский едва успел спасти свой бокал.

— Вот и замечательно. Господа Завадский и Лузгин в нашем обществе люди новые, а мне требуется быть вблизи господина посла. Помогите им не заскучать, и будем считать, что мы в расчёте.

Подгорский учтиво поклонился и направился в сторону рояля, где пианист после недолгой паузы присел на свой стул, эффектно откинув назад фалды своего фрака, окинул взглядом зал и легонько коснулся клавиш. Из-под поднятой крышки отлично настроенного инструмента полилась музыка Алябьева.

— Я знаю этот романс! Usignolo![32] — Чезаре всячески пытался сдерживать свой южный темперамент, но для этого ему приходилось прикладывать немалые усилия. Итальянец вёл себя будто смекалистый ученик, радующийся каждому своему правильному ответу.

«Он совершенно выбивается из шеренги дипломатов. Для чего такого непрофессионала держат при посольстве?» — Лузгин не переставал с любопытством изучать нового знакомого. Его мимика, жесты, возгласы — всё говорило о том, что отпрыск знатного рода играет, всячески подчёркивает, что он не карьерный дипломат. Даже если делать скидку на природную эмоциональность итальянцев, он явно переигрывал, постоянно нарушая правила этикета. Адъютант не имел сомнений по поводу образованности и подготовленности Чезаре, в высшем свете иначе не бывает, так для чего же весь этот спектакль? И Александр Либерт был его другом… Люди с абсолютно противоположными характерами. Что могло их объединять, кроме игры в карты? Памфили явно ищет подход. Возможно, он ищет замену Либерту…

— Вы прекрасно осведомлены о русской культуре, господин Памфили, вижу искренний интерес с вашей стороны! — Лузгин сделал отвлечённый комплимент собеседнику, продумывая дальнейший ход беседы.

— О, да! Имею интерес к вашей стране. Хочу делать… как это будет… маленький коммерция. Струнные музыкальные инструменты. А у вас делать коммерция невозможно, если нет связей. Вот я их искать, — ответил Чезаре.

— У вас наверняка был опыт, если вы так уверенно заявляете. Не сложилось?

— Мой знакомый человек в Петербурге оттуда уехал. Я потерял с ним связь, и приходится заново всё придумать.

Завадский заскучал и отошёл в сторону составить компанию чиновнику посольства Подгорскому. Лузгин оценил сообразительность своего компаньона. Александр Александрович вежливо кивнул и медленно ретировался, как только услышал последнюю фразу итальянца.

— Наших земляков не так много в Петербурге, — продолжил Чезаре, между делом прихватив новый бокал шампанского с подноса оказавшегося рядом официанта. — Один виолончель, три скрипка, вот это я продал по протекция мой друг в Петербурге. Всего-то, представьте себе! И это при том, что он имел прямое отношение к опере. Джованни Ландино. Он импресарио.

Адъютант на секунду опешил. В карьере каждого шпиона случаются эпизоды, которые просчитать невозможно. Шальная мина, прилетевшая не в то место на фронте, может погубить посыльного с важной депешей. Совершенно нежданная встреча на улице может рассекретить агента. Поломка паровоза, из-за которого состав прибудет с большой задержкой, может сорвать встречу, которой искал не один год. Опоздание высокого гостя ко двору может спасти жизнь и ему, и императору[33]. В конце концов, оружие имеет свойство давать осечку и этим тоже менять ход событий.

Сейчас случился один из таких эпизодов. Не в масштабах истории и судеб империй, конечно, но адъютанту предстояло за несколько секунд, пока он понимающе кивал в ответ на речи итальянца, принять ключевое решение.

У Лузгина после захватывающей истории с солисткой итальянской оперы в Петербурге, которую звали Бриджид, не оставалось ни малейшего сомнения в том, что импресарио труппы Джованни Ландино имеет прямое отношение ко всем её интригам с британской разведкой. Обаятельный и разговорчивый директор неожиданно исчез ещё до того, как адъютант сделал для себя этот вывод, что и явилось лишним доказательством справедливости этой версии.

Не слишком ли много за такой короткий промежуток времени он услышал знакомых для него фамилий от человека, который видит его впервые в жизни? Та самая случайность? Или Чезаре пошёл в лоб, как бык на корриде? А если это шанс зацепиться в нужных кругах? В конце концов, итальянец часто общался с Либертом, и может, удастся что-то выведать…

«Ну, давай я тоже поиграю с тобой в рыбака и рыбку. Будем считать, что ты удачно забросил удочку, и поплавок нырнул», — подумал Лузгин, изобразив на лице искреннее удивление.

— Джованни? Это тот самый обаятельный толстяк из итальянской труппы, которого боялись все актёры?

— Вы знакомы? — пришла очередь Чезаре удивляться тому факту, насколько тесен мир.

— Имел честь. Я при дворе состоял адъютантом Великого князя Константина Николаевича, большого ценителя оперного искусства. Частенько приходилось доставлять в гримёрку примы цветы корзинами. Без позволения Джованни туда попасть было невозможно.

— Характер у Джованни плохой. Это точно. Приходилось мириться с этим. Он был знаком со всеми, кто мог купить инструменты, и я потерял возможность продавать. — Итальянец, как только заговорил о деле, сделался серьёзным и вплотную приблизился к адъютанту, чтобы придать беседе доверительный характер. — Вы бы не хотели помогать мне в Петербурге, господин Лузгин? Всякий адъютант имеет обширные знакомства. Десятину от стоимости проданных по вашей рекомендации инструментов я гарантирую.

— Здесь не самое лучшее место для подобных переговоров, да и Завадский уже косо посматривает. Фуршет закончится через час, и я полностью буду располагать своим временем. Где мы можем продолжить нашу беседу? — негромко сказал Лузгин.

— Кофейня «Landtmann». Это рядом с Парламентом.

* * *

Окружной инспектор полицейской стражи Крайнль нервно отбивал каблуком частые ритмичные удары о пол, отчего посетители в его кабинете уже были готовы сойти с ума.

Герр Крайнль меньше всего сейчас хотел пребывать в обществе этих господ — русского, итальянца и ещё пары своих земляков, один из которых постоянно прикладывал мокрый платок к тому самому месту ниже левого глаза, куда обычно прилетает грамотно сложенный кулак.

Дома инспектора ожидали двое милых близнецов, супруга фрау Эльза, а также жирный запечённый гусь, фаршированный собственными потрошками и картофелем с заблаговременно пассированным луком. Сегодня близнецам исполнялся год.

Крайнль мысленно, с использованием давно забытой деревенской лексики, проклинал тот момент, когда решил немного задержаться на службе и дописать рапорт на имя старшего инспектора по вопросу премирования личного состава. Иначе всем этим приключением наслаждался бы дежурный стражник.

Первый полицейский округ Вены — место спокойное. Крайнль ежедневно благодарил все небесные силы и своего влиятельного шурина за удобное кресло и тёплый кабинет. Когда-никогда приведут патрульные стражники мелкого воришку, споткнувшегося у них под носом с чужим кошельком, или крепко подвыпившего художника, чтобы не заснул на мостовой. А так, не работа — идиллия. Публика в округе почтенная. Аристократия, богема, политики, только успевай раскланиваться. Спокойная жизнь начальника окружного участка закончилась вместе с дипломатическим паспортом итальянца, который он успел рассмотреть только мельком.

Окружной инспектор представил себе блюдо с гусём, который в этот момент источает неимоверные запахи на весь зал, и у него опять свело желудок, да так, что ему пришлось опереться о стол. Проклятая изжога терзала его последнюю четверть часа, и терпеть уже не представлялось возможным.

— Я сейчас должен составить протокол…

Крайнль, прежде чем достать чистый лист бумаги из ящика стола, сделал над собой усилие, поднялся со своего стула и подошёл к стеллажу, где в укромном уголке стояла баночка соды с кофейной ложечкой, завёрнутой в свежую салфетку. Стакан тёплой воды со спасительным белым порошком инспектор выпил залпом, и ему почти сразу полегчало.

— Для этого… — Полицейский неспешно, прислушиваясь к состоянию своего истерзанного коликами желудка, проследовал на рабочее место. — Я обязан вас сначала опросить, господа, и разобраться в сути произошедшего…

Ни один из господ не посчитал нужным противоречить. Это подтверждала тишина в кабинете и одобрительное кивание некоторых из них.

— Итак… Сначала разберёмся, кто есть кто. Герр Пихлер?

Полноватый господин лет шестидесяти бодро поднялся со своего места, не отпуская руками котелок, который он держал перед собой:

— Я купил кофейню у Ландтмана в прошлом году и ещё не выплатил кредит за ремонт, как эти… — Хозяин заведения с некоторым отчаянием махнул в сторону присутствующих.

— Герр Пихлер, я прошу вас… давайте без лишних эмоций. Время позднее… — Инспектор старательно сохранял спокойствие и едва сдерживал раздражение.

— Господин инспектор, ваша уважаемая супруга через день заказывает кипфель[34] в количестве шести штук к вашему приходу, к чему тогда эти формальности? — ответил хозяин кафе с ноткой обиды. Только вчера он сделал фрау Крайнль скидку на половину штруделя только из-за того, что тот каким-то чудом залежался до вечера.

— Хорошо, хорошо, герр Пихлер… Я должен соблюдать формальности. Вы кто? — обратился полицейский к господину с багровым пятном на левой скуле.

— Представляете, господин инспектор, всего лишь зашёл кофе выпить и провести время. Кто же знал, что эти господа поведут себя так бестактно?! — ответил тот, указав на всё больше синеющую щёку.

— Это герр Сабински, он наш постоянный клиент, — пытаясь быть тактичным, Пихлер приложил котелок к груди и наклонил голову немного вправо, от чего приобрёл вид несколько жалкий и вызывающий сострадание.

— Присядьте, Пихлер, пожалуйста… — Крайнль едва справлялся с чувством голода и уже продумывал оправдательную речь, которую он произнесёт, как только переступит порог своего дома. — Откуда у вас эта опухлость с левой стороны лица, герр Сабински?

— О, господин инспектор! Меня ударил этот русский! — вспылил пострадавший, кивнув в сторону человека в жёлтой кожаной перчатке на левой руке. — После чего я в падении задел сервант, и стёкла в нём теперь разбиты.

— Не только стёкла, господин инспектор, но и вся посуда, вся посуда… — двадцать две кофейные чашки тончайшего фарфора вместе с блюдцами, шестнадцать десертных тарелок и чудный китайский чайник, гордость заведения, видите ли… — поддержал своего постоянного клиента хозяин. — Это же банкетный зал, господин инспектор! Там всё лучшее!

Итальянец, ухмыльнувшись, только покачал головой. Немецкий ему и так давался с трудом, а ещё и этот венский диалект с его витиеватым построением фраз. Суть разговора Памфили уловил, но далось ему это с большим трудом.

— Это я вижу… передо мной рапорт патрульных. В вашем зале играют в карты, герр Пихлер? — Крайнль извлёк из ящика стола чистый лист и потянулся за очками, лежавшими в чехле почти на краю его маленького стола.

— О, что вы… господа сами порой перекидываются, я разве вправе им запретить? Заведение таких услуг не предоставляет…

— Ну да, ну да… — Маленькие круглые очки своими толстыми линзами изменили взгляд инспектора. Его зрачки мгновенно стали крупными, а бледно-голубой цвет радужки более заметным.

— Герр Памфили… — Крайнль поднёс паспорт итальянца поближе к носу, чтобы изучить мелкие детали печати на документе.

Чезаре поднялся, упёрся рукой в бок и высокомерно взглянул в сторону хозяина этого тесного кабинета:

— Я дипломат. Я имею право здесь не присутствовать. Но то, что я здесь, — исключительно моё желание и добрая воля.

Со стороны окружного инспектора никакой реакции не последовало. Офицер продолжал тщательно изучать паспорт в надежде на то, что судьба послала ему не настоящего сотрудника посольства, а какого-нибудь афериста с поддельными документами. Вот тогда-то Крайнль развернулся бы! Вот тогда-то ему было бы чем гордиться! И билет на рождественский приём в Центральном управлении был бы обеспечен.

Чем дольше инспектор изучал бумагу, тем пасмурней становилось его и без того нерадостное лицо. Увеличительное стекло размером с блюдце под кофейную чашку тоже не помогло — по всем признакам паспорт был настоящим, а это сулило не банкет после приёма в Центральном управлении, а большую трёпку там же в случае, если он сейчас ошибётся.

Все иностранные граждане, будь то коммивояжёры или дипломаты, находились под надзором и патронатом полиции. Так повелось со Всемирной выставки 1873 года, когда под благовидным предлогом изучения передовых достижений в Вену хлынул разномастный поток гостей. В Императорско-Королевскую дирекцию полиции доставляли рапорты, доклады, агентурные записки, отчёты и доносы в таком количестве, что министр по праву мог считать себя самым информированным человеком в стране.

Крайнль во время выставки только начинал свою карьеру в полиции Вены и топтал её мостовые в составе пешего патруля. Надо же было такому случиться, что ему на пути попался персонаж, очень подходящий под описание известного брачного афериста, находившегося в розыске. Полицейский стражник Крайнль ещё некоторое время следовал за ним, заходил навстречу, чтобы хорошенько рассмотреть, переходил на другую сторону улицы и только потом скомандовал своему напарнику зайти с тыла, чтобы задержать мерзавца. Проявив образцовое рвение, смекалку и находчивость, старший наряда полиции Крайнль задержал преступника, но был крайне удивлён поведением его новой жертвы — дорого одетой женщины около сорока лет с дорогим зонтом над не менее шикарной шляпой. Вместо того чтобы спокойно стоять в стороне и наблюдать, как полиция спасает её от будущих неприятностей, дама принялась колотить Крайнля зонтом с криком: «Оставьте моего мужа, вы не имеете права!» Делала она это на чистом английском языке и была настолько полна решимости, что старший патрульный заподозрил неладное.

История о том, как Крайнль арестовал британского дипломата и был атакован его супругой на Дунайской набережной, превратилась в коридорах дирекции полиции в легенду. Только через шесть лет, когда инспектора отправили на повышение в первый округ, его коллеги перестали хитро улыбаться и травить эту байку за редким бокалом пива после службы.

«В конце концов, этот итальянец не сделал ничего предосудительного», — подумал окружной инспектор, после чего вернул паспорт владельцу. Оставался этот русский, из-за которого и закрутилась вся эта история.

— Прошу ваши документы, битте… — Крайнль придал максимальной строгости взгляду, который он бросил на него поверх очков.

Паспорт Лузгина Крайнль изучал менее тщательно. Инспектор ограничился тем, что переписал его данные к себе на бумагу.

— Кто эти господа, я понимаю. Вы с какой целью прибыли в Вену? Чем здесь занимаетесь? — строго спросил полицейский.

Лузгин несколько замешкался с ответом, хрустнул суставами пальцев, чем заставил хозяина кофейни и свою жертву недовольно поморщиться, после чего встал, приподнял подбородок, словно потомственный аристократ, и громко доложил:

— Разрешите представиться! Лузгин Леонид Павлович. Имел честь служить при дворе его императорского величества Александра Второго адъютантом и порученцем по особо важным делам Великого князя Константина Николаевича Романова. Великий князь — дядюшка нашего нынешнего государя Александра Третьего…

«О, боже… За что это мне…» — ещё больше расстроился Крайнль, принявшись протирать и без того идеально чистые линзы своих очков.

Лузгин между тем продолжил:

— Морской офицер, ныне пребываю в опале. Приехал в Вену с тем, чтобы изучить возможность открытия публицистического журнала на русском и немецком языках. Нахожусь здесь третий день в поиске новых знакомств. Пока только господин Памфили изволил составить мне компанию, и его экскурсия по прекрасной Вене оказалась более чем познавательной.

«Офицер?! Вот откуда такой поставленный удар. Всё становится на свои места…» — подумал итальянец, после чего вежливо кивнул адъютанту в знак благодарности за добрые слова.

— После длительной прогулки мы, конечно, порядком подустали, да и погода испортилась. Где же ещё можно скоротать время, пока идёт дождь, как не в кофейне за чашечкой напитка, о котором говорит вся Европа? — Лузгин говорил громко и быстро.

«И за всё время нашего доверительного общения он ни разу не упомянул ни об опале, ни о журнале. Рассказывал исключительно о незавидной судьбе своего бывшего патрона, отодвинутого племянником от любых дел государственной важности, — мысленно заметил Чезаре. — Он делает это прилюдно и при таких обстоятельствах… Похоже, господин адъютант действительно не оставляет себе путей для отхода».

— И вот… Этот господин предложил нам с моим другом скоротать время за игрой в карты. В заведении для этого специально обустроен отдельный зал со столом, покрытым зелёным сукном, с фишками. Всё, как положено, — продолжил капитан Лузгин.

Инспектор с укором посмотрел в сторону герра Пихлера. Он не единожды предупреждал хозяина кофейни о том, что азартные игры, пусть даже для узкого круга избранных, до добра не доведут, и настанет тот час, когда закрывать на это глаза уже не получится. Даже несмотря на их добрые отношения, подкреплённые подарками на некоторые праздники.

— И что же случилось далее? — Инспектор с грохотом отодвинул ящик стола, извлёк оттуда перо, бумагу и тяжёлую стеклянную чернильницу, накрытую металлической крышкой в форме турецкого тюрбана.

— А дальше наш партнёр по игре посчитал, что имеет дело с провинциальными простаками, и решил удивить нас ловкостью рук. У нас в России шулеров недолюбливают, знаете ли… Играть следует честно, если ты в приличном обществе. Кроме того, он позволил себе бранное выражение в мой адрес, когда я сделал ему замечание… Может быть, молодой человек посчитал, что я недостаточно уверенно владею красочными выражениями из немецкого языка. Но он ошибся в своих предположениях…

Чезаре Памфили вынужденно отвернулся. Он не смог сдержать предательскую улыбку. На самом деле адъютант, как только заметил под накрахмаленной манжетой их партнёра по игре спрятанную карту, кинулся на него через стол, схватил за лацканы сюртука и дёрнул на себя с такой силой, что затрещали швы. Сопротивление было бесполезно, да его и не наблюдалось. Обманщик сначала пытался размахивать руками, но это выглядело настолько хаотично, что капитану не составило труда его усмирить несколькими ударами по печени и в солнечное сплетение. Финальный полёт в сторону буфета с посудой случился именно в тот момент, когда на шум прибежал герр Пихлер.

— Дальше вы всё знаете со слов пострадавшего, господин инспектор, — закончил свою речь Лузгин.

— Ммм-да… — скептически прозвучало из-за стола. — Я вижу, здесь все, кроме герра Памфили, могут быть привлечены к ответственности. Герр Пихлер, в какую сумму вы оцениваете ущерб, нанесённый заведению?

Хозяин кофейни поднялся со своего стула с трудом. Его высокий лоб с глубокими залысинами покрылся мелкими каплями пота, а на щеках выступил пятнами нездоровый румянец. Судя по всему, Пихлера терзали приступы сердечной аритмии, но он сумел собраться с силами и виновато произнёс:

— Сто семьдесят флоринов за посуду, пятьдесят за работу плотника, и мне на лекарства ещё тридцать. Итого — двести пятьдесят флоринов. Пожалуй, на этой сумме я снял бы свои претензии…

— Ха! А я пострадал бесплатно? — подскочил шулер-неудачник.

Окружной инспектор аккуратно снял очки, медленно сложил их в чехол, положил в открытый ящик стола, скривил губы в приступе ярости и ударил кулаком по крышке стола с такой силой, что чернильница подпрыгнула, звякнув тюрбаном.

— Уймите своего нерадивого племянника, герр Хубер! Иначе я за себя не ручаюсь! Я уже час как должен быть дома! У меня режим и семья, а вы его беспардонно нарушили! Герр Лузгин, у вас есть с собой двести пятьдесят флоринов для завершения спора? Не вижу смысла составлять протокол и давать ему ход, если пострадавшая сторона готова принять ваши извинения.

— У меня есть только извинения, — ответил Лузгин. — И то исключительно за буфет. Этот малый получил по заслугам.

Инспектор в отчаянии рухнул в своё кресло. Теперь придётся провести в участке ещё не менее двух часов.

— Господин инспектор… — в диалог вступил итальянец.

— Окружной инспектор. Моя должность называется окружной инспектор первого округа полицейской стражи города Вена! — Каждое слово Крайнль сопровождал ударом ребра ладони о свой письменный стол.

— Хорошо, господин окружной инспектор… Так ли принципиально пострадавшей стороне, из какого кошелька она получит эту сумму? Если не принципиально, то я просто положу деньги на стол. — Предложение Памфили заставило инспектора вопросительно взглянуть на герра Пихлера, и взгляд этот не подразумевал ничего, кроме положительного ответа.

— Конечно, конечно, господа… можно считать конфликт исчерпанным… — пробормотал Пихлер, взглядом контролируя количество монет, стопками ложившихся на угол стола.

Через четверть часа Крайнль составил все необходимые бумаги в подтверждение того, что стороны разошлись миром, и с превеликим удовольствием повернул два раза по часовой стрелке ключ в замочной скважине двери своего небольшого кабинета.

— С вашей стороны, Чезаре, это был поступок благородный, но оно того не стоило, — заметил Лузгин. — Что бы они со мной сделали? Посадили в долговую яму?

— Друг мой… я надеюсь, могу теперь вас так называть? — эмоционально воскликнул Чезаре, на что адъютант утвердительно кивнул. — Как минимум — это суд. И потом, разве правильно начинать свой новый… как это красиво у вас — веха… с того, чтобы вступать в конфликт с законом? Вы ведь, как я понимать, назад в Петербург не планируете?

— Не хотелось бы… уж очень сильно государь меня обидел. Мне там ничего не светит. Жизнь помещика в глухой деревне хороша до поры до времени. Там можно быстро покрыться плесенью. Или спиться. Так лучше уж спиваться здесь.

— Не стоит так печалиться, Лео. Давайте я буду вам помогать здесь, а вы будете мне помогать там. Вы же помните моё предложение по струнным инструментам? Рекомендательные письма для моих коммерческих агентов за вашей подписью, наверно, сработают.

— Наверняка. Не наверно. Это слова с разным смыслом, — задумчиво произнёс адъютант. — И потом, у меня там осталась семья.

— Это не проблема, — с явным акцентом произнёс итальянец. — Мы найдём вам здесь применение, и семья соединится.

— Воссоединится, — опять поправил его Лузгин.

— Так что? По рукам? — Итальянец протянул свою смуглую ладонь и получил в ответ крепкое рукопожатие.

— Я ваш должник, Чезаре, — ответил адъютант, поправив туго затянутую бабочку.

Окружной инспектор Крайнль прибыл домой в хорошем расположении духа, которое ему обеспечил герр Пихлер с помощью ста флоринов из полученной суммы, которая была завышена вдвое.

Князь Лобанов-Ростовский с нескрываемым интересом выслушал отчёт Лузгина о произошедшем, после чего отдал чиновнику Подгорскому указание немедленно собрать максимум детальной информации о Чезаре Памфили. Через четыре минуты Илья Михайлович принёс в кабинет посла тонкую папку:

— В архиве я обнаружил шкаф под замком. Ключ от этого шкафа оказался на связке, что нашли в кабинете покойного Либерта. Он позаботился, чтобы нам было легче разбираться в людях… Там есть ещё несколько папок…

Чезаре Памфили, как только прибыл в свои апартаменты, не раздеваясь, сел за стол, быстро набросал короткий текст на небольшой плотной открытке, которую тут же вложил в конверт и опечатал сургучом.

Проворный сын кухарки за пять крейцеров доставил конверт по указанному адресу.

Через час с четвертью Джованни Ландино вскрыл дома конверт и прочёл короткое сообщение, написанное на итальянском размашистым почерком господина Памфили:

«Удачный день. Редкий улов. Подробности при встрече».

Глава ХI. Раввин

Ретроспектива. 1881 год.

Чиновник третьей экспедиции Третьего отделения собственной его величества канцелярии Георгий Саввич Ерёмин последние дни испытывал регулярную мигрень, отчего находился на грани умопомешательства.

Причин тому ни он, ни доктор Петерсон, которому он нанёс визит в прошлую субботу, не находили. Ни одного симптома, позволяющего утверждать о наличии какой-либо серьёзной болезни, доктор у себя в бумагах не отметил. Ничего, кроме пульсирующей боли в висках, начинавшейся с закатом солнца и прекращавшейся к утру. Ни ароматный коньяк внутрь, ни удушливые мази, которые нужно было тщательно втирать в виски́, ни пилюли по четыре штуки на ночь — ничего из перечисленных средств эффекта не возымело. Сам Георгий Саввич связывал свои проблемы со здоровьем исключительно с напряжением, случившимся на работе, куда он ежедневно ходил как на каторгу.

Главный начальник Третьего отделения, генерал-адъютант Александр Романович Дрентельн каждое утро начинал с совещания, на котором неизменно задавал жёсткие вопросы Ерёмину и его напарнику — капитану второго ранга Лузгину.

Шёл пятый месяц расследования очередного покушения на государя Александра II. В этот раз заговорщики действовали особенно дерзко и замысловато. Они арендовали дом на третьей версте Московско-Курской железной дороги в том месте, где машинисты паровозов перед мостом сбавляют ход. Под полотно был прорыт длинный подкоп, в конце которого заложили самодельную бомбу. Тщательный обыск остатков тоннеля показал, что его проложили со знанием дела и преступников было не меньше девяти человек.

Состав императора всегда следовал вторым, через тридцать минут после поезда свиты. По счастливой для государя случайности, из-за мелкой неисправности локомотива под Харьковом, поезда вынужденно поменялись местами, и вторым пошёл к месту назначения свитский поезд. Не зная об этом, бомбисты пропустили состав с императором и августейшей семьёй и вместо царского вагона подорвали грузовой, в котором ко двору везли крымские фрукты и вина.

Мощный взрыв прямо под полотном произвёл эффект больше публичный, чем практический. Газеты ежедневно соревновались в яркости заголовков, Москва и Петербург полнились немыслимыми слухами, ненависть к «штудентикам» поселилась среди мещан, торговцев и прочих простолюдинов.

Генерал Дрентельн рвал и метал, разрываясь между следствием и постоянными докладами при дворе, а доложить было особо нечего.

Сразу после взрыва к месту крушения очень быстро стянулась толпа местных жителей, и бомбистам удалось без труда покинуть своё логово незамеченными. Осмотр места происшествия показал, что готовились они тщательно, с соблюдением правил конспирации. После опроса соседей удалось получить только словесный портрет хозяйки дома — невысокой мещанки лет двадцати пяти, назвавшейся соседям Марией Семёновной Сухоруковой. По имеющимся приметам жандармы проверили все отправляющиеся поезда, несколько дней внимательно разглядывали публику на рынках, любая девушка такого роста и телосложения немедленно вызывала интерес в части установления личности, но вся эта суматоха результатов не принесла.

Георгий Саввич Ерёмин поступил на службу в Третье отделение совсем недавно, немногим меньше месяца, и, конечно, похвастаться значимыми успехами ещё не мог. Нравы и манеры поведения в этом заведении настолько отличались от светских, что Георгий Саввич, человек сугубо гражданский, делал над собой значительное усилие, чтобы не сорваться в нервную болезнь. Чего только стоил громогласный голос генерала, от которого звенело в ушах каждое утро.

Лузгина Георгию Саввичу Бог послал. По крайней мере, его появление в департаменте дознания во время упомянутых событий оказалось как нельзя кстати. Обстоятельства этого назначения были покрыты мраком тайны. Для адъютанта его высочества Великого князя Константина Николаевича перевод в дознаватели значил ссылку, провал карьеры, забытьё, что угодно, но новый коллега Ерёмина совершенно не выказывал никаких признаков депрессии, расстройства или озабоченности. Скорее наоборот — адъютант взялся за расследование с таким рвением, что вызвал в Третьем отделении если не ревность старожилов, то некоторое недоумение. Карьеры этому морскому офицеру в отделении не сделать, возраст уж не тот, чтобы с низов начинать, а ведёт себя как юный и амбициозный лейтенант — всё ему нужно знать, везде стремится успеть, осмотры, допросы проводит лично и к тому же рапорты начальству требует на прочтение. И что удивительно — с санкции самого начальства!

Ерёмин в присутствии адъютанта поначалу тушевался. Сказывалась разница в опыте и возрасте. Адъютант Ерёмину годился в отцы.

Приходилось прислушиваться, присматриваться, учиться. Но довольно быстро напарники нашли общий язык. Лузгин делал скидку на молодость коллеги, приветствовал его любознательность и ни один его вопрос не оставлял без ответа.

На своей прежней службе и в кругу товарищей адъютант Лузгин слыл человеком замкнутым, закрытым. Тому его обязывала служба, по роду которой он владел чужими тайнами. Никогда и ни с кем Леонид Павлович не делился своими знаниями и опытом, но этот любознательный молодой человек по фамилии Ерёмин вызвал у него какое-то отеческое расположение.

Георгий Саввич впитывал манеру ведения следствия от адъютанта с жадностью любопытного до наук лицеиста, которому посчастливилось попасть в класс к лучшему профессору. Никогда до этого ни Ерёмин, ни его старшие коллеги не уделяли столько внимания мелочам, казалось бы не имеющим отношения к делу. Целью обыска всегда был поиск прямых доказательств причастности. Никогда и никто не сомневался в основной версии, не пытался рассмотреть дополнительные. «Солнце село — ушло дело» — таков был главный девиз дознавателей Третьего отделения, занимавшегося политическим сыском.

При осмотре дома преступников и подкопа под железную дорогу Ерёмин наблюдал за стилем работы Лузгина неотрывно. Аккуратность. Система. Анализ.

«Однако, опасный противник… Настоящая ищейка…» — с тревогой подумал Георгий Саввич после того, как адъютант практически безошибочно вычислил, сколько людей ночами рыли землю, и тут же улыбнулся.

— Вам бы преподавать, а не по мокрым огородам грязь месить… — заметил Ерёмин вслух.

— Да чего уж тут, Георгий Саввич… — ответил адъютант. — Проще простого. Я же вас спрашивал, вы видели полову прошлогоднюю на огороде? И цветом верхний слой земли отличается. Имеем площадь, толщину слоя, время, с которого они дом арендовали. Есть представление о том, сколько породы может один крепкий мужик поднять на поверхность, пока силы его не покинут. Я тут прикинул, и получается, что копачей было не менее пяти. А мисок десять. Допускаю, что работали они с подменой. С учётом хозяйки и её странноватого мужа, которого видели лишь пару раз, то всего их и будет девять-десять человек. Вот так количество мисок сошлось с количеством грунта на огороде.

— Но посуда — это же и так очевидно… — удивился молодой дознаватель.

— Да, коллега. Я бы мог ограничиться посудой в комнате. Но сколько раз я ошибался, опираясь на очевидные вещи. Следует к каждому своему предположению находить подтверждений больше, чем одно. Тогда со временем сложится основательный фундамент расследования и все шальные версии, появляющиеся то ли из лжесвидетельств, то ли от ваших собственных ошибок, отпадут как берёзовые листья после первой морозной ночи.

* * *

Массивная дверь с коваными ручками подалась вперёд удивительно легко, несмотря на то, что ей пришлось преодолеть сопротивление мокрого, моментально замерзающего на пороге снега. Ерёмин сделал шаг на набережную Фонтанки, совершенно не обратив внимания на жандарма, отдавшего ему честь.

Георгий Саввич вдохнул полной грудью свежий воздух, обильно пропитанный влагой Балтийского моря, поднял воротник шинели и повернул направо, в сторону Пантелеймоновской улицы. Дознаватель Третьего отделения Ерёмин этого момента ждал каждый рабочий день. Жёлтое трёхэтажное здание Штаба отдельного корпуса жандармов раздражало его своим блёклым цветом, своей старой скрипящей дверью, специфическим запахом, свойственным казённым учреждениям, тусклым светом, тесными лестницами, узкими, но высокими коридорами, напоминавшими тюремные. Буквально всем раздражало.

«Интересно, настанет тот момент, когда я перестану постоянно смотреть себе под ноги? Устал… Смертельно устал…» — Ерёмин медленно добрёл до Пантелеймоновского моста, остановился, осмотревшись по сторонам, поёжился и повернул направо, в сторону храма.

Георгий Саввич раз за разом прокручивал в уме тот день, когда они с Лузгиным вышли на первый осмотр места происшествия. Тот самый дом возле железной дороги. Прошло пять месяцев. Внешне в их служебных отношениях с адъютантом Лузгиным ничего не изменилось. Тот же доброжелательный тон наставника, никаких претензий к качеству делопроизводства, регулярные советы по психологии общения с задержанными, крепкий чай с лимоном в обед. Другой бы на его месте радовался такому старшему коллеге, который и в деле подскажет, и перед генералом защитит, если нужно, но Ерёмин интуитивно чувствовал неладное.

«Эта чёртова итальянская певичка… Не нужно было ей сообщать, что везут на допрос свидетеля… А если этот профессор её выдаст, и она в итоге выведет следствие на меня самого? — Георгий Саввич передёрнулся от этой мысли. — Нет, с нервами нужно срочно что-то делать. Так я себя загоню и совершу ошибку… Собраться… Ничего непоправимого ещё не произошло, а я распустил слюни… Когда шёл, знал на что соглашался. Надо же, именно сейчас, когда цель так близка…»

Ерёмин настолько глубоко погрузился в размышления, что не обратил внимания, что за ним направо, на Литейный повернул экипаж, запряжённый чахлой вороной кобылой. Извозчику не составляло труда сдерживать свою старушку. Она тащила за собой карету с той же черепашьей скоростью, с которой шёл человек в шинели с поднятым воротником.

Георгий Саввич остановился под вывеской «Вина. Коньяки. Водка», запустил руку в глубокий карман, нащупал свой кожаный кошелёк с купюрами, сам себе утвердительно кивнул после недолгого раздумья и шагнул ко входу в лавку. Карета остановилась ровно напротив.

— Чего изволите? — На звук колокольчика, потревоженного входной дверью, из-за тяжёлой парчовой занавески за прилавком появился услужливого вида человек в жилетке и нарукавниках.

— Я бы… — Ерёмин окинул взглядом полки, уставленные рядами пузатых бутылок.

— Прошу простить за навязчивость… Если планируете провести вечер с дамой, то рекомендую «Каше блан». Изысканное шампанское. Только получили. Прямиком из Европы, извольте… — Мужчина за прилавком ловким отработанным движением надел белые перчатки, и через несколько секунд Ерёмин разглядывал перед собой бежевую этикетку с чётко пропечатанными зеленоватыми буквами. — И денег попросим совершенно немного…

Георгий Саввич продолжал увлечённо изучать содержимое полок и переключил своё внимание на коньячные ряды. Человек тут же отреагировал на интерес гостя, который не заметил, что у него за спиной зазвенел колокольчик и продавец кому-то почтительно кивнул.

— Коньячок желаете-с… Можем предложить «Шустов», можем французские марки, в зависимости от повода…

— Господин зайдёт к вам завтра… — Ерёмин услышал за спиной знакомый басистый голос с итальянским акцентом. — У него неотложные дела. Отложите две бутылки самого лучшего «Шустова», вот вам деньги, сдачи не нужно.

«Он обращается со мной как с каким-то щенком! Будто я нищий студент!» — мысленно возмутился Ерёмин.

Дознаватель Третьего отделения, почувствовав себя оскорблённым, резко развернулся, чтобы высказать в лицо итальянцу всё, что накипело за многие месяцы его хамского и беспардонного поведения, но встретил обезоруживающую улыбку во всё лицо.

— Георгий Саввич, не обессудьте… Не хотел обидеть, — негромко произнес Джованни. — Есть небольшое дельце… Ехал по Литейному, тут смотрю — вы заходите в торговый дом, — думаю, точно! Я же забыл своему другу важную новость сообщить! Какая удача, что мы встретились!

Джованни увлёк Ерёмина к выходу, крепко подхватив того под локоть:

— Я вас подвезу, куда изволите, побеседуем по дороге…

Острый и неожиданный приступ головной боли вызвал у Георгия Саввича такое головокружение, что он с трудом смог ступить на подножку экипажа. Забраться в тёмное нутро кареты Ерёмину удалось только с помощью Джованни, так и не отпустившего его локоть. Если бы скудный свет фонарей, проникавший сквозь окно внутрь, упал прямо на лицо дознавателя, то Джованни, несомненно, заметил бы мертвенную бледность своего спутника.

Усевшись на диване напротив, итальянец снял цилиндр, положил его рядом с собой вместе с тростью. Карета тронулась, резко преодолев сопротивление глубокого снега, и этот толчок заставил Ерёмина недовольно поморщиться.

— Для чего этот театр? Я же просил вас ни в коем случае ко мне не подходить, что бы ни случилось. Для этого есть Бриджид, и то, если я этого сам захочу! — вспылил дознаватель, резкими судорожными движениями потирая виски.

Итальянец рывком сдёрнул перчатки, расстегнул две верхние пуговицы пальто и снисходительно кивнул. Этот хлипкий молодой человек интеллигентной внешности всегда вызывал у него с трудом скрываемое раздражение — начиная от манеры разговаривать высоким голосом в приступе волнения и заканчивая редкими, но глубокими шрамами от оспин на лице. Подрагивание кончиков пальцев в ответственный момент выдавало в Ерёмине дилетанта в шпионском ремесле, и Джованни, изредка наблюдая этот тремор, каждый раз задавался вопросом — по какой причине начинающий революционер выбрал для себя самое сложное и рискованное ремесло — шпионить в Третьем отделении.

— Джорджио… Встречаясь с вами, я тоже рискую, но при этом самообладания не теряю. Мой кучер долго ехал за вами. Слежки не было. Так что успокойтесь. — Джованни предпочитал обращаться к Ерёмину на итальянский манер. Русское имя Георгий давалось ему с трудом.

— Я Бриджид сказал всё, что знаю на настоящий момент. Что вам от меня ещё нужно? — дознаватель сорвался на такой знакомый Джованни фальцет.

— Спокойно, спокойно… — Импресарио двумя пальцами отодвинул край занавески и в узкую щель взглянул в окно. Жест этот оптимизма Ерёмину не добавил — ему и так повсюду мерещились шпики, он постоянно боролся с желанием обернуться, что к концу дня доводило его до крайнего морального истощения. — Наша оперная звезда несколько встревожилась после вашего последнего сообщения о завтрашнем событии, а ей нужно беречь голос. Через час у неё выход на сцену. В главной партии. Требуются самообладание и полная концентрация. Поэтому я перед вами, мой друг. Мы решим эту проблему сами, не так ли?

Георгий Саввич выглядел как гимназист перед директором. Опираясь на обе руки, он сидел на диване кареты, но при этом постоянно раскачивался из стороны в сторону, не в силах скрыть нервное напряжение.

— Что я должен решать? Что? — истерично вскрикнул Ерёмин, взмахнув руками, словно обиженный подросток, но Джованни тут же пресёк этот нервный приступ. Импресарио неожиданно легко для своего тучного телосложения сделал со своего места рывок вперёд, схватил короткими пальцами лацканы шинели своего спутника и встряхнул его с такой силой, что молодой человек ударился затылком о заднюю стенку кареты и потерял фуражку.

— Bastárdo![35] Я сказал — успокоиться! Ведёшь себя, как… Моя солистка — и то себе такого на людях не позволяет! — прорычал Джованни с итальянским акцентом прямо в лицо Георгию Саввичу. Специфическая смесь запахов вина, какой-то еды и кёльнской воды ударила в нос дознавателю, и от этого у него к горлу подкатил комок.

Ерёмин дышал глубоко и часто, пытаясь унять сердцебиение и избавиться от противной смеси ароматов в носу. Он многократно проклял тот день, когда согласился из обычного писаря пойти в дознаватели, выполняя поручение своих товарищей по революционным идеям. Ладно бы единомышленники, но какое отношение к их прогрессивным идеям имеют эти итальянцы, с которыми приказал работать комитет?

— Кто этот человек, которого завтра привезут на допрос? — как ни в чём не бывало спросил Джованни, откинувшись на спинку своего дивана.

— Профессор из Одессы! — Ерёмина раздражало, что он вынужден повторять ещё раз то, что вчера рассказал Бриджид. — Его взяли за организацию подписки в пользу народовольцев. К нам этапируют для дознания по приказу генерала Дрентельна. Это всё, что мне известно. По телеграфу уголовное дело не передают.

Импресарио некоторое время пребывал в раздумье, о чём свидетельствовал его сосредоточенный взгляд, направленный в сторону колыхающейся занавески. Затем итальянец будто принял какое-то решение, хлопнул руками по коленям, сменил выражение лица с каменного на благожелательное и обратился к Ерёмину:

— Давайте рассуждать хладнокровно…

Георгий Саввич такой возможности не имел. В висках били маленькие молоточки, пальцы продолжали предательски дрожать, несмотря на то, что он до боли в суставах их сжал, во рту появилась неприятная сухость.

— Если бы профессор в Одессе дал показания о том, кому он передавал собранные деньги, Бриджид сегодня не готовилась бы к выходу на сцену, а грела бы горло чаем в камере. Я прав? — спросил Джованни.

Ерёмин шумно выдохнул, успокаивая пульс, собрался с мыслями и ответил:

— В лучшем случае — кипятком. Подследственных в первые дни содержания под стражей не балуют. Психологический момент.

— Неважно. Кто бы её допрашивал?

— Лузгин или я. Дрентельн никого больше к допросам не допускает. Остальные собирают агентурную информацию, систематизируют её и подают генералу в докладе. Утром мы получаем новости, если они есть. Лузгин задаёт вопросы генералу, если нужно, но в кабинете с подследственными работаем только мы.

— Отлично. Значит, и с профессором будете работать только вы?

— Если генерал лично не посчитает нужным взглянуть на арестованного, то да, — дознаватель постепенно унял нервную дрожь в руках. — Протокол в любом случае буду вести я. Лузгина утром в отделении не будет.

Джованни, потирая короткими пальцами подбородок, пробормотал что-то на итальянском, после чего продолжил:

— Арестованных на ночь куда увозят?

— Никуда не увозят, — Ерёмин уже заподозрил неладное, но ещё не понял, куда клонит импресарио. — В подвале есть несколько камер. Небольшая внутренняя тюрьма. Каждый раз после допроса тюремную карету вызывать никто не станет.

— Bene…[36] Припоминаю: вы, Джорджио, в своё время дальновидно спасли от заключения пасынка одного из ваших ротмистров… Как его фамилия? Хотя какая мне разница…

— Ивантеев. Старший караула, — Георгий Саввич говорил всё тише, он боялся оказаться правым в своих догадках.

— Всё сложилось, Джорджио, — с улыбкой на лице констатировал итальянец. — На допросе тяните время, вго́ните этого учёного в ступор, пусть запрётся. Пусть обидится. Вмажьте ему пару раз по лицу. Главное — чтобы он ничего нового не рассказал. А ночью он попрощается с этим миром и замолкнет навеки.

Ерёмин пару раз схватил ртом воздух, словно рыба, оказавшаяся на берегу:

— Но это невозможно! Это Третье отделение… Уж не думаете ли вы… Я — нет! Слушайте, Джованни, что сложилось? Что у вас сложилось? Вы хотите моими руками… Да взорвите по пути тюремную карету, наконец! Почему я?

Всё время, пока Еремин подбирал слова, заикаясь от напряжения, Джованни лишь утвердительно кивал, и с каждым его кивком Георгию Саввичу становилось всё труднее формулировать свои мысли.

«Этому сейчас самовар нельзя доверить, не то что такое ответственное дело…» — подумал итальянец, скривив лицо в презрительной улыбке.

— Вам нужно больше отдыхать, Джорджио. Нужен полноценный сон. Тогда к вам вернётся уверенность в себе, чистота мысли и решительность. Профессор должен покончить жизнь самоубийством. О каких взрывах вы говорите? Вам приходилось убивать?

Ерёмина всего трясло мелкой дрожью. Он и стрелять-то толком не умел, а о том, чтобы задушить человека голыми руками… Георгий Саввич взглянул на свои худые кисти рук, узловатые длинные пальцы и неожиданно громко крикнул:

— Нет!

— Я так и думал… — железным голосом сказал Джованни. — Насколько я понимаю, этот профессор иудейской веры?

Ответа не последовало. Ерёмин рассеянным взглядом продолжал разглядывать свои дрожащие руки.

— Вы слышите меня, Джорджио?

Дознаватель утвердительно кивнул, но выглядело это совершенно неубедительно.

— Завтра утром прикажете ротмистру Ивантееву заступить на ночную вахту и проведёте меня в камеру к профессору. Ему придётся повидаться с раввином. Я всё сделаю сам.

Глава XII. Букинист

— Зингерштрассе, девятнадцать, — громко скомандовал Лузгин, запрыгнув в экипаж почти на ходу, и Подгорский, сидевший на козлах большого зелёного фиакра в облачении кучера, лишь молча кивнул. Так поступил бы каждый из венских извозчиков, не славившихся своей разговорчивостью.

— Как спалось на новом месте? Обвыклись? — Лузгин с безразличным видом осматривал фасады с узкими, словно бойницы, окнами в ожидании ответа Завадского, вальяжно расположившегося справа на диване, обитом качественной кожей. Любой сторонний наблюдатель сделал бы для себя вывод, что два состоятельных господина решили нанять экипаж для прогулки по внутреннему городу[37].

— Высота потолков в сочетании с непропорционально малой шириной апартаментов доводит меня до исступления. Такое ощущение, что посол мне выделил для жизни колодец. Как так можно строить? То ли дело у нас: если спальня — то хоромы, если обеденный зал — так человек на сто. Вот это я понимаю — широта души. А здесь? — Александр Александрович Завадский пребывал в раздражении и не намерен был этого скрывать. — Имел неосторожность для свежести воздуха оставить открытым то, что здесь называют окном. Комары у них, скажу я вам, породистые…

Подгорский тронул круп лошади длинным шестом и улыбнулся. Вчера вечером он предупреждал нового обитателя посольского жилого этажа о том, что с наступлением темноты окна следует держать закрытыми — воды Дуная посылают в окрестности не только ночную свежесть, но и стаи мелких назойливых кровососущих. Александр Александрович лишь благодарно кивнул в ответ, но цепкий взгляд Подгорского приметил початую бутылку шампанского. Скорее всего, к её окончанию Завадскому было уже не до закрытого окна.

— И все бока себе отлежал… — ворчал начинающий дипломат, потирая предплечье.

— Вам ли быть в печали, Сансаныч? — с налётом иронии заметил адъютант. — Неужто кровать в вашей келье жёстче, чем койка на броненосце береговой охраны «Колдун»?

Подковы серой в яблоках кобылы равномерно отбивали удары по мостовой, фиакр неспешно вёз господ почтенного вида к пункту назначения. Неожиданно Подгорский выругался на немецком, дёрнул на себя вожжи, с виноватым видом приложил руку к груди, пролепетал что-то вроде «нижайше прошу прощения за задержку» и спрыгнул на землю. Подтянуть узду на один пробой с каждой стороны оказалось делом быстрым — пассажиры только успели обменяться остротами по поводу того, что чиновник посольства Подгорский по выслуге лет без дела не останется. Извозчик из него проворный. Илья Михайлович, взобравшись на козлы, ещё раз, как положено приличному вознице, принёс свои извинения и вздёрнул вожжи.

— Не единожды я уже подумал, что та твёрдая койка в офицерской каюте мне милее, чем все эти венские красоты. Там я знал каждого человека рядом с собой и мог на него положиться с полной уверенностью. Как на брата. У меня такое чувство, что я сошёл на берег в порту, а мой броненосец ушёл в Кронштадт. Не сочтите за слабость, капитан первого ранга Лузгин. Так… На ваш вопрос о койке отвечаю… — тихо произнёс Завадский на ломаном немецком языке.

— И это говорит мне человек, который с уверенностью прорицателя вытянул меня из деревенского болота, — парировал адъютант. — Кстати, кроме меня, вы вполне можете положиться и на нашего кучера. Думаете, он перед выездом не проверил упряжь? Несколько раз проверил, я уверен. Допускаю даже, что он её умышленно послабил, с тем чтобы иметь возможность без подозрений остановиться в любой момент, когда посчитает нужным.

Завадский понимающе кивнул, не поворачивая головы к собеседнику. Роль убивающего время гостя Вены подразумевала некоторую вальяжность в поведении и рассеянность взгляда.

— И что же, дорогой Илья Михайлович, осмотрелись? За нами хвост? — спросил Александр Александрович, небрежно поправляя манжет левого рукава.

Подгорский, продолжая держать обеими руками вожжи, только лишь утвердительно кивнул, после чего Лузгин посчитал нужным рассеять сомнения своего напарника:

— Вот видите, коллега, а вы говорите… Чем не морской экипаж… Наш Подгорский — только с виду простак псковский. Продолжаем наш променад, от планов не отступаем. Только попрошу вас, Александр Александрович, старайтесь на публике побольше хранить молчание либо использовать односложные фразы. Ваш питерский акцент выдаёт вас с головой. Для наших преследователей это не новость, но для нового круга общения лучше этот факт не афишировать.

Едва разминувшись со встречной каретой, Подгорский объехал громадную телегу с бочкой для воды и принял вправо с такой точностью, что большие колёса вплотную притёрлись к бордюрному камню. С ловкостью двадцатилетнего юноши он спрыгнул с козел и, услужливо поклонившись, открыл господам низенькую дверь своего фиакра.

— Пустой экипаж в четырёх домах от нас… — опустив голову в поклоне, пробормотал Илья Михайлович в тот момент, когда господа ступили на брусчатку.

Едва коснувшись нашейного платка, адъютант взглянул в нужную сторону, но успел рассмотреть только лишь опущенную голову кучера в котелке, одетого во всё чёрное. Фиакр совершенно неприметный, как и сотни других в Вене. Запряжён гнедым молодым конём. Сбруя самая дешёвая. Без кисточек и прочих украшений.

— Вот и прибыли… — Лузгин первым шагнул к невысокой старой двери под вывеской «Букинистическая лавка Гройзера». Для того чтобы попасть внутрь, адъютанту пришлось приложить заметное усилие. Судя по всему, букинист Гройзер испытывал финансовые трудности — петли облезшей двери поддались с трудом, издав специфический скрип, раздражающий слух. С такой сигнализацией входной колокольчик был совершенно не нужен, но всё же он своим негромким переливистым звоном скрасил первое, не самое лучшее впечатление о хозяине книжной лавки.

Едва не оступившись на низких истоптанных ступенях, ведущих вниз, Лузгин мысленно выругался, поймав себя на мысли, что едва не сделал это вслух и по-русски. «Деревня пагубно влияет на остроту ума…» — констатировал он, оглядывая полуподвальное помещение с невысокими окнами под потолком.

— Господа интересуются книгами? — Невысокий седовласый старик восседал на странной конструкции, представлявшей из себя маленькое кресло, установленное на вершине двух соединённых между собой лестниц с широкими основательными ступенями. Это изделие, не производившее на первый взгляд впечатление надёжности, крепилось двумя накидными крюками к петлям, прибитым к монолитному стеллажу с книгами, занимавшему всё пространство от пола до потолка.

— Я вижу по вашим глазам, что вы в некоторой растерянности… — Букинист быстрым движением руки переместил маленькие круглые очки на лоб, поставил на единственное свободное место томик в бордовом переплёте и, аккуратно нащупывая ногами ступени своей лестницы, принялся медленно спускаться к гостям. Старая лестница-кресло при этом издавала такой устрашающий скрип, что казалось, она вот-вот треснет под ногами продавца книг.

— Обычно среди редких моих покупателей такие глаза у тех, кого к Гройзеру привело праздное любопытство. — Очки букиниста упали на его узкую переносицу, и он с некоторым раздражением опять поднял их так, чтобы они возвышались над бровями.

— Сейчас мода на оперу, на театры… Книги не в моде, это точно. А оперетта? Это же верх легкомыслия! Зачем мне видеть чулки женщины выше колена? Для чего так расстраивать старика Гройзера? Штраус! Иоганн Батист Штраус! Король вальса! — чудаковатый старик многозначительно поднял палец вверх и чуть не сбил свои очки. — И тот подался в оперетту… Что такое «Венский вальс», и на что похожа эта его «Летучая мышь»? Куда мы катимся, вы не узнавали?

Лузгин искренне улыбнулся. Букинист страдал не только от недостатка клиентуры, но испытывал явный дефицит общения. Всю дорогу адъютант выстраивал в уме возможную канву разговора с продавцом книг, но дело оказалось проще, чем он себе мог предположить.

Среди коренных жителей Вены этот седовласый старичок, больше похожий на поредевший от ветра белый одуван, был редким исключением. От ве́нца вы на любой свой вопрос получите развёрнутый ответ. Скорее всего, вы не поймёте сразу иронии или не оцените их специфический юмор, и это доставит вашему собеседнику удовольствие почувствовать себя более значимым. Конечно, искренней беседы не получится.

Лузгин готовился к диалогу именно в таком ключе. В библиотеке посольства он изучил биографию Лейбница, ознакомился с перечнем его трудов. Нужно было нащупать тему для общения. Без этого общий язык не найти, а капитану нужно было вывести незнакомого человека на некоторую степень откровения. Удача предстала перед адъютантом в лице разговорчивого букиниста.

— Guten tag[38]. Узнавал, как же… мы катимся к войне с Россией, и оперетта очень помогает публике поменьше думать о предстоящих неприятностях, — ответил Лузгин, оглядывая обширные стеллажи.

О том, как старик определял, где у него что находится, оставалось только догадываться. Разноцветные корешки книг, плотно набитых на древние полки, образовывали хорошо собранную, монолитную мозаику. При этом ни единой надписи или таблички, обозначавшей хотя бы тему книг на определённом месте, адъютант не заметил.

— Вы думаете? — глубокомысленно произнёс букинист, получив в ответ от адъютанта только утвердительный кивок.

Капитан продолжал разглядывать стеллажи. Лавка Гройзера мало чем напоминала магазин. Если здесь товаром были книги, то, вопреки всем законам торговли, они были бережно спрятаны подальше от покупателя. На полках за стойкой. Старик был посредником между книгой и посетителем. Чтобы получить желаемое, нужно было непременно попросить его достать нужный экземпляр. И ещё запах. Так пахнут архивы. Бумажный аромат с лёгкой ноткой сухой пыли и никакого оттенка типографской краски. Здесь все книги видали виды и сменили, похоже, не одного хозяина.

— Я так и знал… — Букинист расстроенно, словно дитя, выпятил нижнюю губу и принялся покачивать головой, будто пытаясь сам себя в чём-то убедить. — Вы помните осень семьдесят девятого? Когда к нам приехали Бисмарк с Вильгельмом подписывать двойственный союз? Я тогда говорил — это до добра не доведёт… А что в городе творилось! К чему эта помпа? Нельзя… нельзя так. Русские упрямы и умеют ждать. Много от них англичане добились после Крыма? И что? Опять всё заново. А мы же ближе всего, это очевидно! Что, старику Гройзеру нужно стать Бисмарком, чтобы его услышали?

Адъютант, оторвав взгляд от идеального ряда корешков за спиной хозяина лавки, эффектно перекинул трость из руки в руку и в ту же секунду облокотился на потёртую стойку, отделявшую пожилого продавца от любознательных посетителей.

— А что? Что вы предлагаете? — Лузгин сопроводил свой вопрос красноречивым жестом, какие обычно использует в своих дискуссиях профессура.

— Ооо… мой дорогой… Это же лежит на поверхности! Ситуативные союзы между странами Европы рушатся с такой же лёгкостью, как и создаются. Везде предательство! Все боятся открыто вступить в войну! — Букинист принял абсолютно симметричную позу, что вызвало у Завадского приступ смеха. С его стороны казалось, что два дуэлянта стоят у барьера, опираясь на стойку и оттопырив в стороны локти. Лица они подали вперёд, взгляды слегка прищурены, а губы сжаты как у юнцов, спорящих о том, чей сюртук краше.

— Сначала мы заключаем союз с Россией. Затем к нему примкнула Германия. И всего через пять! Всего через пять лет! И мы, и Германия выступаем против России в Крымской войне с Турцией. Проходит ещё три года, и договор подписывается опять. Что я предлагаю? Не заключать договоры с паузой на войну, когда это нужно. Договор — он для того и подписывается! Стороны до-го-во-ри-лись! Но чего же стоит наше слово, если мы с ним так легко расстаёмся? — Старик закончил свою тираду на эмоциональной ноте, достойной лучших из римских патрициев.

— Ммм… Но вы же не учитываете, что на момент подписания Тройственного союза, который вы имеете в виду, мало кто догадывался о том, что так ярко полыхнёт на Балканах? — Адъютант получал удовольствие от того, с каким энтузиазмом букинист вступил в спор. — И, в конце концов, разве мы прогадали в итоге? Нам досталась Босния и Герцеговина.

Старик сделал шаг назад, оценивающе окинул взглядом своего собеседника, после чего с некоторым отчаянием махнул рукой и ответил:

— Но теперь у нас под брюхом Болгария, которая боготворит русских, давших им независимость… Думаете, там далеко по морю, от Севастополя до Бургаса?

— Я думаю, что русские не имеют такого флота, чтобы прийти в Бургас, там высадиться и потом двинуть войска на Вену. Это даже теоретически невозможно, — парировал адъютант. — Да и зачем им это? Мы же всё-таки союзники.

— Молодой человек… — Букинист уже готов был взорваться. — Об этом я вам и говорю уже целый час! У нас цвайбунд[39] с Германией против России и договор с Россией и Германией против кого — непонятно. Вы сами сказали — мы катимся к войне. Если даже мы с вами это понимаем, то так и случится. Давайте оставим, я начинаю волноваться! Что вы хотели почитать, мой уважаемый, единственный за сегодня гость. Вашего спутника я в расчёт не беру, он за всё время ни слова не проронил и, похоже, просто вас сопровождает. Так чем могу быть полезен?

Лузгин обернулся к Завадскому, и тот понял его с полуслова — подал аккуратный бумажный свёрток, перевязанный лентой. Спустя несколько секунд букинист опустил на глаза круглые очки и склонился над знакомыми страницами.

— Да, это мой Лейбниц… «Новые опыты о человеческом разумении». — Морщинистые пальцы старика быстро перебирали знакомые страницы. — Знаете ли, экземпляр не из разряда редких, но интересен он может быть немногим. Философия. В чём ваш вопрос?

— Видите ли, господин Гройзер, мы хотели этот труд по философии вернуть его владелице. Об этом попросил наш друг, который вынужден был неожиданно уехать. Его служба подразумевает некоторую дисциплину, и молодой человек чувствует себя не в своей тарелке. Вы нам поможете отыскать хозяйку?

Взгляд старика поверх очков просверлил адъютанта. С таким взглядом Лузгин встречался редко. Пронизывающий, колючий как шип акации.

— Во-первых, это моя книга. Она не продаётся. Об этом свидетельствует штамп. Во-вторых, почему бы вашему молодому человеку сразу не направить вас к Анне? — монотонно произнёс букинист, не отводя взгляд.

— История со многими неизвестными, господин Гройзер. Я подозреваю, что не обошлось без стрел Амура, — обезоруживающе улыбнулся адъютант. — Искать логику в поведении влюблённых бессмысленно, согласитесь. Обратите внимание, книга пахнет лавандой. Анна вложила туда надушенную открытку. Значит, между ними было всё хорошо.

Старик медленно поднёс том Лейбница ближе лицу и жадно втянул воздух. Лавандовый аромат заставил его лицо подобреть:

— Действительно, это её любимые духи. Знакомый запах.

— Вот-вот… Молодой человек, судя по тому, насколько настойчивым он был в своей просьбе вернуть Анне книгу, рассчитывает на сохранение тёплых, если не сказать больше, отношений. Имя его позвольте не афишировать. Это не наша тайна. Если девушка посчитает возможным, то сама вам расскажет.

— Что вы, она такая молчунья… — Букинист неосторожно взялся за стекло очков и вынужден был приняться протирать их платком. — У меня есть узкий круг постоянных клиентов. Анна входит в их число. Видите ли, я считаю неправильным продавать знания людям, которые их настойчиво ищут. Каждый мой клиент покупает первую книгу. Потом, когда он снова приходит и ему нужна следующая, я по глазам и ещё по кое-каким мелочам определяю, тратит ли мой гость последние деньги на это издание. Поверьте, Гройзер в людях разбирается… Если моё предположение оказывается верным, то я предлагаю обмен. Для этого книги со штампами. Знаете, сколько юных дарований я осчастливил знаниями? Нет, вы не знаете…

Старый букинист водрузил очки на положенное место, несколько выпятил вперёд впавшую грудь, застегнул на верхнюю пуговицу жилетку и извлёк из её маленького кармана небольшой ключ с привязанной к нему верёвочкой.

— Гройзер уже шестнадцать лет одинок… Вся его жизнь прошла в этой лавке.

Старик с третьей попытки попал ключом в замочную скважину, провернул его и с раздражением резко выдернул ящик стола.

— Гройзер и не заметил, как стал одинок… Теперь дома его не ждёт любимая Марта, с которой он прожил тридцать восемь лет. Теперь вся жизнь старика протекает здесь… на этой странной лестнице. С этими старыми, как он, книгами…

Продолговатая коробка, наполненная исписанными картонными формулярами, появилась на стойке с грохотом падающей швабры. Букинист явно расстроился после каких-то своих воспоминаний.

— Вы думаете, я отдам книгу просто так? Не-е — ет… — протянул букинист, перебирая картотеку. — Вот, пожалуйста. Тейнфальтштрассе, 2. Анна Хубер.

* * *

Путь до указанного букинистом адреса фиакр Подгорского проделал не более чем за четверть часа. При этом Илья Михайлович лошадь не торопил. Разглядеть в деталях прекрасную архитектуру Вены можно только, если экипаж движется немногим быстрее пешехода. Пока пассажиры наслаждались видами Вены, он провёз их мимо Штефансплатц, приостановился в том месте, где с улицы Грабен между домами в проулке справа виднелся позеленевший от времени медный купол церкви Святого Петра и проследовал далее в западную часть старого города.

— Либо за нами послали присматривать полного дилетанта, либо всё это происходит демонстративно. Ваше мнение, коллега? — спросил Лузгин у своего спутника, сложив руки на серебряном шарике трости.

— Я склоняюсь к первому варианту, — флегматично произнёс Александр Александрович.

— А я ко второму… — неожиданно раздался голос кучера. — Пока вы познавали глубину философии Лейбница в том подвале, я поинтересовался у нашего шпика, каким жиром он пользуется для смазки ступиц.

Пассажиры недоумённо переглянулись, после чего случилась долгая пауза.

— И каким же? — спустя минуту спросил Подгорского адъютант.

— Как я и думал, это масло. Не дёготь, не сало, а именно масло. У него патентованные втулки стоят на осях. Бронзовые. Там отверстие специальное имеется. Через него и смазывает. Потому и едет так тихо, — не оборачиваясь, ответил кучер.

— Прекрасное решение. Инженерная мысль Европы не стоит на месте. У нас в Больших Бобрах мужики оси на телегах до сих пор берёзовым дёгтем смазывают, — заметил Лузгин.

— Это обычный кучер. Ему заплатили, чтобы он следовал за моим фиакром с того момента, как я выехал из посольства. Мужик простой, руки грубые, на кистях специфические мозоли от вожжей.

Подгорский осмотрелся по сторонам и констатировал:

— Прибыли… Дом номер два.

«Ну что же… Пусть будет так. Не станем разочаровывать нашего неведомого преследователя. Приключение становится интересным», — подумал адъютант в тот момент, когда их зелёный фиакр остановился прямо напротив входа в трёхэтажное здание. Красная табличка с номером и названием улицы указывала на то, что этот адрес относится к первому муниципальному округу.

— Друг мой… Я, пожалуй, отправлюсь на это рандеву в одиночестве. Вы не обидитесь? — спросил адъютант у Завадского, и тот с чувством облегчения утвердительно кивнул. Изображать на людях немого Александру Александровичу было явно не по душе, да и выходило весьма посредственно. Актёр из морского офицера Завадского получался никудышный.

Скрипучие деревянные ступени узкой лестницы, ведущей на верхние этажи, как и расшатанные перила, требовали срочного ремонта. Лузгин поднимался медленно и аккуратно, осматриваясь по сторонам. Потрескавшаяся краска на стенах, потёртые перила, лепнина на потолке покрыта равномерным слоем пыли. Домовладелец явно не баловал своих жильцов. Целью адъютанта была дверь слева со скромной табличкой на синем фоне: «Herr Huber».

Лузгин провернул пару раз ручку звонка, поднёс ухо к двери и замер, чтобы прислушаться к звукам за узкой высокой двустворчатой дверью, потрёпанной временем, как и всё в этом парадном.

Признаков жизни в квартире не наблюдалось. Адъютант позвонил ещё раз. Более настойчиво. Простояв около двух минут перед дверью, Лузгин поправил шляпу, досадно махнул рукой и только сделал несколько шагов вниз по лестнице, как дверь тонко скрипнула и приоткрылась на длину цепочки.

— Чем обязан? Я никого не жду… — Тихий старческий голос показался адъютанту немного взволнованным, дрожащим.

— Я книгу принёс… Мне нужно Анне книгу вернуть… — В свои слова Лузгин вложил максимум доброжелательности.

— Книгу? — Дверь по-прежнему была приоткрыта совсем немного, и своего собеседника адъютант не видел. — Но Анна не имела обыкновения раздавать свои книги… Я вам не верю…

Леонид Павлович сделал несколько быстрых шагов вверх по ступеням, и чуть было рефлекторно не вставил в узкую дверную щель ногу, но вовремя опомнился.

— Вот эта книга. Лейбниц. «Новые опыты о человеческом разумении». Герр Гройзер, букинист, посоветовал её отнести сюда. К вам.

Дверь гулко хлопнула, и адъютанту показалось, что она больше не откроется — настолько долго тянулась пауза. Негостеприимный старик с той стороны, очевидно, тоже размышлял. Принимал решение.

Спустя некоторое время, когда Лузгин опять подумывал уйти, раздался лязг цепочки, и дверь приоткрылась. В её створе показался совершенно седой мужчина в почтенном возрасте с тремя глубокими морщинами на лбу, дрожащими, скрюченными от возраста руками и поясницей, перемотанной пуховым платком.

Некоторое время герр Хубер рассматривал своего гостя через толстые стёкла очков, будто хотел убедиться в правильности принятого им решения.

— Пройдите… — Старик пригласил гостя едва заметным движением руки, заглянул за спину Лузгина и, с трудом развернувшись, сделал несколько неспешных шагов внутрь.

Жильё семьи Хубер произвело на адъютанта удручающее впечатление. Обои не первой свежести под потолком местами отошли от стены большими пузырями, в зале явно ощущался неприятный затхлый запах, стекла старого пустого серванта помутнели от пыли.

— Садитесь сюда… — Герр Хубер указал на старый диван, обшитый потёршимся за многие годы полосатым гобеленом. — Я не хотел вам открывать… Я устал бегать к двери при каждом звонке. В конце концов, у неё есть ключ…

Старик присел на один из четырёх стульев, что стояли вокруг громадного стола орехового дерева, и привычным движением поправил край скатерти.

Лузгин живо представил себе, как за этим столом когда-то сидела за ужином большая семья, как в этом громадном зале с присущим им шумом бегали детишки, как отец семейства пытался изобразить строгий голос, чтобы их приструнить, но непослушные сорванцы продолжали с визгом носиться по паркету.

— Вы пришли растревожить мою рану… — пробормотал одинокий отец семейства. — Я подумал, может быть, у вас есть какие-то вести об Анне. Иначе не пустил бы. У вас есть вести?

Адъютант почувствовал себя очень неуютно. В этом доме жили беда и одиночество.

— У меня нет вестей. Я сам переживаю. Мой хороший товарищ как-то сказал, что в его жизни наконец-то появилась настоящая любовь и зовут её Анна. Эту книгу я принёс по его поручению. К сожалению, ему пришлось срочно уехать.

Адъютант выдавливал из себя каждое слово с большим трудом, понимая, что ему приходится обманывать этого несчастного беззащитного старика, но он всё же продолжил:

— А что, с Анной что-то случилось?

Герр Хубер смотрел на свои ноги, обутые, несмотря на жару, в тапки из овчины, и взгляд его выражал полное безразличие.

— Судя по всему, да. С конца мая от неё нет никаких вестей, и на службе она тоже не появлялась. Я живу надеждой, что она куда-нибудь уехала, но это маловероятно. Моя девочка не могла меня бросить вот так, без предупреждения.

— Герр Хубер… Если мне удастся что-то разузнать, я обязательно вам сообщу, можете не сомневаться. Мне будет легче разобраться, если вы скажете, где она работала.

— Учителем она работала. В доме господина министра, графа Кальноки. Там теперь с его мальчиком занимается какая-то другая дама. И чем вы можете помочь? Граф подключил полицию, но пока всё безрезультатно…

Лузгин встал, аккуратно положил томик на край стола и молча откланялся, одновременно рассматривая фотографию в картонной рамке.

— Это она? Какая красивая…

Старик медленно обернулся, потянулся к фотографии, протёр её рукавом своего фетрового кардигана и беззвучно заплакал.

— Простите… — Лузгин решительно направился к выходу, стараясь не издавать своими подбитыми каблуками громких звуков.

Входная дверь жалобно, но громко скрипнула от того, что адъютант резко распахнул её, выходя на улицу.

— Через тридцать секунд вы трогаетесь и двигаетесь в посольство! Меня не ждать! — Громкая команда Лузгина заставила вздрогнуть на козлах Подгорского и удивиться разомлевшего на солнце Завадского.

Адъютант вышел из дома номер два, даже не посмотрев на своих спутников. Он решительным шагом проследовал по мостовой в сторону их назойливого преследователя. Приближаясь к чёрному фиакру, Лузгин не сводил глаз с кучера, а тот, опешив от неожиданности, пытался сделать вид, что чем-то занят, и постоянно отводил взгляд, то рассеянно глядя по сторонам, то рассматривая свои не слишком чистые ботинки. Подобное развитие сюжета в планы извозчика никак не входило.

Как только капитан поравнялся с экипажем, он бесцеремонно открыл чёрную дверцу с золотистым кантом по периметру, уселся на мягкий диван, пару раз аккуратно постучал тростью по кузову и произнёс повелительным тоном, не терпящим возражений:

— Гостиница «Европа»!

Ошалевший от неожиданности кучер замер в позе памятника Людвигу ван Бетховену, установленному на площади Beethovenplatz в Вене два года назад. Взгляд суровый, направлен вправо вниз, сложенные руки опираются на левое колено, будто гений вот-вот поднимется. В остальном сходство с великим композитором заканчивалось, но мыслительный процесс на лице отражался в каждой его морщине.

Лузгин взглядом проводил зелёный фиакр Подгорского, который медленно принял левее, на середину мостовой. Завадский в расслабленной позе прожигателя жизни, закинув ногу на ногу, непринуждённо осматривал верхние этажи здания напротив и его лепнину в надежде боковым зрением уловить происходящее в двадцати шагах позади.

— Двигай! — приказал Лузгин, но кучер сидел, словно замерзший, ровно до того момента, пока спиной не ощутил сквозь сюртук нечто острое.

Интерес Завадского к местной архитектуре угас, как только фиакр с пассажиром в жёлтой перчатке обогнал их, издавая о каменную мостовую громкие грохочущие звуки. Единственное, что успел заметить Александр Александрович, это ровную спину кучера, подпёртую сзади тростью Лузгина.

— А что за волшебная палочка у нашего адъютанта? Работает, как хорошая плеть… — обернувшись, спросил своего оставшегося в одиночестве пассажира Подгорский.

— В мастерских Кронштадта изготовлена по индивидуальному заказу, — с лёгкой нотой бравады в голосе ответил Завадский. Всякие такие изобретения и неведомые широкой публике штучки доставляли ему искреннее удовольствие. И он не отказал себе в удовольствии отметить свою причастность. — В серебряном шарике есть потайная кнопка, которая при нажатии приводит в действие пружинный механизм. Из трости вылетает короткое, но широкое обоюдоострое лезвие. Нажмёшь кнопку ещё раз, опираешься на трость, и от лезвия и следа не остаётся. Ныряет внутрь. Трость полая в нижней части. В мастерских единственный слесарь такое делает, старик Михалыч. Известная личность в полицейском управлении. Я ему червонец за эту трость заплатил. Подарок другу на день рождения, так сказать…

Между тем чёрный фиакр с адъютантом нёсся по мостовой, грохоча колёсами.

— Потише, потише! Не гони! — Кучер ощутил явное нажатие острия в области поясницы и осадил коня до обычного шага. — Осторожней, здесь же люди!

— Есть потише! — возница пришёл в себя, как только понял, что убивать прямо здесь его не будут.

— Говорят, втулки у тебя волшебные стоят, а грохот издаёшь, как старая телега, — сказал пассажир, не опуская трость.

— Так вот деньги неплохие заплатили, так я и подамся завтра обода резиновые менять. Поизносились. — В голосе кучера сквозило напряжение.

— За слежку заплатили?

— Абсолютно точно, господин… Оплата щедрая, я за неделю столько не заработаю. Велено было приглядывать за человеком в жёлтых перчатках. Или в одной жёлтой перчатке. Вот я и работаю…

— Кто приказал?

— Господин этот мне неизвестен. Приказано запомнить адреса, на которых вы будете, по возможности — детали и подробности. Господин сказал, что сам меня найдёт и спросит отчёт. Да, ещё сказал, что если случатся какие-нибудь неприятности, следует вам помочь.

— Так вы шпионите или охраняете? — удивился адъютант, уперев трость в пол, чтобы спрятать клинок.

— Господин хороший, я сам не понял… Мне сказали, я делаю. Никаких уставов не нарушаю, а деньги хорошие. Так что — не обижайтесь. — Кучер окончательно пришёл в себя, и дрожь в его голосе исчезла.

— Доложишь своему заказчику, что высадил меня у гостиницы «Европа». Я там снял небольшие апартаменты. Если ему интересно, то меня можно найти в номере девять, а охранять меня не нужно. Сам справлюсь.

— Это я понял, мой господин… — пробормотал кучер, почёсывая поясницу. — Прошу покорно, прибыли. Как велели. Гостиница «Европа».

Лузгин достал из кармана жилетки пару монет, тронул кучера за плечо и указал глазами на козлы, на то место, куда он их положил. С давних пор адъютант был суеверен и деньги в руки не отдавал.

Если бы извозчик, переживший за четверть часа весь спектр эмоций — от страха до восхищения, имел терпение и в порыве облегчения не хлестанул бы коня, чтобы побыстрее распрощаться со своим странным пассажиром… Тогда он смог бы доложить своему заказчику, что предмет его внимания вошёл не в парадное гостиницы, а завернул за угол, где над двустворчатой застеклённой дверью бросалась в глаза вывеска: «Фотографическое ателье „Адель“».

Адъютант детально рассмотрел себя в зеркале при входе, которое давало отражение в полный рост. Своим внешним видом Лузгин остался доволен, только лишь сделал пару движений маленькой карманной расчёской по усам.

— Господин изволит портретное фото? — На звук колокольчика появилась приятного вида дама. — Позвольте представиться, Адель Перлмуттер. Наше ателье славится именно портретами.

Лузгин обернулся на голос хозяйки, учтиво кивнул головой и улыбнулся:

— Я из тех, кого можно отнести к числу гостей прекрасной Вены. Меня здесь восхищает абсолютно всё. Вот и вы тоже… Почему у вас здесь так красиво? И дома, и люди.

— О, господин умеет с первых слов завоевать к себе расположение. Значит, портрет получится прекрасным, для художника очень важно пребывать в хорошем настроении. Проходите, пожалуйста, за мной…

Госпожа Адель в один момент разрушила представление адъютанта о том, как должен выглядеть хозяин фотографического ателье. Несомненно, хороша собой. Правильные тонкие черты лица. Узкие белоснежные запястья и длинные пальцы. Волосы аккуратно собраны вверх под заколку слоновой кости, только пара локонов витками выбивается из общего порядка, притягивая взгляд к длинным серьгам в виде маленькой виноградной грозди.

— Я бы предложила делать снимок в положении стоя. У вас прекрасный типаж, хороший рост, а у нас есть греческая колонна, на которую можно опереться и принять непринуждённую позу.

— Пожалуй, я с удовольствием сделаю такой портрет. А как он будет в итоге выглядеть? — спросил Лузгин, опираясь обеими руками на шарик трости.

Фрау Адель многозначительно подняла палец:

— Минуточку…

Хозяйка ателье исчезла за неприметной дверью, адъютант же присел на тахту в греческом стиле и успел осмотреться.

За время своей службы ему не приходилось посещать подобные заведения, хотя Петербург в этом смысле от Европы не отставал. Капитан имел непоколебимое убеждение в том, что люди его профессии должны вести скромный, неприметный образ жизни и не афишировать своё существование. По этой причине Леонид Павлович, как только при дворе намечался приём или любое другое публичное мероприятие, постоянно испрашивал у Великого князя Константина Николаевича разрешения не присутствовать. Если получить такового не удавалось, адъютант непременно изобретал себе какое-нибудь неотложное дело, о чём сразу же докладывал в красках. От того капитан и не был широко известен при дворе, но об этом ни секунды не жалел.

В большое помещение, схожее по размерам с танцевальным залом, свет проникал через стеклянную крышу и такую же витражную стену. Металлические тросы под наклонным потолком были натянуты так, что в любой момент его можно было закрыть светонепроницаемыми полотнищами. Два изразцовых камина, декорированные голубой плиткой и расположенные в разных углах зала, наверняка в холодное время обеспечивали необходимый уют для моделей. Пол застлан ворсистыми коврами, заглушавшими шаги. На стенах два больших гобелена с горными пейзажами в массивных позолоченных рамах. Посреди зала, шагах в пяти от стены со сменными фонами, располагался главный персонаж этого действа — массивный деревянный ящик с объективом, закрытым чёрной крышкой. Фотографический аппарат, словно барин на диване, покоился на основательной тяжёлой треноге, обвешанной несколькими ручками для управления винтовыми домкратами.

— Вы так заинтересованно рассматриваете студию, что я заинтригована…

Адель держала в руках стопку картонных прямоугольников, каждый из которых был бережно уложен в большой конверт:

— Прошу вас, взгляните на работы, сделанные в нашем ателье…

Фрау бережно, по одной, принялась доставать фотографии и раскладывать их веером перед своим гостем. Каждая фотокарточка была наклеена на плотный лист картона, который не только придавал ей жёсткость и не позволял измяться произведению фотографического искусства в руках нерадивого зрителя, но и служил рекламой заведения. Внизу каждого такого планшета красовалась типографская надпись с замысловатыми вензелями по краям — «K.u.K HOF-ATEL IER ADÉLE, WIEN».

Именно этот броский крупный шрифт адъютант приметил на фотокарточке с изображением Анны перед тем, как покинуть дом господина Хубера.

— Герр Пихлер, президент Императорско-Королевской дирекции полиции с семьёй не так давно сделал нам честь своим визитом и позволил оставить свою карточку в нашем архиве, — чарующим голосом произнесла хозяйка ателье. — Не правда ли, милое фото?

Грузный усач в парадном мундире сидел на стуле с высокой спинкой. По левую руку от него стояла довольно миловидная дама значительно моложе его, не иначе как супруга. Обе дочери держали спину ровно, будто на балу, и стояли по краям в пышных платьях и шляпках замысловатого фасона. На вид им можно было дать лет по пятнадцать и десять соответственно. Лица моделей выражали полное благоденствие и счастье. Лишь усы генерала, залихватски вздёрнутые вверх своими кончиками, и ещё его суровый взгляд из-под косматых бровей выбивались из представления Лузгина о том, как должен выглядеть образцовый семьянин. Генерал больше напоминал гусара, вернувшегося из похода с победой и трофеями.

«С корабля на бал», — подумал Леонид Павлович, усмехнувшись.

На следующем фото, любезно представленным фрау Адель, адъютант разглядывал какого-то министра каких-то дел. При этом хозяйка, не переставая, щебетала над ухом адъютанта о подробностях этой съёмки, о том, насколько требовательным был этот её клиент, и о том, насколько пространную благодарственную запись министр оставил в их памятной книге.

Фрау Перлмуттер прекрасно знала, что её бархатистый, очаровывающий голос магически действует на клиентов. Она пользовалась этим фактом абсолютно беззастенчиво, не умолкая ни на минуту. Отвлеклась она только единожды, когда приняла из рук своей неизвестно откуда появившейся ассистентки поднос с кофе и стаканом воды для гостя.

— Пожалуй, я сделаю фото возле колонны в полный рост, как вы рекомендовали… — произнёс Лузгин, продолжая разглядывать работы фрау Адель, но тут же запнулся. Следующей ему на глаза попалась фотография Анны.

— А вы можете напечатать на бумаге любой снимок из тех, что делали раньше? — спросил адъютант, приподняв правой рукой картонный планшет.

— С согласия клиента, конечно… — проворковала фрау Адель.

— Я немало удивлён… Это моя кузина. Анна Хубер. Дальняя ветвь нашего рода, знаете ли… Но у нас с детства с малышкой Анной были трогательные отношения, и я хотел бы иметь её фотокарточку у себя в доме. Тем более, мои дети и супруга никогда её ещё не видели. Вот бы хорошо получилось, если бы вы мне напечатали этот снимок…

На лице фрау Адель возникло некоторое сомнение, она ненадолго задумалась, напрягая память, но затем всё же сдалась:

— Абсолютно точно, это фрау Хубер, да… Обычно мы не практикуем подобное, но ваша история настолько трогательна, что я, пожалуй, возражать не стану. Пройдёмте к зеркалу. Ваш вид должен быть абсолютно идеальным, как и все мои работы. Иначе и быть не может! — Адель заразительно рассмеялась и пригласила адъютанта пройти в глубину зала, где он с удовольствием уселся в большое кожаное кресло с массивными подлокотниками. Фрау Перлмуттер эффектно щёлкнула пальцами, и из-за тяжёлого чёрного бархатного занавеса, закрывавшего часть стены, появился лакей со щётками для обуви и ассистентка с парикмахерским ящиком.

Доведение образа капитана до идеала заняло немногим более трёх минут. Помощники очаровательной фрау Адель работали ловко и сноровисто, не издавая при этом ни единого звука. Они лишь иногда кивали хозяйке, которая с видом профессионального художника рассматривала объект своей творческой работы со стороны и делала некоторые единичные замечания. Когда фотохудожница отошла к аппарату и, наклонив голову, подпёрла её указательным пальчиком, словно вологодская барышня в хороводе, адъютант догадался, что пытка его подходит к концу. Лицо фрау Адель изображало удовлетворение и излучало неподдельное счастье. Так выглядит тот редкий вид людей, которые занимаются любимым делом, да ещё за это получают немалые деньги.

— Пожалуй, да…

Адель всё же сделала несколько шагов к адъютанту и поправила его левую руку, опиравшуюся на бок так, чтобы перчатка была как можно менее заметна.

— Я не буду спрашивать, почему вы летом в перчатке, это с моей стороны будет моветон. — Фотограф лишь ненавязчиво отвела кулак адъютанта как можно более глубоко внутрь. — Но наверняка у отставного моряка есть на то причины…

Лузгин несколько опешил, но продолжал сохранять неподвижную позу венского ловеласа, случайно встретившего на своём пути греческую колонну высотой по пояс и тут же решившего на неё небрежно облокотиться, будто для него это дело обыденное. Не хватало только сигары.

— Наши военные всё больше кавалеристы да пехотинцы, их походка от вашей отличается, — приговаривала фрау Перлмуттер, лично припудривая идеально ровный нос адъютанта. Ассистентка с её напарником куда-то беззвучно исчезли, оставив хозяйку наедине с гостем для сотворения очередного шедевра фотографического искусства.

— И потом, эта ваша старинная трость… Она же вам для ходьбы не нужна, поступь у вас и так достаточно твёрдая. Вы по привычке идёте будто по качающейся палубе. Трость вам для солидности. Вот кавалерист — тот трость никогда не возьмёт в руку. У него там всю жизнь была или уздечка, или шашка. Они с тростью обращаются как со шпагой, так и хотят поднять и уколоть, — рассмеялась фрау Адель, рассматривая этот необычный типаж с расстояния в несколько шагов. Её постоянно что-то не устраивало — то складка на сюртуке, то положение стопы (Лузгин уже шестую минуту стоял, непринуждённо скрестив ноги), то она в упор присматривалась к его усам.

— Хотя я могу ошибаться…

Фрау Адель исчезла за махиной фотографического аппарата, величественно взгромоздившегося на треноге, накинула на себя чёрную ткань, из-под которой высунулась худая рука с подставкой для магния.

— Улыбаемся раскованно, будто только что случайно встретили любимую женщину!

Приглушённый накидкой голос фотографа адъютант всё же расслышал. Он тут же изобразил на лице счастье, представил себе, как в этом пижонском гардеробе, глубоко дыша и широко шагая, он преодолевает распутицу на последнем подъёме в сосновом лесу перед Большими Бобрами. Вот-вот в серо-голубом от сосновых стволов лесу появится зелёная крыша усадьбы, под которой Таня и маленькая Софья сейчас, небось, манную кашу отведывают.

Магний вспыхнул неожиданно, с каким-то странным шипением, напоминавшим звук при горении бикфордова шнура, прервав фантазии капитана в самый приятный момент. Яркая вспышка на пару секунд ослепила адъютанта, но он напряг все силы, чтобы не моргнуть. В конце концов, он таки окажется дома, и этот снимок, наклеенный на картон с названием ателье фрау Перлмуттер, займёт своё место на каминной полке, как память о его таком неожиданном визите в Вену.

Только облако от вспышки дымным белым грибом устремилось под стеклянный потолок фотоателье и Лузгин несколько раз моргнул, чтобы слезой смахнуть появившиеся в глазах звёзды, как рядом с треногой адъютант различил явно не женскую фигуру.

— Герр Лузгин решил оставить себе память о Вене? — Знакомый голос звучал необычно резко. Эта была именно та резкость, которая так легко превращает немецкий язык из сложного потока длинных многосложных слов в подобие топора, когда каждый звук режет слух и несёт агрессию.

— Да, господин окружной инспектор, надеюсь, этот фотографический этюд оставит в моей памяти самые прекрасные воспоминания о Вене. — Адъютант в полутьме разглядел Крайнля, но имя его не упомянул умышленно.

— А вот этого я вам не обещаю, герр Лузгин. — Крайнль при всей своей тучности старался выглядеть сурово и дерзко. Он втянул живот, изобразил колкий взор и каменность лица. — Вы арестованы, герр Лузгин. Вы подозреваетесь в убийстве Анны Хубер.

Адель, скинувшая с себя светозащитную ткань, от отчаяния только и смогла, что громко выдохнуть. Такого хамского вмешательства в её творческий процесс она ещё не встречала.

Глава XIII. Генерал

Михаил Дмитриевич Скобелев, даже несмотря на прекрасную весеннюю погоду, в открытом экипаже с поднятым верхом ощущал себя не слишком радостно, и тому было несколько весомых причин.

Генерал от инфантерии немецким каретным рессорам предпочитал жёсткие стремена своего белого коня, за масть которого и за такого же цвета мундир враги прозвали его «белым генералом». Турки ещё долго помнили это белое пятно под Плевной, а затем, что для них было совершенно неожиданным, — совсем рядом с Константинополем. Осман-паша повелел целиться в генерала, командовавшего плевно-ловчинским отрядом, даже гарантировал немалую сумму для самого меткого стрелка, но всё оказалось напрасно. Сколько ни целились — всё мимо. Только тогда на него через мушку смотрел османский глаз и он был один, а сейчас генеральский мундир с золотыми эполетами вызывал нездоровый ажиотаж у пешеходной публики.

Михаил Дмитриевич уже не раз пожалел, что решил ехать в Гатчину не на поезде, а в открытой коляске. Думал — поеду один. Хоть в вагоне не будут разглядывать, как банку в кунсткамере, но ошибся. Этих любопытных взглядов он ощущал на себе множество. Некоторые узнавали, радостно вскидывая руки над головой, будто ожидая ответного приветствия, иные, скромно наклонив голову в сторону своих спутниц, блистали перед ними своими познаниями в военном деле, но всё сводилось к тому, что центром внимания был одинокий пассажир скромного фиакра в парадном мундире. Генерал ехал к царю.

Второй причиной не самого лучшего расположения духа Михаила Дмитриевича явился тот факт, что его отозвали из Парижа, где он пребывал в отпуске, в Петербург. И не куда-нибудь, а к самому государю пред ясны очи.

О причинах генерал, конечно же, догадывался, не мог для себя только предвидеть размер бури. Будет это средней силы шторм или же целый ураган, чреватый потерей перспектив, загубленной карьерой и отлучением от службы?.. История отношений генерала от инфантерии Скобелева с домом Романовых и так не отличалась доверительностью и всплесками всевышнего благоволения. Молодого, но не по годам опытного генерала предпочитали держать то на Балканах, то в Средней Азии, чему Михаил Дмитриевич был несказанно рад. Прямолинейный характер, натура отважного гусара и богатый словарный запас, пригодный не только для специфического общения с солдатами в окопах, но и убийственный своей остротой для любого светского салона, делали генерала не самым желанным гостем в свете. Скобелев в своём анализе предстоящей аудиенции больше склонялся к тому, что случится ураган, ведь не случайно ему приказано было в Петербург следовать через Швецию, а не через Берлин.

Через три с четвертью часа фаэтон, запряжённый парой гнедых, преодолел путь от Невского до Гатчины. Серые, с голубоватым оттенком стены любимого дворца Александра Третьего с приходом свинцовых туч с запада имели такой же тёмный оттенок. Большой плац между левым и правым крыльями дворца открывал в створе деревьев главный вход, находившийся в центре подковообразного изгиба южного фасада трёхэтажного здания. Кучер не спеша сделал по площади большой крюк почти под самой стеной дворца, чтобы эффектно доставить генерала к колоннам, обрамлявшим парадный вход.

— Ваше высокопревосходительство, его величество ожидает вас! — Флигель-адъютант такого же возраста, как и сам генерал, произнёс эти слова с несомненным почтением, но при этом сохранил марку.

Михаил Дмитриевич прошлой осенью в кругу своих офицеров отметил тридцать восьмой день рождения. Мероприятие прошло без жертв и разрушений, за исключением помятых рёбер одного из халдеев, позволившего себе усомниться в возрасте именинника. Шикарная ухоженная борода и пышные усы скрывали нижнюю часть лица генерала, за счёт чего ему можно было смело прибавлять полтора десятка лет. Единственное, что выдавало истинный возраст Скобелева, так это моложавый блеск внимательных глаз под косматыми бровями.

Скобелев ступил на землю после того, как лакей, замерший в глубоком поклоне, услужливо открыл лакированную дверь его экипажа. Флигель-адъютант отдал честь, выпятив грудь, и тут же ринулся впереди генерала, чтобы распахнуть тому высокую входную дверь и провести дальше вглубь дворца.

Михаил Дмитриевич поглядывал за всей этой суетой, продолжая стоять на месте. Каждое движение этих людей вызывало у него раздражение. Вся эта дворцовая манерность, своды правил, написанные для их работы, заискивающие улыбки, в которых не просматривалось ни малейшей доли искренности… Другой мир, совершенно другой. Не такой, как на поле брани, где ценно каждое слово, где любое движение имеет совершенно отличный смысл. Ты или выживешь, или погибнешь, вернёшься со щитом или на щите.

— Прошу, ваше высокопревосходительство… — Пауза затянулась. Флигель-адъютант в один момент даже подумал, что генерал набирается смелости, что на него было никак не похоже.

— Пожалуйте за мной, его величество примет вас в кабинете, — громко произнёс офицер, чтобы обратить на себя внимание. Велено было Скобелева, как только он появится, не томить в приёмных, а сразу же вести на аудиенцию.

«Ну, с богом… Чему быть, тому не миновать. Когда-то это должно было произойти», — подумал Михаил Дмитриевич, после чего по привычке одёрнул мундир и широкими, уверенными шагами направился внутрь дворца.

Лестницы и коридоры любимой резиденции Александра Третьего были абсолютно пусты. Этим она разительно отличалась от Зимнего, где постоянно сновала прислуга, порхали на своём этаже фрейлины и множество лишних людей создавали эффект своей незаменимости.

В бытность почившего батюшки нынешнего императора в Зимний с чёрного входа можно было запросто пройти какому-нибудь постороннему человеку. В гости к своему другу, лакействовавшему при дворе, к примеру. Вся эта расхлябанность Скобелева тогда доводила до исступления. Ему казалось, что более охраняемого места в стране не сыскать, а оказалось — совсем наоборот. В Гатчине же генерал увидел совершенно другую картину.

Периметр дворца патрулировался нарядами по три человека, которые постоянно передвигались, но кроме них Скобелев своим намётанным глазом полководца заметил в прилегающем парке вдоль дороги ещё и статичные пикеты с интервалом шагов в сто. Похоже, сын сделал выводы из ошибок отца, но при этом хотел, чтобы усиление охраны не выглядело как страх перед покушением. Все предпринятые меры были максимально скрыты от постороннего взгляда.

Раскатистое эхо шагов придворного офицера и следовавшего за ним генерала многократно отражалось от сводов и возвращалось вниз, создавая эффект присутствия множества человек, но на этот звук не появился ни один человек из дворцовой прислуги. У генерала сложилось такое ощущение, что её здесь и вовсе нет.

Флигель-адъютант торопливо ускорил шаг по лестнице, опередив Скобелева на целый пролёт, там кому-то что-то кратко доложил и исчез в полутьме изогнутого коридора. Генерал-адъютант шага не ускорил, поднимался так же размеренно, словно под стук метронома.

Лестница, покрытая красной дорожкой, привела Михаила Дмитриевича на второй этаж, который существенно отличался высотой от первого в меньшую сторону. Потолки были настолько низкими, что создавалось ощущение сдавленности пространства.

— Вы не имели чести бывать в Гатчине, ваше высокопревосходительство, читаю на вашем лице некоторое удивление. Да, нам сюда. — Генерал Черевин широко улыбнулся и протянул Скобелеву руку, как только тот поднялся по лестнице. — Это антресольный этаж. Его величество облюбовал его сразу же, как перебрался сюда с семьёй. Повелел обустроить для себя жилое крыло в арсенальном каре. Его величество оставил во дворце всё, как было, за некоторыми мелкими исключениями. Память предков, видите ли… Павел Петрович, всё такое… Наш государь любовью к помпезности, в отличие от прежних Романовых, не отличается.

— Для чего его величество хочет меня видеть? — пробасил генерал от инфантерии.

— Сие мне в деталях неведомо. Александр Александрович даже со мной не откровенничают. Коли нужно что — так спрашивает. За вас, Михаил Дмитриевич, вопросов не возникало.

Хитрец Черевин прекрасно знал суть вопроса, но каков же он был бы адъютант, если бы подготовил государева гостя к разговору. Нет, всё произойдёт там, в кабинете.

— По вашему лицу вижу, Пётр Александрович, что службу несёте исправно. Как обычно — плутовство в глазах и под усами — рот на замке. Не иначе, его величество должен быть доволен.

— Не исключено. Но это дело государево, а сейчас попрошу ваше оружие.

Собеседники преодолели постоянно уходящий вправо коридор и упёрлись в дверь, перед которой стояли два арапа в красных мундирах личной охраны. Таких же, как у черкесов, сопровождавших царя на выездах.

Несколько удивившись, Скобелев отстегнул шпагу пехотного образца, которая соответствовала его парадному мундиру.

— Да, друг мой, да… Такие нынче времена, такие правила. — Черевин принял шпагу, передал её одному из арапов и без стука вошёл в невысокую дверь.

Михаил Дмитриевич попытался осмотреться, насколько позволяло скудное электрическое освещение. Как он успел сориентироваться, его привели в правое крыло той башни, которая имела восемь стен. Довольно неожиданный выбор для государевой приёмной.

Словно прочитав мысли Скобелева, Черевин, появившийся в дверном проёме, по-дружески положил ему руку на плечо и негромко произнёс:

— Приёмный кабинет этажом выше, но его величество работает с бумагами и не хочет отвлекаться. Считайте это хорошим знаком, Михаил Дмитриевич…

«Таки что-то знает, чёрт усатый…» — подумал Скобелев и сделал шаг в кабинет.

— Генерал от инфантерии Скобелев прибыл по вашему приказанию, ваше величество! — отрапортовал визитёр, как положено по такому случаю, щёлкнув каблуками и вытянувшись по стойке «смирно».

Император, уже предупреждённый о том, что его полководец прибыл, поднялся из-за стола, обитого синим сукном, и, заложив руки за спину, сделал несколько шагов навстречу. Громадный рост хозяина кабинета только подчёркивал стеснённость помещения. Скромная обстановка, несколько картин передвижников на стенах, над каждой из которых висела расписная тарелка.

Взгляд генерала зацепился за портрет со знакомыми чертами лица. Пожилой мужчина запечатлён в своём кресле. За неизменно маленькими очками чётко просматриваются спокойные глаза, излучающие уверенность. На лбу и переносице несколько морщин. В их глубине весь жизненный опыт этого персонажа. Чёрный сюртук почти сливается с тёмным фоном, лишь белоснежные манжеты и воротник выделяются светлыми пятнами.

«Если он здесь занимает место в рамке, то есть надежда, что я буду услышан… Постарел старик Победоносцев… Сколько я его не видел? Десять? Пятнадцать лет?» — промелькнуло в голове Михаила Дмитриевича.

Слева секретер с ящиками в четыре ряда, на нём стопки папок с цветными закладками. Абсолютно вплотную — белый журнальный столик, на котором развёрнуты в виде книжечек три фотографии августейшей семьи. За спинкой невысокого рабочего кресла от пола в четыре ряда одна на другой полки, забитые какими-то книгами. На полу цветастый ковёр азиатского происхождения с высоким ворсом.

— Рад приветствовать вас в своей берлоге, генерал. Садитесь сюда. — Государь подвинул небольшое кресло, что стояло напротив его стола поближе, и подал Скобелеву свою громадную руку. Рукопожатие оказалось крепким, стальным. Недаром ходили слухи, что завязывать кочергу в узел — любимая царская забава.

«Похоже, ураган прошёл мимо, но следует быть начеку», — подумал генерал, присаживаясь в указанное место.

— Кухмейстер квасу вчера процедил. Отменный получился! — Александр Александрович, не дожидаясь ответа, дёрнул шёлковый шнурок, и один из арапов почти мгновенно появился в кабинете. — Квасу подай нам. Того, что вчерашний.

В ответ последовал лишь молчаливый кивок. Похоже, темнокожие охранники были обучены понимать язык, но отвечать от них не требовалось.

— Ну что, Михаил Дмитриевич, как оно, из Парижа да по морю? Не слишком утомительно?

— Из Дюнкерка на парусном пароходе до Гётеборга, а потом на перекладных. Судя по приказу миновать Германию, мне следовало быть внимательным. Менял маршрут, что тот заяц под прицелом. Петлял до самой границы.

По первому же вопросу государя Скобелев понял, что о его маршруте царь озаботился лично.

— Что там в Париже, Михаил Дмитриевич? Я в своей любимой провинции света белого не вижу, но может, оно и к лучшему. Послы сами приезжают в случае чего. Так а от них разве что-нибудь прознаешь? Такое… — Царь махнул рукой. — Реверансы, задранные подбородки, казённые речи…

— Да всё у них как обычно, ваше величество. На улицах моды, шляпки, студенчество дышит воздухом свободы, речи крамольные в моде, как всегда. Ничего нового. Родина революции. В начале года, в январе, биржа рухнула, так они-то не сильно расстроились… Так… Несколько брокеров в Сену спрыгнули, но это мелочи. Круассаны от того твёрже не стали. — Михаил Дмитриевич почувствовал, что аудиенция пошла совершенно в неофициальном тоне, позволил себе выразиться пространно, что обычно в присутствии высоких лиц было ему не свойственно. Тем более царь был одет в серую косоворотку, широкие штаны, удобные для дома, и кожаные туфли. Похоже, что на сегодня никаких других визитов официальных лиц он не планировал. Между тем насколько искренним было благодушие императора, генерал ещё не разобрался.

— Интересно, интересно… Насколько глубоко их поразила эта биржевая неприятность? — заинтересованно спросил его величество, потянувшись к коробке с турецкими папиросами. После того, как раскрытую коробку царь протянул в сторону генерала, тот окончательно понял, что прибыл не на казнь, а для какого-то деликатного разговора.

Одним щелчком из факела, который держал над собой бронзовый брандмейстер[40], гордо стоявший на письменном столе, был высечен огонь, и собеседники прикурили. В тот же момент появился и арап, балансирующий с подносом на одной руке, где по центру стоял большой графин кваса с двумя глиняными кружками по бокам. После того, как кружки были наполнены на две трети, графин с подносом перекочевал на журнальный столик, а сам арап безмолвно подошёл к одному из трёх небольших окон, смотревших в разные стороны света, и открыл его настежь.

— Я не мастер в спекулятивных делах, ваше величество. Я военный. Из газет парижских понимаю, что удар этот был большой, — произнёс Скобелев, затягиваясь. Густой аромат турецкого табака на мгновение напомнил ему Балканскую кампанию, когда в Плевне в списке трофеев оказалось полтора десятка мешков отменного табачного листа.

Однако генерал тут же поймал себя на мысли, что это не дружеский вечер воспоминаний, и нить диалога следует поддерживать, после чего невозмутимо продолжил:

— Банк Франции потратил достаточно крупную сумму, чтобы удержать дела на плаву. Пока там радости у них мало, но вы же знаете французов. Это племя печалится только тогда, когда совсем закрома пусты или враг на Елисейских Полях. Им бы рушить да по улицам с факелами бродить, а там — трава не расти.

— Да, да… — согласно кивнул император, выпустив в низкий сводчатый потолок сизую струю. Если бы арап не открыл окно, через пару минут в кабинете дым резал бы глаза. — А как думаете, Михаил Дмитриевич, долго банк их протянет при таких расходах? А как же ежегодные растраты? А как же армия и флот?

— Не возьмусь быть пророком, но этот вопрос они не запустят. В уме имеют Германию, одновременно лавируют с англичанами. Как и везде в Европе: говорим одно, делаем другое. Французы союзников не имеют. Канцлер как паук — вокруг Парижа кокон плетёт, чтобы запереть их в дипломатическом смысле. Ему бы хорошо, если они там, в центре Европы, как-то сами с англичанами всё поделили. Без нас и без французов.

Скобелев неожиданно резко повысил голос, зажёгся, будто мысль его должна была вот-вот получить продолжение, но тут же осёкся.

Заметив некоторое смущение на лице генерала, Александр Александрович потушил в большой хрустальной пепельнице папиросу и откинулся на спинку кресла, чтобы продолжить тему в непринуждённой обстановке:

— Когда вы говорите о Германии, вы Бисмарка имеете в виду или дядюшку Вилли?[41]

— Конечно, речь о Бисмарке… Император Вильгельм сейчас в Германии подобен вашим по́лкам с книгами. Полон мыслей и идей, но кто будет это реализовывать? А мы им уступаем да уступаем…

Скобелев поймал на себе заинтересованный взгляд государя.

— Вам, Михаил Дмитриевич, наверняка было бы интересно узнать, какой эффект произвела ваша лекция в Париже для сербских студентов…

В кабинете повисла пауза, генерал понял, что царь перешёл к сути разговора.

— Гирс, как мог, нивелировал эффект, которого вы так блистательно добились одним выступлением. Как там вы сказали?..

«Ах вот оно в чём дело!» — подумал Скобелев, напрягая спину. Последнее время она нестерпимо болела. Любовь к коням и верховой езде всё чаще давала о себе знать острыми уколами немного выше поясницы.

Александр Третий продумал предстоящий диалог с народным фаворитом так, чтобы генерал не имел возможности сразу понять главную тему аудиенции. Новый государь быстро учился. От него такой прыти в вопросах дипломатии мало кто ожидал.

Только оказавшись на троне волей стечения обстоятельств, Александр Александрович в полной мере ощутил всю тяжесть этой ноши. Отец на момент своей гибели пребывал в полном расцвете сил. Это та пора, когда мужчина уже умудрён опытом, но ещё имеет желание и возможность построить планы и воплотить их в жизнь без множества всех этих назойливых советчиков.

Любимый старший брат Николай, наследник престола и его единственный обожаемый друг, скоропостижно скончавшийся семнадцать лет назад от последствий несчастного случая, всегда служил примером. Саша ежеминутно ощущал, что все устремления отца направлены на воспитание преемника, на его образование и великосветские манеры, но от того искренняя любовь к брату не стала ни на толику меньше. Но Николя ушёл в мир иной, оставив младшему брату титул наследника, невесту и самые тёплые воспоминания об их настоящей братской дружбе.

«Наше недоразумение» превратился в «медвежонка», а затем, в силу роковых событий, — в «медведя». Он теперь Государь, он теперь — воля и сила страны. Больше некому. И решения нужно принимать, понимая, что каждое из них потянет какую-то неведомую ниточку, способную вызвать лавину событий. А сколько же вокруг отиралось желающих вложить эту ниточку ему в руку!

Скобелев недаром усмотрел хитринку в глазах Черевина. Генерал-адъютант пару месяцев назад невольно стал свидетелем того, как Гирс, никогда не смевший первым высказать своего мнения перед государем, покрывшийся красными пятнами нервного происхождения, не просил, а требовал приёма у царя. «Ваше величество… негоже это. Настанет момент, когда красноречия моего не хватит. Что я вам потом доложу? Что Бисмарк в печали? По моим данным, он Скобелева к личным врагам причисляет». — Министр иностранных дел впервые в своей недолгой карьере позволил себе первым высказаться в присутствии государя. Расскажи Черевин об этом кому-то при дворе — не поверили бы.

«Прикажете вызвать Скобелева из отпуска?» — Генерал-адъютант Черевин имел необыкновенную способность предугадывать дальнейшее развитие событий, но в тот раз поторопился. «Нет. Прикажу Победоносцева вызвать», — задумчиво ответил тогда Александр Третий, перебирая бумаги.

Государев воспитатель явился по первому же приказу, оставив в Петербурге все дела и важное заседание Синода. Как обычно немногословный, долгий в своих раздумьях, Константин Петрович Победоносцев попросил детально ознакомить его со всей историей вопроса.

Обер-прокурор аккуратно протёр платочком линзы своих черепашьих очков, медленно вычитал все донесения от министерства иностранных дел, подписанные Гирсом, после чего тихо молвил:

— Я бы поговорил со Скобелевым. Вам, ваше величество, нужен такой человек. Я могу расходиться с ним в некоторых тонкостях, но он популярен в армии и народе. Он победитель, а нам сейчас побед и славы остро не хватает.

И Черевин отправил в дипломатическую миссию в Париже шифрованную телеграмму с высочайшим приказом разыскать генерала Скобелева и велеть ему следовать в Петербург, минуя территорию Германии в целях личной безопасности и для упреждения политического скандала.

Император потянулся за листом бумаги, исписанным почти полностью каллиграфическим почерком писаря «чёрной комнаты». После этого поднялся, протянул его перед собой и громким командным голосом, будто сам стоит за кафедрой, принялся декламировать, сопровождая каждое предложение соответствующим жестом и делая эмоциональные ударения в нужных местах:

— «Я вам скажу, я открою вам, почему Россия не всегда на высоте своих патриотических обязанностей вообще и своей славянской миссии в частности. Происходит это потому, что как во внутренних, так и во внешних своих делах она в зависимости от иностранного влияния…»

Генерал слушал своего Верховного военачальника сосредоточенно, чтобы не упустить ни одного слова. А вдруг посольская агентура при переписывании что-то перепутала или, ещё чего хуже, — отсебятину добавила?

— Так точно, ваше величество, слово в слово прямо! — Скобелев встал, потому как посчитал неприличным сидеть перед государем, хоть тот и в холщёвой косоворотке да домашних туфлях.

— Присаживайтесь, Михаил Дмитриевич, присаживайтесь! — Повелительным жестом царь указал на кресло, и Скобелев тут же смиренно повиновался, а Александр Александрович продолжил: — «У себя мы не у себя. Да! Чужестранец проник всюду! Во всём его рука! Он одурачивает нас своей политикой, мы — жертва его интриг, рабы его могущества… Это автор «натиска на Восток», он всем вам знаком. Это — Германия!»

Возможно, если бы в узком кругу друзей его парижскую речь так декламировал кто-нибудь из доверенных, из старых, Немирович-Данченко[42], к примеру, то у генерала были бы вопросы к некоторым акцентам. Особенно на слове «Германия». А так, в целом, государь прочёл стенограмму достаточно эмоционально. Темой проникся. Было заметно, что текст этот он пересмотрел не единожды, произносил почти наизусть, заглядывая в написанное лишь краем глаза.

— Каково, а? — воскликнул царь, отложив бумагу в сторону.

Под низкими сводами царского рабочего кабинета повисла пауза. Точно такая тишина, как в густом лесу перед бурей, которая вот-вот рванёт листья, согнёт в тугой лук ветки, распугает всю живность в округе, а потом как выстрелит по ушам барабанной дробью крупных капель… Сначала одиночными ударами, каждый из которых чётко слышен по отдельности, а потом этот звук превратится в постоянную тревожную дробь полковых барабанщиков при наступлении, а затем трансформируется в один сплошной гул, заслоняющий собой все другие звуки.

Скобелев всё же опять поднялся. Это была атака, а он не привык прятаться за бруствером. Подошёл к государю почти вплотную. Сделал два шага. Третий был бы уже лишним, выглядело бы вызывающе. Взгляд, конечно, смягчил. Всё же императорская особа.

— Ваше величество, я сожалею, что нашему трёхволосому министру иностранных дел Гирсу пришлось напрячься, чтобы выслужиться перед Бисмарком, он же и сам немец, так поговаривают…

— Из шведов они, — парировал царь, едва сдерживая улыбку. Ему всегда нравилось, когда его генералы ерепенились, но явно держали себя в руках, чтобы не дать себе взорваться. Штабные этим не славились. То ли дело — полевые.

— Стоит ли это напряжение того, чтобы указать германцам на реальное положение дел? На наше отношение к ним. А как же славянская миссия? Для чего была Плевна? Австрияки — те же немцы, даром что венгров при себе держат. Крамолу говорю, да… Пруссия — поставщик невест к русскому двору, вот о чём жужжат парижане, ваше величество.

Ноздри царя раздвинулись в глубоком вдохе, но лицо осталось каменным. Только грудь немного поднялась.

Императрица Мария Фёдоровна была исключением из правила. До сих пор невестки дома Романовых действительно попадали ко двору из Пруссии. Принцесса Дагмар прибыла в Петербург из Дании, но для тех, кто тщательно следил за тем, «насколько русский наш царь», существенной разницы это не делало.

— Не хотите ли вы, генерал, сказать, что русский царь не болеет душой за свои земли? — произнёс Александр Третий, сурово глядя на Скобелева с высоты своего роста.

— Не хочу, ваше величество. — Генерал тоже расправил грудь. — Генералу не пристало рассуждать о курсе государства. Приказали — веди войска, побеждай. Вернёшься с поражением — будет с тебя спрос. Слабость себе позволил.

— Как в Париже! — резко выпалил Александр Третий, возвращаясь за свой письменный стол. — Вот так отпустишь вас в европы, и каждый норовит мнение своё высказать! Сила не в том, чтобы за тридевять земель вещать, а в том, чтобы сюда прийти, в этот кабинет! Со своими мыслями прийти! Ещё процитирую!

Царь резким движением ухватил со стола следующий лист. Он был явно зол, но если бы хотел разбить своего генерала в пух и прах, то, пожалуй, сделал бы это в ещё более резкой манере и не тратил бы своё драгоценное время на пререкания со Скобелевым. Лист опять оказался в руке, но государь читал вслух уже менее эмоционально:

— «Да, я сказал, что враг — это Германия, я это повторяю. Да, я думаю, что спасение в союзе славян — заметьте, я говорю: славян — с Францией… Для нас — это средство восстановить нашу независимость. Для вас же — это средство занять то положение, которое вами утрачено». — Лист улетел на стол почти в то же место, где лежал. — Это ваше интервью французской газете, генерал. Я вас уполномочивал от своего имени держать такие речи перед публикой и корреспондентами?

Любая пауза сейчас пришлась бы Михаилу Дмитриевичу ох как некстати. В жизни он вёл себя так же, как и в сражении — противник давит, мы ответим моментально. Наступит ночь — хитростью возьмём, в контрнаступление выступим.

Ответ последовал моментально, что свидетельствовало о том, что генерал слов не подбирает, а говорит, что думает:

— Я не просил полномочий только по одной причине, ваше величество. В таком случае я ввязался бы в дворцовые интриги и вынужден был бы примкнуть к какой-то одной из партий, что так часто вьются вокруг вашего величества. К либералам или к государственникам. А моя партия в казармах стоит. Мне все эти хитросплетения не по душе. Да, сказал. Пусть знают, с кем имеют дело. За слова свои — склоняю голову. Русская душа прорвалась.

Император закурил следующую папиросу и устремил взгляд в окно, где под пробившимся сквозь тучи лучом солнца трелью щебетала синица. По его двигающимся желвакам и суженным глазам Скобелев понял: всё, что он только что так чётко и громко произнёс, вызвало раздражение и гнев, но царь с этим чувством боролся. Значит, разговор не окончен.

В этот момент Александр Александрович отвлёкся от весенней птички и, не глядя, пододвинул в сторону генерала коробку папирос, что означало — «сбавить тон, разговариваем дальше».

— Злые языки в Генштабе поговаривают, что Скобелев готовит план военных действий на случай открытой стычки с Германией? — спросил Александр Третий, расправив толстым пальцем кончики усов.

— Мне нужна бумага… — Михаил Дмитриевич моментально преобразился, будто вернулся в свою военную реальность. На лбу появилась пара горизонтальных морщин, губы между густыми, пробитыми проседью усами и широкой, словно у древнего священнослужителя, бородой, сжались в нитку, глаза устремились в одну точку на столе синего сукна.

— Истинно, Михаил Дмитриевич, в лице Бисмарка вы себе достойного врага нажили, настоящего! — Царь подвинул стакан с карандашами и подал несколько листов писчей бумаги.

Беседа длилась более двух часов и, к удивлению генерал-адъютанта Черевина, вернувшего при выходе Скобелеву шпагу, лицо того излучало если не радость, то удовлетворение.

* * *

— Ваше величество! Ваше величество! Беда! — Камер-фурьер Бердичкин против всяких правил позволил себе приблизиться к государю.

Живое общение с его величеством никак не входило в должностные обязанности нового дворцового служащего, да и самого царя Бердичкин побаивался.

В лакейском племени рассказывали, что был такой камер-фурьер Фарафонтов, готовый ради порядка во дворце и жизнь свою положить (об этом он рассказывал подчинённым лакеям и кухне). Так вот, и положил. Вместе с дворцовой охраной, когда два этажа Зимнего взлетели на воздух. По какой причине в этом крыле оказался Фарафонтов, который должен был контролировать вынос блюд к визиту принца Гессенского, брата императрицы Марии Александровны, никому оказалось неведомо.

Бердичкина к Серебряному озеру отправил генерал Черевин. Сегодня государь с рассвета решил разогнать кровь упражнениями и во время, оставшееся до приёма чиновников государственных ведомств, вызванных в Гатчину к восьми, возжелал помахать топором.

Пётр Александрович настолько скверно чувствовал себя после вчерашнего вечера в кругу августейшей семьи, что не решился предстать перед государем лично. При дворе знали, что генерал-адъютант выпить совсем не дурак, но всегда делали скидку на последствия и потому не раздражались. Уж очень обаятелен и разговорчив был Пётр Александрович в компании. Где нужно — анекдот подаст, иногда — комплиман в рамках приличия кому-то из княжон отвесит, а коли требуется, так и промолчит.

— Ваше величество! — Бердичкин запыхался, но верхнюю пуговицу лазоревой ливреи расстегнуть себе не позволил. — Генерал Скобелев преставился! Михаил Дмитриевич, царствие ему небесное…

Камер-фурьер опустил взгляд в землю и трижды быстро перекрестился, будто стесняясь перед царём этого своего христианского порыва.

Громадную колоду диаметром в три локтя потряс мощный удар колуна, вошедшего в полусухой пень почти на треть.

— Кто сказал? — крикнул на камер-фурьера царь, будто тот был виновен в случившемся.

Бердичкин выпрямился в струнку, насколько ему позволяла физическая форма, и громко, будто на плацу, гаркнул:

— Генерал-адъютант Черевин! Его высокопревосходительство велели доложить немедля, ибо сами не могут сапог правый сыскать!

— Ко мне его! — низким басом взревел Александр Третий.

Одновременно с этим зычным звуком, застёгивая на бегу верхнюю пуговицу кителя, за спиной Бердичкина появился генерал:

— Ваше величество! Телеграмма из Москвы! Подробности неизвестны! Прикажете отдать соответствующие указания министру внутренних дел? — Черевин осёкся, поняв, что в пылу сказал лишнего. Указания здесь давал только государь.

Пронзительный взгляд самодержца Черевин всё же выдержал. В сторону не отвернулся, хотя сдержать себя было непросто. Как же сейчас отличался его патрон от себя вчерашнего — спокойного, домашнего, совершенно беззаботного, сыплющего шутками и сияющего обаянием.

— Графу Толстому[43] первым делом учинить обыски по всем адресам, где Скобелев мог держать документы. — Царь взял себя в руки и справился с неожиданным приступом гнева. — Перерыть все его бумаги. Найти доклад, который я поручил ему готовить. Скобелев должен был прибыть с ним на следующей неделе. Уверен, доклад уже готов, хотя бы в черновике.

— Ваше величество… — Генерал-адъютант напрягся, превратившись в натянутую струну. Руки по швам, подбородок поднят высоко, каблуки вместе. — Могу ли я отправить графу более подробную инструкцию? Если он будет информирован о теме доклада, то выполнит поручение его величества точнее и быстрее. Как только я получу ответ, о результатах будет доложено немедля!

— Искать план военных действий на случай открытого столкновения с Германией, — скомандовал самодержец после долгой паузы.

— Телеграмму Толстому я, пожалуй, распоряжусь зашифровать… — пробормотал Черевин перед тем, как испросить разрешения выполнять.

* * *

Овитый траурными лентами паровоз испустил из своего раскалённого нутра длинный высокий гудок и на самом медленном ходу, резко выплёвывая в стороны струи белого пара, величественно подошёл к платформе станции Раненбург.

Военные, деревенские мужики, чиновники разных разрядов, почтовые служащие, ожидавшие на перроне скорбный поезд, обнажили головы. Караул вытянулся по команде «смирно».

Через четверть часа процессия выстроилась в колонну, чтобы держать путь в Спасское, где генерал завещал предать себя земле после кончины. Впереди встали офицеры с непокрытыми головами, которые держали бесчисленное множество венков, доставленных с гробом генерала после траурной церемонии в Москве.

«Герою Михаилу Дмитриевичу Скобелеву. Полководцу, Суворову равному» — большие витиеватые золотистые буквы на широкой чёрной ленте бросались в глаза на первом, самом высоком венке из серебристых листьев от академии Генерального штаба.

— Бывает ли так, чтобы в расцвете сил, будучи любимцем всей России, преставиться вот так нежданно… — прошептала свояченице дородная помещица, прибывшая по такому трагическому случаю на станцию специально.

— Не бывает, конечно… — отвечала ей товарка. — Поговаривают, руки на себя наложил…

Начальник станции, страдающий одышкой и излишним давлением, промокнул покрывшуюся крупными каплями пота голову и заметил своим знакомым:

— Неспроста это, неспроста. Истинно вам говорю, убили его, душегубы. Вся Москва гудит. Знали ли вы, глубокоуважаемая Ефросинья Фёдоровна, что генерал наш скончался в покоях немки лёгкого поведения?

— Господь с вами, Матвей Генрихович, вы сами прусских кровей будете, что же вы хотите этим сказать? — Женщина под тюлевым зонтом округлила глаза и взглянула на собеседника с укором.

— Всё это слухи, господа хорошие… — молвил начальник почты, застёгивая потёртый мундир. — Ясно же как белый день. Мне по службе знать положено. Михаил Дмитриевич наш самому́ дорогу перешёл! Поговаривают, планы имел на трон.

Чиновник многозначительно поднял вверх указательный палец, но тут же его опустил после того, как поймал на себе недовольный взгляд прибывшего с составом городового.

— Племянник мой в Петербурге служит. При телефонной станции. Вот кому можно верить — так это ему. — Пожилая дворянка, прибывшая только вчера из Петербурга на свою летнюю дачу, имела самые свежие новости. — Не простили османы ему побед наших, не простили…

— Что вы всё причитаете да слухи носите? — отреагировал земский доктор, стоявший рядом. — Вскрытие делали уважаемые мои коллеги. Михаил Дмитриевич скончался от вполне естественных причин…

— На всё воля Божья… — Святой отец перекрестился и, поцеловав крест, направился к траурной процессии, которой предстоял неблизкий путь…

* * *

Доклад министра внутренних дел графа Толстого Александр Третий слушал стоя, заложив руки за спину и глядя в окно.

— «Тело обнаружили дворник Серафимов и парикмахер Андреев. Они отозвались на крик выбежавшей женщины…» — Толстой читал с бумаги, декламируя медленно, расставляя акценты в нужных местах. Отрешённый вид государя заставил министра сделать паузу.

Царь обернулся, подошёл к столу и потянулся за папиросой:

— Я слушаю, слушаю…

— «Оба поднялись в номер этой дамы в гостинице „Англия“ и опознали покойного как генерала от инфантерии Скобелева. После этого немедля была вызвана полиция. Пристав Замойский, прибывший на место первым, приказал всем посторонним покинуть помещение до прибытия дознавателя».

— Что за женщина? — спросил царь, затянувшись крепким табаком.

Министр опять сделал паузу, будто преодолевая себя:

— Лёгкого поведения, ваше величество. Кокотка. Некая Шарлотта Альтенроз.

— Немка? — раздражённо спросил Александр Третий.

Московский генерал-губернатор князь Долгоруков уже доложил телеграфом о том, что смерть Скобелева вызвала во второй столице нешуточный ажиотаж среди горожан, в течение получаса собравшихся возле гостиницы на углу Петровки и Столешникова переулка. Шпики и городовые, отправленные в толпу, немедля докладывали, что люди обмениваются самыми немыслимыми слухами. Поговаривали даже, что генерала отравили члены какой-то тайной организации. То ли ордена, то ли личной гвардии царя, защищавшей самодержца и трон от всякого стороннего посягательства.

«Плохие вести, как и мысли, разносятся гораздо быстрее, чем добрые», — подумал император, поглаживая бороду. Так он искал душевного равновесия и вытравливал из себя такую вредную для государя эмоциональность.

— Достоверно неизвестно. Прибыла из Австрии. Имеет множество псевдонимов. Наиболее известна как Шарлотта, Ванда… — Толстой опять взял паузу в ожидании следующего вопроса.

— Продолжайте, — приказал император. Он резким движением воткнул папиросу в хрустальную пепельницу и опять отошёл к окну. Вид парка и Серебряного озера хоть как-то позволял ему совладать с собой.

— «Тело обнаружено на стуле. Без видимых признаков насильственной смерти. На столе шампанское и фрукты», — казённым голосом Толстой продолжил чтение справки.

— Мой лучший генерал! — Царь ударил своим мощным кулаком о стол, который издал специфический звук треснувшего дерева. — Умирает в номере немецкой проститутки!

Граф благоразумно замолчал, ожидая, пока государев гнев уляжется. В высшем свете прекрасно знали образцовое отношение его величества к супруге и детям. Этим он кардинально отличался от своих любвеобильных родственников — покойного отца и здравствующего дядюшки, Великого князя Константина Николаевича.

— Я слушаю… — сказал царь, впервые взглянув на своего министра недобрым взглядом, будто тот был повинен в случившемся.

— Вскрытие делал прозектор Московского университета Нейдинг. В протоколе причиной кончины указан паралич сердца и лёгких… — тихо доложил граф. Он всегда рефлекторно понижал тон, когда принимал на свой счёт царский гнев.

— Паралич… — Александр Третий не находил себе места в тесном кабинете, принялся ходить по свободному месту, но преодолевал его в несколько шагов. В конце концов, в очередной раз совладав со своей яростью, он сел за стол и опять закурил.

Толстой впервые видел, чтобы государь курил два раза подряд, что свидетельствовало о его крайней степени волнения. Обычно папиросы царь доставал только в спокойной и дружеской обстановке.

— Вы получили телеграфное сообщение от Черевина? Нашли? — вопрос был адресован таким тоном, что утвердительный ответ подразумевался сам собой.

— Ваше величество… — Толстой сложил свою папку с докладом, снял пенсне, вытянулся в струну. — Обыски проведены в гостинице «Англия», где обнаружено тело, в гостинице «Дюссо», где генерал снимал номер по прибытии в Москву, в родовом имении Спасское. Изъяты все документы, письма, личный архив генерала…

Вопросительный взгляд императора заставил графа перейти к ответу на главный вопрос:

— Никаких трудов, планов или черновиков по теме будущих военных действий на европейском театре не обнаружено…

Глава XIV. Иезуит

Чезаре Памфили выбивался из общепринятого представления о том, как должен выглядеть классический дипломат. И дело состояло не в том, что его природный темперамент всегда брал верх над любыми условностями этикета, а громогласный голос заглушал любого собеседника. Чезаре сразу же ставил в тупик любого собеседника своей искренней заинтересованностью в общении и обаянием. Ключевые фразы вроде «разрешите представиться» и «прекрасный сегодня день, не правда ли» он заменял на «чёрт возьми, дружище, как мы давно не виделись» и «моя ранимая душа истосковалась за парой глотков красного».

— Чёрт возьми, дружище, как мы давно не виделись! — почти прокричал Чезаре, как только открылась дверь номера на втором этаже отеля «Европа», в котором проживал Лузгин.

Лицо адъютанта выражало смесь удивления и усталости. Он вернулся домой далеко за полночь, почти под утро, когда восточная часть небосвода уже превратилась из чёрной в серо-голубую.

Спроси итальянец, как зовут причину помятости лица невыспавшегося Леонида Павловича, то услышал бы не какое-нибудь редкое женское имя, придуманное бандершей специально для соблазнения состоятельных клиентов, что-то вроде Стеллы или Изольды. Имя, заставившее капитана первого ранга бесчувственно спать до обеда, не содержало в себе нужное количество гласных, звучало резко и пронзительно, будто зимний крик голодной вороны. Крайнль.

Прошлая ночь далась адъютанту тяжело, и трудность состояла не в том, что ему пришлось не спать. Натренированный организм Лузгина безболезненно переносил бессонницу двое суток. Только на тридцатый час голова шла кругом, будто после нескольких бутылок шампанского, но капитан умел держаться и третьи сутки. Этот факт в проверке не нуждался. Практика. Достав Лузгина в фотоателье госпожи Адель, инспектор Крайнль в участке измотал адъютанта своим необыкновенно напористым рвением и той самой бюрократической дотошностью, которую Лузгин терпеть не мог со времён службы в Третьем отделении.

— Моя ранимая душа истосковалась за парой глотков красного! — Чезаре продемонстрировал хитрый манёвр циркового фокусника, и в его руках появилась пара бутылок хорошего итальянского вина, имевшего цвет дорогого рубина. — Не откажете в компании?

Адъютант неловким движением снял с волос чёрную сеточку для сна, положил её в карман шёлкового халата и виновато улыбнулся:

— Я бы предпочёл начать день с кофе, да и привести себя в порядок не мешало бы…

— Начать день! Ха! Пятый час после полудня подходит к концу! Портье сказал, что вас лучше не беспокоить, мой новый друг, но я взял всю ответственность на себя и прорвался с боем и десятком крейцеров[44], — воскликнул Чезаре, устанавливая две пузатые литровые бутылки на край полированного круглого стола, что занимал центр гостиной в номере Лузгина. — Я даю вам двадцать минут! За это время я спущусь вниз и распоряжусь о кофе и десертах.

Спустя полчаса немного помпезный интерьер гостиничного номера пополнился парой бокалов на высокой ножке, большим блюдом мягких круассанов, каждый из которых был заботливо уложен на белоснежную салфетку с мудрёными завитками, и фарфоровым кофейником с высоким носиком. Ещё через пару минут, согнувшись в полупоклоне, появился официант в белоснежном накрахмаленном переднике. Виртуозно сохраняя равновесие, он держал на вытянутых пальцах левой руки поднос со вторыми блюдами.

— Я посчитал, что у нас сейчас разыграется аппетит, а что может быть лучше венского шницеля с картофельным салатом? — Чезаре говорил громко, так, чтобы хозяин номера слышал его, даже находясь в ванной комнате.

Официант откупорил одну из бутылок, наполнил бокалы на треть, разложил приборы, салфетки, добавил к этому натюрморту несколько розеток с желеобразной массой, похожей на варенье, учтиво поклонился и, получив от итальянца чаевые, молча ретировался.

— А, кстати! — Чезаре налил себе из кофейника в маленькую чашечку ароматный напиток, подвинул ближе пепельницу, достал из внутреннего кармана жёлтую пачку сигарет английской фабрики Виллиса «Gold Flake». — Знаете ли вы, Лео, что проклятые австрияки украли рецепт этого шедеврального блюда у нас, у итальянцев?

Адъютант появился в гостиной, кардинально преобразившись. Клетчатый костюм с жилеткой, свежая рубашка, тщательно выбритое лицо и запах дорогой кёльнской воды. Взгляд Лузгина выражал предвкушение отличного обеда и многообещающей беседы в приятном обществе.

— Представления не имел! — ответил Лузгин, присаживаясь напротив своего гостя и заправляя под воротник салфетку. Поужинать вчера так и не пришлось, а организм настойчиво требовал своё. Тем более, что по гостиной разнёсся аромат жареной в панировке телятины.

— Cotoletta alla milanese. Отбивная по-милански, — деловито заметил итальянец, будто это блюдо значилось в его меню ежедневно.

— Ваше здоровье! — Адъютант поднял бокал с вином, поймав себя на мысли, что ни разу в жизни не начинал день с вина и теперь может считать себя профессиональным пропойцей.

— Чин-чин! — у нас так говорят.

Чезаре отпил несколько больших глотков, почти опустошив бокал, после чего принялся разделывать ножом кусок мяса.

— У итальянцев принято считать, что они праотцы всего на свете, от виноделия до отбивной, — ухмыльнулся Леонид Павлович. — Венский шницель отличается разделкой. Видите — он в форме бабочки, а в Милане телятину просто отбивают деревянным молотком. Бесформенная котлета. Хотя вкус похож, да…

Итальянец, допив бокал до конца, откинулся на высокую спинку стула с видом оскорблённого патриция.

— Ах вот как… Ну хорошо… Наливайте, капитан второго ранга!

Весь следующий час собеседники, подогретые довольно крепким вином, отчаянно спорили, бомбили друг друга аргументами, обменивались уколами и упражнялись в остроумии.

— Ну хорошо… А Ватикан? Разве тот факт, что папский престол уже столько веков стоит в Италии, в Риме, разве это не признание первенства нашей цивилизации? — Чезаре привёл решающий аргумент.

— В чём? Разве не римляне распяли Христа?

Итальянец экспрессивно взмахнул руками, будто пытался создать в воздухе невидимую волну, вскочил с места и, качая головой, негромко парировал:

— Это убийственный аргумент, но какие усилия были затем приложены для сохранения веры, для её распространения по миру!

— И здесь не очень… — Адъютант с удовольствием отпил кофе. — Усилия эти невозможно отнести только к римлянам или их наследникам. Посмотрите сами. Доминиканцы, к примеру… Орден проповедников. Святой Доминик был испанцем, если мне не изменяет память? А Игнатий Лойола, отец всех иезуитов? Он разве вашего племени? Нет, он тоже испанец.

Чезаре разочарованно выдохнул:

— Мне нечего ответить. Мы начали со шницеля, продолжили мастерами живописи, вспомнили Леонардо да Винчи, но с вами спорить тяжело, Лео. Хотя я получил громадное удовольствие от нашей дискуссии. Мне здесь достойные собеседники попадаются крайне редко.

— А я предлагаю отставить в сторону всякие условности и наконец-то поговорить начистоту. Вы ведь пришли с конкретной целью, а не просто напиться или поспорить о вечном, не так ли, Чезаре? Вы уже навели обо мне справки? — Пронизывающий взгляд Лузгина Чезаре выдержал достойно. Глаз не отвёл.

Памфили разлил в бокалы вино, подал один из них своему собеседнику и с совершенно серьёзным лицом ответил:

— Несомненно. Это первое, что я сделал.

— Что скажете?

— Ваш послужной список впечатляет. Безупречная служба на борту броненосца «Не тронь меня», затем — командовали артиллерийской батареей в Константиновском форте, где были замечены Великим князем Константином Николаевичем, именем которого этот форт назван. Служба у его высочества подробностями не изобилует. Скорее всего, по причине её секретности, но ваша поездка в Лондон оставила на берегах Туманного Альбиона неизгладимое впечатление. Потом Третье отделение. Собственно, на этом всё.

Закончив излагать известные ему факты, итальянец закурил в ожидании ответа. На самом деле он последние четверть часа ломал голову над тем, как закончить этот бессмысленный спор и перейти к делу. Интуиция Чезаре никогда не подводила, и для осуществления своего замысла он решил пойти прямым путём, в лоб. Пришлось, правда, изучить некоторые подробности карьеры адъютанта. Благо было где навести справки, но Лузгин своим вопросом его опередил.

В это время портье в холле гостиницы тщетно пытался объясниться с назойливым господином, который пробовал при помощи своего скудного словарного запаса на скверном немецком пояснить, куда ему нужно попасть.

— Нойн, ферштейн? Девять. Номер девять. Жилец на месте? — Александр Александрович Завадский многократно проклял своё юношеское легкомыслие, когда он так поверхностно отнёсся к изучению немецкого.

— Нихт ферштейн, донт андестенд, не понимайт, — отвечал рассерженный портье.

— А, черт с тобой! Сам проверю! — Завадский резко развернулся и направился в сторону широкой мраморной лестницы с красной дорожкой по центру.

— У него гость!.. — громко сказал служащий гостиницы вслед напористому посетителю, но тут же махнул рукой. Этому объяснять бесполезно, всё равно ничего не поймёт.

Александр Александрович не имел привычки отступать перед препятствиями. Два пролёта лестницы он преодолел, перепрыгивая через две ступени на третью. Причиной тому были важные новости, которые требовалось немедля довести до ведома адъютанта.

Пока Лузгин на пару дней пропал из его поля зрения, Александр Александрович с Подгорским устроили мозговой штурм. Они исписали версиями не один лист бумаги, исчеркали их стрелками, восклицательными знаками и приняли решение действовать в меру своих возможностей, но так, чтобы внимания лишнего к себе не привлекать и делу не навредить. В конце концов, время идёт, и чем больше они его теряют, тем меньше шансы установить истину.

Подгорский предложил распределить их скудные силы рационально. Сам он проведёт несколько дней в своём экипаже под видом скучающего кучера, ожидающего хозяина. На всякий случай будет менять диспозицию несколько раз в день, но так, чтобы видеть вход в лавку букиниста. Завадскому была отведена роль скучающего посетителя кофейни по диагонали от родительского дома Анны. Праздное времяпрепровождение за чашечкой кофе и чтением газет у венцев подозрения не вызывало, но Александру Александровичу всё же предстояло периодически выходить и прогуливаться окрестностями, благо погода тому благоволила. Как стемнеет и опустеют улицы, Завадскому следовало своим ходом добираться до посольства.

В первый же вечер начинающие шпики вечером обменялись информацией и несказанно удивились. Герр Хубер, что-то около двух часов пополудни, неспешно прихрамывая, с книгой в руке, вышел из своего дома на Тейнфальтштрассе, 2. Прошёл мимо всех лавок, мимо собора, ни на что не отвлекался, а как только поравнялся с лавкой букиниста, несколько раз дилетантски осмотрелся по сторонам и зашёл внутрь. Пробыл там немногим более часа и отправился домой, но уже с другой книгой в руках.

На следующий день герр Хубер проделал тот же маршрут с хронологической точностью в то же самое время.

Вечером на импровизированном совещании у посла за чашкой чая Завадский задался вопросом, почему же букинист искал адрес Анны в своей картотеке. Пусть даже он и не помнил его точно, почему он скрыл при их первом визите, что знаком с семьёй Анны? На это Илья Михайлович справедливо заметил, что книгу такой толщины прочесть за день невозможно. Для чего Хубер её обменял, и что можно делать в пыльной книжной лавке целый час? Разговаривать с её хозяином об особенностях внешней политики Австро-Венгрии? Ну, пусть даже так… Но вернёмся к книге.

С каждым из стариков следовало побеседовать заново под каким-то благовидным предлогом, но для этого был нужен Лузгин. А он куда-то пропал на несколько дней, что вызывало у князя Лобанова-Ростовского нескрываемое раздражение.

С этим известием и шёл Завадский к адъютанту, нарушив их договорённость о том, что к нему можно приходить только по чётным числам. Александр Александрович не успел восхититься роскошными интерьерами гостиницы «Европа». Хрустальные бра, картины на стенах и расписанный потолок прошли мимо его внимания. Среди одинаковых чёрных дверей с натёртыми до блеска медными ручками он искал ту, на которой была прибита большая цифра «девять».

Слегка прихрамывая, Завадский ускорил шаг возле восьмого номера, но тут же был вынужден остановиться. Дверь девятого приоткрыло лёгким сквозняком, и оттуда чётко слышался знакомый голос итальянца Памфили:

— … скорее всего, по причине её секретности, но ваша поездка в Лондон оставила на берегах Туманного Альбиона неизгладимое впечатление. Потом — Третье отделение. Собственно, на этом всё.

Впервые в жизни капитан второго ранга Завадский почувствовал себя нелепо, словно гимназист, застуканный дворником за подглядыванием в подвальное окно женской бани. Зайти сейчас — значило бы разрушить какую-то игру. Уйти? Холодный тон итальянца не предвещал ничего хорошего. А если адъютанту понадобится его помощь?

— Самое интересное как раз и произошло в Третьем отделении, — едва послышалось из гостиничного номера.

Завадский замер на расстоянии вытянутой руки от двери. Его шаги собеседники не слышали. В коридорах гостиниц для покоя постояльцев кладут дорожки с мягким ворсом.

— Об этом периоде вашей карьеры у меня достаточно скудные сведения, — чётко расслышал Завадский голос Чезаре.

— Это неудивительно. Единственный человек, который в подробностях мог рассказать о моих успехах и провалах на этой службе, прыгнул в лестничный проём с третьего этажа. Он был предателем, и у меня много вопросов, на которые я не успел получить ответы. Радует единственное — ваш информатор в таком же положении. Господин Ерёмин ушел от нас, не попрощавшись.

Завадский боялся пошевелиться, чтобы шорох одежды не затмил собой голос Лузгина, который, судя по всему, сидел дальше от двери. Либо спиной к ней. Его было очень плохо слышно.

— Я информирован о ваших специальных навыках ведения расследования. Вы очень непростой фрукт, как у вас говорят, господин Лузгин.

Александр Александрович стоял, словно статуя древнегреческого атлета. Каждая мышца в напряжении, лицо каменное, без единого намёка на эмоцию. Он весь пребывал во внимании, забыв о своём позорном положении подслушивающего.

— Кому теперь эти навыки нужны? — Лузгин, судя по всему, подошёл поближе. Эти слова адъютанта Завадский расслышал довольно чётко. — Меня выкинули отовсюду, как только нынешний государь решил отодвинуть от дел своего дядюшку. Моего бывшего патрона. Кому нужен преданный пёс, кроме своего хозяина? — продолжил адъютант. — К чёрту все заслуги. Они ничего не стоят. Тем более, я не смог довести до логического конца своё главное расследование. Я проиграл. Мне не хватило двух шагов. Сделай я их вовремя, кто знает, как бы сейчас развивались события и какая цифра стояла бы после имени императора России. Второй, третий… вроде подряд, а какая разница между ними… Успей я вовремя, Третий до сих пор прозябал бы у себя в Гатчине в статусе наследника.

— Нам нужны ваши навыки. Хотя я обратил внимание на ваше устремление заняться журналистикой здесь, в Вене, — ответил Чезаре. — Возможно, это было бы полезно. Журналисты — люди свободные, имеют законный предлог задавать вопросы, интересоваться, проявлять любопытство.

— Вы — это кто? Кого вы представляете, Чезаре, когда говорите эти слова? И какую цену предложите? Кстати… Торговля струнными инструментами в Петербурге в мои планы не входит. Я своё будущее с этой страной уже не связываю.

Последние слова Лузгина капитан второго ранга расслышал совершенно ясно.

Если бы Завадский обладал даром графа Калиостро или хотя бы частью таланта столовращателя Юма, то он бы сейчас почувствовал, что итальянец подошёл к большому окну, выходившему на Пратерштрассе, отодвинул тяжёлую штору и стал искать глазами карету, припаркованную на противоположной стороне улицы. Как только кучер заметил его в окне, он трижды постучал рукояткой своего шеста по козлам. Тут же пассажир открыл дверцу, ступил на мостовую и уверенным шагом двинулся ко входу в гостиницу.

Капитан второго ранга Завадский никаким мистическим даром не обладал. Единственное, чем он мог действительно гордиться, так это тем, что первым слышал свист снаряда и успевал вовремя скомандовать «ложись». Тонкий слух Александра Александровича на фоне диалога за дверью уловил движение в номере напротив, где пожилая фрау искала свой зонт от солнца.

Завадский сделал несколько шагов назад и оказался прав в своих предположениях. К тому моменту, когда сухопарая дама провернула в своей двери защёлку, чтобы выйти в коридор, Александр Александрович размеренным шагом уже двигался к лестнице. Фрау очень долго пыталась попасть ключом в замочную скважину и на человека в коридоре совершенно не обратила внимания.

Пульс частыми ударами бил по вискам Завадского, нервное возбуждение достигло кончиков пальцев, которые нервно подрагивали. Подобное ощущение настигало капитана перед атакой, когда ты явственно видишь перед собой вражеский вымпел, но не знаешь, чей выстрел будет удачным и кто первым пойдёт ко дну.

Глядя под ноги, Александр Александрович на площадке между лестничными маршами задел плечом идущего навстречу полного мужчину в котелке и раскидистом плаще.

— Скузи, — произнёс толстяк, продолжив свой путь. На одно мгновение они встретились глазами.

Завадский преднамеренно замедлил шаг, чтобы услышать, в какую сторону коридора пойдёт этот итальянец, но ковровая дорожка сделала своё дело. Капитан всё же успел разглядеть длинные полы плаща, мелькнувшие влево. Туда, откуда он сам только что вернулся.

«Да не может быть… Как это? „Какую цену предложите? Я планов не имею…“ Что за чушь, что он задумал? — мысли роились в голове Завадского, словно пчёлы, растревоженные неосторожным пасечником. — Этот в плаще… где ж я его видел? Очень знакомые глаза… очень… Не здесь, это точно».

Портье, наблюдавший в силу своих служебных обязанностей за любым движением в холле, лишь удивился разительным переменам в образе иностранца, решительно прорвавшегося на лестницу несколько минут назад. Теперь тот шёл к выходу медленно, опустив голову, словно считая под ногами шестигранники бежевой плитки, устилавшей пол…

— …Ответы на ваши вопросы даст человек, который, с вашего позволения, появится сейчас здесь, — произнёс Чезаре одновременно со стуком в приоткрытую дверь.

— Господин Лузгин, разрешите приветствовать вас в мировой столице шпионажа. Уверен, судьба нас с вами свела именно здесь не случайно.

Джованни Ландино, расплывшийся в искренней улыбке, закрыл за собой дверь до щелчка, повесил котелок и плащ на вешалку при входе, одёрнул свой пиджак горчичного цвета и широко расставил руки для объятий.

— Как я погляжу, шпионское ремесло приносит вам стабильный доход, Джованни. Вы заметно раздобрели со времени нашей последней встречи в Петербурге.

Адъютант, как всякий приличный хозяин, встал, сделал несколько шагов навстречу гостю, но от дружеских объятий уклонился, просто подав импресарио руку.

— Ну что же, и для вас мы найдём бокал… — Лузгин направился к серванту со стеклом.

— Ваши уколы цели не достигли, господин Лузгин… — Джованни уселся в кресло. — Я стал слишком толстокожим. Если я здесь, то исключительно из благих намерений. Вы мне симпатичны. Вы были единственным офицером в опере, который не позволял себе даже в мыслях овладеть нашей неподражаемой солисткой. Всё время удивлялся вашей сдержанности… Это служба при Великом князе на вас такой отпечаток наложила?

Лузгин наполнил бокалы и поднял свой, чтобы сказать тост:

— Я уж думал, что время неожиданностей в моей жизни позади, ан нет. Выпьем за хорошие новости. В последнее время я за ними истосковался. Чин-чин!

— Прекрасное вино. Узнаю изысканный вкус Чезаре. — Джованни поставил бокал на столик рядом с креслом и расположился поудобней. — Итак… если я здесь…

— То Чезаре подал вам сигнал в окно о том, что настал подходящий момент и можно подниматься, — улыбнулся адъютант.

— Так и было, Лео… так и было. Ваша проницательность доставила мне в Петербурге много хлопот, но всё же я победил. Простите, что напоминаю, но это всего лишь констатация факта. Если я здесь, то это значит лишь одно. Вы согласились нам помогать, и дальше в разговор должен вступить я. Есть вещи, которые мой друг Чезаре решать не уполномочен. Кстати, дверь в коридор стоило бы держать прикрытой…

— Чезаре, разве вы мне делали деловое предложение? — Лузгин не переставал в это время улыбаться.

— Вы, Лео спросили о цене вопроса, а это значит, что вы готовы, — ответил Памфили.

— Господа… я прошу вас… давайте отставим эти словесные упражнения. Мы не юноши безусые. Каждый из нас понимает, что участвует в игре. К чему вся эта театральность? — недовольно произнёс Джованни на русском. Он поймал себя на мысли, что стал разговаривать гораздо медленней, подбирая нужные слова. Сказывался недостаток практики в последнее время.

— В приличном обществе перед каждой игрой устанавливают правила и оговаривают ставки, — перебил своего старого знакомого адъютант, непринуждённо сделав между словами глоток вина.

— Я готов, Лео. Итак, о правилах…

— Сначала давайте знакомиться, — Лузгин опять бесцеремонно перебил Джованни. — Вы сейчас выступаете в какой роли? Импресарио оперы? Шеф Бриджид? Погодите… вы торговец скрипками… Я уже сказал Чезаре, что не планирую возвращаться в Петербург. Разрешите представиться. Отставной адъютант его высочества Великого князя Константина Николаевича, капитан первого ранга Лузгин Леонид Павлович. Хозяин поместья в деревне Большие Бобры Царскосельского уезда.

Джованни лишь утвердительно кивнул:

— Прекрасно. Вы таки успели получить повышение в чине. Теперь я… Чином похвастать не могу, а то положение, которое я занимаю в церковной иерархии, вам ни о чём не скажет. Оно и служителям мало о чём говорит. Будем считать, что наши интересы ситуативно совпадают, и я готов понести некоторые расходы, чтобы поддержать вас в вашем устремлении остаться в Вене. Не расценивайте это как подаяние. Это будет щедрая плата за выполненную работу.

— Мы договоримся сначала о правилах, а ставки — это следующий вопрос. Может быть, я сейчас откажусь вступать в игру по вашим правилам? — заметил адъютант.

— Один из высокопоставленных чиновников Австро-Венгерской империи оказался в щекотливой ситуации. Из его дома пропал оригинал международного документа, который он не имел права хранить в своём кабинете. Этот почтенный господин обратился к нам за помощью, а Господь послал нам вас. Если бы я не имел чести противостоять вам, Лео, в Петербурге, если бы я не знал силу вашего удара в Лондоне, то и не решился бы на такое предложение. Ваш хозяин передал вас по наследству, но новый хозяин вас выгнал. Мне не сложно представить себе силу той бури, что вызывает возмущение в вашей душе. Поэтому вы не откажетесь. Тем более что, помогая нам в этом деле, вы будете иметь возможность отомстить своему обидчику. Я ошибся хоть в одном утверждении?

Лузгин, стоя возле окна, тихо ответил:

— Нет. Но мне нужна конкретика. Почтенный господин имеет фамилию, а документ — название.

— Речь идет о министре иностранных дел, графе Кальноки. Документ позвольте пока что не обозначать. Если министр посчитает нужным, то я вам раскрою эту деталь. Пока что стоит задача разыскать юную фрау, подозреваемую в краже этого документа. Её зовут Анна Хубер, она служила бонной у сына министра.

Лузгин продолжал стоять лицом к окну, разглядывая движение внизу. В какой-то момент ему показалось, что среди прохожих он увидел широкую спину Завадского.

«А в чём подвох? Джованни знает, что я ищу Либерта? Нет. Он знает, что мы вышли на след Анны? Нет. Известно ли ему, что Завадский и Подгорский участвуют в этом деле? Нет. Провокация? Для чего?» — Адъютант за несколько секунд, имевшихся у него для ответа, успел перебрать в голове множество вариантов.

— У меня есть несколько вопросов, Джованни… — сказал адъютант, не оборачиваясь.

— Я весь во внимании. — Ландино умиротворённо сложил руки на животе. Он был доволен собой.

— Профессор словесности был убит из-за опасения, что он укажет именно на мадемуазель Бриджид? Он не успел дать детальные показания, но упоминал красивую женщину из Петербурга с очаровательным акцентом.

— А он был убит? — удивился Джованни. — Я слышал, что повесился в камере. Кто же знает, что там у него в голове случилось. Может, любовь неразделённая к этой барышне. Кстати, все, кто по ней страдали, плохо кончили. Роковая мадам, — ответил итальянец.

— Значит, я был прав… А как же вы дознавателя Ерёмина довели до такого нервного расстройства, что он стал совершать элементарные ошибки, а затем покончил с собой?[45] Разбрасываться агентами такого уровня крайне расточительно.

Лузгин повернулся лицом к Джованни, который усердно стряхивал невидимые пылинки с лацканов пиджака: старый банальный приём, позволяющий потянуть время для обдумывания ответа и показать собеседнику, что тема совершенно не важна, не стоит внимания.

— Вопрос не по адресу. Довел его не я, а вы. Да и невелика потеря. Слабак, который возомнил себя способным шпионом. Но, нужно признать, на определённом этапе он свою задачу выполнил. Видно, почувствовал, что его скоро постигнет участь профессора… Все ваши вопросы будут касаться нашего с вами славного прошлого? Я было подумал, что мы нашли общий язык и вас интересует нечто из современности…

Лузгин молча кивнул несколько раз, потирая подбородок:

— Министр иностранных дел Австро-Венгрии обращается к вам, итальянцу, с такой тонкой просьбой. Что вас объединяет и почему бы графу не вызвать пару-тройку полковников в форме своей империи и не устроить по этому поводу небольшой переполох в полиции Вены?

— Я уже заметил, что граф несколько озабочен допущенной оплошностью. Документ имеет большую юридическую ценность, он уже подписан сторонами. Если станет известно о его существовании, то в Европе отношения между некоторыми правящими династиями могут… как бы это помягче… подпортиться. А если станет известно, что документ исчез, то министр может попрощаться со своей карьерой. И это самое меньшее из зол. Вы спросите, какое нам дело до этого документа? Я отвечу. Официально — никакого. Но граф Кальноки наш единомышленник в вопросах веры. И мы не можем ему отказать в помощи.

— Немного я встречал католиков, готовых на территории чужой страны ввязываться в сомнительные предприятия ради своих единоверцев. Если только эти единоверцы не состоят в одном и том же ордене. Считайте, что я согласился, Джованни. Ставки обсудим после того, как я оценю риск. Кстати, в каком тайном обществе вы состоите? Или это орден?

Ни один мускул не дрогнул на лице Джованни. Он продолжал перебирать пальцами, рассматривая замершим взглядом сервант напротив. Чезаре сделал вид, что не расслышал и потянулся к вазе за шоколадной конфетой.

— Вы, Лео, приняли правильное решение. Сумма вознаграждения будет достаточной для того, чтобы вы могли безболезненно оставить своё поместье и перевезти сюда свою семью, — размеренно ответил Ландино. — Вы купите здесь усадьбу в провинции или квартиру в Вене, ваша дочь получит отличное европейское образование, а ваши таланты будут, несомненно, востребованы.

«И о Сонечке узнал… Готовился, прохиндей, готовился…» — Лузгин между тем изобразил полную заинтересованность и внимательно слушал Джованни.

— Никто из тех, кто на нас работает, об этом не пожалел. Если, конечно, не предатель. Измены мы не прощаем. Таковы правила, и не я их установил. Вы по-прежнему уверены, что хотите знать ответ на свой вопрос?

— Несомненно. Не терплю полутонов.

Джованни тяжело поднялся из кресла, направился к вешалке за шляпой и плащом, подал знак Чезаре, что разговор окончен, и только взявшись за ручку двери, ответил на вопрос адъютанта:

— Иезуиты.

Не дожидаясь реакции хозяина номера, оба итальянца молча исчезли за дверью, посчитав дело сделанным. С некоторых пор, после службы в театре, Джованни испытывал непреодолимую тягу к эффектным сценам. Если появиться — то внезапно, без предупреждения, как ревнивец Хосе на площади в Севилье перед тем, как лишить жизни обожаемую Кармен. Если исчезнуть, то неслышно, без лишних реверансов, словно привидение старинного замка. Хозяин ситуации так и должен себя вести. Это он диктует условия и устанавливает правила.

— Много лишних слов. Слишком много, — проворчал Джованни, спускаясь по лестнице.

Чезаре, бесшумно двигаясь сзади, фразу своего шефа явно не расслышал.

— Судя по всему, с этим русским у вас богатая на события история знакомства, господин Ландино, — заметил Чезаре после того, как они вышли на шумную улицу.

— Слишком богатая. И её пора заканчивать…

— Я правильно вас понял, Джованни? — Чезаре вскинул брови от удивления.

— Правильно. Как закончим дело, отправим этого адъютанта к праотцам.

Глава XV. Семьянин

Его величество вернулся в Гатчину из Петербурга не в самом лучшем расположении духа.

Все заботы отошли на второй план, как только он завидел на лужайке ниже лестницы целую процессию из озабоченной дворцовой обслуги, нескольких фрейлин в платьях с неестественно пышными юбками и пары суровых терских казаков из личного конвоя государя, степенно прогуливавшихся поодаль.

Вся эта суета была сконцентрирована вокруг маленькой бежевой коляски с четырьмя большими колёсами на спицах, которую сверху защищал от косых солнечных лучей широкий тюлевый зонт с рюшами.

Рюши с недавних пор во дворце поселились основательно. Белыми они были на балдахине детской кроватки, прозрачными — на длинных, от потолка до пола, занавесках, розовыми — на покрывале, а на чепчике новорождённой они имели едва заметный оттенок морской волны. Хотя только в этот раз они были такого цвета. Чепчиков в специальном комоде с детским гардеробом лежало такое несчётное количество, что даже самый сноровистый лакей не смог бы упомнить все фасоны и расцветки.

— Ваше величество, во вверенном мне подразделении покой и умиротворение!

Начальник царской охраны генерал Черевин, покачивающий детскую коляску, в своём военном мундире выглядел чрезвычайно необычно, что вызвало у государя искренний хохот. Петр Александрович нисколько не смутился, лишь отдал честь, как подобает в этом случае, и отступил в сторону.

— Милый, наконец-то… — От стайки женщин в светлых платьях отделилась миниатюрная фигура императрицы.

В свои тридцать пять лет Мария Фёдоровна хрупкостью телосложения по-прежнему уверенно давала фору многим юным барышням при дворе, что для них являлось предметом тайной зависти. Шутка ли — государь своими руками мог почти сомкнуть пальцы на ее осиной талии. И это притом, что императрица родила в шестой раз.

— Минни[46], дорогая, уж прости меня. Пришлось в Аничковом заночевать, совсем застрял с этими послами, докладами и отчётами. Как вы тут без меня? — Александр поцеловал свою обожаемую императрицу, для чего ему пришлось сильно нагнуться, а самой Минни — приподняться на цыпочки.

Все присутствовавшие при этой трогательной сцене как бы невзначай разошлись в стороны, предварительно замерев в почтительном поклоне. У каждого нашлось срочное дело. Фрейлины сразу вспомнили о каких-то своих недосказанных новостях, казаки, прищурив взгляд, внимательно осматривали окрестные кусты, будто и не догадывались, что за ними их сослуживцы образовывали вторую линию пикетов, а лакеи застыли в каменных позах, разглядывая медленно плывущие над Гатчиной кучевые облака.

Только генерал Черевин опять взялся за ручку коляски и подвёл её поближе к государю.

— Саша, если бы не Пётр Александрович, то мы бы, конечно, имели поболее свободы в своём же доме. Он же просто деспот, этот наш генерал! — Мария Фёдоровна звонко рассмеялась, приложив свою маленькую ручку к плечу жизнерадостного усача.

— Зато душа моя спокойна, когда Пётр Александрович рядом с вами, — сказал царь, округляя букву «о» до той степени, как это делают священнослужители при чтении молитвы.

Эта особенность речи императора вкупе с простецкой одеждой, ношенной, как правило, много лет, совершенно лишала Александра Александровича августейшего лоска, присущего европейским монархам. А на фоне его грациозной, общительной, обаятельной жены внешний контраст между супругами достигал размера пропасти.

Комплимент в свой адрес генерал воспринял сдержанно, лишь благодарно кивнув в ответ. Легкомысленное отношение к собственной безопасности, к безопасности семьи не так давно уже привело к трагедии в доме Романовых, и Александр Александрович извлёк из этой ошибки уроки. Нет, он не заперся в Гатчине и не окружил себя каменными стенами, как в Кремле. Он поручил дело Черевину, который проявил все свои сильные стороны в организации охраны. Случайных людей с государем теперь оказаться не могло. В первое время даже Победоносцеву приходилось испрашивать время для аудиенции и чётко следовать инструкциям генерала.

За это рвение и преданность император приблизил к себе Петра Александровича, насколько это было возможно, а недоброжелатели дали генералу презрительную кличку «денщик».

— Представляешь, Саша, Пётр Александрович таки сыскал нужную кормилицу для Оленьки! — восторг Марии Фёдоровны каким-то волшебным образом передался новорождённой девочке, которой и месяца не исполнилось. Из коляски, завешенной воздушным тюлем, раздался едва уловимый писк, похожий на звук, издаваемый потерявшимся котёнком.

Минни откинула занавеску и осторожно, но уверенно, как подобает опытной матери, взяла дочь на руки. Ощутив на своих пухленьких щёчках тепло солнечных лучей, только что проснувшаяся девочка недовольно поморщилась, сделала открытым ртом глубокий вдох и со всей искренностью и возможной силой детского организма чихнула, брызнув отцу прямо на бороду.

— Ай, яй! Разве можно так с его величеством! — Минни умилённо укорила несмышлёную дочь, а самый счастливый из всех петербургских отцов только поправил усы и поцеловал дочь в маленький красный носик.

— Как и велели, ваше величество, кормилица как две капли воды похожа на её величество. Стройна, правда не настолько, но лицом — вылитая копия! Так что… — Довольный собой Черевин сиял, словно новая монета. — Великая княжна Ольга Александровна подмены-то и не заметит!

— Как же, как же! Нас не провёдешь! Мы по родному запаху маму отличим, да, Оленька?

Громадный бородач протянул руки к дочери, и та охотно подалась вперёд, расплывшись в беззубой улыбке.

— Осторожно, Саша! — Минни выглядела озабоченной. После смерти второго по счёту сына, цесаревича Алексея, который не дожил до годика, Мария Фёдоровна корила себя постоянно. Что недоглядела, не выходила, что доверилась лекарям полностью. С тех пор, когда она лично не контролировала своё дитя, у неё периодически появлялись в голосе вот такие тревожные нотки, как сейчас.

Александр Александрович осторожно поддержал качающуюся голову младенца ладонью, но получилось так, что маленький писклявый свёрток поместился на руке почти полностью.

— Своё сокровище не отдам никому! — Расцеловал каждую щечку, глазки и лобик. — А что, Пётр Александрович, кормилица достойная?

Черевин, как обычно после обращения государя к нему, приподнял подбородок и выпрямился, будто докладывал диспозицию на заседании Генерального штаба.

— Лично ездил в Фёдоровскую высматривать, ваше величество. Дом чистый, семья приличная. Карл Андреевич[47] одобрил.

— Ну, слава Богу. Быть тому. Как успехи наших гимназистов? — Царь свой вопрос адресовал супруге, и генерал предусмотрительно откланялся под предлогом проверить посты по периметру.

Мария Фёдоровна уложила Великую княжну в коляску и взяла мужа под руку, после чего августейшая чета неспешно отправилась в прогулку к пруду. До семейного обеда оставалось несколько часов, приёмов никаких не намечалось, и хозяин дома, отсутствовавший два дня, принял это предложение Минни с большим удовольствием. Последнее время он ловил себя на мысли, что даже в своём привычном графике уделял жене и детям недостаточно внимания.

— Ники[48] и Джоржи[49] у себя. Занимаются. Делают это прилежно, постоянно имеют в уме, что Данило́вич[50] когда-нибудь попадёт к тебе на доклад. Сейчас у них французский язык. — Мария Фёдоровна наклонила голову в сторону большого плеча с погонами, позволив себе проявление нежности, что было ей несвойственно на людях.

— Представь себе, Минни… Всего через полтора года Ники примет присягу, вступит в звание подпоручика и будет обучаться по программе Главного штаба. А всего какой-то год назад он стоял у кровати умирающего деда, и его детские глаза были полны искренних слёз…

— Батюшка твой покойный недаром говорил, что это тяжкая ноша. Он испытал это на себе. Миллионы людей мечтают о такой судьбе, но разве они знают, что такое трон? Я устала, Саша…

Терские казаки издалека наблюдали за передвижением царской четы, перемещаясь параллельно, как велел начальник охраны. С их стороны эта картина казалась полной идиллией.

— Я смотрю на Ники и вижу, что у него не твой характер… И не дедов… Где эти все детские шалости, драки, где побитая посуда и виноватые глаза камер-фурьера Бердичкина? Ты для детей — непререкаемый авторитет, но как они научатся противостоять своим врагам? Откуда в Ники появится эта романовская жилка? Кто его научит? Я предполагаю, что в Европе только моя родная Дания смотрит нам в глаза честно.

— Минни, милая моя… Николаша только встал на этот путь. Столько ему нужно познать, столько изучить, я обещаю, всё будет хорошо. Его ждёт Преображенский полк. Там слабину дать невозможно. Тем более ему, наследнику.

— Этого и боюсь. Он всё делает из уважения к тебе, из обязательства к своему положению. Прилежно, честно делает, но это не взрыв характера, это не железная воля, а именно — обязательство. — Мария Фёдоровна выглядела расстроенной и напряжённой. — Надеюсь, что военная служба даст Ники то, чего ему так не хватает — силу духа и царскую жёсткость. Пока что он только наследник. Давай оставим этот тяжёлый разговор. Прости меня, моя любовь. Где ты был вчера? Черевин рассказывал что-то о Красном Селе и страшно сожалел, что не сопровождал тебя лично.

— Петру Александровичу не стоит беспокоиться. Он ничего не пропустил.

— А что там интересного произошло? — спросила Минни, проявив, как обычно, искреннее любопытство к государственным делам супруга.

Каждое лето, со времён царствования Екатерины Великой, в Красном Селе происходили гигантские военные манёвры. Деревень с таким названием в России было великое множество, но только одной посчастливилось превратиться в летний штаб русских войск.

Первым полководцем на этих полях стал Суворов с его Суздальским полком. С тех пор на берегах реки Дудергофки, южнее Петербурга, по весне собирался весь цвет военного общества. До самого августа полки состязались в воинском искусстве, красовались перед лучшими невестами столицы, отчаянно боролись за Императорский приз на скачках. Царственные особы благоволили освятить манёвры своим присутствием по поводу открытия, Императорских скачек, торжественного закрытия и при случае визита кого-то из высокопоставленных иностранных гостей, равных по статусу. По иным, неофициальным поводам, их величества, бывало, прибывали нежданно, но исключительно с целью поднятия боевого духа или внезапной проверки.

— Душа моя, был момент, что я даже усомнился в своём решении не ехать…

— Всякое первое решение — правильное, Саша. Ты против себя не идёшь. Другое дело, что принимать эти решения следует не по наитию. Сколько же мы ошибок делаем, слушая сердце… — констатировала Мария Фёдоровна.

— Всему учиться нужно, всему… Всю жизнь учиться… — Александр Третий неестественно глубоко вздохнул, вспомнив свои распри с покойным отцом, с которым у него в корне расходились представления о том, как успокоить страну. Сколько копий было поломано, сколько раз ему приходилось уезжать из Зимнего непонятым и неуслышанным. Если бы не Победоносцев — неизвестно, устоял бы наследник в своём неприятии всего либерального или поддался бы очарованию и красноречию своего дядюшки Константина.

— Нужно было поехать, там много интересного произошло без меня, — с сожалением продолжил государь. — На прошлой неделе этот вопрос обсуждался. Я поначалу не мог понять, почему Ванновский[51] и Кочубей[52] просят аудиенцию в один и тот же день, и повод общий. Да так настоятельно! Ну, раз дело срочное, чего ж отказывать-то…

Мария Фёдоровна отвлеклась на детский плач из коляски, прошептала какие-то несколько волшебных слов, и дитя тут же успокоилось.

— А я возьми, да и позови их вместе. — Царь хлопнул рукой об руку, и от этого резкого звука Великая княжна опять принялась тихонько хныкать.

— Саша, прошу тебя… — Минни с укором взглянула на супруга, но как только девочка успокоилась, беседа была продолжена. — И что же объединяет столь разных людей?

— Их объединяет моноплан Можайского.

Мария Фёдоровна некоторое время ещё занималась дочерью, но затем заинтересованно переспросила:

— Моноплан? Что это?

— Контр-адмирал Можайский построил летательный аппарат тяжелее воздуха. Вчера его испытывали в Красном Селе. Кочубей пришёл звать меня на испытания, а Ванновский — отговаривать. Я посчитал, что правильным будет не мешать Можайскому.

— То есть ты не поехал на испытания летательного аппарата? — удивилась императрица.

— Так точно. Не поехал. Что такое мой визит? Это суматоха, нервы, лишние заботы для авиатора. К чему это всё? Полетит — я первый узнаю. А если провал, то сами справятся. И не будет у них за спиной никакого укора. Представляешь, как газетчики растрезвонят — в присутствии императора потерпел крушение…

— Абсолютно верно. В среде журналистов порядочных и болеющих за дело — единицы. Остальные падки до плохих новостей, как мухи. И чем закончилось? — спросила Мария Фёдоровна.

— По отчёту Кочубея получается, что взлетел моноплан. От рельса оторвался, потом планировал, но упал на крыло.

— А кто им управлял? — Императрица очень живо интересовалась всем, что касается технического прогресса.

— Какой-то механик. Можайскому запретили в силу возраста и ценности его ума. Планёр лежит в поле с поломанным крылом. Выставлена охрана. Контр-адмирал от него не отходит, рассматривает да меряет что-то. Прав был Ванновский…

— А я так не думаю, Саша. Планёр полетел, а значит — Можайский победитель. Всё остальное — мелочи. У него впереди много работы.

— Вот уж точно, как посмотреть… — задумался государь. — Я весь день думал над тем, какое преимущество могли бы получить войска, если бы у них была такая игрушка. Представь себе, Минни, где-нибудь на Балканах, над османскими окопами появляется эта штука. Механик наблюдает скопление сил противника, конфигурацию линии, может даже и фотографирует. Потом улетает, словно большая птица. Нет, не улетает. Сначала сбрасывает бомбу, а потом улетает.

— Я себе больше представляю немецкие окопы, — заметила императрица. — Это более реально. Или австрийские, скажем…

При дворе каждый лакей знал неприязнь императрицы ко всему прусскому. Между тем она всегда сохраняла на публике официальный нейтралитет, и только лишь в обществе приближённых и близких людей могла себе позволить высказаться искренне. В присутствии своего супруга, с которым у них не было тайн уже шестнадцать лет, Мария Фёдоровна в выражениях не стеснялась.

— Это можно только предположить, Минни. Союз трёх императоров подобного развития событий не допускает. Хотя я понимаю, о чём ты. Законы существуют для того, чтобы их нарушать. Та же норма применима и к разного рода союзам. Все они временны.

— Вот был бы у Ванновского такой планёр, а лучше десяток. Показали бы его в деле шпионам Бисмарка. Я уверена, Саша, что тогда и договоры подписывались бы на других условиях.

— Это большие деньги, Минни. Нам нужен мир. Нам нужно навести в доме порядок. Нам нужно время!

Государь немного повысил голос, но тут же осёкся, опасаясь, что разбудит дочь, которая на свежем воздухе уже глубоко спала, посапывая маленьким носиком.

Черевин держал дистанцию, брёл позади на приличном расстоянии, заложив руки за спину. Опередить его без приказа не имел права никто. Генерал не слышал ни одного слова из разговора супружеской пары, а значит, и вся остальная челядь, отставшая от августейшей четы, не могла ничего расслышать.

— С нашей отсталостью в металлургии, в деле строительства железных дорог, в вопросе обновления флота мы не можем идти ни с кем ва-банк. Мы отстаём на десяток лет от Германии, а от Англии — так на все пятнадцать лет. Нам жизненно важно сохранить мир.

— Ты, как обычно прав, Саша. — Мария Фёдоровна обратила внимание, что в интонациях мужа появились те властные железные нотки, которые были ему свойственны в моменты душевного волнения. — Но не посчитают ли в Европе наше стремление к миру слабостью? Не воспользуются ли нашим желанием подставить плечо в своих целях?

Даже под пышной бородой Александра Александровича было заметно, как у него заходили желваки. Несмотря на это, императрица позволила себе продолжить мысль:

— Габсбурги сохранили империю в своих границах только благодаря русским штыкам в Венгрии. Прошло всего каких-то пять лет, и что твой дед получил от австрияков в Крымской войне? Как это у вас в политике называется? Враждебный нейтралитет? Чего только не придумают для оправдания предательства.

— О, это да… Один хитрый лис Бисмарк чего стоит… Дядюшка Вилли думает, что полностью управляет Германией… — саркастично заметил государь, тихонько покачивая коляску. — Но ведь нельзя сказать, что Германия нам сегодня враждебна. Вспомни, как дядюшка стал на нашу сторону, когда отец с Горчаковым принялись возрождать черноморский флот. Вильгельму я верю. Он всё же император, а не Бисмарк… Гирс такого же мнения, как и ты. Обещает какие-то доказательства представить, людей в Вену послал. Пока ни твои, ни его сомнения никакими доказательствами не подкреплены. Будем судить о родственниках по действиям, а не по слухам. Вон, вся Москва гудит, что Скобелева Бисмарк отравил, что кокотка та — его агент. Значит ли, что это так? Нет. Нет у полиции никаких доказательств. Государственная власть не может опираться на слухи. Иначе ею самою очень легко будет управлять. В истории рода нашего тому множество примеров. Хватит. Пришло время здравого смысла.

— Ты же знаешь, дорогой… — Мария Фёдоровна продолжала легонько придерживать мужа под локоть, что вызывало умиление со стороны фрейлин. — Половина царствующих домов Европы между собой родственники. И это никогда никому не мешало воевать. И я оказалась в России из политических соображений, это же понятно…

— Не будем об этом. Не сыпь соль на рану. Никса[53], уходя в мир иной, соединил наши руки. Он сделал это не из политических соображений, а из любви ко мне и к тебе. Только из любви… — Всякое воспоминание о любимом старшем брате, пусть даже из уст такой же любимой жены, причиняло Александру Александровичу душевную боль.

— Хорошо… прости… — Хрупкие длинные пальцы императрицы слегка сжали локоть государя. — Я верю каждому твоему слову, я верю каждому твоему решению. Тревоги мои только об одном — чтобы ты справился, чтобы не получилось так, как с папа́. Я не переживу этого. Я не настолько сильна…

— Для этого у меня есть Победоносцев и Черевин. Один усмирит смуту, а второй защитит семью. И не тревожься больше, любимая Минни… У тебя вон сколько забот… — Император взглядом указал на самую большую их заботу, сопевшую где-то там в рюшах своим курносым носом. — А за добрый совет спасибо. Иногда ловлю себя на мысли, что ты разговариваешь со мной, будто повторяя мои мысли. Интересно как получается…

— Поговори со своими мыслями, Саша… Попроси их не доверяться дядюшке Вилли. И он, и Габсбурги боятся только одного, что однажды ты посмотришь в сторону Франции.

Александр Третий остановился, взял жену за плечи и, глядя прямо в её большие глаза, смешливо-наставительным тоном прервал её речи:

— Минни! Тебе разве не хватает забот с Красным Крестом? А полки твои подшефные, Кавалергардский и Кирасирский? Давно ли они видали парадный мундир своей патронессы? Франция… Хм… Время покажет, кто из нас прав.

Глава XVI. Романист

— Стоять! Я не разрешал вам входить! — Громкий окрик дежурного в коридоре заставил инспектора Крайнля оторваться от кофе с булочкой, которую ему фрау Крайнль заботливо завернула с собой в вощёную бумагу.

Дверь с шумом распахнулась, и на пороге появилась фигура человека в клетчатом кепи и приталенном костюме с шарфом на шее. В руке, на которую была надета жёлтая перчатка, человек держал лакированную трость.

— Я забыл спросить вас, герр Лузгин, к чему эта перчатка? Дань моде? Тогда она довольно странная. Лишняя примета. Кстати, для себя я это отметил как аргумент в пользу того, что вы не злоумышленник. Человек с преступными замыслами в голове выделяться не станет.

Лузгин пропустил саркастичный вопрос мимо ушей и, не спрашивая разрешения, снял кепи, после чего уселся на знакомый уже ему диван, закинув ногу за ногу.

— Чем обязан? Успели соскучиться или вспомнили нечто важное? — невозмутимо спросил инспектор, пригубив кофе. При этом чашечку практически не оторвал от блюдца, а лишь манерно оттопырил мизинец, что вызвало у адъютанта искреннюю улыбку.

— Ни то и не другое, инспектор. Наша с вами бессонная ночь, в течение которой вы допытывали меня о подробностях пребывания в Вене и моём интересе к пропавшей девушке, не прошла даром. У меня родилась идея, знаете ли…

— Ммм-да? Какая же? — Крайнль продолжал невозмутимо полдничать, воспринимая этот неожиданный визит как послеобеденное развлечение. Всё что он хотел, он от этого русского узнал, и для следствия эта информация интереса не представляла.

— Вы очень интересный типаж, инспектор. Ваша манера поведения, лаконичность, внешний вид, наконец… — ответил адъютант.

— Знаете ли, фрау Крайнль тоже находит мой внешний вид интересным. Иначе она бы не заворачивала мне с собой выпечку.

— Вот-вот… И это тоже. Сейчас любовь, верность, семейные ценности не в моде. Говорю же, вы особенный, инспектор. Редкий типаж. Вы мне нужны!

Лузгин говорил громко, с экспрессией театрального режиссёра, сопровождая свои слова размашистыми жестами.

— Звучит несколько странно… Тем более со стороны человека, который провёл здесь на допросе почти всю ночь. С чего это вы воспылали ко мне чувствами? Вы не из… этих? — Крайнль брезгливо скривил уголок рта.

— Господин инспектор! Ход вашей мысли утверждает меня в том, что я не ошибся. Вы ещё и остроумны! Нет, я не из этих. Скажу даже более: у меня жена, дочь, и в ближайшее время я планирую перевезти их сюда.

— Так, а я вам зачем? Расписание поездов на вокзале, вы не арестованы, так что — всё в ваших силах, — заметил инспектор, откусывая круассан. — Могу ещё чем-то помочь?

— Да, да! Поначалу я думал просто заняться журналистикой, основать альманах и бить острым пером в сердце российского закостеневшего самодержавия, но! Реальность мои планы отодвинула на некоторое время. Как только я составил роспись расходов, стало понятно, что мечта пока что далека. Нужен первоначальный капитал.

— Так, так… Я надеюсь, вы не рассчитываете на то, что я сейчас открою ящик стола и там совершенно случайно окажется ваш первоначальный капитал, аккуратно уложенный в обувную коробку? — Инспектор восхитился наглостью русского эмигранта.

— Упаси Господь, инспектор! Вы будете главным героем моей книги!

Крайнль успел задержать дыхание, чтобы не поперхнуться.

— Ошарашены? То-то! Вы будете известным детективом, который расследует самые запутанные дела. Разве Вена не столица мирового шпионажа? — Лузгин сопроводил свой вопрос взмахом руки и случайно ударил тростью о стол, что заставило инспектора поморщиться. Этот элемент интерьера своего кабинета он очень любил и берёг, частенько представляя себе, как в один прекрасный день он отдаст приказ перевезти стол в свой новый, просторный и светлый кабинет в Императорско-Королевской дирекции полиции.

— Столица мирового шпионажа — Берлин. Или Женева, в крайнем случае, — заметил инспектор, вытирая салфеткой уголок рта.

— Простите! — так же громко воскликнул адъютант. — Но вы не правы! И потом, как это меняет дело? Мне нужен типаж! Мне нужно вдохновение! Мне нужно подышать с вами одним воздухом, герр Крайнль! Наш детективный роман прогремит на всю Европу. Даже не сомневайтесь.

Инспектор глубоко набрал воздух, затем протяжно выдохнул, представив себе свой стол в новом интерьере министерства, служебный экипаж и фрау Крайнль, озабоченную поиском правильного портного для пошива нового парадного мундира.

— Конечно, это займёт некоторое время. — Лузгин, заметив смятение во взгляде инспектора, решил не сбавлять напор. — Мне придётся побывать с вами не на одном месте преступления. Нужно будет понаблюдать со стороны за вашей мимикой, за манерой поведения с подозреваемыми, как вы их давите вопросами, прессуете своим напором… Хотя с этой частью вашего характера я уже ознакомился лично.

Крайнль позволил себе улыбнуться:

— Кофе будете?

— Не откажусь. В кафе не приглашаю, понимаю, что настоящий детектив на своём рабочем месте ночует в поисках истины. Настоящая атмосфера — здесь.

— Это вы правы… Ганс! Принеси кофейник и ещё одну чашку!

За дверью послышалось движение, и по его характеру адъютант понял, что дежурный принял к исполнению команду шефа, прислонив ухо к двери.

— Или лучше не откладывать дело в долгий ящик?.. — сам у себя спросил вслух адъютант. — Из мозаики разных преступлений сложить что-то толковое будет тяжеловато… И у нас совершенно нет времени на разгон. Лучше взять за основу какой-то один сюжет. Но яркий, захватывающий… У вас есть что-то на примете, инспектор?

— Из захватывающего?

Ганс будто держал горячий фарфоровый кофейник наготове. Появился практически сразу и так же быстро отступил за дверь. Очевидно, ему было очень интересно, чем закончится этот разговор в кабинете шефа, но тот будто предвидел:

— Займись графиком патрулирования на следующую неделю. Позову, когда понадобишься.

— И вот это «позову, когда понадобишься»… — Адъютант достал из внутреннего кармана блокнот, карандашом набросал пару строк. — Это уже готовая фраза для главного героя. Он не любит лишних эмоций. Он скуп на эмоции, он экономит время для того, чтобы думать. Его ум — его оружие. И ему никто не нужен, он одиночка.

— Захватывающее… — пробормотал Крайнль. На лбу инспектора отчётливо обозначились три глубокие морщины, он уже проникся своей ролью, принял в кресле расслабленную позу мыслителя, вошёл в образ. — Захватывающая погоня случилась где-то с полгода назад. Фельдфебель Лоик опознал кобылу с белым пятном на морде. Её искали всю неделю. Угон вместе с фаэтоном. Как он мчался, этот фельдфебель! Бежал сначала, затем запрыгнул на козлы почтовой кареты, догнал-таки! И что вы думаете? Вожжи держал тот извозчик, который и заявил о пропаже лошади. Запил немного парень, а жена его экипаж увела к брату своему. Спрятала, чтобы этот пострадавший кормилицу не заложил. А как в семье мир наступил, она и фаэтон, и кобылу — всё вернула. Как сейчас помню — Венера.

— Редкое имя для жительницы Вены… — тоскливо ответил Лузгин, продолжая что-то записывать.

— Это кличка кобылы, — с невозмутимым видом поправил инспектор. — А вот ещё аптекарь Пинькас пожаловался, что у него кокаин пропадает из-под прилавка.

Лузгин приложил немало усилий, чтобы сохранить искреннюю заинтересованность в своём выражении лица.

— Понятно же, что после закрытия никто в аптеку, кроме домашних, которые на втором этаже живут, попасть не может. Внешних признаков проникновения не обнаружено, ставни на окнах крепкие, дубовые, крашены лет пять назад. Допросили всю семью, никаких результатов. И я решил оставить на ночь засаду. Фельдфебеля Лоика.

Адъютант обратил внимание, что взгляд инспектора обрёл хищные черты. Глаза сузились, скулы напряглись, руки рефлекторно сжались в кулаки.

— Не останавливайтесь, инспектор. Что же произошло потом? — Адъютант выжимал из себя последние театральные таланты. — И почему Лоик? Это самый способный сотрудник отделения? Мы вводим его в сюжет? Как по мне — персонаж отличный!

— Фельдфебель Лоик феноменально низкого роста, — ответил инспектор. — Его даже врачебная комиссия не хотела пропускать на службу, но обошлось. Так во́т…

Инспектор неожиданно резко встал, скинул пиджак и принялся закатывать рукава рубашки, будто готовился к драке:

— Я приказал фельдфебелю спрятаться в платяном шкафу за стойкой!

— Боже мой… это целая глава… — Адъютант сломал сердцевину своего карандаша, тут же быстро взял из стакана на столе такой же, но заточенный, и продолжил конспектировать. — Как фельдфебель переночевал?

В воздухе повисла пауза.

— Как вы догадались? — разочарованно спросил инспектор. — Он заснул.

— Знаете ли, я в России служил морским офицером. В засадах, конечно, не сиживал, но был в моей жизни определённый этап… В засадах оставляли как минимум двоих. И потом — это же опасно, нужна подстраховка! Лучше бы пару фельдфебелей оставить.

— Пара фельдфебелей в шкафу не поместятся, — произнёс инспектор серьёзным тоном, не терпящим пререкания.

— Сюжет терпит крах, это очевидно…

Адъютант, озабоченно потирая подбородок, принялся курсировать по узкому кабинету инспектора между дверью и окном. Чёткие размеренные шаги по деревянному полу гулко отдавались в маленьком помещении. Инспектор Крайнль сопровождал адъютанта взглядом, поворачивая голову то влево, то вправо в зависимости от того, где находился его гость.

— А давайте не будем изобретать велосипед и возьмем за основу самое сложное ваше дело.

Адъютант не упускал инспектора из вида и с любопытством наблюдал метаморфозы, происходившие в его образе. Ретивый служака, бюрократ от полицейского ведомства на глазах трансформировался в ушлого детектива. Взгляд приобрёл некоторую неопределённость, расфокусировался, будто глазам мешал непрерывный поток мысли. Карандаш в пухлых пальцах крутился как веретено. Правая нога отбивала частый такт, синхронный лёгкому покачиванию головы. По всему было похоже, что необычная роль пришлась герру Крайнлю по вкусу и он не желал возвращаться в реальность из своего нового статуса прототипа главного героя детективного романа.

— Самое сложное на данный момент — дело Анны Хубер. Никаких зацепок. Для сюжета это так же губительно, как и заснувший Лоик в шкафу, — констатировал Крайнль.

— Знаете ли, инспектор… Художественное произведение тем и прекрасно, что автор может себе безнаказанно позволить немалую долю вымысла. Мы не лекцию по криминалистике с вами пишем. Мы сочиняем интересную, увлекательную для читателя историю. Чем сильнее мы его увлечём, тем больше заработаем на книге. Кстати, я думаю, два процента от моего гонорара вам совершенно не помешают, — между делом заметил адъютант, обратив внимание, что полицейский стал выходить их образа. Его руки потянулись к каким-то бумагам на углу стола.

Магическая фраза возымела своё действие. Крайнль снова сосредоточился:

— Меньше чем за пять не имеет смысла.

— Давайте остановимся на трёх. Пять назначим в случае успеха, и это будет ставка на следующий сюжет. Я и так несу расходы в одиночестве. От вас — только заботы консультирующей стороны. Согласитесь, инспектор, это справедливо, — резюмировал Лузгин умиротворяющим тоном.

— Чёрт с вами… Так что там вы говорили?

— Что может быть увлекательней, чем трагические события, густо сдобренные романтической приправой! — Адъютант крутанул рукой и выбросил вверх палец на итальянский манер. — Девушка в таком возрасте и с такой милой внешностью, как у Анны, непременно станет предметом чьего-то вожделения.

— Следствием не установлен этот факт. Граф Кальноки категорически не приветствует никаких романтических отвлечений у своей прислуги. А она фактически и была прислугой. Там так заведено, — небрежно произнёс Крайнль, постукивая тупым концом карандаша о лакированную крышку стола.

— Вот опять вы… Кстати, а как вас зовут, инспектор? Мы теперь вроде как компаньоны. Обещаю при людях обращаться к вам исключительно как к официальному лицу. — Лузгин улыбнулся и приблизился к столу. — Меня зовите Лео. Или адъютант. Как вам угодно.

— Мартин, — лаконично ответил инспектор, нисколько не изменившись в лице.

— Мартин, давайте отойдём от материалов дела и представим себе, как могли бы развиваться события. Сделаем несколько допущений. Совершенно не обязательно, чтобы эти наши предположения вписывались в ваши протоколы на все сто процентов. Ну, могла же Анна иметь возлюбленного? И какая это была любовь? Неразделённая или подобная буре, когда ради любимого человека готов голову на плаху сложить?

Подобные опыты с фантазией Мартину Крайнлю давались крайне тяжело. Всю свою карьеру он занимался перекладыванием бумаг да составлением протоколов по мотивам уже произошедших событий. Представлять возможное развитие событий в его должностные обязанности не входило.

По выражению лица инспектора Лузгин понял, что может продолжать дальше и помощи из-за стола в составлении будущего литературного сюжета ему ждать не стоит.

— Давайте так, Мартин. Для оживления вашего воображения. На вашем округе бывали случаи, что неожиданно погибал какой-нибудь неизвестный юноша? Может быть, с моста кто-то прыгал или под карету бросался. Можем мы допустить, что в нашей истории присутствует несчастная любовь?

Мыслительный процесс глубокими морщинами отпечатался на лбу инспектора. Почти целую минуту он потратил на проработку анналов своей памяти и в итоге, хлопнув по столу рукой, огласил результат:

— Ничего подобного не могу припомнить. Единственный случай с юношей произошёл в мае, но это не подходит. Его зарезали в подворотне. Судя по одежде — провинциал. Никаких документов при нём обнаружено не было, дело закрыто. Никто за его телом не обращался и о пропаже не заявлял. Его похоронили за счёт казны на монастырском кладбище в той его части, где предают земле убогих и нищих.

— Ну, это же прекрасно! Вы видели труп? — воскликнул адъютант, потирая руки. — Вот она, зацепка!

В своём всплеске эмоций Лузгин был абсолютно искренним.

— Конечно видел. Убийства на моём округе случаются крайне редко. На моей памяти это третий случай за всю карьеру. Случай не рядовой, поэтому я выходил на место лично. Ганс!

Дежурный полицейский появился так же мгновенно, как и в прошлый раз.

— Найди протокол осмотра места преступления с последнего убийства. Ну… — Крайнль принялся жестикулировать, чтобы подобрать нужные слова. — Долговязый этот. В деревенской одежде. Быстренько.

Адъютант только сейчас позволил себе отпить кофе, который ему показался отвратительным по сравнению с тем, что подавали в здешних кофейнях.

Дежурный обернулся так же быстро, как и подал кофейник.

— Тэ-экс… Ну что сказать… — Крайнль деловито разглядывал две страницы, исписанные мелким почерком, а затем перевёл взгляд на адъютанта, расположившегося с кофе на диване.

— Ростом он выше вас почти на голову. Одет бедно, кошелёк не обнаружен, единственная странность — на теле крестик необычной формы на нитке. Ну, у нас чего только не бывает… Я этому объяснения не нашёл пока.

Адъютант всячески пытался не выказать своей заинтересованности, поэтому молча кивал, глядя в чашку.

— Лицо немного вытянутое, волосы русые, брови густые, глаза голубоватые, кожа светлая, без шрамов и повреждений. Руки совершенно не крестьянские. Скорее всего, человек образованный, может быть писарь или что-то вроде этого. Обувь не истоптана, но и совершенно не новая. Отверстие от ранения нетипичное. Будто нож, или что это там было, с силой провернули.

— Я в вас не ошибся, Мартин. — Адъютанту понадобилось сделать над собой усилие, чтобы не задрожал голос. Описание погибшего полностью совпадало с тем, как выглядел Либерт. Не удивительно и описание одежды. Нет сомнения — башмаки из его гардероба. У безденежного крестьянина обувь не может быть новой и не истоптанной. И крестик, конечно, «необычной формы». Откуда ему взяться на шее местного крестьянина-католика? Не удивительно, что инспектор не имеет представления, как выглядит православный нательный крестик. А Либерт, как сказано в его личном деле, в детстве был крещён.

— Давайте в интриге этого убийства найдём продолжение нашего сюжета с пропавшей девушкой. Допустим, убил его коварный конкурент за сердце Анны. И её потом убил! Да! Женских тел с того момента не находили ни в Дунае, нигде? — адъютант, не останавливаясь, развивал свою мысль.

— Не-е — ет… — протяжно ответил Крайнль, отрицательно качая головой. — И ниже по течению тоже. Я бы знал, к нам бы обратились. Все мосты наши. Вы перегибаете, Лео. Роман превращается из детективного в слезливое чтиво для молодых девушек.

— Пожалуй, вы правы, Мартин. Да, больше действия от первого лица. От главного героя. Концовку придумаем. А что бы сделал остроумный и непредсказуемый детектив в нашем случае?

— Хм… — Крайнль улыбнулся уголком рта. — Скорее всего, он закончил бы отчёт об осмотре места преступления и допросил бы всех, кто имел дело с пропавшей.

— Справедливо, — Леонид Павлович что-то записал в блокнот. — Продолжайте, Мартин. Я буду параллельно делать заметки, чтобы не потерять ход мысли. Информации становится много, и я не могу себе позволить упустить даже самую незначительную мелочь. Потом она может сыграть ключевую роль.

— Вы думаете, я этого не сделал? И с отцом её побеседовал, и со всеми, кто знал её в доме графа.

— А сам граф не давал вам пояснений? — прервал инспектора Лузгин.

— Нет, буквально пару слов сказал. Просил приложить все усилия. Очень переживает за учительницу своего сына и не хотел бы нанимать новую.

— Очень жаль… Я бы этому графу в повествовании отвёл бы какую-нибудь роковую роль. Может быть, любовника Анны, — произнёс адъютант, не отрываясь от записей.

— Даже не думайте, Лео! — встревоженно воскликнул Крайнль. — Хватит того, что мне из министерства указали на важность этого дела. И без прямых аналогий, пожалуйста. Может девушка пропасть не в Вене? Подберите другой город.

— Нет. Только Вена. Здесь обилие сцен, прекрасная архитектура и множество людей, которых можно вписать в сюжет. Но я понял вашу тревогу. Учту…

После недолгой паузы адъютант выдвинул предложение:

— Ушлый детектив поговорил бы со смотрителем кладбища. Наш главный герой не знает же, где точно похоронен убиенный?

— А зачем ему об этом знать? — удивился инспектор.

— Я думаю, затем, что там, где любовь, там всегда неожиданности. Не хотите вжиться в роль главного героя нашего романа? — заговорщицки тихо произнёс адъютант.

— А давайте попробуем, Лео. В конце концов, чем я рискую? Я в рабочее время занимаюсь выполнением прямых указаний начальства. Ганс! Распорядись подать фиакр!

Через сорок с лишним минут Крайнль стучал в сторожку кладбищенского смотрителя.

Недовольный тем, что его так бесцеремонно разбудили, заросший недельной щетиной старик пробурчал что-то невнятное, открывая скрипучую дверь.

— Инспектор Крайнль. Императорско-Королевская дирекция полиции.

Адъютант едва сдержал улыбку. Прототип главного героя мифического романа настолько сроднился со своим героем, что представился с повышением.

— Гляньте-ка, любезный, где за счёт казны захоронен неизвестный. В двадцатых числах мая. Мне нужно взглянуть на могилу.

Сторож продолжал что-то ворчать. Разобрать было тяжело, к тому же старик заикался.

— Мне не нужно никуда смотреть. Я здесь каждый камень знаю. Пойдёмте.

Всю дорогу до края кладбища заика что-то недовольно бормотал. Лузгин для себя предположил, что смотритель из числа тех немощных несчастных, которых монастырь обеспечивает работой, чтобы спасти от гибели в сточных канавах от болезней и голода.

— Вот. И смотреть некуда. А кто здесь похоронен? В книге записано — неизвестный.

Старик указал на свежий холмик земли с самым дешёвым деревянным крестом без всяких надписей.

— Милейший, а цветы на могиле неизвестного — это такой обычай? — удивлённо спросил Лузгин у смотрителя. — Уход за этой могилой ведь не оплачивается, как я понимаю…

— Правильно понимаете, — почти по слогам выговорил старик. — Девушка принесла. Тоже спрашивала, как вы. Искала.

Крайнль лишь удивлённо развёл руками, глядя на адъютанта.

— Не эта ли девушка?

Лузгин аккуратно извлёк из внутреннего кармана фотокарточку со штампом ателье фрау Адель Перлмуттер…

Глава XVII. Офицер

— «Я своё будущее с этой страной уже не связываю…» — пробормотал князь Лобанов-Ростовский, заложив руку за спину.

Алексей Борисович никогда не слыл в высших кругах неуравновешенным человеком. Скорее напротив. Несмотря на всё внешнее обаяние, его считали скрытным хитрецом, как и подобает карьерному дипломату. Если князь позволял себе обнаружить на лице эмоцию, то это могла быть только улыбка, слегка прикрытая седыми усами, но посол настолько искусно владел своей мимикой, что она имела множество оттенков. В данную секунду князь улыбнулся скупо, лишь немного приподняв правый угол рта, отчего выражение его лица наполнилось нескрываемым презрением.

— И… как вы там говорили? «Вопрос в цене»? — посол резким, отточенным гусарским движением поправил завитки на кончиках усов.

— «Какую цену предложите», — ответил Завадский, смущённо опустив голову.

Последние несколько часов между визитом в гостиницу «Европа» и аудиенцией у посла дались Александру Александровичу очень нелегко. Весь путь до посольства он проделал пешком, намеренно сворачивая в узкие переулки, удлиняя свой путь, чтобы оттянуть этот кошмарный момент, когда ему придётся доложить обо всём услышанном, чтобы успеть подумать. Перед капитаном Завадским не стоял вопрос, докладывать или нет. Он размышлял только над тем, в какой форме это сделать.

Завадский в тысячный раз прокручивал в уме застрявшие там фразы, сказанные голосом его лучшего друга, пытаясь найти подвох, двойное дно, хитрость, что угодно, но только не предательство. «Меня выкинули отовсюду… кому нужен преданный пёс кроме своего хозяина… к чёрту все заслуги… они ничего не стоят… я проиграл». И слова Чезаре: «Нам нужны ваши навыки». Эта фраза итальянца напрочь разрушала все оправдательные версии, которые Александр Александрович пытался придумать перед разговором с послом.

— Так что? Гадёныш или хитрый игрок? — Алексей Борисович неожиданно резко разрубил ладонью воздух перед собой, будто турок взмахнул ятаганом.

Большие напольные часы, облачённые, словно в латы, в массивный корпус красного дерева, заполнили воцарившуюся в кабинете посла паузу переливистой мелодией, извлечённой из хитрого барабанного механизма начала века. Свой кабинет Алексей Борисович очень быстро переделал на свой вкус, отчего тот лишился сухого официоза, присущего прежнему хозяину. Мебель новый посол приказал исполнить в венском стиле, и заказ был размещён у братьев Тонет. Три пейзажа кисти Васильева занимали стену напротив большого письменного стола. Они напоминали Алексею Борисовичу о родных просторах и берёзах. Часы же посол приобрёл по случаю, чтобы заполнить пустой угол. Их английское происхождение прослеживалось от формы башни, напоминающей Биг-Бен. Знатоки, попадая в кабинет, упирались взглядом в эту громадину и понимающе кивали, доставляя послу едва скрываемое наслаждение.

Чиновник посольства Подгорский стоял прямо рядом с часовым шкафом и вздрогнул от неожиданности при первом же аккорде древней шарманочной мелодии. После гулкого седьмого удара Илья Михайлович поправил шёлковый нашейный платок, любезно купленный супругой третьего дня, и лёгким покашливанием обратил на себя внимание. До сих пор он присутствовал на аудиенции в статусе немого свидетеля и только лишь кивал в подтверждение слов Завадского.

— Хитрый игрок, ваше высокопревосходительство. Его лондонские похождения почти двухгодичной давности тому подтверждение. Для чего-то ему этот итальянец понадобился, — доложил чиновник уверенным голосом.

— Так почему же, чёрт возьми, я должен ходить по потолку, догадываясь, что у него в голове? — почти прокричал его высокопревосходительство, моментально покрывшись бледными розовыми пятнами. — Почему Завадский стоит, будто его ведром воды окатили, и не приводит никаких аргументов? А? Александр Александрович? Вы же лучшие друзья, не так ли?! Значит, у вас закрались какие-то сомнения?

Именно такого развития событий Завадский желал меньше всего. Терзаясь поиском ответа на вопрос — так кто же он, капитан первого ранга Лузгин? — Александр Александрович колебался, словно маятник этих английских часов, за которым он сейчас пристально следил глазами.

Только он был свидетелем этой пренеприятной сцены в гостинице, только от него сейчас зависело, какое слово посла будет следующим, а уж о том, как князь мог гневаться в узком кругу своих подчинённых, о том, какие беспощадные решения он принимал, капитан знал из первоисточников.

— Адъютант Лузгин, несомненно, личность неординарная. При Великом князе занимался самыми скользкими вопросами. Да и попал он в адъютанты именно благодаря своему аналитическому складу ума, находчивости и решительности. Он в поезде споил одного корреспондента и выкрал у него секретные карты Кронштадта. Журналист оказался шпионом и думал, что миссию свою выполнил удачно. Лузгин тогда, сам того не зная, сорвал целую операцию Главного штаба. Карты эти англичанину подсунули специально. Говорят, Константин Николаевич смеялся так, что во дворце стёкла тряслись.

Лобанов-Ростовский терпеливо слушал тираду капитана, не сводя с него глаз, но по всему было видно, что такое многословие посла раздражает — розовые пятна приобретали всё более отчётливый контур.

Завадский продолжил:

— Обида? Да… Есть такое. Государь выразил отставкой своё недоверие. Но видели бы вы, ваше высокопревосходительство, как у него глаза загорелись, когда о деле услышал. Такое не сыграть… Не верю я, что он предатель. Вот прямо здесь и убейте. Не верю.

— Вот так же Либерта упустили. Никто! — Князь с настоящим актёрским темпераментом театрально пронзил воздух указательным пальцем. — Никто не может сейчас сказать, какие мысли гнездились у него в голове. И погиб ли он? А? Может, продался? Может, кто-то не услышал вовремя вопрос о цене?

На эти вопросы Завадский ответа не имел, а потому опустил взгляд. Высказывать вслух мучавшие его подозрения капитан не решился.

— А я вам ещё подсыплю перца… Не верит он… Верите ли вы своему слуху, господин Завадский? Вот…

Посол надел очки и, наклонившись над своим столом, стал неторопливо перебирать письма из стопки свежей корреспонденции. Найдя необходимое, он довольно хмыкнул, развернул лист так, чтобы на него падал свет, пробежал по тексту глазами, остановился в нужном месте, а затем громко и отчётливо зачитал отрывок:

— «Третьего дня за подписью управляющего пришло письмо из канцелярии заёмного банка, где наша усадьба заложена под покупку паровой машины. Просят погасить проценты за прошлые два месяца. Пока ничем не грозятся, но мне неспокойно. Как же ты некстати уехал в свою очередную одиссею и первого Сонечкиного зубика не увидел. Сердце моё за тебя болит, предчувствия тяжёлые терзают, как тогда, перед дуэлью. Стою перед иконой каждый вечер и молю Господа, чтобы ты вернулся».

Лобанов-Ростовский ошпарил взглядом Завадского и продолжил, отложив лист в сторону:

— Не бросайтесь словами, капитан второго ранга! «Вот прямо здесь и убейте». Ваши дружеские отношения с адъютантом застилают вам глаза, мешают трезво мыслить и оценивать ситуацию. Это текст, переписанный рукой перлюстратора. Вам мотив нужен? Так вот же он…

— Я вот что думаю, ваше высокопревосходительство. Если он действует отдельно от нас, то есть тому причины. Влезем сейчас мы с капитаном — поломаем ему игру, — как ни в чём не бывало вмешался Илья Михайлович.

— Вы предлагаете ждать, пока Гирсу сообщат, что в Вене пропал ещё один сотрудник? Интересно, на кого ляжет эта сомнительная честь? Уж не мне ли придётся депешу составлять? — продолжал посол на высоких тонах. — А о сути вашего задания вы случаем не забыли?

— Алексей Борисович… Как я могу вам такое предлагать? — Подгорский по праву доверенного лица князя позволил себе некоторое отступление от официального этикета, что делал крайне редко. — Моё предложение состоит в другом. Пусть адъютант играет свою игру дальше. Если он встал на скользкую дорожку, то чем мы можем исправить ситуацию? Ничем. Не будете же вы приказывать застрелить его в подворотне…

Князь настолько возмущённо удивился, что даже был вынужден расстегнуть верхнюю пуговицу воротника:

— Не заговаривайтесь, Илья Михайлович!

— Прошу прощения, ваше высокоблагородие. Предлагаю рассудить здраво, отбросив в сторону эмоцию. Даже если… наши опасения подтвердятся в самом худшем их развитии… Что адъютант может рассказать итальянцу? Доступа к документам посольства Лузгин не имеет. На приёме он представился как человек свободный от нашей бюрократии. Журналистом, кажется. Допустим, Чезаре узнает о том, что мы ищем следы пропавшего Либерта, но что в этом экстраординарного? Ищем и ищем. Никуда не торопимся.

— Вот в том-то и дело, что не торопитесь, чёрт вас побери! — не выдержал князь.

Алексей Борисович ясно и в красках представил себе уничтожающую фразу из уст государя, которая оборвёт его многолетнюю карьеру: «Так меня никто не подводил. Вам пора на покой, князь… Где там у вас имение? Займитесь своими коллекциями и архивами. Больше пользы будет».

Посол ударил кулаком в ладонь, сам себе кивнул, соглашаясь с внезапно родившейся мыслью, сделал выдох и ровным голосом приказал:

— Сутки вам на прояснение ситуации! Если удостоверитесь, что капитан первого ранга Лузгин воспользовался государевым доверием и прибыл в Вену только для того, чтобы здесь остаться, то следует предпринять самые решительные действия. Доставить его в посольство. Вы, Подгорский, накачаете его кокаином, а затем тайным образом переправим изменника в дипломатическом экипаже домой. В рундуке! Никакой железной дороги! Завтра вечером жду с докладом.

Посол демонстративно отправился за стол, надел очки и потянулся за ножом для открывания конвертов, что значило — разговор закончен.

* * *

— Меня преследует ощущение, что вы, Лео обладаете каким-то даром предвидения, — небрежно заметил Мартин Крайнль, всячески изображая всем своим видом, что совершенно не удивлён сцене, произошедшей на кладбище.

Сложив руки на блестящий шарик трости, адъютант лишь скромно пожал плечами. Они с инспектором ехали в открытом экипаже в участок, и Лузгин использовал эту возможность не только чтобы внимательно рассмотреть венские красоты, но и уложить в уме расположение улиц, перекрёстков, площадей, монументов и всех прочих достопримечательностей, которые можно было бы использовать в качестве ориентиров. Карту Вены он изучил детально, помнил наизусть и теперь упражнял память, вспоминая название следующей улицы, которая должна была примкнуть с левой стороны.

— Нет, правда… У меня в практике были случаи, когда, казалось бы, самое безнадёжное расследование сдвигается с места при помощи подобных фокусов. Сам я не очень верю в подобные вещи, но вот однажды астролог Литке настолько детально описал характер пропавшего человека, что сразу стало понятно, где его искать. И что вы себе думаете? Нашли живым и невредимым. В карты играл в Зальцбурге.

— Как вы считаете, Мартин, астролог не был ли знаком с этим персонажем? Игроки, как правило, поклоняются Фортуне и боготворят её наместников на земле. Надеюсь, астрологу не платили за его услуги? — задумчиво произнёс Лузгин, не поворачивая головы.

«Траттерхоф. Дальше слева Штефансплатц…» — удовлетворённо подумал адъютант, довольный своей фотографической памятью.

Вопрос попал в точку, и по этой причине инспектор предпочёл перевести тему беседы в практическое русло:

— Мне нравится ваша манера создания сюжета. Она настолько необычна и остроумна, что я снимаю шляпу. — Крайнль приподнял свой котелок и лаконично кивнул в сторону своего попутчика. — Теперь получается, что главный герой стоит перед выбором. Он пребывает в раздумье, что же ему сейчас делать.

Адъютант всем телом откинулся на спинку дивана фаэтона, приподнял подбородок и закрыл глаза, чем немало удивил инспектора, но тот предпочёл Лузгина не тревожить. Бог его знает, что творится в голове у этих странных людей, умеющих придумывать истории, а потом перекладывать их стройным слогом на бумагу. Почти квартал проехал экипаж, прежде чем Лузгин подал признаки жизни и, не открывая глаз, произнёс:

— Главный герой сидит за своим столом. Он в правой руке держит перо. Перед ним чернильница. Наш детектив не любит пользоваться карандашом. Перо обязывает. Во-первых, слово, написанное чернилами, чётче видно, а во-вторых, если что-то написал неверно, то уже не сотрёшь. Можно только зачеркнуть, а этот человек терпеть не может помарок и исправлений. Его работа — это создать цепь верных предположений, которая приведёт к финалу. Для этого ему и нужно перо. Прежде, чем что-то написать пером, следует хорошенько и не торопясь поразмыслить… А это исключительно полезно для дела…

Крайнль внимательно слушал каждое слово, но старался не выказать своим видом излишнюю заинтересованность.

— От чернильницы к листу тянется дорожка мелких капель, — продолжил адъютант, не меняя позы. — Инспектор слишком энергично опустил в чернильницу своё перо и, опасаясь потерять мысль, не коснулся её края, чтобы убрать лишнюю каплю. Детектив раздражён этим фактом. Он уже исписал половину листа, и теперь вот эта досадная случайность…

— Что же он успел написать, прежде чем испачкать лист? Я надеюсь, клякса не залила текст и его можно прочесть? — вкрадчиво спросил Крайнль.

— Наш герой написал — Анна жива, это факт. Она любила покойного и не смогла сдержаться, чтобы не попрощаться с ним хотя бы таким образом… На следующей строке инспектор пишет: «Если любовь её настолько сильна, то она готова была ради любимого на любые жертвы».

— Так-так… — одобряюще сказал инспектор, но тут же изобразил мыслительную деятельность, чтобы его собеседник не подумал, что он его подстёгивает в рассуждениях.

«Её любимый погиб, но по какой-то причине она прячется… Есть какие-то обстоятельства, которые заставляют девушку это делать…» — внутренний голос адъютанта звучал в голове ровно и уверенно.

— Дальше инспектор уже аккуратно касается поверхности густой чернильной жидкости, заставляет прорезь пера впитать ровно столько чернил, сколько нужно, чтобы не капнуть на лист. Его ум сосредоточен, а рука тверда… — вслух произнёс капитан.

«Джованни ищет девушку по поручению министра иностранных дел, что само по себе странно. Он упомянул, что Анну подозревают в краже какого-то документа… Конечно, искать простую учительницу ему незачем. Без сомнения, ему нужен именно документ. Да он этого и не скрывает…» — Адъютант испытывал раздражение из-за того, что не мог привести свои мысли в порядок.

— Ещё ниже — может ли это быть просто несчастный случай? — произнёс адъютант.

— Вполне! Я пока не вижу ровным счётом никакой связи, — констатировал инспектор.

«Так… По порядку… Либерт ожидает серьёзного прорыва в своей работе. У министра пропадает документ. Либерт погибает. Анна исчезает. Где документ? Джованни зачем-то его ищет? Значит, документ был не у Либерта. И он не у Джованни. Значит, он у Анны. Если документ интересовал Либерта, то, значит, он нужен и мне. И сделать это нужно быстрее, чем Джованни». — Лузгин неожиданно выпрямился, расправил плечи.

— Пока я с вами соглашусь, Мартин. Но только пока. Мне нужно подумать. Вдохновение — сложная материя. Его легко загнать в угол излишней резвостью фантазии. Как только начинаешь строить в повествовании лабиринты, эта фривольная дама машет ручкой и исчезает в неведомом направлении. Остаётся только заметить, в каком, чтобы затем еженощно туда поглядывать в ожидании её внезапного возвращения. Я выйду здесь и прогуляюсь немного перед ужином в одиночестве, если позволите.

«Я за сегодня устал от твоих вопросов, Мартин. Свою миссию ты выполнил, мне нужно отдохнуть», — подумал адъютант, после чего, не дожидаясь ответа инспектора, пожал ему руку и спрыгнул из фаэтона на ходу.

— Я появлюсь завтра к вечеру! — успел расслышать Крайнль, прежде чем адъютант перешёл на противоположную сторону улицы Грабен.

«Чудаковатый, но очень полезный этот русский. Таких я не встречал…» — Инспектор проводил взглядом своего компаньона по написанию романа, после чего приказал фельдфебелю следовать в участок, но по пути остановить возле ближайшей лавки, где можно приобрести хорошие писчие перья и дорогие ализариновые чернила.

* * *

Почти дойдя до отеля, Лузгин резко изменил маршрут. Если Завадскому будет нужно повидаться (а сегодня был один из тех дней, когда он мог прийти), то Саша дождётся его обязательно. Но для чего он вчера ходил рядом с гостиницей? Случайность? Перепутать дни Завадский не мог, но адъютант не сомневался, что именно его спину видел в окне. Эту знакомую фигуру он различит даже на поле битвы, застланном дымом от пороховых взрывов. Лузгин продолжил свой путь к намеченной цели, решив, что обязательно поинтересуется, что же его друг делал под его окнами.

До знакомого уже трёхэтажного дома по адресу: Тейнфальтштрассе, 2, адъютант дошёл за три четверти часа. По пути следования к нужному месту капитан несколько раз останавливался возле витрин модных магазинов, проявляя искренний интерес не только к манекенам, но и к экипажам и прохожим, следовавшим у него за спиной. Не заметив ничего настораживающего, Леонид Павлович свернул в нужный проулок, где ускорил шаг.

Герр Хубер открыл дверь только после трёх настоятельных звонков.

— Это вы… Я не жду гостей.

— Герр Хубер, позвольте войти. У меня для вас есть новости, надеюсь, что хорошие. — Лузгин в знак почтения снял свою шляпу.

Ответа не последовало.

Старик скинул с двери цепочку, молча сделал шаг назад, и, шаркая поношенными домашними тапками, направился в гостиную.

— Я не люблю новости, но если вы говорите, что они хорошие, то я, пожалуй, вас выслушаю, — произнёс отец Анны, усаживаясь за стол, на котором по-прежнему стояла фотография его пропавшей дочери.

— Ваша дочь жива, герр Хубер. Вам не нужно больше так убиваться. — Лузгин пытался придать своему офицерскому голосу как можно больше мягкости, но получилось не слишком убедительно.

Глаза седовласого мужчины, сухие, как у всех стариков, прикрытые дряблыми веками, не выражали никаких эмоций.

— Анна жива. Я в этом уверен. Неужели вы не рады, герр Хубер? — спросил Лузгин немного громче, указав глазами на фотокарточку.

Внешне старик казался совершенно спокойным, но адъютант обратил внимание, что его голова стала едва заметно покачиваться вверх-вниз, будто у деревянной собачки, которую смастерил кузнец Тимофей в подарок для его новорождённой дочери.

— Её видели на кладбище. Она принесла цветы на могилу моего друга, у которого она оставила книгу…

Руки, покрытые глубокими морщинами, быстро терли одна другую, будто за окном морозная зима, а не почти середина лета. Герр Хубер никак не мог совладать с предательским подрагиванием пальцев.

— Я вижу, вы по-прежнему в печали… Мой друг погиб, ему уже ничем не помочь. Но Анне мы с вами помочь можем. — Адъютант понял, что решил изменить свой маршрут недаром. Отец был единственным человеком, которому она могла довериться.

— Я говорил ей, что это совершенно ни к чему… — Голос старика дрожал. — Я просил её не ходить на кладбище… Это я во всем виноват. Не нужно было мне искать эту могилу… Вы теперь убьёте её? Убейте лучше меня…

Адъютант присел на старый диван, который при этом невообразимо громко заскрипел своими пружинами.

— Вы знали, что этот молодой человек, на могилу которого она положила цветы… что он был русским?

— Знал. Она вся излучала счастье после каждого их свидания. Я чувствовал, что в наш дом пришло не счастье, а большая беда, но она совершенно не хотела меня слушать. Влюблённым, знаете ли, не свойственно здравомыслие… — Герр Хубер продолжал тереть свои руки, не сводя с них глаз.

— Я тоже русский. Анна нужна мне только для того, чтобы выяснить подробности случившегося. Если вы мне верите, то согласитесь — мне нет никакой необходимости причинять ей вред. И потом, со мной на кладбище был инспектор Крайнль. С моей стороны было бы крайне неблагоразумно после этого убивать Анну. Напротив — я ассистирую ему в расследовании.

Усталый старческий взгляд оторвался от всё больше трясущихся рук. Герр Хубер пристально посмотрел на гостя.

«В молодости этот взгляд вполне мог подчинять себе людей. Возможно, старик служил в армии. Скорее всего, на офицерской должности», — пронеслось в голове адъютанта, прежде чем хозяин обветшалой квартиры продолжил разговор.

— Больше тридцати лет назад я имел дело с русскими… Ваш генерал Паскевич тогда помог нам справиться с венгерским восстанием… — Хубер делал между своими фразами длинные паузы, напрягая память, чтобы извлечь оттуда нужные детали. — Один его офицер мне жизнь спас под Мункачем[54]. Он обещал меня дотащить до лагеря и сдержал своё слово. Наверно, пришло моё время вернуть долг и помочь вам… И потом, Анна уже не может больше находиться в своём укрытии. Я навещаю её каждый день. Ношу еду. Она на грани умопомрачения, и я в отчаянии, что не знаю, как ей помочь. Может быть, это удастся вам.

* * *

Три крейцера послужили достойной оплатой за короткую поездку на тёмно-зелёном фиакре. Это было понятно по довольному лицу усатого кучера, вежливо кивнувшего адъютанту в ответ на его щедрость.

Господин Хубер, кряхтя и покачиваясь, пытался спуститься на мостовую, но получалось это у него крайне неуклюже.

— Простите меня, господин Лео. Я в экипаже не ездил уже много лет. Некуда, незачем, да и в средствах я стеснён.

Лузгин понимающе улыбнулся, поддержал старика под локоть, и тот с облегчением ощутил под ногами твёрдую землю, а не раскачивающийся, словно корабельная палуба, пол фиакра.

«Деды обвели вокруг пальца всех. Правду говорят — хочешь что-то спрятать — положи на видном месте», — мысленно рассуждал адъютант всю дорогу после того, как старик Хубер едва слышно назвал адрес. Зингерштрассе, девятнадцать.

Букинист Генрих Гройзер, оторвав взгляд от какого-то толстенного фолианта, на секунду замер, осмысливая происходящее. После того как прозвенел колокольчик над входной дверью, в его тесной лавке появились два гостя. Одного из них, своего старинного друга, он как раз ждал в это время, но Хубер явился не один, и букинист напрягся. Последние дни старику Гройзеру с трудом удавалось сохранять спокойствие и создавать видимость бодрости духа. Ощущение того, что он на старости лет вляпался в какую-то сомнительную историю, преследовало его ежечасно, доводя до исступления бессонницей и нервным тиком нижнего века. Букинисту оставалось лишь сокрушаться о своём подорванном сыростью и астмой здоровье. Отказать своему лучшему и единственному оставшемуся в живых другу, несмотря на все неудобства, он никак не мог. Поэтому господин Гройзер моментально совладал со своими нервами, принял беспечный, но очень заинтересованный вид и снял очки. Через толстые линзы он хорошо видел только вблизи, любой объект на расстоянии вытянутой руки превращался в облако с размытыми очертаниями.

— Рад видеть почтенных господ, чем могу помочь? Философия, специальная литература по математике, исследования в области психологии? Не могу допустить, что такие солидные мужчины (Гройзер скептически взглянул на герра Хубера, одетого в старый пиджак с потёртыми лацканами) могут интересоваться бульварным чтивом!

Хубер устало выдохнул, присел на стул возле журнального столика в углу, с удовольствием вытянул вперёд ноги и, поморщившись, положил руку на больное ревматизмом колено.

— Генрих… Этот господин пришёл со мной, чтобы помочь…

— Я прекрасно помню этот любопытствующий взгляд и дворянские манеры. Ещё бы! Даже если я получил бы от Всевышнего, — Гройзер сложил ладони и посмотрел вверх, — весьма заслуженный провал в памяти, который мне очень пригодился бы… То эта жёлтая перчатка вернула бы меня в реальность моментально!

— Генрих… прошу тебя… — Хубер ценил эрудицию и безотказность букиниста, но многословность и витиеватость его речи относил к непреодолимым недостаткам, с которым нужно было только смириться. Не родился ещё тот интеллектуал, который рискнул бы переговорить венского иудея Генриха Гройзера.

— А что ты просишь, Хубер? Ты мне не вернул Мольера! Я надеюсь, ты не рассчитываешь, что я тебе дам с полки книгу, пока за тобой долг? И я же не прошу покупать, друг мой! Только из уважения! Хочешь читать — пожалуйста! Но как же так можно — просить что-то ещё, не вернув долг? Вам подай ладонь, так вы и руку оторвёте!

Адъютант, вслушиваясь в немного картавую быструю речь повелителя книг, поначалу не совсем понял, о чём идёт речь, но тут же припомнил, как естественно букинист искал адрес Анны в своих гроссбухах. Хитрец наверняка знал адрес наизусть. У него таких клиентов единицы. Вот и сейчас голову морочит.

— Генрих, говорю же тебе! Этот господин пришёл, чтобы нам помочь! — вспылил герр Хубер, хлопнув себя по колену, но сделал это неудачно и скривился от острой боли в колене.

— Я не просил мне помогать, я вполне справляюсь и сам. Не понимаю, что ты от меня хочешь, старый тюфяк! — ответил букинист, демонстративно отвлекаясь на ящик с картотекой клиентов.

— От тюфяка слышу! Ты просто невыносимый… Пропах своим нафталином насквозь уже… Открывай. Нам нужно с Анной поговорить. Этот русский пришёл к ней.

Букинист будто не услышал сказанных его другом слов. Он с грохотом задвинул ящик и, показательно вздыхая, отправился в дальний угол за прилавком, где стояла лестница. Стремянку Гройзер раскладывал долго, аккуратно, несколько раз проверил ее устойчивость и только после того, как преодолел первые две ступени, с высоты своего положения констатировал:

— Хубер! Я же не знаю… А вдруг этот господин приволок тебя сюда силой? Ты чего своё колено трёшь? Это же знак! Ты давал мне ясный знак, что пришёл сюда не по своей воле!

— Генрих… Ты неисправим… — улыбнулся Хубер впервые за последние дни.

— Ты сам этого хотел, а что я могу? Я ничего не могу. Это твоя дочь, а не моя… у Гройзера дочери нет… Но если бы была, то Гройзер никогда бы так не поступил!

Пока букинист произносил свою эмоциональную тираду, больше похожую на нотацию с укором, он успел добраться до самого верха лестницы, где взгромоздился на своё кресло.

— Отвернитесь! — сердито прошипел сверху букинист.

Улыбка не сходила с лица адъютанта всё это время. Эти милые старики искренне пытались следовать правилам конспирации в том виде, как они их понимали. Можно было только представить себе, насколько тяжело это им давалось и скольких переживаний стоило.

«Наверное, именно так и выглядит настоящая дружба, — подумал адъютант, вспомнив спину Завадского. — Наверняка присматривал за гостиницей, чтобы чего не вышло. А в старости вот так и будем ругаться, но помогать друг другу… Хотя… „Старый тюфяк“ — это, конечно, лишнее…»

Лузгин не видел, что делает на своей лестнице букинист. Расслышал только непонятный шорох, звук ударившейся о пол книги, чертыхания Гройзера и затем — громкий лязг засова.

— Всё, поворачивайтесь… — Букинист спустился с лестницы по скрипящим ступеням, ловко её сложил, после чего отставил в сторону. Потом Гройзер навалился всей незначительной массой своего старческого тела на полку стеллажа, и вся эта махина с книгами двинулась внутрь, открывая проход в следующее помещение.

— Не смотрите на меня таким взглядом, будто я вам должен. Это всего лишь корешки от старых изданий, которые никто не берёт… — проворчал букинист в ответ на искреннее удивление адъютанта, впервые видевшего такую систему в действии.

— Анна, золотко, к тебе пришли! — громко произнёс продавец книг. — Это твой папа с каким-то почтенным господином. Видит Бог, я не хотел его пускать, но разве можно просто так отделаться от старого Хубера? Оставляю всё на волю провидения.

Удивительное сходство с отцом заметил во внешности Анны адъютант. На художественной фотографии фрау Перлмуттер игра теней делала девушку неузнаваемой. Лузгин даже позволил себе усомниться, узнал бы он её в людском потоке на улице — настолько отличался образ оригинала от того, что он видел на карточке. Узкий нос. Глаза припухшие, но с очень красивым разрезом. Кожа бледная, даже прозрачная, как у наследниц известнейших аристократических фамилий. Пальцы тонкие и длинные, будто созданные для клавиш рояля.

— Доченька, этот господин представился другом твоего…

Адъютант выпрямился, взял трость в левую руку и чётко произнёс:

— Разрешите представиться. Лузгин Леонид Павлович. Прибыл в Вену с целью расследования пропажи известного вам господина Либерта. Очень рад видеть вас, Анна, живой и здоровой. Я думаю, нам есть о чём поговорить… если позволите…

Девушка некоторое время внимательно рассматривала офицера, будто пытаясь сделать для себя какие-то выводы, но потом махнула рукой, в которой держала влажный платок, и молча вернулась в комнату, где переживала заточение последних недель.

— Пойдёмте… Это значит, что она согласна с вами поговорить. Последнее время Анна вообще немногословна. Терзает себя дурными мыслями. Вы позволите? — Хубер, держась за прилавок, направился вслед за дочерью, пригласив адъютанта пройти впереди себя. — Генрих, закрой за нами, только не запирай, пожалуйста. Не дай Бог тебя удар хватит, так мы здесь в мумии превратимся…

Бледность Анны была вполне объяснима. В её тюрьме не было окон. Два трёхголовых подсвечника, густо облитых воском, давали довольно яркий свет. Несмотря на небольшой размер комнаты и постоянно горящие свечи, адъютант для себя отметил, что воздух здесь был совершенно не затхлым — в углу под потолком предусмотрительно была устроена большая прямоугольная решётка. Колыхание пламени свечей явно указывало на движение воздуха. Узкая приоткрытая дверь под этой решёткой вела в туалетную комнату, так что жить здесь можно было с удобствами. Обстановка лаконичная, небогатая, но всё, что нужно. Письменный стол с книгами, гнутый стул, кровать, аккуратно накрытая покрывалом.

— Гройзер давно хвалился, что в его лавке есть потайная квартира. От прежнего хозяина досталась. Полвека назад умели строить. Кто же знал, что она пригодится… — причитал старик, усаживаясь на кровать.

Шкаф закрылся со стороны букинистической лавки, и от прохода остался только едва заметный контур.

— Александр не рассказывал, что у него есть знакомый с такой фамилией, хотя мы были близки и он многим со мной делился, — голос Анны оказался глубоким, очень красивым.

— Я не утверждал, что мы друзья, мне нужно выяснить подробности его… Ну, я вам уже доложил… — Лузгин испытывал некоторое необъяснимое смущение.

— При первом своём визите вы сказали Гройзеру, что принесли книгу, которую просил вернуть ваш друг…

Вот теперь адъютант был готов провалиться сквозь старые доски пола. Догадаться, что из-за шкафа с муляжами слышно, что происходит в лавке, он должен был сразу же, как только заскрипела эта потайная дверь.

— Видите ли, Анна…

— Не оправдывайтесь. У вас с Александром схожий типаж. Он тоже иногда врал. Но ни разу это не выглядело обидно. Что вы хотели от меня узнать? Как он погиб? — девушка часто прикладывала платок к кончику носа, отчего тот густо покраснел.

— Меня интересуют все подробности. Даже самые незначительные. Это очень важно. Я предполагаю, что Александр Либерт нащупал нечто важное. И это нечто стало причиной его гибели. Кроме вас на эту историю пролить свет некому.

— По какой причине я должна вам помогать? — Анна вскинула брови вверх.

— А по какой причине вы здесь сидите уже которую неделю? Вам же никто не помог? — Лузгин постарался придать своему лицу некоторую благостность. Девушка заметно нервничала.

— Те, кого вы опасаетесь, вас тоже ищут. Возможно, ваше спасение именно в том, что у меня, благодаря господину Хуберу, — Лузгин почтительно приложил руку к груди, — получилось это сделать быстрее. А вас ищут. Назовём их людьми графа Кальноки. Остальные подробности для сути дела не так уж и важны.

Анна в очередной раз поднесла платок к лицу, но задержала его дольше обычного. Девушка несколько раз всхлипнула, и адъютант подумал, что она вот-вот разразится рыданиями, но она неожиданно вскочила со стула, зажав рот рукой, и быстро исчезла за узкой дверью туалетной комнаты.

— Это одна из причин моих тревог… — прошептал господин Хубер, приложив ладонь к лицу так, будто делился секретом. — Ей, наверное, нужен доктор. Её мутит уже третий день… А я же каждый день еду свежую ношу.

— Нет худа без добра, как у нас говорят. — Лузгин массировал виски, пытаясь как-то ускорить ход своей мысли. — Очень похоже, что вашей дочери нужен дамский доктор.

Хубер округлил глаза, его передёрнуло, словно от холода:

— Боже… как же я сразу не догадался…

Спустя несколько минут неловкой паузы Анна вернулась к столу, сохраняя подчёркнуто официальное выражение лица, будто ничего не произошло.

— И ещё вот что я вам скажу, Анна. Мать господина Либерта — довольно состоятельная дама из бывших фрейлин двора его императорского величества. Она до сих пор носит траур по усопшему супругу и живёт в одиночестве. Единственное, о чём она мечтает, — это о внуках…

Даже несмотря на отсутствие дневного света, адъютант заметил, как быстро покраснела девушка.

— О потере сына она не знает. Я с вами буду честен. Если мне удастся аргументированно убедить тех людей, которые меня сюда откомандировали, в том, что трагическая гибель Александра оказалась не напрасной, что он докопался до чего-то важного, то я смогу убедить министерство иностранных дел, что вам нужен русский паспорт. А представить вас свекрови — это я беру на себя. Она очень милая и добрая женщина.

— Я не могу бросить отца… — тихо произнесла Анна, взяв старика за руку.

— А мы и не будем его бросать. Как обустроитесь, забёрем его с собой. Чем чёрт не шутит, может быть сердце вдовы Либерт на старости лет оттает, и благодаря этому у неё появится настоящая семья и приятные хлопоты.

Некоторое время девушка смотрела в глаза господина Хубера. Они разговаривали взглядами. Старик только сильнее сжал её руку в знак того, что нужно соглашаться.

— Я хотела помочь Александру. Искренне хотела помочь…

Анна встала, подошла к столу, достала из невысокой стопки книг нижнюю и вынула из неё конверт.

— Вся беда из-за этого документа. Это я его выкрала из дома графа Кальноки. Александр должен был только его переписать, и потом я бы вернула на место, но получилось совсем иначе.

Лузгин открыл конверт, в котором толстой стопкой лежали сложенные пополам листы на гербовой бумаге. Пробежав глазами по первым строкам, адъютант усилием воли сдержал захлестнувшие его эмоции.

— Когда я принесла это в парк, мы целовались в дальнем углу, возле черёмухи… Я незаметно вложила конверт ему в сюртук, но внезапно он мне этот конверт отдал назад и прошептал, чтобы я шла домой, а сам быстро ушёл в сторону центральной площади.

Адъютант не отрывал взгляда от девушки, запоминая каждое слово, а господин Хубер поднялся и дрожащими руками налил себе в стакан воду из графина.

— Но я же не могла вот так взять и уйти… Я сделала крюк по парку и пошла следом. Я видела своими глазами, как толстый монах шёл за ним по пятам, а потом…

Герр Гройзер настолько увлёкся подслушиванием разговора за шкафом, что не сразу среагировал на звон колокольчика. Ему было чрезвычайно интересно, что скажет Анна, когда немного успокоится.

— Моё почтение, уважаемый! — Полный человек приподнял шляпу и подошёл к прилавку, который принялся усердно протирать букинист.

— Чем могу быть полезен? Философия, специальная литература по математике, исследования в области психологии? — дежурную фразу Гройзер произнёс громко и протяжно, чтобы заглушить шум в секретной комнате и подать сигнал.

«Как же я не догадался закрыть дверь?» — спросил сам себя букинист, едва справляясь с волнением.

— Ничего из вышеперечисленного, — ответил незнакомец. — Мне нужен господин, который зашёл к вам несколько минут назад с пожилым спутником. Не подскажете?

Визитёр подался вперёд, перевалившись через стойку, и схватил букиниста за лацкан сюртука:

— И прошу вас не разговаривать так громко.

— …А потом он убил его… Но что мне было делать с этим конвертом? Я испугалась. Страшно испугалась и побежала в другую сторону. Домой.

Анна уже не могла себя сдерживать и снова удалилась в дамскую комнату, громко хлопнув дверью.

Гройзер попытался кашлянуть, чтобы как-то заглушить этот звук, но резкий удар в кадык заставил его схватиться за горло и сползти на пол. Худшие предположения букиниста сбылись в виде невысокого полного итальянца с колким взглядом и крепкой хваткой.

Приложив ухо к книжным корешкам, из-за которых послышался хлопок двери, Джованни принялся ощупывать полки. Только он нажал чуть сильнее, и шкаф почти беззвучно подался вперёд.

Итальянец вошёл размеренным шагом, внимательно осмотрелся, снял котелок и удовлетворённо покивал головой.

— Господин адъютант, примите моё восхищение. Не представлял, что вы найдёте нашу пропажу так быстро… — Голос импресарио звучал зычно, он сопроводил свою фразу эмоциональным взмахом руки в стиле конферанса варьете. — Пожалуй, я в вас не ошибся, когда доверил такое щекотливое дело! И простите мне, что пришлось за вами приглядывать. Всё же некоторые смутные сомнения меня ещё терзали.

Старик Хубер стал бледнее простыни. Его веко подёргивалось всё более явственно, губы сжались в тонкую линию, лоб обсыпали мелкие жемчужинки капель пота. Бессильная старческая ярость смогла проявиться только так.

— Если есть в мире ненависть, то она сейчас вся сконцентрирована во мне. — Каждое слово давалось старцу с большим трудом, он чередовал их с глубокими вдохами, широко открывая рот, будто рыба, попавшая на воздух, клюнувшая по несчастью на наживку хитрого рыбака. — Я поверил вам…

— Отлично, Лео! — Джованни покровительственно похлопал адъютанта по спине и протянул руку. — Дайте же! Нужно убедиться в том, что внутри находится предмет наших поисков.

Анна наблюдала за происходящим из-за спины итальянца, опираясь обеими руками о дверной косяк, чтобы не потерять сознание. У неё не оставалось сил ни сопротивляться, ни кричать, ни бежать.

— Папа, это он… Я узнала его. Он вышел мне навстречу, в монашеских одеждах, когда я нашла Александра убитым в той арке…

Джованни обернулся на голос девушки и, не сводя с неё взгляд, аккуратно запустил в рукав два пальца. Через мгновение рука его сделала резкое, отрывистое движение.

Анна, не издав ни звука, медленно осела, стараясь руками зацепиться за стену. С левой стороны, там где сердце, торчала узкая рукоять метательного ножа.

* * *

— Не может такого быть… Не может!

Завадский шагал настолько быстро, насколько позволяла ему саднящая рана на бедре.

— Я об этой машине паровой знал. Понимаешь, Илья Михайлович? Знал, но не придал должного значения. Лёня всегда интересовался изобретениями и механизмами всякими. Из него толковый инженер мог бы получиться. Я и пропустил мимо ушей, что долги у него из-за этой машины.

— Нет чувства хуже, чем разочарование в близком человеке, — скептически заметил Подгорский, приноравливаясь под неровный шаг своего попутчика. — Насколько глубоко вы знаете характер Леонида Павловича? Тем более на фоне всех его карьерных перипетий, разве можно утверждать, что посол не прав в своих сомнениях?

— Прав, не прав… — В приступе раздражения Завадский выдвинул вперёд нижнюю челюсть, от чего стал похож на обозлённого бульдога. — Если Леонид продался, так сам его пристрелю на месте!

— А вот это абсолютно лишнее, Александр Александрович. Сказано же — в рундук, и в Петербург. К чему эти ваши экспрессивные выходки? Не забывайте, мы на территории чужого государства, а вы имеете дипломатический статус. Это шкандаль несомненный. Кстати, именно благодаря стараниям князя Лобанова-Ростовского вы этот статус и получили. Да убавьте же шаг! Вся улица оборачивается на вашу хромоту!

Завадский взял себя в руки и постепенно замедлился, но выражение лица не изменил. Оно по-прежнему выражало крайнюю степень раздражения.

— Вы не забыли, что князю лично пришлось приводить Гирсу аргументы в пользу того, что вы должны прибыть в Вену вместе с Лузгиным. Тут и ваша честь на кону. Если дадите волю лишним эмоциям, то получится, что были со своим другом заодно, вынашивали коварные планы предательства вместе, так сказать, а в нужный момент убрали его как единственного свидетеля этих коварных замыслов. Каково, а?

Завадский резко остановился, обернулся в сторону Подгорского и тихо прорычал:

— Не сметь подозревать меня в измене… Не сметь…

— Вот-вот, уже получше. Но держите себя в руках, Александр Александрович. — Чиновник посольства вынес на себе бешеный взгляд капитана, умиротворяюще улыбнулся и тронул того за локоть. — Не ищите врагов там, где их нет. Не верите? И не надо. Давайте с холодным умом во всём разберёмся и доложим фактическое положение дел. Большего от нас князь и не требует. Только уж совладайте со своими эмоциями, сделайте одолжение.

Завадский громко выдохнул, будто только что опрокинул чарку, усмирил свои вздувшиеся желваки, изобразил благопристойное выражение лица и решил взять инициативу в свои руки.

— Вы правы, Илья Михайлович, но только лишь в том, что нужно взять себя в руки. Это будет для нашего дела полезно, согласен. Но каково же это — друга в предательстве уличить!

— Господин капитан второго ранга! — В голосе Подгорского прозвучала жёсткая нота.

— Да, да… — досадно ответил Завадский, усмиряя свой пыл. — Сначала разберёмся в диспозиции. Вам придётся применить всё своё красноречие, Илья Михайлович. — Завадский резко дёрнул вниз узел галстука, чтобы легче дышалось. Следовало выработать план действий, и потому они пошли пешком. Это давало дополнительные тридцать минут на подготовку.

— Этот букинист, во-первых, очень многословен, а во-вторых, хитёр как лис. Видал я таких прохиндеев, которые заболтают любое дело. Эх, как жаль, что я не силён в немецком… — сокрушался Александр Александрович, постоянно уменьшая шаг — низкорослый Подгорский на поспевал за капитаном, к тому же от этой спешки его уже мучила одышка.

— Может быть, это и хорошо в нашем случае, герр Завадский. Давайте сделаем так: в это время господин Хубер каждый день посещает книжную лавку. Нам под любым предлогом следует там задержаться хотя бы на четверть часа, не вызывая подозрений. Вы будете искать книгу, а я поработаю вашим переводчиком. Допустим, Пушкина. Наверняка у Гройзера его не найдётся. На выяснение этих обстоятельств мы и потратим нужное время. Хубер — человек пунктуальный, так что должно получиться. Потом будем действовать по обстоятельствам.

— В театре это называется импровизация, на флоте — самоуправство. И там, и там — не слишком приветствуется, я бы предпочёл иметь конкретный план, — скептически отреагировал Завадский, взявшись за ручку двери букинистической лавки Гройзера.

Осмотревшись по сторонам, компаньоны по расследованию удивлённо переглянулись. В помещении было пусто. Заглянув за прилавок, Подгорский констатировал:

— Здесь уже кто-то импровизировал…

Пальцы Ильи Михайловича ощутили пульс на руке букиниста, что внушало оптимизм, но в остальном он представлял собой зрелище жалкое. Неестественным образом подвёрнутая в сторону нога и непонятного происхождения пятно на шее подсказывали, что напасть, приключившаяся с Гройзером, не имеет ничего общего с естественными причинами.

Только Завадский нагнулся над бесчувственным хозяином книжной лавки, как откуда-то справа раздался немыслимый грохот. Звук шёл от книжного шкафа.

— Вы думаете, у старика буйные соседи через стену? — тихо спросил Подгорский, отвечая на вопросительный взгляд Александра Александровича.

Завадский встал с колена, оглядывая потолок и стены, двинулся вправо. Звук на несколько секунд пропал, но затем с новой силой возобновился. Создавалось такое ощущение, что за стеной бросали об пол мешок с чем-то тяжёлым, потом, после короткой паузы, роняли что-то из мебели и в завершение всего били посуду. На ссору влюблённых это было похоже весьма отдалённо. Скорее на драку.

— Ах, ты ж, … такая! — отчётливо раздалось за стеной русское ругательство, и голос показался Завадскому до боли знакомым.

Подгорский без слов подбежал к шкафу и принялся его ощупывать.

— Отойди! — взревел Завадский и, взяв разбег в несколько шагов, врезался ногой в полку.

Пролетев около метра, капитан упал на что-то мягкое, получив сразу удар каблуком в лицо — Джованни так извернулся, что скинул с себя офицера. Герр Хубер, онемевший от ужаса, ровно сидел на кровати, положив руки на колени. У него в ногах, рядом с окровавленным подсвечником, держась за голову, лежал Лузгин, лицо которого было залито кровью от глубокой ссадины на лбу.

Всё это сумасшедшее действо длилось несколько секунд, за которые невзрачный чиновник посольства Подгорский успел принять и реализовать своё решение. Илья Михайлович, моментально оценив ситуацию и здраво взвесив расстановку сил, которая была явно не в его пользу, входить на поле битвы не стал, а молниеносно извлёк из внутреннего кармана миниатюрный двуствольный Ремингтон 95 Дабл Дерринджер и оба заряда, не целясь, выпустил в неизвестного ему толстяка.

Тесная комната наполнилась сладковатым запахом сгоревшего пороха, и все персонажи битвы замерли на своих местах. Первым тишину нарушил Завадский:

— Это же импресарио…

— Не-е — ет… только не это… Ты живым нужен, Джованни! — Адъютант подполз к стонущему от боли итальянцу и принялся остервенело бить того по пухлым розовым щекам, будто от силы удара зависело, выживет раненый или нет.

— Это же он тогда в гостиницу зашёл, ну точно! Это был он, Илья Михайлович! — крикнул Подгорскому капитан Завадский, держась за челюсть.

— Ну, по крайней мере, одним вопросом меньше… Его превосходительству не придётся писать объяснение в министерство. Не предал… — удовлетворённо пробормотал Подгорский, пряча пистолет в компактную кобуру, надетую под сюртук.

— Джованни! Джованни! Кто у тебя остался в России? Говори… кто? — Лузгин продолжал тормошить итальянца, который терял сознание. — Облегчи душу, ты же католик! Попадёшь в преисподнюю, чёртов убийца! Облегчи душу! Покайся, тварь!

Глаза импресарио то открывались, обнажая закатывающиеся кверху зрачки, то снова закрывались, дыхание перебивалось тихими, едва слышными стонами.

— А ты поклянись, что выполнишь моё последнее поручение. И перекрестись, как у вас положено… — пробормотал Джованни.

— Вот те крест! Выполню, что скажешь, не подыхай только! — прокричал ему в лицо адъютант, понимавший, что жить скрипачу остались считанные секунды. Его лицо всё больше искажала неестественная гримаса конвульсий. — Кто у тебя там остался? Где? Москва? Петербург? Говори же!

Итальянец нашёл в себе силы улыбнуться.

— А ты даже не выслушал мой приказ, адъютант… Похорони меня на родине. Деревня Риомаджоре.

Голос импресарио звучал всё тише, и слова он произносил всё медленней.

— На берегу моря. Рядом с моей маленькой Паолой похорони…

— Я сделаю, Джованни, я клянусь… Риомаджоре. Я запомнил. Говори, итальянец, отвечай…

— Никого в России не осталось… — прошептал импресарио, захлёбываясь булькающим кашлем. — Никого. Похоронишь?

Адъютант посмотрел на тяжёлый подсвечник, которым Джованни разбил ему голову, потом на кашляющего кровью итальянца.

— Сам сдохнешь, рожа иезуитская… И тут обманул… Не буду брать грех на душу…

Джованни собрал последние силы и дотянулся до руки адъютанта, чтобы обратить на себя внимание:

— Не обманул. Последний мой агент свою миссию выполнил… Она одного вашего знатного генерала со света сжила… Отравила. Доложили, что нет её больше. Не знаю… Всё. Нет больше никого…

Послесловие

— И представляешь, фельдфебель Лоик врывается в эту секретную конуру, звучат выстрелы! Два!

Фрау Крайнль, затеявшая торжественный обед по поводу повышения супруга в должности, разделывала запечённого гуся, восхищённо поглядывая на мужа.

— И всё мимо! Лоик же роста малого, как ребёнок, ты помнишь. Пули прошли выше головы. Отважный малый!

— Слава Господу, тебя не ранило… — проворковала хозяйка дома, подкладывая в тарелку Мартину ножку, покрытую поджаристой коричневой корочкой.

— И не говори… Пришлось использовать револьвер. Тут или я, или меня… Этот маньяк мало того, что убил несчастную девушку, а перед этим её жениха, он ещё и отца этой Анны довёл до сердечного приступа. Только успел старик сказать, что итальянец этот именно тот, кого я ищу по делу убитого тирольца, как тут же испустил дух. Не выдержало сердце.

Фрау Крайнль, восхищённо глядя на супруга, взяла его обеими руками за лицо, притянула к себе и поцеловала, вытянув губы в трубочку.

— А как твой роман? Теперь сюжет стал таким ярким, что коммерческий успех просто обеспечен!

Инспектор с важным видом заправил под воротник салфетку, взял рукой гусиную ножку и, перед тем как насладиться любимым блюдом, нехотя ответил:

— Пока повременю с романом. Нужно осмыслить случившееся. Слишком много острых впечатлений…

* * *

— Ай да баламут, ай да адъютант!

Князь Лобанов-Ростовский не находил себе места. Он ходил по кабинету, пересекая его по диагонали за двенадцать шагов. Их количество Лузгин посчитал сразу. Каждый из них отдавался в висках острым ударом головной боли.

— Ты не понимаешь, Леонид Павлович, ты не понимаешь, что ты добыл! Это же прелюдия к новой партитуре всей европейской политики! — причитал князь, перечитывая листы. — Немедля в Петербург! Подгорский! Делай что хочешь, но бинты эти с него нужно снять. Одеть во всё лучшее, напудрить, шляпу ему найди, я не знаю…

* * *

— Ваше величество, в подтверждение предположений министерства и моих лично… Несмотря на мою лояльную позицию по отношению к Германии… Я ставлю долг служебный превыше всего… Я вынужден констатировать…

Александр Третий раздражённо выдернул из воды поплавок с пустым крючком. За три четверти часа, которые ему удалось выкроить для рыбалки на закате, поклёвка случилась лишь единожды. Хитрый хариус плескался рядом, дразня рыбака желтоватой чешуёй, сверкавшей в свете уходящего солнца.

— Да что ты мямлишь, как дитя малолетнее, Николай Карлович? Приключилось чего? Вильгельм войной пошёл? — Царь терпеть не мог этой нерешительности министра иностранных дел в своём присутствии, но исполнительность и преданность Гирса перевешивали все его недостатки, вместе взятые.

— Не так давно ваше величество соизволили приказать добыть доказательства моих сомнений по поводу искренности императора Вильгельма в заверениях о крепкой дружбе.

Царь нанизал толстого червя на крючок, закинул в воду подкорм и только потом, сосчитав в уме до десяти, закинул поплавок в то же место.

— Та-а — ак… И что там у тебя? Неужто получилось?

— Абсолютно так, ваше величество. В нашем распоряжении имеется австрийский экземпляр трёхстороннего секретного договора между Германией, Италией и Австро-Венгрией, в котором они обязуются оказывать военную помощь в случае нападения третьих стран. Документ доставлен из Вены дипломатическим курьером.

Поплавок резко нырнул, запустив по ровной глади пруда несколько кругов, потом выскочил наверх, но опуститься назад в воду не успел. Рыбак резко дёрнул удилище, и золотистый хариус, извиваясь и сверкая, взлетел в воздух.

— Попался, стервец… А ведь эти третьи страны — это или мы, или Франция… Знаете что, Гирс… Давайте-ка вы посла французского посетите. Разведайте на своём дипломатическом языке, как они видят…

* * *

— Тридцать семь лет назад! Тридцать семь лет назад я мечтал увидеть в свою подзорную трубу эту крепость, но дальше фортов Бомарсунда[55] мы не пошли. До сих пор не понимаю, почему мы с англичанами тогда остановились. Перед нами было всего двадцать восемь русских кораблей, стоявших на рейде Кронштадта. Мы бы их просто разнесли в щепки! И вот! Я всё-таки здесь! На лучшем броненосце Франции!

Торжественную речь контр-адмирала прервал доклад вахтенного матроса:

— Четырнадцать узлов!

— Господин контр-адмирал… строй растягивается. Наша машина слишком сильна. Мы отрываемся от эскадры, — доложил капитан Боссю.

— Сбавьте до двенадцати! — скомандовал Жерве, но его классический французский профиль с крупным носом и пышными усами выражал при этом неудовольствие.

Приземистые линии фортификационных сооружений Кронштадта и стоящие у причалов военные корабли русского флота с мостика броненосца «Marengo» уже можно было наблюдать невооружённым глазом. Эскадре предстояло обойти крепость с юга.

— Поднять русский флаг! — скомандовал контр-адмирал. — Орудия-я — я… Для салюта наций… Огонь!

Орудия второго калибра левого борта броненосца с интервалом в несколько секунд палили холостыми зарядами. Эти выстрелы в соответствии с традицией перемежались с салютом из орудий русского фрегата «Герцог Эдинбургский», поднявшего в знак гостеприимства флаг Французской республики. Каждый фрегат выполнил по двадцать одному выстрелу, символично разрядив орудия.

— Только посмотрите, капитан… могли ли мы рассчитывать на такую тёплую встречу? — Удивлённый контр-адмирал разглядывал торжественно украшенные к визиту французской эскадры набережные, заполненные пёстрой толпой.

Среди моря людей, прибывших на пароходах, в том числе из Петербурга, взгляд Жерве зацепился за три стройных ряда военных с музыкальными инструментами. Как только волна, поднимаемая тараном броненосца, сравнялась с ними, дирижёр взмахнул руками.

— Подождите, Боссю, мне не послышалось? — Контр-адмирал вышел с капитанского мостика на палубу.

Среди криков «Ура!» и «Vive la France!» со стороны набережной отчётливо слышались звуки «Марсельезы»[56].

Контр-адмирал и стоящие за его спиной офицеры вытянулись в струну и отдали честь своему государственному гимну, военному оркестру и тысячам ликующих людей, приветствовавших с той искренностью, которая свойственна только русским.

— Через два дня к нам на борт должен подняться Император России Александр Третий… Команде драить палубу!

Примечания

1

Даты приведены по старому стилю.

2

Финский залив.

3

Дворец династии Габсбургов в Вене, где располагалась имперская библиотека.

4

Готфрид Вильгельм Лейбниц — немецкий учёный и философ XVII века.

5

Николай Карлович Гирс — министр иностранных дел Российской империи.

6

Чин государственного служащего, соответствующий в Табели о рангах званию воинского генерала рода войск.

7

Министр иностранных дел, канцлер.

8

Министерство иностранных дел в Петербурге располагалось в здании Главного штаба по адресу: Дворцовая набережная, дом 6, в непосредственной близости от Певческого моста.

9

Головной убор католического священника в виде маленькой шапочки на затылке.

10

Церковь святого имени Иисуса. Соборная церковь ордена иезуитов в Риме.

11

Игнатий де Лойола (1491–1556), основатель ордена иезуитов.

12

Маховая сажень — 1,78 м.

13

События описаны в первой книге о приключениях капитана Лузгина «Аляска — Крым. Сделка века».

14

Пшеничный хлеб.

15

Наёмный убийца.

16

Рейхсканцлер Германской империи.

17

Вильгельм I — германский император.

18

Католические чётки.

19

Виктор Эммануил II. Первый монарх королевства Италия. В сентябре 1870 года направил армию в пределы Папской области, чтобы завершить объединение Италии, превратить Рим в фактическую столицу королевства и ограничить влияние папского престола.

20

Швейцарская гвардия.

21

Папские зуавы, воины для охраны владений папы..

22

Северо-восточные ворота крепостной стены вокруг Рима.

23

Хвойное дерево, сосна итальянская.

24

Майор.

25

Резиденция Папы римского до 1870 года.

26

Рыба сибас.

27

Упомянутые события описаны в книге «Охота на императора».

28

День гибели Александра II. Здесь и далее даты указаны по старому стилю.

29

Французская закуска из слоёного теста в форме башенки.

30

Лонгин.

31

Карточная игра.

32

Соловей.

33

5 февраля 1879 года произошло неудачное покушение на Александра II. Взрыв в Зимнем дворце не причинил ущерба императору, так как он ожидал в другом зале опаздывающего к обеду брата императрицы Марии Александровны, принца Гессенского. События описаны в романе «Охота на императора».

34

Дрожжевая булочка в форме полумесяца.

35

Ублюдок (ит.).

36

Хорошо (ит.).

37

Центральная часть Вены в пределах бывшей крепостной стены.

38

Добрый день.

39

Двойственный союз.

40

Пожарный.

41

Вильгельм I, император Германии. Состоял в родственных связях с домом Романовых.

42

Василий Иванович. Старший брат известного театрального деятеля Владимира Ивановича Немировича-Данченко.

43

Толстой Дмитрий Андреевич, министр внутренних дел.

44

Мелкая монета.

45

События описаны в книге «Охота на императора».

46

Домашнее имя императрицы Марии Фёдоровны, полученное ещё на родине, в Дании, за миниатюрные размеры.

47

К. А. Раухфус — лейб-педиатр Императорского двора.

48

Великий князь Николай Александрович, будущий император Николай II.

49

Великий князь Георгий Александрович.

50

Григорий Григорьевич Данилович, генерал-адъютант. Военный педагог, воспитатель великих князей.

51

Ванновский Пётр Семёнович, военный министр.

52

Кочубей Пётр Аркадьевич, председатель русского технического общества.

53

Великий князь Николай Александрович, старший брат Александра Третьего. Скончался, будучи помолвленным с Минни. Благословил брата на брак со своей наречённой.

54

Мукачево.

55

Крепость на территории нынешней Финляндии. В 1854 г. во время Крымской войны была разрушена и захвачена англо-французской эскадрой, воевавшей против России на стороне Османской империи.

56

Со времён Третьей Французской республики и по сей день — гимн Франции. В тексте содержит антимонархические строки и призывы к борьбе с тиранией.

Content

Сергей Валентинович Богачев
Венская прелюдия

Предисловие

Глава I. Монах

Глава II. Посол

Глава III. Падре

Глава IV. Адъютант

Глава V. Скрипач

Глава VI. Рыбак

Глава VII. Маджоре

Глава VIII. Актёр

Глава IX. Импресарио

Глава X. Инспектор

Глава ХI. Раввин

Глава XII. Букинист

Глава XIII. Генерал

Глава XIV. Иезуит

Глава XV. Семьянин

Глава XVI. Романист

Глава XVII. Офицер

Послесловие

Примечания