Игорь Лощилов

Батарея держит редут

Из огня да в полымя

В Петербурге шло следствие по делу декабристов. Все было обставлено с величайшей секретностью, достойные люди внезапно исчезали, и о них долгое время ничего не знали. Умудренные опытом предпочитали об этом не говорить, к новому государю только присматривались, слышали, что он строг, любит строй, выправку, порядок и дотошен во всех делах, потому лучше пока помалкивать. Не то молодежь, которую политические бури занимали мало, если не касались напрямую, – она шалила и веселилась вовсю. В каждом полку сложились кучки отчаянных, которые не хотели знать никакой власти, кроме своей полковой. Они бравировали удальством и щеголяли девизами типа «Жизнь копейка – голова ничего».

Павел Болдин был как раз из таких. Служил он в гусарском полку, отличался пылким характером и воображением, но страдал весьма распространенной болезнью золотой молодежи – недостатком средств. Отец его был прижимист и очень изощрен по части отказов от сыновних просьб. Как-то при очередном посещении Павел нашел своего старика страдающим животом. Доктор прописал тому касторку, и вид ненавистной микстуры вызывал в нем панический страх. Павел принялся его уговаривать принять лекарство и облегчить страдания.

– Не могу!

– Хоть с отвращением, но прими.

– Не могу! Разве не знаешь, что я не пью без компании.

Действительно, старик имел такую склонность.

– Помилуй, какая может быть компания для лекарства?

– Один все равно не могу. Вот если б ты со мной выпил.

– Я тоже не могу, надо на службу. Да и зачем это, если я здоров?

– Знаю твою службу, опять небось за вспомоществованием пожаловал? – Павел виновато наклонил голову. – Вот и помоги отцу, если любишь.

Старик налил второй бокал. Делать нечего, взял его Павел и с привычным «Будь здоров!» лихо опрокинул в себя. Мерзкая жидкость вызвала мгновенную судорогу, а когда очнулся, увидел, что отец внимательно рассматривает свой так и не выпитый бокал.

– Ты что же?

– А я, брат, раздумал...

Почти неделю маялся Павел последствиями; отец, заботливо относящийся к своему здоровью и почитывающий медицинские книжки, объяснял недомогание сына «истечением организма». Денег он ему так и не дал.

Кажущаяся черствость объяснялась просто: старый Болдин, живший всегда на широкую ногу, на самом деле не имел средств и всю жизнь прожил в долг. Уже на смертном одре он объяснил сыну истинное положение, присовокупив, что единственным выходом из него является выгодная женитьба. Он даже присмотрел одну молодую богатую вдовушку, которая, оказывается, была не прочь связать судьбу со статным молодцом. Старик по пылкости своего нрава не любил откладывать дела в долгий ящик и тут же попросил сына исполнить его последнюю волю. А чтобы все было без обмана, подвел к иконе – поклянись! И что тут делать бедному гусару? Поклялся.

Скоро по смерти старика пришлось Павлу вступать в наследство. Собрались родственники и кредиторы. Первых было мало, вторых много. Судейский вскрыл и зачитал пакет с завещанием.

«Не желая оставлять никого из родственников и кредиторов без внимания, дабы не подумали они, что я забыл об их приятном существовании, вменяю себе в святую обязанность поделить между ними все, что имею. Завещаю им: прежде всего хорошенько всмотреться в черты моего лица, чтобы запечатлеть их на долгие времена в своей памяти. Затем взять мои руки и по русскому обычаю положить их крестом на груди, причем большой палец каждой длани вложить между указательным и средним, чтобы получился символический знак отрицания. И то, что будет находиться в моей правой руке, завещаю своим милым родственникам, а что в левой – моим любезным кредиторам. Чем богат, тем и рад».

Вот так попал наш гусар в жестокий передел, поневоле пришлось выполнять данное отцу обязательство. Но сдержать привычки к проказам все же не смог и придумал свою.

Однажды в июне на Большой Невке, у Елагина острова, где готовилось открытие императорского дворца, показался черный катер, на палубе которого стоял черный гроб. Гребцы, вздымая зажженные факелы, заунывно пели «Со святыми упокой». Скорбное зрелище привлекло внимание обывателей и властей, особенно усердных по случаю пребывания на острове императора, проверявшего готовность работ. Катер остановили, команду высадили на берег, а капитана препроводили к полицмейстеру. Тот устроил допрос, но ничего понять не смог, ибо покойника на катере не обнаружили, в гробу покоились только бутылки с шампанским. Единственное, что вызвало подозрение, листки с непонятными стихами. Разбираться было недосуг, следовало доложить о непорядке, поскольку молодой государь требовал быстрой отчетности во всем.

Роль капитана на этот раз исполнял Болдин, который и предстал перед высочайшим ликом. Нимало не смущенный его суровым видом, он объяснил свои обстоятельства: приходится-де в силу давнего слова хоронить свою свободу, потому и скорблю. Николай спросил о причинах, понуждающих к браку, и посочувствовал, но счел нужным поинтересоваться: хороша ли невеста?

– Как вешний сад, ваше величество.

– Что ж, желаю счастья.

– Однако в этом саду уже многие погуляли.

Император заинтересовался неожиданным ответом:

– Как так?

Болдин объяснил.

– Кажется, ты не очень расположен к своей невесте?

– Ваше Императорское величество очень проницательны.

– Крепись, гусар, против слова чести я, как ты знаешь, бессилен.

Болдин бросился на колени.

– Ваше величество! Прошу об одной лишь милости: отправьте меня на Кавказ.

– Что это, братец, на тебя нашло?

Болдин объяснил: это-де вполне пристойный способ избежать нежелаемого брака.

– А вдруг невеста за тобой воспоследует?

– Это навряд ли, она привыкла к иной жизни. Ну а если воспоследует, так тому и быть: двум смертям не миновать!

Император вошел в положение, ему ведь самому не было тридцати, и суровая личина, которую он был вынужден на себя натянуть, иногда утомляла. Отослал гусара к Дибичу, отправлявшего должность начальника Главного штаба, и приказал распорядиться его именем. Он собрался было отпустить Болдина, но вспомнил о принесенном полицмейстером листке бумаги и быстро пробежал его. «Будут нынче гусари веселиться до зари» – что это за чепуха?

– Это наш гимн, ваше величество, – почтительно пояснил Павел.

Николай немного подумал и изрек:

– Напоминаю о долге службы. А будете безобразничать, отправлю гусарей кормить комарей.

Он вообще-то не был склонен к изящной поэзии, но шутить иногда изволил.

Путешествие в те времена было делом долгим и утомительным. И пока наш герой следует к новому месту службы, перенесемся туда силою воображения.

Интересы России на Кавказе защищал отдельный корпус, которым командовал генерал от инфантерии Ермолов. Герой войны с Наполеоном, человек большого ума и благородства, он был известен всякому россиянину и пользовался безусловным доверием Александра I, предоставившего ему полную свободу действий. Отношения с горскими народами у России только складывались, поэтому на Кавказе нужен был человек с широким взглядом, умело действующий согласно обстановке: где с увещеванием, где с лаской, где с решительностью и твердостью, но никогда не забывающий о достоинстве и интересах России. Десять лет властвовал здесь Ермолов при полном одобрении прежнего государя. Преемник был менее благожелателен. К трону приблизились недруги независимого полководца, особенно немцы, служившие предметом частых насмешек Ермолова. Они стали говорить, что слава его дутая, что с толпой полудиких горцев уже давно можно было бы справиться, если бы он не окружил себя диким ободранным войском. Немалую настороженность нового императора вызывали и его связи с участниками декабрьского бунта, пусть не по самому делу, что так и не удалось выявить, а чисто человеческие. Поэтому к донесениям Ермолова об обстановке на Кавказе Петербург относился с определенным предубеждением.

Война с Персией не входила в планы нового императора, отягощенного внутренними проблемами. Чтобы подтвердить свои мирные намерения, он послал в Тегеран генерала Меншикова с извещением о своем воцарении и выражением надежд на дальнейшее мирное сосуществование. Однако весной 1826 года в Персии взяла верх партия престолонаследника Аббас-Мирзы, которого поддерживали англичане. Те опасались усиления влияния России в регионе и уговаривали шаха отобрать прежние персидские владения, уступленные России по договору 1813 года. Они уверяли, что новый император, занятый междоусобной борьбой за престол, не сможет оказать достойного сопротивления намерениям Тегерана. Аббас-Мирза, собрав огромную армию, стал передвигать ее к нашей границе, проходившей по реке Аракс.

Эти приготовления не укрылись от внимания Ермолова, имевшего хорошую разведывательную сеть среди местных ханов. Он посылал донесения в Петербург, предвидя опасные последствия вероломной персидской политики, но на них не обращали должного внимания. Особое недоверие выражал глава внешнеполитического ведомства граф Нессельроде, старавшийся всеми средствами дезавуировать деятельность русского генерала. А тот располагал всего лишь тридцатью тысячами человек, которыми должен был прикрывать границу на протяжении шестисот верст, и не имел возможности сконцентрировать силы на опасном направлении без того, чтобы не оголить большие участки.

Уже в июле начались систематические вражеские набеги на русские территории. Сначала безобразничали курдские племена, а потом и их вдохновители персы. Враги вырезали целые деревни, оставляя за собой кровь и обезглавленные тела, уводили в плен сотни людей и тысячные стада. В середине июля границу по реке Аракс перешли отдельные части персидской армии. Их действия были поддержаны разбоями на турецкой границе. Русские блокпосты отчаянно защищались, им помогали отряды армянской и грузинской милиции, но сдержать многотысячные регулярные войска они не могли и постепенно отходили в глубь своей территории.

Затем начали переправу через Аракс и основные силы персидской армии. В числе первых на русскую землю ступил сам Аббас-Мирза вместе с многочисленными слугами и гаремом. Несмотря на солидный возраст, престолонаследник никогда не отказывал себе в удовольствиях. Его встречали предупрежденные заранее знатные татары во главе с Агалар-беком, состоящим на русской службе и удостоенным капитанского чина – у них вошло в привычку добиваться воинских званий русской армии, чтобы при первом удобном случае поменять их на более высокие у противника.

К появлению Аббаса татары готовились заранее, в доме изменника был устроен богатый пир. Гости отведали десяток перемен кушаний, смотрели на пляски искусных танцовщиц, говорили льстивые слова престолонаследнику, предсказывая ему быструю и решительную победу. Хозяин постарался на славу не только по части самих кушаний, но и сервировки стола. Всеобщее восхищение вызвала золотая посуда, а на две изящные вазы из тончайшего китайского фарфора обратил высочайшее внимание сам принц, так что хозяин с сожалением подумывал о том, что с вазами ему придется, по-видимому, расстаться. Но его ожидала более весомая потеря. Когда после окончания трапезы служители уносили остатки еды на больших серебряных подносах, вдруг оба подноса сорвались с их голов, и вазы разбились вдребезги. Агалар-бек, едва скрывая досаду, забормотал про старинное поверье, что бьющаяся посуда обычно приносит удачу, но суеверный Аббас-Мирза призвал толкователя снов и происшествий, чтобы тот объяснил случившееся. Этот толкователь был настолько стар, что уже ничего не боялся, а потому высказал крамольное и неожиданное для всех предсказание: «Повелитель потеряет в двух больших сражениях всю свою армию, а затем неверные перенесут оружие в Персию и истощат ее последние силы». Его слова были встречены негодующими криками всех присутствующих, сам Аббас-Мирза едва не присоединился к ним, однако с трудом удержался и зловеще проговорил:

– Годы помрачили твою голову, старик, она нам больше не нужна... Не нужен нам и ты, Агалар-бек, – обернулся он к хозяину, – тот, у кого неловкие слуги, не может иметь умелых воинов...

Утром персидская армия вторглась в принадлежащее России Карабахское ханство. Атаке подверглись и другие участки Кавказской линии. Граница в то время находилась в 150 верстах от Тифлиса, и известие о вторжении регулярных персидских войск стало известно Ермолову лишь на второй день. Он приказал удерживать несколько опорных пунктов и к ним стягиваться отрядам с малых пограничных блокпостов. Обстановка складывалась тяжелой.

На запад, ближе к Турции, пограничные с Персией области охранялись войсками (всего около трех тысяч) под командованием полковника Леонтия Яковлевича Северсамидзе. Это был храбрый военачальник, знавший языки и имевший большое влияние на местное население, которое часто обращалось к нему за разрешением споров. Войска его боготворили, он, в свою очередь, восхвалял их храбрость (не забывая, впрочем, о своей) и был беспощаден к врагам, отчего получил прозвище Дели-князя (бешеного князя). Особую ненависть проявлял Эриванский сардар, предпринимавший попытки убить Северсамидзе. Счастливо избежав очередного покушения, он написал его организатору: «Напрасно беспокоился. Русский царь так велик, что моя смерть была бы для него смертью одного солдата; так что о моей голове не стоило тебе хлопотать». С первой половины июля к Мираку, где обосновался князь, стали стягиваться персы с союзниками, и 16 июля они совершили нападение. Русские блокпосты после отчаянного сопротивления были вырезаны. Наши войска под давлением превосходящих сил противника были вынуждены отступать.

С вторжением персов восстали местные племена: казахские татары, курды, чеченцы... Изгнанные ханы стремились вернуть былое господство, изменили России Борчала, Шамшадиль, Елизаветполь – практически все Закавказье пришло в движение. Явился прежний владетель Талышского ханства, который при поддержке персов напал на посты Каспийского батальона, а затем направился к Ленкорани. На своем пути он вырезал всех защитников (персы хорошо платили за каждую русскую голову), нужно было предпринимать меры, чтобы не дать распространиться возмущению на Дагестан. Не меньшее беспокойство вызывал и правый фланг, ходили слухи о сборе турецких войск в Анапе, Поти, Ахалцыхе.

Генерал Ермолов был поставлен в трудное положение. Отряды, разбросанные на границе, не могли быть быстро соединены, чтобы противостоять персидской армии. Граница с Персией проходила по тяжелой местности с малым числом дорог, разделяемых высокими скальными хребтами и не имевших между собой сообщения. Усилить войска, противостоящие персидской армии, за счет правого фланга он тоже не мог. Единственным выходом являлся планомерный отвод войск и организация отпора врагу на двух наиболее опасных направлениях: в Нагорном Карабахе и со стороны Эривани.

В это напряженное время и прибыл поручик Болдин с очередной оказией из Петербурга. Хотя командующий был предельно занят, но привычке знакомиться с вновь прибывшими офицерами не изменил, и после недолгого ожидания Болдина призвали пред высокие очи.

Имя Ермолова было известно каждому офицеру, о нем ходили легенды, а Болдину еще в Петербурге посчастливилось видеть его портрет, писанный Доу для галереи Зимнего дворца, – настоящий лев, рожденный для славы и побед. То, что не сохранила память, дорисовывало воображение, и молодой офицер невольно трепетал, входя в кабинет командующего. Тот действительно всем своим видом внушал невольное уважение – эта грива полувьющихся волос, уже обильно тронутых сединой, внимательный взгляд серых глаз и вся массивная фигура римского атлета, лишь немного потерявшего форму. Болдин доложил честь по чести и вручил пакет, которым снабдил его генерал Дибич. Ермолов пробежал бумагу начальника Главного штаба и поморщился: его нередко донимали предписаниями о том, чтобы на некоторое время пристроить молодого офицера якобы для приобретения боевого опыта, а на самом деле, чтобы дать ему толчок для карьерного роста.

– И где бы вы желали служить, поручик? При моем штабе все места заняты...

– Ваше высокопревосходительство! – воскликнул Болдин. – Располагайте мной, как сочтете нужным, но лучше всего отправьте меня на Линию, потому как к штабной работе имею устойчивую неприязнь.

Ермолов взглянул на его форму и уже более благосклонно сказал:

– У нас нет парадных гусар, воюем, где приходится и как требуют обстоятельства. Не желаете ли уточнить? – Он пригласил поручика к висевшей на стене карте Кавказа.

Болдин ткнул наугад, и Ермолов с неподдельной искренностью воскликнул:

– Прекрасно! Это Карабахское ханство, кажется, именно сюда и нацелились персы, только сил у нас там маловато – один лишь 42-й егерский полк на полторы сотни верст. Правда, командир хорош – полковник Реут, знаю его еще с двенадцатого года, он стоит многих, но все же нужно подкрепить, этим и занимаюсь. А пока ему нужно свести приказ: собрать полк с дальних стоянок и организовать отпор персам, покуда не придут подкрепления. Возьмете с десяток казаков, они дорогу знают – и вперед!

Болдин от радости едва не подпрыгнул, о таком доверии он не мог и мечтать.

На другой день выехали рано утром, еще до света. Казачий отряд, выделенный для сопровождения Болдина, возглавлял пожилой урядник. Павел с интересом наблюдал за своими новыми товарищами, казавшимися пришельцами из иного мира. Они держались независимо и изредка перекидывались словами, о смысле которых приходилось только догадываться. Несмотря на ранний час, дорога была достаточно оживленной, по ней мерно двигались повозки, запряженные неторопливыми волами. Возницы, беспечно раскинувшиеся на охапках душистого сена, досматривали утренние сны, предоставляя животным самим выполнять привычную работу. Довольно широкая дорога позволяла нашему отряду быстро двигаться вперед, не нарушая мерного шествия волов.

Казаки почтительно величали своего урядника Корнеичем. Тот пояснил Болдину, что утром, по холодку, пока лошади не притомились, нужно поспешить и достигнуть ближайшей казацкой заставы до наступления «жаров». Болдин счел благоразумным не спорить и всецело положиться на опыт старика. Действительно, поднимавшееся прямо перед ними солнце быстро набирало силу и скоро стало основательно припекать, так что утомившиеся лошади приметно сбавили ход. К счастью, до заставы было уже недалеко.

Застава – это несколько хат, обнесенных глиняной городьбой – дувалом. Здесь можно было подкормить себя и лошадей, переждать полуденный зной и после отдыха отправиться далее. Ночами идти остерегались по причине разбойных нападений. В этих местах особенно шалили курды, народ безжалостный и дикий, они либо брали путников в плен, либо отрезали им головы и продавали персам. Говорили, что солдатская голова шла у тех по червонцу, впрочем, офицерская тоже, воинские звания неверных для разбойников не имели значения.

Когда полдневный жар несколько спал, отправились далее с намерением пройти еще два-три десятка верст до следующего стана. Этот день закончился благополучно, поскольку из-за оживленности дороги разбойники опасались делать свои набеги. Следующую заставу достигли, когда уже начало темнеть. Несмотря на долгий и утомительный путь, казаки чувствовали себя бодро, и Болдину приходилось сдерживаться, чтобы не показать усталость. Они быстро сварили кулеш, достали из кожаных переметных сум (сакв) нарезанное квадратиками тесто (ханкалы), разлили по чаркам чихирь и принялись ужинать.

– Милости просим ваше благородие отведать казачьих харчей, – пригласил урядник Болдина. – Недаром говорится, что казачье житье – лучше всего: на ходу поедим, стоя выспимся, с вечера за жизнь поговорим, поутру росой умоемся – и снова в путь.

Его дружно поддержали:

– Это так: у казака домик – черна бурка, а сестра – сабля вострая. Бывай здоров, ваше благородие!

Как тут отказаться? После долгого пути чихирь – красное домашнее вино показалось слаще дорогих вин, а каша-размазня – вкуснее самых изысканных блюд.

После ужина пошел привычный разговор про казацкое житье-бытье. Говорил в основном Корнеич, которому чихирь развязал язык, а предмет – вот он, персы, с ними ему удалось близко познакомиться, когда в составе казацкой сотни сопровождал несколько лет назад Ермолова при поездке в Тегеран.

– Народ самый разбойный, – говорил урядник, попыхивая трубочкой, – но силу уважает и супротив нее уши тотчас прижимает. Алексей Петрович – орел, спуску им не давал и честь россейскую держал высоко. Восхотели, скажем, чтобы он перед ихним шахом сапоги снял, обрядился в красные чулки и колени преклонил, как все прочие делали. Еще чего! Он как был, так и явился, еще и в кресло перед ним уселся – дескать, я прислан русским императором, который повыше тебя будет, потому, коли хочешь, можешь сам чулки надевать.

И нас всяко защищал, потому, говорил, что вы здеся не просто казаки, но – представители! Вот, скажем, было дело... Тогда приехало много народа, всех разместить надо. Отвели нашим музыкантам место по соседству с одним французом, а тот их изгнал, ему, видите ли, музыка мешала. Батюшка Ермолов разбираться не стал, кликнул десяток казаков и приказал взять француза под караул. Он, дурачок, начал задираться и слова нехорошие говорить на своем французском языке. Наши, понятно, снести дерзости не смогли, потому как – представители. Разложили его на лавке и плетюганом постегали. Так что вы думаете? Французик, как штаны надел, сам побежал прытче блохи.

Слушатели поинтересовались бытом персов.

– Живут грязно, поют скверно, как будто кричат, с этакими вывертами в голосе, что и показать страшно, ровно павлины, и музыка у них гнусная. Едят, правда, вкусно, но опять же с необыкновенной грязью. Сидят на коврах, постланных прямо на земле, мимо слуги снуют, разносят еду. Захочешь что, они тут же тебе кладут одними и теми же руками: то кусок мяса, то горсть пилава, а то прямо вырывают кусок из арбуза – ешь, что угодно. Ходят прямо за спинами гостей, едва ли не по головам, задевают их длинными полами своей одежи, а оттуда запах такой, не приведи боже...

После разоблачения персов слушатели поинтересовались: почему-де они устроили нам войну? Корнеич без раздумий объявил:

– То все англичанцы, они мастера одни народы на других натравлять, у самих персов мозгов бы не хватило с нами воевать. Но эти рыжие, такие хитрованы: в глаза улыбаются, а сами тут же норовят тебе в пазуху залезть. Мне с ними довелось столкнуться, когда атамана Матвея Иваныча в Англию сопровождал.

Слушатели сразу оживились:

– Расскажи, Корнеич.

– Дело это было в четырнадцатом годе. Атаман Платов тогда в полной своей силе был и с самим императором Александром Павловичем говорил, как я сейчас с вами. Когда наша Москва загорелась, он на французского царя так рассердился, что громко объявил: ежели кто мне этого Бонапартишку доставит, живого или мертвого, я за того выдам дочь свою Марью! Правда, таких удальцов не сыскалось, но англичанцы заинтересовались: что это за краса такая, что по любви к отцу и отечеству готова отдаться в руки злодея? И вот попросили тогда они Матвея Иваныча эту красу им показать. Атаман дела не любил тянуть и, когда наш государь отправился в Англию, напросился с ним. Государю как отказать, если атаман просит? Взял, конечно. Михаил Иваныч англичанцам очень понравился и ликом, и обхождением. Они орденов ему надавали, медаль в его честь выбили, патреты рисовали, а бабы за ним табуном ходили и все выпрашивали прядки волос для медальонов, так что голову ему изрядно проредили. Он, казак добрый, никому не отказывал, а к одной так привязался, что привез с собой на Дон. Как они изъяснялись промеж собой, никто не ведал, но понимали друг друга хорошо. И Матвей Иваныч, хоть и крут бывал на язык, о ней отзывался с непременной ласкою: она-де добрая душа и девка благонравная, к тому же такая белая и дородная, что ни дать ни взять ярославская баба...

А нужно вам сказать, что говорилось это со знанием дела, ибо в наших северных краях ему приходилось бывать при государе Павле Петровиче, которому атаман чем-то не угодил. Этот государь вообще был с причудами и многих карал без вины. В тех краях в скором времени оказался и наш батюшка Ермолов, он тогда еще не был генералом. Они приглянулись друг другу, вместе горевали и водочку попивали, до которой Матвей Иваныч был, к слову сказать, большой охотник. И так посидевши, отправлялись гулять и смотреть на небо. Атаман, хоть названий звезд не знал, но все как есть мог Ермолову объяснить: «Вот эта звезда висит над поворотом Волги к югу; эта над Кавказом, куда мы с тобой бы бежали, если б у меня не было столько детей; вот эта над местом, откуда я еще мальчишкой гонял свиней на ярмарку». В конце концов они так подружились, что атаман предложил Алексею Петровичу, после того как пройдет царская немилость, жениться на одной из своих дочерей, а их было у него великое множество...

– И что же?..

– А ничего, у Алексея Петровича лишь одна суженая – служба воинская, он ее ни на какую жену не променяет.

Кто-то поинтересовался насчет привезенной англичанки, и Корнеич неожиданно рассердился:

– Вам, жеребцам, только бы о бабах... Ну-ка, всем спать, поговорили и будет, завтра с рассвета в путь.

Лежа на охапке душистого сена, Павел вспоминал события минувшего дня: утомительную езду по однообразной пыльной дороге, короткие стоянки со скудной пищей и рассказ словоохотливого урядника. С неба светили яркие звезды, одна, вон там, должно быть, над далеким Петербургом, а эта – над разбойным Тегераном, и где-то между ними светит маленькая и невидная его звездочка... Долго ли ей суждено продержаться на небосклоне, про то знает, верно, один Господь...

На следующий день пришлось углубиться в горный Карабах и идти стало труднее. Дорога сузилась до того, что на ней с трудом могли разминуться две арбы; она петляла между горами, пересекала горные водостоки, опускалась в ущелья и поднималась к кручам, вокруг которых лепились облака. Дело осложнилось тем, что теперь следовало особенно внимательно следить за окружением, чтобы избежать опасности разбойного нападения курдов, обнаглевших по случаю открытия военных действий. Однажды пришлось открыть огонь и разогнать шайку всадников, сгрудившихся на вершине горы с явно враждебными намерениями. К счастью, для отряда дело окончилось благополучно.

К вечеру добрались наконец до вершин Карабахского хребта. Тут открылась великолепная картина. На севере синели снеговые выси Кавказа; на востоке расстилалась Муганская степь, сливавшаяся в далекой синеве с Каспием; на западе вставали горы Армении, возглавляемые исполинским двуглавым Араратом, увенчанным ледяным шлемом и опушенным махровыми облаками; на юге просматривалась темная лента Аракса, прикрытая белыми туманами. Внизу, из глубины ущелья, смотрело небольшое селение с фиолетово-розовыми саклями и башенками, оно то погружалось в клубившийся туман, то снова выплывало на его поверхность. Корнеич объяснил, что это армянское селение Герюсы, в котором располагается один из наших батальонов, и предложил остановиться там на ночлег.

Отряд гуськом начал спускаться по тропинке, едва проторенной на висящих над безднами утесах. Болдин, хотя и успел несколько привыкнуть к опасностям необычного похода, с трудом удерживал дыхание, которое вырывалось из груди и, казалось, готовилось увлечь его вниз. За многие века копыта лошадей путников пробили на утесах ступени, и теперь конь должен был осторожно ступать в эти каменные гнезда, чтобы не сорваться вниз и не стать вместе с всадником пищей для шакалов и орлов.

Несмотря на позднее время, село гуляло. Отовсюду слышались громкие крики, звучали песни и музыка. Причина выяснилась скоро: нынче состоялась выдача жалованья, и в такой день солдату издавна предписано благословлять службу. Павел велел отвести себя к командиру. Им оказался подполковник Назимов, рыхлый, одутловатый, начавший благословение с самого утра. Он обрадовался гостю и тут же предложил ему примкнуть к всеобщему веселью. Гость, однако, решительно отказался, ссылаясь на необходимость срочной доставки распоряжения командующего.

– Эх, голубчик, – покачал головой Назимов, – никуда ваша служба не уйдет, а солдатскую заповедь нарушать не годится. Слышали небось: «День государев, а ночь наша». Ко мне нынче приказ привезли о немедленном выступлении. Для военного человека это дело святое – выполнять, что начальство велит. Однако мы тоже не без понятия. Живем на отшибе России-матушки, рядом с чуждыми народами, в гадких условиях, без женского пола и иного благородства. Потому, конечно, бывает, что употребляем злое зелье, иначе говоря, злоупотребляем. И как я могу своих солдатиков лишить законной радости поднять чарку за государя, который как раз сегодня за нашу службу жалованье прислал? Тем паче что никакого урона для военного дела не выйдет, ежели на сутки задержимся. Супостат покамест далеко, у меня за ним свои дозоры наблюдают. Так что не волнуйтесь, поручик, завтра тронемся в путь и все наверстаем. Ну что, налить?

– Благодарствую, пока службу не исполню, дал зарок не употреблять. А вот если провожатого дадите, буду признателен.

– Это проще простого. Антоша! – крикнул Назимов.

Тотчас явился юноша, одетый в ладную черкеску, быстрый и ловкий, с ярким девичьим румянцем на щеках. Назимов что-то шепнул ему, и тот исчез в мгновение ока, будто выпорхнул на волю. Вскоре подошел армянин, весь заросший кудрявым полуседым волосом.

– Это Ашот, он отведет вас в Шушу, – объявил Назимов и, указав на Болдина, строго сказал: – Слушаться, как меня!

Ашот поклонился, дело устроилось.

Едва Болдин вышел, за ним метнулась тень.

– Господин поручик! – окликнул его тот, которого Назимов назвал Антошей.

– Чего тебе, любезный?

– Возьмите меня с собой. Я давно уж дожидаюсь оказии.

– Считай, что дождался, завтра все тронемся.

– С транспортом идти одна морока, да и пыли наглотаешься. Возьмите, я обузой не буду, а может быть, и помогу, поскольку все здешние места знаю. Батюшка опять же отблагодарит...

– Это что за благодетель?

– Полковник Реут, я давно уже ищу попутчиков, чтобы отъехать, да Назимов не пускает. Так что, возьмете?

Болдин призадумался. В отличие от угрюмого Ашота румяный юноша вызывал непроизвольное доверие, сдается, что обузой для отряда он не станет, почему тогда не взять его?

– Ну-ну, Антоша, завтра выйдем раненько поутру, гляди не проспи. – Болдин похлопал по плечу нового спутника, который мгновенно исчез из вида, а сам направился к поджидавшему его Корнеичу. Тот, верно, слышал происшедший разговор и недовольно проговорил:

– Зря вы, ваше благородие, согласились мальца взять, рази не знаете: баба да бес – у них один вес.

– Какая баба?

– Самая что ни есть настоящая, у меня глаз наметан, она хоть во что обрядится, но от меня свою породу не спрячет.

Болдин залился краской: как это он с благородной девицей говорил без должного уважения? И так расстроился, что даже долго не мог уснуть.

Выехали на рассвете, когда загулявшее воинство еще спало крепким сном. Впереди ехали Ашот и Павел. Антоша, которая на самом деле оказалась Антониной, скромно держалась за ними. Болдин, хоть и чувствовал себя неловко, отношений с девушкой решил не выяснять, просто в разговоре перестал пользовать родовыми окончаниями и перешел на безличные предложения. Несколько верст прошли без приключений, пока не встретили всадника, чем-то явно встревоженного. Он стал громко переговариваться с Ашотом, показывая в сторону, откуда ехал. Бурные переговоры кончились тем, что Ашот с явным пренебрежением отмахнулся от него и собрался было продолжить путь. Антонина, отозвав Болдина, кивнула в его сторону и тихо сказала:

– Сдается, что этот плут что-то замыслил. Впереди, насколько я поняла, отряд курдов, как бы не выйти прямо на них.

– Что будем делать? – встревожился Болдин.

– Сворачивать с главной дороги, – отвечала девушка, – тут недалеко козья тропа, путь не такой гладкий, зато безопасный.

Они продолжили путь и скоро достигли едва приметного свертка. Павел без раздумий свернул на него, чем доставил явное беспокойство проводнику.

– Прямо нада, прямо... – затянул он, на что умудренный опытом Корнеич философски заметил:

– Ежели в объезд, так к обеду доберемся, а прямо, так и к ночи не поспеем... – и, убедившись, что его философия на Ашота не подействовала, грозно прикрикнул: – Цыц!

Тому ничего не оставалось, как уныло тянуться за отрядом.

Тем временем начал свой марш и батальон Назимова. Сборы были хоть и недолгими, но бестолковыми – сказывалось долгое ночное гулянье. Невыспавшиеся офицеры покрикивали на вялых подчиненных, те погоняли недоумевающих лошадей и другую скотину. С большим трудом одолели десяток верст, далее становилось идти все труднее из-за нещадного солнца и густой пыли, повисшей над колонной. Назимов не хотел делать привал, опасаясь, что отдых вконец расслабит людей. Он знал, что скоро должно начаться ущелье, где будет прохладнее, а чуть далее за ним – горная речка, у которой была намечена дневка. И батальон уныло тянулся по жаре, проклиная упрямого командира. Однако намеченному плану не суждено было свершиться. На подходе к ущелью отряд был внезапно атакован мятежной карабахской конницей. Едва успели принять бой, появились персы из передового отряда армии Аббас-Мирзы. Кавалеристы подвезли на своих лошадях отряд пехоты – сарбазов, и те открыли плотный огонь.

– Братцы! – вскричал капитан Воронов, шедшей впереди русской колонны. – Пришло время помереть за Россию-матушку и царя-батюшку. Ударим на поганых, чтобы впредь к нам не совались. На руку! Вперед!

Взяли солдаты ружья наперевес и ударили на врагов с таким отчаянием, что разметали их в стороны. Да ведь было тех великое множество и на место павших встали новые. Но хуже прочего оказалось то, что с персами прибыл англичанин, нанятый для стрельбы горными пушками. Этот хорошо знал свое дело и после нескольких выстрелов угодил прямо в зарядный ящик, что везли рядом с нашей артиллерией. Громкий взрыв прогремел на всю округу, оставив после себя огромную воронку и десятки погибших. Тут уж наши солдаты вовсе озверели, ни подгонять, ни удержать их не было никакой силы, и супостаты, подавленные их несокрушимостью, были вынуждены отступить.

Колонна русских войск продолжила свое движение, однако было ясно, что враг не отстанет и сделает попытку нового нападения. Проводники-армяне советовали свернуть с дороги на горные тропы, где можно рассеять нападавших и миновать опасные места, но Назимов не решался распустить войско, полагая, что нужно держаться всем вместе, да и жалко было расставаться с батальонным хозяйством. Решил от своего первоначального плана не отступать, тем более что до речки Ах-Кара-Чай, где намечалась дневка, оставалось совсем немного. За ней начинался густой лес, куда персы не отважились бы сунуться. По задумке выходило вроде бы ладно, да беда – помешали, как говорится, овраги. Едва посвежело и речкой пахнуло, люди и скотина бросились вперед, никого не слушая, приникли к воде, амуницию скинули. Говорят, на суету смерти нет, а тут вышло не по пословице: выскочили из засады сарбазы и давай наших солдатиков убивать. Началась такая мясорубка, которую никто остановить уже не мог. По-пытался капитан Воронов собрать остатки своей роты, да куда им против тысяч сарбазов, так все под их ятаганами и легли. Без малого тысяча российских воинов осталась лежать на берегу горной речки – самая весомая потеря нашей армии с начала персидского нашествия.

Тем временем отряд под командованием поручика Болдина медленно, но верно двигался по направлению к Шуше. Дорога становилась все каменистее и труднее, приходилось то подниматься на горные кручи, то спускаться с них, от лошадей валил густой пар, ибо солнце палило нещадно. Наконец достигли развалин когда-то расположенного здесь горного села и решили отдохнуть. Остановились в полуразрушенной мечети, соблазнившись толстыми стенами, которые сулили хоть какую-то прохладу. Корнеич деловито обошел прилегающую местность. Она представляла собою плато, как бы вгрызшееся в крутую гору. Внизу шумела бурная речка, сверху нависали утесы, а въездом и выездом служила довольно узкая дорога, проложенная по склону. «Хорошая придумка, – отозвался он о прежних жителях деревни, – ежели кто захочет напасть, ничем их отсюда не сковырнешь».

Казаки скоро развели огонь и стали варить кулеш, а после ужина Корнеич запалил трубочку и принялся за свои бесконечные истории.

– Из всех горских народов самые коварные чечены, они как волки, нипочем не приручаются; курды тоже злые, но у них ума меньше, совсем, можно сказать, нет. Вот, помнится, был случай... Словили мы чеченского возмутителя Амалат-бека, который немало наших побил, и за такие богомерзкие дела батюшка Алексей Петрович приказал его тут же повесить. Разбойник, как услышал переводчика, который объявил ему приговор, и ухом не повел, только наклонился к кобелю Ермолова и стал чесать ему за ухом. А нужно вам сказать, что кобель этот по прозвищу Пират отличался злобным нравом и никого из прочих к себе не допускал. Тут же повел себя смирно и даже глаза прикрыл от удовольствия. Не зря говорят, что чеченский народ от волков и злобных кобелей произошел, потому и числит их своими родственниками. Чечен сей, поласкав кобеля, вздел руки, поднял глаза к небу и, помолившись этаким образом, спокойно отправился на казнь. Алексей Петрович оченно поразился такому самообладанию разбойника и сказал: «Да не позволит мне Бог лишить жизни человека с таким крепким духом». И вместо казни повелел посадить его в темницу. Там он, однако, пребывал недолго, так как один тыловой генерал упросил Ермолова дать ему чечена в помощники. Тот согласился, и генерал потом был очень доволен Амалатом, всегда держал его при себе и даже поселил в своей кибитке.

– Это навряд ли, – усомнился один из казаков, – волки обычно не приручаются.

– А он и не приручился. С год они прожили вместе, а потом Амалат перерезал горло своему благодетелю и убежал к своим. Сейчас, верно, воровским делом по-прежнему занимается. Недаром говорится: сколь волка ни корми, он в лес смотрит... Хуже нет в здешних местах этого народа, – пыхнув трубочкой, заключил Корнеич. – Ты что, малой, рази не согласен? – Он посмотрел на вздрогнувшую Антонину. Корнеич делал вид, что не знает об ее истинном происхождении. Девица покраснела и, стараясь придать голосу больше мужественности, сказала:

– Вы говорите неправильно. Чечены – народ справедливый и много лучше прочих. У них все равны по части исполнения шариата – богатые и бедные, и все за неисполнение законов одинаково отвечают. Не то что у персов, у тех шах – почти Аллах, а любой начальник лишь немного пониже и делать ему дозволяется все, потому что иные все равно что грязь. И подвластные им народы так же живут. Потому у них столько историй про глупость и жадность здешних правителей.

– Так расскажи какую-нибудь, – попросили слушатели.

– Вот, например, что слышно о Гуссейн-хане, правителе соседней Нухи. Там есть армянское селение Джалуты, известное своей старой чинарой. Ей, говорят, не меньше восьмисот лет. И вот однажды приехал в это селение Гуссейн-хан, велел собраться жителям под этой чинарой и стал расспрашивать о некоем захудалом жителе по имени Мегердиче. Кто-то шепнул хану, что у этого бедняги есть курица, которая несет золотые яйца. Несчастного поставили перед ханом, и тот признался, что действительно одна курица ведет себя странно и всякий раз, когда появляется новая луна, сносит золотое яйцо, но прячет его так хитро, что найти его может только очень умный и хитрый человек. Хан завладел чудесной курицей, обосновался в селении и стал дожидаться появления новой луны. Он грезил о том, как распорядится золотыми яйцами, будет продавать каждое не меньше чем по десять туменов и купит на них длинные пушки, которые будут стрелять на сто верст и поражать проклятых гяуров даже за Кавказским хребтом.

Но судьбы Аллаха оказались неисповедимы. Пока хан ожидал появления нового месяца, прискакал гонец с известием, что русские во главе с генералом Ермоловым взяли Нуху, главный город Щекинского ханства, и повсюду разыскивают хана, чтобы посадить его на кол. Испуганный Гуссейн-хан схватил драгоценную курицу, взгромоздился на коня и бросился бежать, куда глаза глядят. Но был так неосторожен, что курица вырвалась из его рук и скрылась в придорожных кустах. Разыскивать ее не было времени, хан спешил спрятаться от грозного Ермолова и прячется до сих пор, ибо о нем больше нет ни слуха ни духа...

– Знатная история, – усмехнулся Корнеич, – но нам это не внове, так как имеем своего любителя золотых яиц. Ну-ка, Митяй, расскажи.

Митяй – самый молоденький из казаков, был предметом их частых насмешек. Это своего рода испытание, чтобы научиться уважительности к старшим и терпеливости. История его случилась давно, но повторялась с удовольствием. Как-то на одной из ярмарок, будучи еще мальчонкой, поддался он на уговоры шельмоватого цыгана и купил у него крашеное яйцо. Оно было не обычное, а выточенное из дерева, этакий твердый биток, который побивал все пасхальные яйца. Тогда в России не было, верно, ни одного уголка, где бы в Светлое Воскресение не устраивали яичные баталии, и цоканье едва ли не заглушало звон церковных колоколов. Но Митяй недолго торжествовал победу и был скоро изобличен. Подобные «жилы» в казацкой среде не поощрялись, и твердость победного яйца ему пришлось проверять на собственной голове.

Казаки не отстали, пока не выудили из бедного Митяя всю историю, но под конец, видя, что парень расстроился, успокоили: ничего, раньше крашеные обманки катал, а теперь письма от самого генерала Ермолова возишь. Тут уж Корнеич не выдержал, приказал насмешникам прикусить языки и отправил расшалившееся воинство на отдых.

Это оказалось кстати, потому что переход был долог, а предстоящий путь требовал свежих сил. Скоро все забылись сном, и сам Корнеич, потеряв слушателей, свесил голову. Некоторое время еще дымилась его трубочка, но потом погасла и она.

Болдин, ворочаясь на жестком ложе, вспоминал немудреные рассказы новых товарищей и досадовал на свою прежнюю жизнь. Ну о чем может поведать он? О проказах столичной молодежи? О том, как тарабанили по ночам в ставни петербургских дач и пугали ночных обитателей? Или как однажды устроили переполох в доме одного значительного лица, стащив у него ночную вазу? Да ведь эти честные воины, всю жизнь проведшие в походах, верно, и слыхом не слыхали о таких чудесах современной цивилизации.

Недалеко от него лежала Анастасия, он чувствовал ее слабое дыхание. Девушка хорошо показала себя во время перехода, не жаловалась, не стонала, а когда ее лошадь оступилась и едва не сползла по крутому склону, показала изрядное самообладание, не издала ни звука, лишь закусила губу и потрепала лошадь по холке, успокаивая ее. По всему было видно, что походные условия жизни ее мало тяготят. Конечно, ей было далеко до изнеженных, напрысканных духами и измазанных парижскими мазями столичных девиц, да она, по-видимому, и не желала на них походить. Но и через грубую мужскую одежду, более пригодную для хождения по диким скалам, проглядывали необыкновенная грация и изящество, правда, совершенно здесь неуместные...

Занятый этими мыслями, Болдин сам не заметил, как заснул. Он все еще не смог свыкнуться с обязанностями своего положения, когда командир должен сам позаботиться и распорядиться обо всем. Он все еще ощущал себя розовощеким Павлушей, который должен только и делать, что срывать цветы удовольствий. Мелькнула было мысль о боевом охранении и опасностях глухой горной дороги, но она быстро отступила: от кого, дескать, нужно тут сторожиться среди горных круч и суровых скал? Об этом пришлось вспомнить утром, когда обнаружилась пропажа проводника Ашота.

Куда же мог запропаститься этот мошенник? Вещи проверили – все будто бы на месте. Болдин махнул рукой – туда, дескать, ему и дорога, велел собираться в путь. Корнеич был, однако, более осторожен. «Вышлю-ка я казачков, чтобы осветить местность», – сказал он, это у них так называлась дозорно-разведывательная служба. Болдин нехотя согласился. И ведь недаром засомневался старик: скоро от одного из дозорных стало известно о появлении вражеского отряда. Теперь, конечно, ни о каком движении не могло быть и речи, поскольку на узкой горной тропе от преследователей никак нельзя было оторваться. Пришлось занимать оборону в развалинах, это все же лучше, чем на открытом участке.

Была, правда, надежда, что сарбазы появились здесь случайно, но она быстро развеялась, когда наш отряд подвергся обстрелу. Казаки действовали уверенно, без суеты, открыли по противнику прицельный огонь, оказавшийся, судя по раздавшимся крикам, весьма действенным. Противник был настроен, однако, решительно и неуклонно продвигался вперед, понадобилось еще несколько уверенных залпов, чтобы оттуда показался белый флаг.

– Не стреляй, говорить нада! – раздалось предложение.

Болдин приказал прекратить стрельбу, со стороны наступавших появился Ашот. От нас выставили Митяя – так уже повелось издавна, чтобы с начала переговоров честью своей не поступаться. Затем после обмена ничего не значащими фразами показался и неприятельский предводитель. Судя по богатой одежде, он был знатным персом, и ему навстречу вышел сам Болдин. Мирза держался с достоинством и довольно сносно говорил по-русски.

– Я знаю, вы везете бумагу от генерала Ермолова. Чего хочет он от здешнего русского начальника?

Болдин с достоинством ответил:

– Русский офицер не привык отчитываться перед врагами. Ты можешь ознакомиться с письмом, когда убьешь всех нас, но это будет непросто.

– В твоих словах только ребяческая похвальба. Умереть во славу своего государя, конечно, достойно, но мало полезно. У меня несколько десятков отважных воинов, и рано или поздно вы все равно падете от их рук. Так что послание Ермолова окажется у меня еще до того, как солнце достигнет зенита. Спрашивается, какой смысл в напрасных жертвах? Я предлагаю тебе простое решение: ты сдаешься мне вместе с письмом, а людей твоих я отпускаю на волю. Неужели ты ценишь собственную жизнь дороже десятка жизней своих соплеменников? Подумай, даю тебе полчаса для совета с ними...

Болдин вернулся к своим в некоторой растерянности. А казаки в один голос заявили, что письмо Ермолова ни под каким видом супостатам отдавать нельзя, на то, дескать, и существует она, вестовая служба, чтобы начальственные депеши доставлять в целости и сохранности. Самой разумной оказалась Антонина, она предложила вскрыть письмо, чтобы ознакомиться с его содержанием. К ее словам отнеслись с полным пренебрежением, но она продолжала настаивать. Вы, спросила, куда должны были его доставить? В Чинахчи! А наших там уже нет, перешли в Шушу, потому и доставлять приказ нужно по новому адресу. И, может быть, в связи с этим оно потеряло свою важность. Задумались казаки. В военном деле ведь как: ежели начнешь думать, то недалеко до сомнений. Достал Болдин конверт и, чтобы долго не рассуждать, взял и вскрыл его. В приказе Ермолова полковнику Реуту предписывалось собрать полк в Чинахчах и, по возможности сдерживая противника, отступать к Елизаветполю. А далее, смотря по обстоятельствам, двигаться на Тифлис.

Болдин оценил обстановку первым:

– В сложившихся условиях сей приказ никакой силы не имеет. Поэтому считаю возможным выполнить условия персов: я сдамся им вместе с приказом, а вы продолжите путь.

Отряд протестующе зашумел.

– Тихо! – скомандовал Болдин с неожиданной твердостью. – Если сделаем так, счет будет 1 к 10 в нашу пользу, это хороший результат. – Потом, отозвавши Корнеича в сторону, о чем-то пошептался с ним и на прощанье поклонился: – Прощайте, товарищи, не поминайте лихом!

И краем глаза увидел, как лицо девушки вспыхнуло маковым цветом. «Прощай и ты, – сказал он про себя, – свидимся ли когда еще, один Бог знает».

Все произошло так быстро и решительно, что ни у кого не оставалось времени ни для обсуждений, ни для протеста.

В Карабахе располагался тогда 42-й егерский полк под командованием полковника Иосифа Антоновича Реута. Ему было уже за сорок. Начинал он свою службу на Кавказе еще при генерале Цицианове, тогда же отличился и получил за храбрость Георгиевский крест. Семьи он не имел, откуда взялась дочка, никто не ведал, ибо отец все время отдавал службе. Солдаты его любили, называли промеж собой Рыжиком, это за цвет волос, он и в самом деле напоминал светлый крепкий грибочек, от взгляда на который радуется душа. И хоть по службе проявлял строгость, но, главное, поступал по справедливости, начальства не боялся и в угоду ему от своих правил не отказывался. Да по-иному и быть не могло в этих краях, где полковой командир на сотни верст почитался и за Бога и за царя.

К началу войны в распоряжении Реута вместе с прикомандированными казаками имелось чуть более трех тысяч человек и шесть орудий. Штаб с полковым хозяйством располагался в Чинахчах, имении князя Мадатова. Тот взял на себя обязанность довольствовать полк в обмен на хозяйственные работы, которые должны были производить солдаты. История говорит, что хитрый князь имел немало выгод от подобного сотрудничества, но мы, как говорится, истории такого рода не пишем, хотя практика использования солдат на хозяйственных работах по обустройству генеральских имений, была в то время обычным делом.

О нападении персов Реуту стало доподлинно известно 19 июля, когда армия Аббас-Мирзы перешла Аракс. Оно не стало неожиданностью, Реут неоднократно доносил об этом в Тифлис. Оттуда его донесения переправлялись в Петербург, где столичное начальство считало их блажью недалекого командира и потому никак не реагировало. С началом военных действий доброхоты донесли Реуту, что сильный отряд персов намерен запереть его в Чинахчах. Здесь у Реута было пять рот егерей, так как одна стояла в Шуше, а три – в Герюсах, горной части Карабаха. Приказа Ермолова о том, как действовать в сложившихся обстоятельствах, он, как мы знаем, своевременно не получил, об отступлении не помышлял и рассудил, что прежде всего необходимо собрать распыленные силы. А наилучшим местом, где можно какое-то время противостоять 60-тысячной армии вторжения персов, является крепость в Шуше, поскольку остальные пункты были совершенно не укреплены. Не медля минуты, он в ту же ночь сам выступил в Шушу и разослал по подразделениям приказ о сборе в этой крепости.

Крепость в Шуше, расположенная в отрогах Карабахских гор, имела семь верст в окружности и примыкала большей своей частью к малодоступным ущельям и скалам. Вошедши в крепость, Реут нашел ее в полуразрушенном состоянии и сразу же приступил к работам по укреплению. Поскольку в ней оказалось мало продовольствия и артиллерийских припасов, командир развил бурную деятельность: приказал собрать хлеб с жителей, чтобы выпекать его из расчета полтора фунта на брата, реквизировал окрестный скот, установил особый режим работы на мельницах, организовал с помощью местных умельцев изготовление пороха и горючих смесей.

Всего в крепости собралось около 1700 человек при четырех полевых орудиях, это в дополнение к трем старым пушкам, установленным на валах. Да еще удалось привлечь несколько сот плохо обученных местных ополченцев из армян. Нужно сказать, что все население с большим пониманием отнеслось к военным приготовлениям русских, ворчали только местные татары, не скрывавшие радости по поводу скорого появления персов, за что и поплатились: отчаянные крикуны были изгнаны из крепости.

Воспользовавшись некоторой заминкой в военных действиях, Реут решил пополнить военные и продовольственные припасы, для чего отправил охотников в Чинахчи за оставленным там имуществом. Несколько удачных поездок позволили привезти зерно и фураж, однако в связи с известием о приближении персидской армии больше такой возможности не представлялось.

24 июля стало известно о разгроме батальона Назимова, а утром 25-го гарнизон зачернел от приближающихся персидских полчищ. Тогда же подошли казаки с урядником Корнеичем, который известил Реута о случившемся с ними происшествии и содержании приказа Ермолова.

– Припоздали вы с сим приказом, рад бы исполнить, да супостат мешает, – показал он на врагов. Потом понизил голос и сказал: – Ты про этот приказ молчи и своим накажи, чтоб не болтали, нет нам сейчас никакого резона, чтобы смущать народ отступными речами, понял?

– Как не понять, ваше высокоблагородие, – ответил Корнеич, – наша вестовая служба такая: передал и забыл.

Только теперь подошел Реут к дочке и увел к себе, где она ему рассказала о происшедшем.

– Не иначе как Бог тебя оберег, – вздохнул он, представив, что бы случилось, окажись она в составе разгромленного батальона, и тут же прорвалась заглушенная радостью встречи отцовская тревога: – Али молодой офицерик сманил? – Девушка зарделась и метнула в отца рассерженный взгляд. – Ну-ну, не пепели, человек-то хоть стоящий?

– Если персы его одного на наш десяток сменяли, наверное, стоящий...

В крепости сыграли тревогу. Реут собрал офицеров и объявил приказ об осаде, который заключил словами:

– Я совершенно уверен, что всякий из моих сотоварищей по долгу присяги, чести, преданности государю и любви к отечеству неизменно будет исполнять свою обязанность, не щадя себя до последней капли крови, имея в виду непременное правило – победить или умереть и тем заслужить бессмертную славу.

Далее распорядился в соответствии с объявленным приказом, развел людей по местам, а Корнеича с казаками отправил в соседнюю деревню, расположенную над Шушой. Казаки, сказал, за стенами сидеть не привыкли, больше в поле промышляют, вот и порезвитесь, а заодно тамошних удальцов подучите.

На другой день перед воротами крепости предстал персидский представитель в форме явно с чужого плеча: красном мундире и золотыми аксельбантами. Со стен к нему долго присматривались, комендант майор Челяев все порывался выйти на переговоры, но Реут не пустил под предлогом, что персов нельзя баловать такой представительной фигурой. Пошлем-ка, решил, лучше капитана фон Клюгенау, этот немчура порядок знает и, если что не так, живо его наведет.

Клюгенау – природный австрияк, перешел на русскую службу в 1814 году. И хотя служил нам уже долго, своих привычек не растерял: вышел навстречу представителю твердым гусиным шагом, вперил в него немигающие оловянные глаза и грозно вопросил: кто таков? Тот растерянно представился торговым армянином из Астрахани, которому поручили вести переговоры с осажденными по причине знания им русского языка. Он собрался было приступить к делу, но Клюгенау решительно оборвал его:

– Русские не привыкли разговаривать со всякой ряженой швалью. Так своим ханам и передай!

Повернулся, как на параде, и тем же гусиным шагом промаршировал в ворота крепости.

Все осталось на своих местах: русские продолжали укреплять крепость, персы обживались на новом месте, расставляли орудия и приступили к земляным работам. Похоже, что они чего-то ожидали. Спустя два дня дали знать о прибытии нового парламентера, им оказался уже знакомый нам Мирза-хан. На нем была богатая персидская одежда, чалма, украшенная драгоценными каменьями; роскошная, выкрашенная хной борода обрамляла холеное лицо – словом, весь вид не оставлял сомнения, что интересы персидской стороны представляет на этот раз важный сановник. Наши были вежливыми, но особенно не церемонились – завязали ему глаза и провели в крепость.

Перс знал толк в переговорах, держался уверенно и вместе с тем не раздражал русских высокомерием. Он сказал, что персидская сторона знает о приказе Ермолова, чтобы русские отходили к Шумле, поэтому не будет препятствовать в его выполнении. Более того, она поможет с вывозом имущества, для чего предоставит свой транспорт. От русских требуется только одно: оставить Шушу и находящиеся в ней пушки.

Реут казался несколько озадаченным.

– Чем объяснить подобные благодеяния?

– Вы нашли хорошее слово для обозначения действий моего правительства, – сказал Мирза-хан. – Наш шах, да продлит Аллах годы его лучезарного правления, намерен пересмотреть статьи Гюлистанского договора и вернуть себе уступленные вам ранее земли. Как только наши войска достигнут прежних границ, война будет закончена. Мы не хотим озлоблять нашего великого северного соседа излишними жертвами и наносить ущерб его армии, мы говорим просто: отдайте наше и спокойно возвращайтесь в свои земли, чтобы жить с нами в мире и согласии.

Реут подумал и сказал:

– Я ничего не знаю о приказе генерала Ермолова, на который вы ссылаетесь...

– Нет ничего проще! – воскликнул перс. – Я пришлю вам этот приказ вместе с офицером, который его вез. Обстоятельства сложились так, что мы ознакомились с ним первыми.

– Что ж, – заключил Реут, – покажите нам сей приказ, а затем мы продолжим переговоры.

– Хорошо! – согласно хлопнул в ладоши мирза и его с прежними предосторожностями вывели за ворота крепости.

На следующий день он появился снова, на этот раз в сопровождении поручика Болдина, который выглядел, в общем-то, прилично, форму и знаки отличия имел неповрежденные. Он уединился с Реутом, который после короткого разговора вернулся к персу и объявил, что ознакомился с приказом генерала Ермолова, который действительно в случае появления значительных вражеских сил предписывает ему оставить Чинахчи. Он, полковник Реут, это и сделал. Но теперь, заняв здешнюю крепость, не может оставить ее без нового приказа и, пока он не последует, будет защищать ее, как велит присяга, данная государю и отечеству.

Перс был вовсе неглупым человеком и понял, что спорить в данном случае явной проволочки не имеет смысла.

– Тогда пусть говорят пушки, – объявил он и отправился восвояси.

А Реут поручил коменданту крепости допросить Болдина обо всем увиденном во время пребывания в плену и пошел по своим командирским делам.

Майор Челяев, – человек видный и решительный, начал расспрашивать Болдина, как ему велели. Да только ничего особенного сообщить тот не мог, ибо содержался в строгой изоляции и лишь однажды подвергся допросу со стороны Шах-заде, командовавшего передовым войском Аббас-Мирзы. Болдин и тому не мог ничего сказать интересного, потому был оставлен в покое и иначе как на разменную монету не годился. Кое-что, однако, он успел заметить и, поскольку учился артиллерийскому делу, обратил внимание на весьма удачное расположение нашей крепости, стены которой были воздвигнуты на таких высоких склонах, что снаряды вражеских пушек не могли причинить особого вреда внутренним строениям: они либо натыкались на стены, либо перелетали их и попадали в нависшие скалы. Правда, в персидском лагере много говорили о каком-то новом чудо-оружии, привезенном под крепость. Это нечто вроде особых пушечных ядер, которые летают сами по себе по каким угодно траекториям и могут доставать цели за разными укрытиями. Одна беда: у персов нет умельцев, управляющих таким оружием, поэтому они ждут английских офицеров, способных научить их.

– А вам не пришлось видеть это оружие? – поинтересовался Челяев.

– К сожалению, нет, персы очень осторожны. По-видимому, речь идет о ракетах, я что-то слышал о них, вернее, о принципе их действия, когда движение осуществляется за счет сжигания внутреннего огня, который как бы отталкивает снаряд от воздуха...

Челяев тоскливо вздохнул и сказал:

– Мудрено говорите... И где они хранят эти свои ракеты?

– Сколотили особый сарай у подножия гор, с таким расчетом, чтобы наши пушки не могли в него попасть, рядом с ним устроили площадку, откуда, должно быть, и будут пускать. Все это, разумеется, строго охраняется.

– Значит, говорите, никак не достать?

– Из наших пушек никак... Хотя думать нужно.

– Вот и думайте. Отныне будете подчиняться лично мне, указание полкового командира на этот счет имеется.

И стал Болдин нечто вроде помощника коменданта крепости. В мирное время на такое положение осердился бы, поскольку должность эта малопочетная: организуй караульную службу, следи за арестантами, проверяй склады, лови дезертиров... Но когда начались военные действия, не до капризов, служи, где назначено, поскольку неизвестно, какая служба самая важная.

На следующий день заговорили персидские пушки. Грома было много, но особого вреда крепости и ее защитникам они не нанесли. Во второй половине дня была предпринята атака. Как и предполагалось, она произошла с северо-восточной стороны, где имелась хоть какая-то возможность доступа к крепости. Защитники, однако, были начеку и устроили несколько засад за скалами, загромождавшими путь. Враг отступил, потеряв два десятка бойцов. В этот же день он потерпел еще одно поражение при попытке обойти крепость сверху, где на заоблачных высотах располагалась деревня Шуша-кент. В ней жили храбрые армянские воины, они имели своих осведомителей в персидском стане и были своевременно оповещены о нападении персов. Жители засели в скалистых пещерах и достойно встретили врагов, истребив их более чем наполовину. Вместе с ними действовали и казаки под командой своего урядника, которые подивились мужеству и умению армянских воинов, так что обучать их боевому мастерству, как приказал полковник Реут, не потребовалось.

Хотя первый день принес решительный успех защитникам крепости, Реут понимал, что такое положение не будет вечным. Вечером призвал к себе казаков, похвалил их за проявленную доблесть, но сказал, что впереди предстоят более серьезные испытания и без помощи они долго не выстоят – есть ли охотники свезти его письмо генералу Ермолову? Вызвались, понятно, все. Реут приказал Корнеичу выбрать двоих по своему усмотрению, а сам пошел готовить письмо.

В эту ночь оба охотника тайком вышли из крепости и благополучно достигли Тифлисской дороги. К сожалению, на некоторое время удача отвернулась от них, и они были обнаружены персидской стражей. Началась погоня. Чтобы обмануть преследователей, они условились разъехаться и идти разными дорогами. Казаки имели приметливую память и не забыли только что пройденного пути. В горах им удалось запутать преследователей и наутро оторваться от них. Через два дня Ермолову стало известно о положении, в котором очутился полк Реута.

Понятно, что привезенные вести не обрадовали прославленного полководца, его положение было близко к отчаянному. Отовсюду поступали тревожные вести, ходили слухи о падении важных крепостей. Он спешно информировал государя, который в это время приехал на коронацию в Москву, и тот удостоил его 1 августа своим письмом:

«Сколь я ни избегал войны, я не дозволю никогда, чтобы достоинство России терпеть могло от наглостей соседей безумных и неблагодарных. Приказываю немедленно выступить.

Вы христианский вождь русский, докажите персиянам, что мы ужасны на поле битвы, но что мирный житель может найти верный покров и всегдашнее покровительство среди стана вашего.

Был бы Николай Павлович прежний человек, может быть, явился к вам, у кого в команде первый раз извлек из ножен шпагу; теперь остается мне ждать и радоваться известиям о ваших подвигах, и награждать тех, которые привыкли под начальством вашим пожинать лавры».

Но пока это были, хоть и благожелательные, но только слова. Понадобится много времени, чтобы тяжелые колеса армейского механизма завертелись с нужной силой, пришли в действие нижестоящие приказы и выступили к южным российским рубежам грозные силы. Сейчас же перед лицом многочисленного хищного врага стояли войска и заставы мирного времени, стояли несокрушимо, не помышляя об отступлении, тем более о сдаче.

Среди них находился и 42-й полк, командир которого, не допуская «подлой мысли о сдаче», спокойно и деловито готовил крепость к обороне. 1 августа он направил группу заготовителей, чтобы собрать урожай с прилегающих к крепости полей, но персы не дремали и постарались отрезать фуражиров от крепости. Тем пришлось прорываться к Эриванским воротам, которые оказались заложенными. Только выдержка и самообладание майора Челяева помогли избежать многих жертв. Наконец стало известно, что в скором времени к крепости прибудет сам Аббас-Мирза, и Шах-заде намерен преподнести ему подарок в виде покоренной Шуши. Наши доброжелатели упредили: штурм намечен на 3 августа со стороны Елизаветпольских ворот. Ночью часовые услышали шум от взбиравшейся пехоты и дали знать дежурному офицеру. Тот объявил тревогу, Реут приказал не открывать огня до приближения противника. По его сигналу майор Челяев дал команду засветить огни устроенной подсветки – все вокруг ярко осветилось, и встреченные сильным огнем персы были вынуждены убраться восвояси. Канонада продолжилась, впрочем, она по-прежнему не причиняла защитникам крепости особого вреда.

Болдин был плотно занят обязанностями новой службы, и ничто постороннее его не отвлекало. Изредка видел Антонину, молодые люди сталкивались на каких-то перекрестках – крепостное пространство было весьма ограничено, – и, дружески улыбнувшись, каждый следовал по своим делам. У Павла их было много, но среди прочих не давала покоя мысль о имевшемся у персов том самом новом оружии. Своим беспокойством он заразил и майора Челяева, тот даже сделал несколько попыток узнать, что скрывает сарай, возведенный у подножия скал, но они оказались безуспешными, так как все подступы к сараю строго охранялись.

– Что ж, если к нему нельзя подобраться по земле, попробуем с воздуха, – сделал неожиданное предложение Болдин.

– Это как?

– Древние греки метали из крепостей зажигательные смеси в стан противника, думаю, мы не дурнее тех, кто жили тысячелетия назад.

Челяев недоверчиво покачал головой.

– Смола, нечто вроде греческого огня, у нас найдется, а вот чтобы метнуть ее, это сомнительно: до персов чуть ли не с полверсты будет...

– Как-нибудь исхитримся, я вот что придумал...

Он отвел майора в сторону и стал что-то ему объяснять, сопровождая рассказ рисунками на земле. Майор, казалось, не очень вникал в объяснения и все порывался уйти, но Болдин был настойчив, и Челяев, похоже, сдался: махнул рукой и предоставил право молодому помощнику поступать по-своему.

Вскоре на северо-восточной стороне крепости застучали плотницкие топоры, там начало возводиться какое-то сооружение. Крепостные валы скрывали от противника ведущиеся работы, а своим было и до того недосуг. Были и другие чудеса: из батальонов отобрали пару десятков рослых длинноруких солдат и куда-то увели для обучения. В крепости, готовящейся для отражения вражеского приступа, дел много у всех, никто друг к другу не присматривается и друг за другом не следит – обучают, значит, надо.

Между тем во вражеском стане стало заметно оживление, это все равно как в деловитую муравьиную кучу плеснуть тепленькой водички, муравьи сразу засуетятся и начнут бегать более обычного. Причина скоро выяснилась: завтра, накануне прибытия Аббас-Мирзы, Шах-заде решил предпринять новый штурм, чтобы положить ключи непокорной крепости к ногам повелителя. Персидский военачальник не стал даже дожидаться прибытия англичан, чтобы те запустили свои адские машины, нрав принца суров и непредсказуем, задержка армии перед жалкой крепостью уже вызвала его гнев, только взятие крепости сможет остудить его.

Крепость, предупрежденная доброжелателями, приготовилась к новому штурму, то же и Болдин со своей командой.

Сначала все происходило как и прежде: персы с криками лезли в гору, наши стрелки, укрывшиеся за стенами и скалами, их расстреливали, так что к самой крепости те не смогли даже приблизиться. Однако враги, подгоняемые своими начальниками, упрямо продолжали напирать. В это время произошло нечто необычное: вступила в действие «артиллерия» Болдина. Две спешно сооруженные катапульты начали метать в наступающих бочонки со смолой. К ним были приделаны тлеющие фитили, так что смесь, вылившаяся из разбитых бочонков, воспламенялась, и скоро пламя стало сплошной стеной. Испуганный враг, опасаясь быть отрезанным огнем, бросился назад, на исходные позиции. Этого только и ждала команда Болдина. Спустившись к самому огню, солдаты стали метать огненные бомбы далее вниз, где находился сарай с неведомым оружием. Не все они, понятно, достигали цели, но для быстро ползущего по земле огненного чудовища это и не было важно, оно поглощало все, стоящее на пути, и скоро подступило к сараю, вспыхнувшему ярким костром. Дело было сделано, и Болдин велел давать сигнал к отходу. Позже из персидского стана им сообщили, что неведомые и страшные ракеты, которыми персы намеревались испепелить крепость, сгорели и более не представляют угрозы.

Несмотря на военные успехи, условия жизни шушинского гарнизона становились тяжелее с каждым днем. Пища была скудна, угнетала необыкновенная скученность, но более всего – кажущаяся безысходность и неопределенность положения. Ходили слухи об успехах персов и отходе наших войск по всем направлениям, чуть ли не за самый Кавказский хребет. Из всех россиян будто бы только их гарнизон продолжает сопротивляться без всякой надежды на выручку. Тревога усугублялась тем, что от Ермолова не поступало никаких вестей, уже потом станет известно, что посылаемые им депеши перехватывались врагом. Полковник Реут страдал от такой неопределенности, но вида не подавал. После успешного отражения очередной атаки он написал генералу Ермолову такое письмо.

«Ваше высокопревосходительство! Сегодня уже 12-й день как я атакован. Шах-заде настоятельно требует сдачи крепости, ссылаясь на ваш дубликат ко мне о выступлении из Карабага, предлагал мне идти с полком и тяжестями, куда я хочу, только без пушек. Я делаю проволочку в надежде получить от вашего высокопревосходительства какое-нибудь уведомление, как мне поступить, и прошу о сем наиспешнейше. Провианта у меня не так-то много, как-нибудь можно продовольствоваться дней 20 с небольшим. Ежели буду знать, что до того времени получу какую-нибудь помощь, то одна надежда уже может нас воодушевить. Но вот беда, мы совершенно не знаем ни о чем, а персы уверяют, что, кроме нас, до Тифлиса нигде нет русских ни души и что в Тифлисе также скоро не будет...

Народ против нас весьма ожесточен своими муллами, требует штурма. Все готово, и лестницы поделаны, стены моей крепости весьма меня в сем случае беспокоят. Впрочем, на сие есть воля Божия. Умилостивитесь, ваше высокопревосходительство, над нами, и ежели есть возможность, то помогите и будьте нашим избавителем; а ежели сего невозможно, то пришлите наипоспешно распоряжение и совет свой, что нам делать. Пока можно, я буду держаться в надежде на вашу помощь.

Если ваше высокопревосходительство поспешите, то отдохнут сердца наши, ибо теперь одно незнание и неизвестность весьма нас убивают. Я убежден, что если только покажется войско наше возле Елизаветполя, то уже здесь наша участь будет облегчена, бедные армяне также оживут... Я при теперешнем числе войск утешаю себя тем, что удерживаю неприятеля уже так долго, иначе мог бы он пойти вперед и вредить нам более.

Предписание ваше о выступлении из Карабага слишком поздно до меня дошло; я его получил, будучи уже атакован и потерявши три роты. Если бы не боялся я за провинции Карабаг, то Шах-заде вовсе для меня не был бы страшен, теперь защитите нас, ваше высокопревосходительство, и будьте нашим избавителем. С нетерпением буду ждать ответа».

Окончив послание, призвал Реут урядника Корнеича и поручил ему избрать доверенных казаков для его доставки в Тифлис.

– Только учти, старина, – заключил он, – в сем письме наша надежда, так своим и скажи, пусть готовятся душу положить за други своя. Многих, однако, не посылай, здесь люди дороги.

Корнеич усмехнулся:

– Наша служба многолюдья не требует: сам в корню, две ляжки в пристяжке – и пошел.

– Ну-ну, – согласился полковник, хотя сразу и не понял, что за отряд будет доставлять его послание.

Между тем персы продолжали блокаду крепости. После неудачного приступа и уничтожения ракет они лишь некоторое время пребывали в растерянности, которая усугублялась приездом Аббас-Мирзы. Принц бушевал во всю силу своего нрава, казнил виновных и невинных, мастера заплечных дел трудились днем и ночью, так что над персидским лагерем повис тяжелый и липкий страх. Дела нашлись всем, особенно хану Алаяру, ведавшему персидской разведкой. Вокруг его стана сновали какие-то темные личности, слышались вопли истязуемых, прибывали на взмыленных лошадях гонцы.

А в крепости продолжалась своя жизнь: солдаты зорко следили за врагом, в свободное от караульной службы время поновляли крепостные стены, заделывали повреждения, помогали изготовлять порох и боеприпасы. Отчаянные охотники делали вылазки и нападали на персидские сторожевые посты – словом, все шло своим чередом. Но такой порядок не мог продолжаться долго, ожидали решительных событий.

Поздним вечером в окошко комнаты, которую занимал Болдин, раздался осторожный стук. Он выглянул тотчас же – жили все время настороже, спали не раздеваясь. В темноте поручик разглядел Антонину, она приложила палец к губам, призывая к молчанию. В появлении девушки не было ничего предосудительного, офицеры шутили: у нас теперь жизнь бесполая, вернее, пол у всех один – осадный.

– Павел Петрович, – обратилась она к нему, – нужна ваша помощь.

Оказалось, что ее прислуга, старая армянка, случайно услышала, что несколько местных татар, оставшихся в крепости, вошли в тайный сговор с персами и задумали открыть перед ними крепостные ворота.

Болдин задумался. Речь идет, по-видимому, об Эриванских воротах, тех самых, в которые уткнулись наши фуражиры, выходившие для сбора урожая 1 августа. Эти ворота тогда спешно разблокировали, да так толком и не заложили, чтобы иметь запасный вход на крайний случай. Но когда их могут открыть? Враг хитер, вести оттуда приходят разные, не станешь же после каждого шепотка играть тревогу.

– А кто из наших татар в сем деле замешан?

Антонина пожала плечами.

– Точно сказать не могу, хотя догадать несложно, их в крепости осталось мало. Наверняка замешан Азям – парень молодой, бедовый, отца его изгнали, а он остался за домом следить. Ну, и его приятели, должно быть, тоже...

Болдин подумал и сказал:

– Тревогу поднимать не станем, попробуем сами разобраться, но дополнительный пост у ворот на всякий случай выставлю. Пока же пройду к воротам сам.

– И я с вами, – вызвалась девушка.

Ночь стояла тихая, воздух был прозрачен, с неба свешивались большие яркие звезды. Здесь, на вершине мироздания, можно по-настоящему ощутить бесконечность мира и жалкую сущность повседневного бытия. Павел хотел было выразить свои ощущения, но вдруг почувствовал, что любые слова покажутся мелкими и ничтожными, потому молчал. Девушка тоже не решалась нарушить тишину ночи. Так двигались они совершенно бесшумно и наконец приблизились к Эриванским воротам. На первый взгляд тут было все спокойно, недалеко прохаживались часовые.

– Мне вообще-то не везет на поиски, – прервал Болдин затянувшееся молчание, – еще с учебы в кадетском корпусе повелось: ежели какая игра, ну там в сыщики, прятки или разбойники, моя сторона обязательно проигрывает. Меня под конец уже никуда брать не стали, так и называли: плюк. Это значит полный неудачник, за что бы ни взялся, плюк, он и есть плюк.

Антонина посмотрела в его сторону и усмехнулась:

– Вы уж не наговаривайте на себя, Павел Петрович. Думаете, не вижу, как вы везде поглядывайте да все разглядываете? То и дело на вас натыкаюсь...

– Это не я, а должность моя, от вас тоже, гляжу, не скрыться.

– Это не я, а должность моя... – засмеялась Антонина, – я у батюшки навроде старшего адъютанта. Едва проснется, спрашивает: нынче кто в караул идет, кто на какие работы наряжен, кто куда выступает, вот я ему про весь разнаряд и рассказываю. Иногда случается напоминать, где обещал быть и с кем переговорить, вы же мужчины бываете такими бестолковыми, удивляюсь, как вам важные дела доверяют.

Павел решительно вступился за сильную половину человечества:

– Воображаю, что было бы при вашем женском руководстве.

– Не скажите, – живо отозвалась девушка, – еще совсем недавно всем государством руководили и справлялись не хуже вашего. Батюшка вспоминает, что тогда, при Екатерине Алексеевне, порядок был получше теперешнего. Может быть, новый государь дело выправит. – Она помолчала и спросила: – Вам доводилось его видеть?

– Как же, – приосанился Павел, – говорил, как сейчас с вами.

– Ну и как он?

– Строг, порядок любит, справедливость...

Слова прозвучали не очень убедительно, как-то казенно, и Павел решил уточнить:

– Мне по прежней столичной службе приходилось частенько в гарнизонные караулы ходить: в Петропавловскую крепость, на гауптвахту, гарнизонные склады, ну и прочее. Однажды заступили в караул при гарнизонной гауптвахте. Туда как раз пересыльных пригнали, и надо ж такому случиться, что в нее Николай Павлович пожаловал, он тогда еще в великих князьях пребывал. Ну, все как обычно: велел построить арестантов и стал спрашивать, кто за что сидит. Каждый, понятно, вину свою умаляет: один говорит по подозрению в поджоге, другой по подозрению в грабеже, третий по подозрению в убийстве – все вроде как зазря. Лишь один старик повинился: за дело, говорит, батюшка великий князь, во хмелю по пьяному делу убил приятеля – хватил его в висок, силы своей не соразмерив. А и славный был человек, хотя подлец, конечно, немалый. Но дело не в этом, а в том, что осиротил я его семью и греха этого не отмолить мне вовеки. Николай Павлович задал ему еще несколько вопросов и, узнав, что тот имеет на родине жену и детей, сказал так: «Здесь, как вижу, все невинные, преступник же один – вот он, и чтоб не портил он более сих честных людей, взять его из острога и отправить на родину к своему семейству». Вот какому делу я был доподлинный свидетель, – заключил Павел.

Антонина вздохнула.

– Это хорошо, когда государь милосердие проявляет. Служба воинская тяжелая, нужно, чтобы людей жалели. Раньше-то не в пример нынешнему нравы были жестокие. На этом самом месте гауптвахта крепостная стояла, которая никогда не пустовала, потом ее отсюда убрали, сделали лавку, в ней какой-то перс торговал галантереей, потом и ее убрали, а строение недавно вовсе сломали. У меня с той поры только и остался шелковый платочек, – указала она на красную полоску, выглядывающую из-за пояска, – а теперь, как видите, совсем ничего.

В это время с противоположной стороны крепости послышался какой-то шум.

– Это у Елизаветпольских ворот, – сказал Павел, – пойду узнавать, в чем дело, узнаю и тут же вернусь, а вы пока притаитесь...

В ответ на указание помощника коменданта Антонина пренебрежительно двинула плечом, но тот исчез в темноте и этого не заметил.

У северо-восточных ворот крепости собралась небольшая толпа, говорили громко и непонятно, при неровном свете факелов удалось разглядеть, что это были местные армяне. Посреди толпы стоял молодой татарин, который втянул голову в плечи и затравленно озирался. Павлу с трудом удалось узнать, что это он со своим пособником намеревался открыть ворота, оглоушил стражника и был пойман на месте преступления. Суд собрался быстрый и скорый.

– Где пособник? – спросил Павел. Ему указали куда-то наверх, он поднял голову и увидел на крепостном валу несколько человек, это были, по-видимому, исполнители приговора. – А что вы хотите сделать с этим?

Толпа возбужденно закричала, ее настрой не оставлял сомнений в самых решительных намерениях.

– Так не годится, друзья, – заговорил Болдин, – мы не какая-нибудь воровская шайка, где все вершится самосудом. Нужно расспросить его, узнать, кем послан и с кем связан, может быть, тут у них еще пособники остались, а как выясним, тогда и осудим, от вины своей он не уйдет.

Но толпа грозно кричала и не имела никакого желания прислушиваться к словам помощника коменданта.

– Отойди, ваше благородие, – сказал ему армянский староста Григор, – нам и без разборов ясно, кто он да с кем связан, вот к ним его без лишних слов сейчас и отправим...

Он сказал что-то своим помощникам, и те стали толкать татарина на вершину вала. Болдин, пожалуй, впервые воочию почувствовал силу и несокрушимость толпы, охваченной единым порывом. Словно по мановению волшебной палочки, преступник был взметен наверх и по согласному воплю сброшен вниз на острые скалы. Его отчаянный крик несколько мгновений гулял по пропасти, дробясь на каменных утесах.

Павлу какое-то время было не по себе. Вот она, человеческая жизнь – такая тонкая ниточка. Лишь несколько мгновений назад перед ним стояли живые, залитые страхом глаза, и уже нет ничего, только вечная ночь. И тут мелькнула мысль: а ведь они с Антониной ждали перебежчиков с другой, противоположной стороны. Трудно было даже предположить, что те воспользуются строго охраняемыми Елизаветпольскими воротами. Какое-то тревожное чувство охватило Павла, и он поспешил назад к оставленной девушке.

У Эриванских ворот было тихо и спокойно. Он несколько раз окликнул Антонину, но ответа не услышал. Стремительно взобрался на стену и спросил у часового, тот уверил, что ничего особенного в последнее время не произошло. Боже мой! Куда же она могла подеваться? Павел бросился к майору Челяеву, тот не спал, Павлу вообще еще ни разу не удавалось застать его спящим. Он сообщил ему о пропаже девушки, майор встревожился тоже. Полковника решили пока не беспокоить, хотя у прислужницы-армянки вызнали, что девушка домой еще не возвращалась. Челяев поднял в ружье комендантский взвод и приказал удвоить караулы, а сам вместе с Болдиным отправился к Эриванским воротам.

Посмотрели все в который раз, чуть ли не каждый камешек перевернули и под конец только одно нашли: красный платочек, которым Антонина перед Павлом похвалялась, он в расщелине приткнулся, только уголок выглядывал. «Ну не под землю же она провалилась», – сказал себе Болдин, а майор услышал и отозвался: «Может, и под землю, будем искать, пока не найдем». Приказал он тогда Болдину перебраться через стену и притаиться напротив черного скального камня. Будете, сказал, сидеть тишком, покуда филин три раза не прокричит. Как услышите, подойдете к камню, прочтете в течение трех минут «Отче наш» и справа найдете старый сук. Нажмете на него, крепко нажмете, покуда шкворень из цапфы не выйдет и сук начнет свободно двигаться. Тогда потяните за край камня, он повернется, как дверь, и начнете принимать гостей. Возьмите браслеты для привета. Все поняли?

– А почему три минуты на молитву? – поинтересовался Болдин.

– Для внятности и вникания. Всякое дело с молитвы надобно начинать, – назидательно пояснил Челяев и заключил: – Дело сугубо тайное, никто знать о нем не должен, потому на помощников не надейтесь, за все будете отвечать сами.

Перебрался Болдин через стену, нашел укромное место и притаился, как было сказано, а Челяев позвал армянского старосту Григора, о чем-то пошептался с ним и приступил к своим действиям. У местных армян была в крепости своя мастерская, изготовляли порох и разные горючие вещества, оттуда принесли небольшой шар, навроде пушечного ядра. Взял его Григор и, отославши всех восвояси, остался вдвоем с майором. Над чем они там мудрили, никто не ведал, потому как все остальные рыскали по крепости в поисках исчезнувшей девушки. А Павел, как и было велено, сидел в своем укроме тише воды и ниже травы. Так прошло немало времени, к нему даже сон уже начал подступать, как тут раздался условленный сигнал. Встряхнулся Павел и стал действовать, как велел Челяев. Немного не заладилось с открытием, сук никак не хотел поддаваться. Начал он сызнова читать молитву, более внятно, и чудеса – дрогнул-таки сук и поддался, а там и вовсе пошел легко. Отодвинулся камень, а за ним из черного отверстия таким отчаянным смрадом потянуло, что у Павла запершило в горле и выбило из глаз слезы. Он набросил платок на лицо и решил терпеть, сколько будет можно, не обнаруживая себя. Терпение скоро было вознаграждено: из лаза с трудом выполз человек, и Павел рванулся к нему. Впрочем, спешка была излишней, поскольку выползший сразу же обездвижел и никакого сопротивления оказать не смог. Однако на всякий случай Павел во избежание неожиданностей защелкнул на нем наручники. Прошло еще несколько минут, и со стороны лаза послышался новый шум. Теперь в нем показалась голова, обмотанная тряпьем. Освободившийся от него человек стал судорожно глотать воздух, и, когда повернулся к свету, Павел узнал в нем майора Челяева.

– Помогите же, – прохрипел он и указал на темный лаз.

Павел, затаив дыхание, нырнул туда и почти сразу обнаружил девушку, та была без сознания. Он вытащил ее на поверхность и стал приводить в чувство, это удалось не сразу, прошло довольно времени, прежде чем она очнулась и зашлась в глубоком кашле.

Челяев вместе с Болдиным водворил камень на место и с особой тщательностью обследовал его положение, проверяя правильность установки, а затем подал сигнал, по которому им с вершины стены сбросили веревочную лестницу. Скоро без особых препятствий все четверо снова оказались в крепости. Майор приказал о происшедшем не распространяться, причем это касалось в основном Павла, поскольку Антонина все еще была не в себе, а перс вообще потерял язык от страха.

Павел догадался, что на месте старого караульного помещения существовал тайный подземный ход, о котором мало кто знал. Мало не мало, а персы вызнали – выходит, кто-то им об том нашептал. Майор по этому поводу долго не распространялся, пояснил просто: крепость долгое время была без надлежащего надзора, поэтому многие ее тайны перестали быть таковыми. Он приказал старый тайный ход заделать и прокопать новый, потому супостат заблудился и вместе с пленницей едва не задохнулся. А когда камень с внешней стороны крепости отвалили и дым стал вытягиваться, они выползли прямо в наши руки. Ничего, дыма, конечно, наглотались, но это не смертельно, через день совсем оклемаются.

Так вполне благополучно закончилось дело с похищением командирской дочки. Предполагалось, что, если оно удастся, полковник Реут проявит сговорчивость и согласится на все условия персидской стороны. Реут, конечно, был доволен таким исходом дела, хотя высказал обиду, что его держали в неведении. Но это так, между прочим, а сам на следующий день пригласил основных участников акции к себе на обед. Разносолов там особых не было, зато вина, сколько хочешь, и, разумеется, отцовской благодарности через край. В конце обеда растроганный отец наклонился к Павлу и признался:

– Я сначала был против вас несколько предубежден – этакая, думаю, столичная штучка, залетела за быстрой славой и легкими чинами, а теперь вижу, что ошибся, прошу прощения. Хочу еще одно дать вам поручение, деликатнейшее, чтобы только между нами, понимаете?

Павел не ожидал такого доверия и еле заметно кивнул.

– Вот и ладно, приходите ко мне вечером, тогда и поговорим.

Павел с трудом дождался окончания обеда, но, как вести себя с майором, не знал: с одной стороны, он его начальник, в такой как у них, службе секретов вроде бы не должно быть, а с другой стороны, полковник предупредил, что дело деликатное, так и сказал: между нами. Решил тогда это дело таким и оставить: между ними. К вечеру, как было сказано, явился он к Реуту и получил его задание: нужно-де встретить человека, которого послал генерал Ермолов со своим приказом, и препроводить его к нему, но чтобы о том никто не ведал. Павел от оказанного доверия был сам не свой, однако чувства свои сдержал и заверил, что задание выполнит с честью. Реут сказал, где следует встретить посланца, сообщил пароль, и Павел отправился выполнять задание.

Он обосновался на привычном месте у Эриванских ворот. Ночь была темной, и Павел боялся, что разминется с лазутчиком, так как тот, не знакомый с крепостью, может не попасть на условленное место. Но опасения оказались напрасными: где-то около полуночи он увидел, как мимо мелькнула тень, и подал условленный знак. Через мгновение они уже обменялись дружескими рукопожатиями. С вала, как было условлено, им была спущена лестница, и прибывшего, по виду обычного армянина, он препроводил к командиру полка.

Наутро был собран военный совет. Реут, облаченный в парадную форму, зачитал послание, полученное от генерала Ермолова:

«Я в Грузии. У нас есть войска и еще придут новые. Отвечаете головой, если осмелитесь сдать крепость. Защищайтесь до последнего. Употребите в пищу весь скот, лошадей, но чтоб не было подлой мысли о сдаче крепости».

– Друзья мои! – продолжил Реут. – До сей поры мы пребывали в неопределенности, так как не имели связи с командованием, но, верные святому воинскому долгу, не помышляли о том, чтобы оставить крепость и сдаться врагу. Никакие соблазны не заставили нас помыслить о том, чтобы отойти без приказа от российских рубежей. Давайте и впредь исполнять свой долг, хранить верность царю и отечеству!

Карабах, как считают наши начальники, это ключ всех провинций и его нужно удерживать, ибо тогда никто не посмеет ничего сделать. Пока видим, что делаем персам препятствие, будем держаться до последних сил.

Более ничего такого высокого полковник говорить не стал. Рассказал, как жила и оборонялась крепость последние дни, кого похвалил, кому сделал замечание, а комендантскую службу отметил особо, и хотя никакие фамилии не упомянул, без того всем было ясно.

Офицеры расходились в явно приподнятом настроении, некоторое время и Болдин чувствовал гордость по причине своей причастности к происшедшим событиям. Это даже майор Челяев заметил: «Что-то вы заважничали, поручик, в последнее время. Болдин как можно равнодушнее пожал плечами, как бы давая понять, что не понимает майора».

– А этого армянина, кто письмо от генерала Ермолова привез, больше не встречали? – Смущенный Павел молчал. – Конечно, нет, он ведь из Шуши-кент, спустился оттуда, да туда же затем и вернулся.

Заметив недоумение Павла, он усмехнулся:

– Эх, поручик! Секреты, конечно, хранить надо, но и думать следует. Откуда полковник Реут мог знать, что именно в этот день и час из самого Тифлиса прибудет послание генерала Ермолова? Разве сорока на хвосте принесла или... или?..

– Он сам его и отправил...

– Разумение, хотя и поздно, но пришло.

– Но для чего?

– А разве сами не видели, как обрадовались офицеры? Военный человек без надежды жить не может, вот вы с полковником всем нам надежду и подарили. Но это сказано только вам для понимания важности нашей службы, а остальные, понятно, догадываться ни о чем не должны. Ясно?

Болдину, конечно же, было ясно, но гордости после такого разоблачения за свою новую службу у него не убавилось.

На следующий день в крепость явился представитель Аббас-Мирзы с приглашением на переговоры. Офицеры хотели было бросить жребий кому идти, но Реут напомнил: у нас-де есть штатный переговорщик – и велел идти капитану фон Клюгенау.

– А и верно, очень им понравилось, как тот гусиным шагом выступает, – посмеялись офицеры.

Капитан отправился, как и положено официальному представителю, с флагом и барабанщиком. Встречен он был тоже официально: почетным караулом шахской гвардии. Это у них так было заведено, чтобы все публичные мероприятия с участием принца обставлялись с помпой. Клюгенау ввели в шатер, где он приветствовал Аббас-Мирзу. Тот выглядел весьма надменным, лишь слегка наклонил голову в ответ и заговорил сквозь зубы:

– Я уже потерял всякое терпение и не могу быть более снисходительным к вам и к жителям города. Мое войско требует нового штурма, но я не хочу кровопролития. Я ждал, полагая, что вы образумитесь. Теперь не в моей воле сдерживать стремление моих храбрых войск. Я и так потерял много времени через свою снисходительность.

Это были пустые слова, в них выражалась досада и уязвленное самолюбие, слова, которые не требовали какого-либо ответа, и Клюгенау молчал. Принц встал со своего изящного подобия трона и подошел к нему, возвышая голос:

– Неужели вы думаете, что я пришел сюда из-за одной Шуши? У меня еще много дел впереди, и уверяю вас, что соглашусь на заключение мира только на берегах Москвы.

Тут Клюгенау не смог сдержать легкой улыбки, и Аббас-Мирза продолжил:

– Клянусь честью, вы не получите помощи. Вы, верно, не знаете, что ваш государь ведет междоусобную войну со своим старшим братом, и, следовательно, ему не до Кавказа. Я предлагаю вам почетные условия сдачи: гарнизон выйдет из крепости с оружием и имуществом. Только оставит пушки.

Клюгенау решился на ехидное замечание:

– А пушки-то зачем? На пути к Москве у вас будут сотни других, лучших.

– Нам нужны эти, – не понял иронии принц. Помолчал и добавил: – Что же касается Ермолова, то его уже давно нет в Тифлисе. Итак, принимаете ли вы мои условия сдачи или намерены упорствовать, подобно твердолобым баранам?

В свите принца раздались угодливые смешки, но разом смолкли, когда тот сурово оглянулся. Клюгенау никак не среагировал на прозвучавшую грубость и невозмутимо заговорил:

– Я не имею полномочий вести переговоры о сдаче крепости, но ежели вашему высочеству угодно обладать Шушой, обратитесь в Тифлис к генералу Ермолову, который предпишет нам оставить крепость, если только удержание Карабаха не входит в его соображение.

– Мне незачем посылать в Тифлис, – крикнул Аббас, – я уже сказал, что Ермолова там нет.

– У нас другие сведения. Но где бы ни был наш командующий, крепость без его приказа мы сдать не можем.

Принц пробормотал ругательство и сделал знак, по которому капитана вывели из шатра. И только он достиг ворот крепости, как разом заговорили все неприятельские пушки.

В крепости сыграли тревогу.

Принц погнал своих людей в новую атаку, но это не был стремительный бросок на противника. Люди шли, повинуясь безотчетному страху перед яростью принца. Они считали себя приговоренными к смерти: впереди ожидал огонь непокорных гяуров, а сзади, не знающий пощады и жалости Аббас-Мирза. Реут выдвинул для их встречи гренадер – так стали называть длинноруких солдат, с помощью которых недавно были сожжены ракеты персов. Гренадеры в русской армии – отдельный род войск, у них своя форма и особая шляпа, без полей, это чтобы не мешала метать гранаты (гренады). Официально в пехотных полках гренадер иметь не полагалось, они были сведены в специальные гренадерские соединения, но чего не сделаешь по необходимости? Армяне в своей мастерской наделали бомб-самоделок, с их помощью и решили на этот раз отогнать супостата. А тех, кто станет их метать, по-иному и назвать нельзя.

Начали гренадеры свое шумное дело, и земля словно в ад превратилась: грохот, взрывы, огонь... Урон врагу, правда, небольшой, самоделки, они и есть самоделки, но страх, конечно, нагнали немалый. Стали сарбазы на землю валиться, уши затыкают, кричат что есть мочи, гром усугубляя, – словом, сущая преисподняя. И продолжалось так, покуда гранаты не кончились, но персы об этом так и не узнали, поскольку в их ушах еще долгое время стоял ужасный шум и головы звенели, как медные тарелки.

Аббас-Мирза приказал остановить атаку и предложил продолжить переговоры. Был послан тот же Клюгенау.

– Ну что, одумался ваш полковник?

– Мы оставим Шушу, когда получим приказ Ермолова.

– Хорошо, пошлите в Тифлис своего офицера, а до получения приказа пусть будет перемирие. Даю вам девять дней.

Договорились также, что на это время под присмотром персов можно будет пользоваться соседними мельницами для помола крепостного зерна. Наблюдение за условиями перемирия в Шуше должны будут осуществлять два знатных персидских представителя, а заложником их безопасности станет комендант крепости, которого надлежит отправить в персидский лагерь. На следующий день в Тифлис с новым письмом полковника Реута в сопровождении одного из казаков отправился капитан Клюки фон Клюгенау, больно уж ему понравились посольские обязанности.

Условия жизни гарнизона заметно улучшились, хотя Реут не позволял расслабляться, да и персы не дремали. Наши доброжелатели сообщили, что те начали копать подземные ходы, намереваясь с их помощью проникнуть в крепость. К известию отнеслись, в общем-то, беспечно, поскольку из-за скального грунта копать врагу придется долго. Действительно, на одном участке работы были скоро прекращены, но на другом продолжались с удвоенной интенсивностью. Болдин обратился к Реуту с предложением сделать вылазку и завалить подземный ход, но тот не разрешил. Во-первых, сказал, у нас перемирие и не нужно давать врагу повод для упреков, а во-вторых, пусть копают...

Увидев недоумение на лице помощника коменданта, пояснил:

– Об этом подземном ходе мы уже знаем, пусть копают под нашим наблюдением, им еще долго трудиться. А завалим его, они в другом, неизвестном месте начнут, на суету, как говорится, угомона нет...

В ожидании время тянулось медленно, но вот прошли и отведенные для перемирия девять дней. Клюгенау не возвратился, ответ Ермолова, адресованный полковнику Реуту, был доставлен сопровождающим казаком. Он гласил:

«Защита Шуши одна может сделать вам честь и поправить ошибки. Извольте держаться и не принимать никаких предложений, ибо подлецы вас обманывают. Зачем прислали Клюки, который вам нужен? Он лучший ваш помощник. Защищайтесь. Соберите весь хлеб от беков – пусть с голоду умрут изменники. Великодушно обращайтесь с армянами, ибо они хорошо служат...»

Реут к такому ответу был, в общем-то, готов, знал о расположении наших войск и видел, что Шуша находится в глубоком тылу противника. Чтобы ее деблокировать, понадобилась бы целая дивизия, вряд ли сейчас генерал Ермолов располагает такими силами. Но надежда все-таки не покидала его, и он старался внушить ее подчиненным.

– Ничего, ваше высокоблагородие, – отвечали ему солдаты на призывы набраться терпения, – мы подождем. Уж ежели будет совсем невмоготу, мы по жребию есть друг друга станем, но не сдадимся этим грязным кизильбашам.

Что ж, если шутят, значит, силы еще есть и дух крепок, однако допустить до самого края никак нельзя, в этом и заключается сейчас главная задача полкового командира – так рассуждал Реут. Единственное, что поначалу его обеспокоило, так это тон письма Ермолова, но скоро и эта обида прошла, потому что понимал, как трудно сейчас генералу. Сам же он вины за собой не чувствовал и решил, что доказать это сможет только своими действиями.

Вместе с письмом генерала Ермолова была доставлена и записка от капитана Клюгенау. Тот сообщал, что генерал встретил его холодно, с упреками якобы на неправильные действия полка, но после данных объяснений несколько успокоился и приказал ему состоять в отряде, который формирует генерал Мадатов для противодействия полчищам Аббас-Мирзы, но куда именно направится отряд, пока еще неясно.

По прошествии отведенных девяти дней персидская сторона напомнила о прежней договоренности по поводу сдачи крепости. Реут сослался на отсутствие сведений из Тбилиси, персы решили подождать еще два дня. Когда прошли и они, Реут выслал из крепости персидских заложников и потребовал вернуть майора Челяева. Болдин, сопровождавший заложников, нашел майора в добром здравии, условия его содержания были вполне приличными, а относительная свобода, которой тот пользовался, позволила собрать интересные сведения. Он, в частности, сообщил, что лезгины из нагорного Дагестана прислали послов просить помощи против русских и в знак своей верности привезли локоны жен и рукава их платьев. Аббас-Мирза внял таким трогательным изъявлениям покорности и отправил царевича Александра с деньгами на поддержку бунтовщиков. А вслед за ним в северный Дагестан и Чечню с английским золотом отправился злейший враг России хан Сурхай, чтобы взбунтовать тамошних разбойников. Были иные свидетельства вероломства персов, они и здесь проявились в полной мере.

Аббас-Мирза, взбешенный непокорностью Шуши, отказался возвратить майора Челяева. А насчет своих заложников, которые пришли из крепости, сказал, что этих болванов можно отправить назад, тогда они принесут пользу хотя бы тем, что русским потребуется их кормить. В таком виде Болдину передали слова принца. К самому же его не допустили и под угрозой смерти велели немедленно убираться вон. «И что тут можно сделать против коварных азиатов?» – думал Болдин, возвращаясь из персидского лагеря. Полковник Реут тоже, конечно, возмутился, но и ему более ничего не оставалось. Иное дело Антонина, Челяев был ее крестным отцом, почитай что родным, и она с безоглядной решимостью молодости оставить его в беде не захотела. Поделилась с Болдиным своим намерением освободить коку Петю, тот, разумеется, стал ее отговаривать, да ведь на девичью прихоть угомона нет. Не поможете, сказала, одна пойду, а коли отцу скажете, вовсе знать перестану. Делать нечего, обещал свою помощь.

И вот в одну темную дождливую ночь Болдин, взяв группу солдат, вышел из крепости и направился в стан персов. Стража, укрывшаяся от непогоды, была беспечна, посты миновали благополучно. План был такой: учинить переполох и, воспользовавшись последующей суматохой, вызволить Челяева из плена. Армяне по заказу Болдина изготовили в своей мастерской несколько десятков ручных бомб, ими вооружили метальщиков, которые должны были взорвать их в разных частях стана. Проникнуть же к землянке, где содержался майор, и освободить его предстояло самому Болдину. В последний момент к нему присоединилась и Антонина, которую никак было не удержать в крепости.

Сначала все шло благополучно, солдаты разошлись по местам, Болдин запалил свою бомбу, которая оглушительно взорвалась, а вслед за этим послышались и другие взрывы. Персидский стан пришел в движение, людей охватила паника, они натыкались друг на друга в темноте, метались, подгоняемые взрывами, и не знали, в какую сторону бежать, ибо взрывы слышались отовсюду.

За те несколько дней, которые пришлось провести в плену, Болдин хорошо изучил персидский стан и к месту содержания майора добрался быстро. Охраны, как и следовало ожидать, возле нее не было, проникнуть вовнутрь не составило труда – новый взрыв, утонувший в общем грохоте, не привлек пристального внимания. Увы, место предполагаемого заточения узника оказалось пустым.

Болдин растерялся, искать Челяева в неприятельском лагере, охваченном паникой, не имело смысла, Антонина это понимала тоже, оставалось одно: подать условленный сигнал на возвращение в крепость, что благополучно и совершилось. Вылазка, слава богу, обошлась без потерь. Но поручика ожидали неприятности с другой стороны. Заметив суматоху, поднявшуюся в неприятельском лагере, в крепости объявили тревогу. Обстановка для полкового командира оказалась в высшей степени неясной, он послал за помощником коменданта, но того не могли найти, что добавило беспокойства. Когда же обнаружилось исчезновение дочери, Реут почти потерял голову. Это неприятное для полковника состояние продолжалось до тех пор, пока не возвратились участники вылазки. Обычно спокойный Реут на этот раз вышел из себя и обрушился на Болдина за проявленное самоуправство. Приказал отправляться ему под домашний арест, дочку тоже не пощадил: закрыл в комнате и никаких объяснений слушать не пожелал.

Однако первая гроза продолжалась недолго. А причиной тому послужил майор Челяев, из-за которого все началось. Через некоторое время он появился в крепости сам, к удивлению и радости ее обитателей. Как раз накануне устроенной вылазки его перевели в зиндан – обычную тюрьму для преступников, лишив таким образом статуса заложника. Оттуда ему удалось бежать, воспользовавшись поднявшейся суматохой, а добраться до крепости и проникнуть в нее с помощью тайного хода оказалось уж совсем нетрудно.

Сведения, которые сообщил Челяев, и то, что было уже известно, давали основание определить общую стратегию действий противника. Реут посчитал нужным поделиться своими соображениями с князем Мадатовым, с кем у него сложились дружеские отношения. Генерала Ермолова он решил на этот раз не тревожить. Вызвал к себе Болдина и как ни в чем не бывало заговорил:

– Поедете к генералу Мадатову, его в последний раз видели у Красного моста через речку Храм, вот здесь. – Полковник показал на карте. – Где он сейчас, не знаю, сориентируетесь сами. Передадите ему мое письмо, оно о том, что затевают персы. Я помощи у генерала не прошу, у него свои задачи, но если будет интересоваться, расскажете все как есть, у нас секретов нет. Воевать будем, пока хватит сил, но их, к сожалению, немного. И еще одно... – Полковник помолчал, как бы подыскивая слова: – С вами поедет моя дочь, я прошу генерала позаботиться о ней. И вас прошу о том же, это все, что у меня есть, не подведите старика...

Тут голос Реута дрогнул, и он отошел в дальний конец комнаты, пытаясь скрыть волнение. Потом подал Болдину письмо.

– Вот, ознакомьтесь. Секретов тут никаких нет, но не хотелось бы, чтобы его читали посторонние лица.

Болдин взял бумагу, она содержала всего несколько строк:

«Любезный князь! Вот уж месяц как я воюю с супостатами, вторгшимися в наш край. Все вокруг ими разорено, твое имение сожжено, только и удалось, что спасти сотню жителей да кое-какой скот. Держимся из последних сил, едим лошадок да зерно из сусеков выметаем. Еще пару недель выдюжим, а там как Бог всемилостивый положит.

Принц тревожить нас в последнее время перестал, хотя сил у него во многажды больше. Могу предположить почему. Ведомо стало, что он отправил царевича Александра поднимать лезгин. У Раздана копит силы Эриванский сардар, а в Шемахе к Каспию идет Гуссейн-Кули. Ежели враги сговорятся и ударят разом, то нам придется туго. Главная опасность, думаю, идет сейчас от царевича Александра: взбунтуются лезгины, за ними весь Дагестан, а там и Чечня – супротив этих волков всему стаду может быть большой урон. Царевич, слышно, идет на Нуху, так ты бы исхитрился и остановил бы его, пока он не разогнался и разбойниками не усилился.

Посылаю сие письмо с поручиком Болдиным, а с ним и дочку свою Антонину, сохрани ее, как сможешь, а я со своими людьми стал насмерть».

Болдин вернул письмо.

– Господин полковник... Иосиф Антонович... – голос его прервался, – будьте спокойны и за письмо, и за Антонину Иосифовну, сделаю все возможное и невозможное, чтобы доставить их по назначению. И сам не замедлю явиться к вам со свежими силами...

Реут взмахнул рукой.

– Это как князь распорядится, будете находиться в его распоряжении. Удачи тебе, сынок...

Первые победы

Николай приехал в Москву по случаю своей коронации – испокон веку повелось, чтобы венчание на царство происходило в древней русской столице. Начало правления складывалось в высшей степени неудачно: сначала декабрьский бунт и следствие, доставившее государю много неприятных открытий, затем суд и казнь зачинщиков мятежа, а теперь, спустя лишь несколько дней после казни, вторжение персов. Некоторое время он пребывал в растерянности – состоянии, которое обычно изгонял из обихода. Но быстро овладел собою и, обсудив положение с начальником Главного штаба генералом Дибичем, распорядился о посылке на Кавказ значительных сил. Требовалось также назначить в район боевых действий доверенное лицо, в преданности и военном опыте которого он бы не сомневался. Ермолов был слишком независим, а главное, что бы ни говорили, благоволил бунтовщикам, это ведь они прочили ему видные должности в своем правительстве. Есть тому не только доносы и предположения, но и прямые свидетельства: не очень-то тот спешил с присягой ему, Николаю, все выжидал, намереваясь, верно, сделать хороший улов в мутной воде российской смуты. После долгих размышлений и советов с Дибичем государь остановил свой выбор на генерале Паскевиче.

Он знал его довольно хорошо и некоторое время был под его началом, командуя дивизией в корпусе Паскевича. В то время было обычным делом, чтобы великие князья проходили практику командования войсками под руководством опытных военачальников. Паскевич хорошо подходил для такой роли: храбрый генерал, отлично проявивший себя в войне с Наполеоном, умелый воспитатель подчиненных, презиравший немецкое «экзерцирмейстерство» в обучении войск с его шагистикой и издевательствами над солдатами.

Карьера этого военачальника складывалась в выcшей степени удачно, он оказался угоден всем российским императорам. Еще учась в Пажеском корпусе, Паскевич предстал перед императором Павлом в форме камер-пажа. «Вы не по форме одеты», – строго сказал государь, встретив его после развода, и перечислил недостающие детали в одежде. Юный паж догадался, что все недостающее касалось принадлежностей офицерского обмундирования и сделанный «выговор» означал производство его в офицеры. «Ну, бегите одеваться, – сказал император в ответ на изъявление благодарности, – а после приходите ко мне». Когда новопроизведенный предстал перед императором уже в офицерской форме, тот придирчиво оглядел его и сделал новое замечание: «У вас нет аксельбантов, наденьте их». Так состоялось его назначение флигель-адъютантом.

Но служба при дворе оказалась недолгой, Паскевич отлично показал себя на боевом поприще: 30 победоносных сражений, 7 боевых наград и генеральский чин – таков итог первых 10 лет его офицерской службы. В войне 1812 года полководческие способности молодого генерала нашли новые яркие проявления. Действуя в составе корпуса генерала Раевского, он удерживал Смоленск до подхода русских армий, чем сорвал замыслы Наполеона; большую отвагу и стойкость его дивизия проявила в Бородинском сражении. После войны он командовал гренадерским корпусом и гвардейской пехотной дивизией, имея в своем подчинении двух великих князей – Михаила и Николая. Последний до конца своих дней сохранил юношескую привязанность и уважение к своему, как он говорил, «отцу-командиру».

Паскевич при желании мог располагать к себе людей. С первого взгляда подкупала его наружность: роскошные темные кудри, обрамляющие высокий лоб, большие светло-голубые глаза, правильные черты лица и весь облик, вызывающий пристальный интерес прекрасных дам. К сожалению, эта была лишь одна сторона личности генерала, другая, скрытая от высокого начальства, заключалась в мелочности, придирчивости, желании выпятить себя и умалить подчиненных, в лицемерии, что особенно нетерпимо в армейской среде. За эту черту подчиненные особенно не любят начальство, могут простить ему грубость, нерешительность, равнодушие, даже трусость, а вот лицемерия не прощают.

Осторожный Дибич, которому было поручено узнать мнение Паскевича относительно предполагаемого назначения, встретил с его стороны решительное возражение.

– Помилуй бог, Иван Иванович, зачем я поеду на Кавказ и что буду делать, если там Ермолов? Он характера самовластного, шагу не даст сделать без разрешения, да он и роты не даст мне в команду...

У Паскевича были основания для подобного опасения, он был всего пятью годами моложе Ермолова, но авторитет, которым тот пользовался в армии и обществе, были несравнимы, да и при своем властном характере он не потерпел бы у себя в помощниках человека столь же независимого. Дибич продолжал настаивать:

– Государь желает, чтобы на Кавказе был человек, пользующийся его безусловным доверием. Против Ермолова он предубежден и считает, что тот нагнетает обстановку в своих докладах, а силу персов преувеличивает. Того же мнения граф Нессельроде и люди, знакомые с тамошней обстановкой. Государь давно уже не верит Ермолову и хотел было отозвать его, ибо знающие люди докладывают, что Кавказский корпус в дурном состоянии, войска распущенны, дисциплина потеряна, кругом воровство, люди по нескольку лет не удовлетворены в необходимом и во всем нуждаются... Только события последнего времени не дали государю возможность совершить задуманное, теперь понимаете, почему ему сейчас нужно там доверенное лицо.

Паскевич продолжал настаивать на своем:

– Иван Иванович, пощадите, я слышал, что климат там весьма нездоров, еще хуже, чем в Молдавии и Валахии, где я с трудом его выдерживал. К тому же я совершенно незнаком с местными народами, образом их правления, и что нужно будет делать, если он решительно разойдется с моими представлениями?

– Думается, что при тех полномочиях, которыми наделит вас государь, вы сможете все решать сами, как заблагорассудится. Что же касается войск, то Кавказскому корпусу уже выделены: 20-я пехотная дивизия с тремя ротами артиллерии, 2-я уланская дивизия, четыре полка донских казаков, а также лейб-гвардии сводный полк, составленный из батальонов Московского и лейб-гренадерского полков, участвовавших в бунте 14 декабря. Вскоре к ним добавим черноморских казаков, полки Тенгинский и Навагинский. В общем, это составит не менее сорока тысяч...

На другой день Паскевич был вызван к государю. У того в отличие от предшественника не было привычки тянуть дела, и он начал сразу:

– Я знаю, ты не хочешь ехать на Кавказ, мне Дибич доложил, но прошу тебя сделать это ради меня...

Паскевич пересказал государю все, что говорил Дибичу, и присовокупил, что, находясь под началом генерала Ермолова, он будет обречен только на то, что исполнять его приказания... Тон его возражения разительно изменился, теперь в них не было прежней решительности, Николай это почувствовал и заговорил более доверительно:

– Мне приходится тоже нелегко: едва собираюсь надеть корону, как подвергаюсь испытаниям, и даже персияне – народ, который мы до сих пор держали в покорности, уже взяли несколько наших провинций. Неужели в России не осталось людей, которые могут отстоять ее достоинство? Я тебя прошу: поезжай на Кавказ для меня и для России. Посмотри: возле меня сорок генералов и нет ни одного, кому я мог бы доверить подобное поручение. Я знаю, ты любил моего брата, которому я наследую трон, тень его сейчас стоит между нами, и он тоже просит тебя ехать.

Николай помолчал и, приблизившись к Паскевичу, продолжил:

– Ты говорил Дибичу о затруднениях от Ермолова, это правда, но он опытный командующий, начальствует там уже десять лет и знает местные условия. Это тебе будет полезно и позволит быстро освоить обстановку. Я прикажу, чтобы он ничего не предпринимал без совещания с тобой, не делал никаких распоряжений по военной и гражданской части. А на крайний случай дам тебе особый приказ, по которому в случае беспорядков или если он станет противодействовать моим распоряжениям о совместных действиях, ты сменишь его...

С этими словами Николай тут же собственноручно написал этот приказ и вручил его Паскевичу. Тому ничего не оставалось делать, как произнести подобающие случаю верноподданнические слова и направиться к месту своего назначения, не дождавшись коронационных торжеств. А пока он, не особенно спеша, чтобы не опередить подход выделенных для усиления сил, едет на юг, войска Кавказского корпуса продолжали вести ожесточенные бои.

Задержка персидского войска на передовых рубежах позволила Ермолову собирать и формировать силы для отпора врагу. Из разбросанных по Линии войск следовало создать несколько группировок, способных преградить путь армии Аббас-Мирзы. Неожиданная задержка персов под Шушой дала возможность определить рубеж встречи – Елизаветполь. На пути к нему и начали формироваться заградительные войска, возглавить которые, по мысли Ермолова, должен был смелый и решительный человек, хорошо знакомый с местными условиями. Его выбор пал на генерала Мадатова.

Тот проводил лето на Кавказских Минеральных Водах, лечась от легочной болезни, но как только узнал о вторжении персов, вскочил в перекладную тележку и прибыл в Тифлис. Ермолов поставил ему боевую задачу и счел необходимым остудить не в меру горячего любимца: «Бога ради, будь осторожен и против сил неразмерных в дело не вдавайся. Суворов, как ты знаешь, слова „ретирада“ не употреблял, называл ее прогулкой. Вот и ты, любезный князь, прогуляйся, когда станет не под силу. Стыда в том не будет». Получив такое напутствие, Мадатов без всякого сопровождения отправился к войскам, стоящим у Красного моста, на границе древней Грузии.

Князь был храбр и прост в обиходе, умел говорить с солдатами.

– Я слышал, ребята, что у вас нет говядины, – обратился он к выстроенным войскам, – но знаю: вы – русские воины, я поведу вас на персов, и, когда мы их побьем, у вас всего будет вдоволь!

– Рады умереть за ваше сиятельство! – весело отвечали солдаты.

Мадатов с самого начала службы показал себя человеком отчаянной храбрости. В своем первом бою в составе Александрийского гусарского полка он врубился с эскадроном во вражескую колонну и возвратился с турецкой пушкой, заработав право на Георгия. Этим полком тогда командовал Ланской, человек такой же блистательной храбрости. В следующем сражении под Батином Мадатов спросил Ланского, что нужно сделать, чтобы получить Георгиевский крест третьей степени. «Разбей их!» – шутя указал Ланской на четырехтысячную колонну турок, и Мадатов с двумя эскадронами тотчас же бросился на неприятеля, который бежал, не выдержав стремительности удара. Таким был доблестный Мадатов на поле боя, но в мирное время его будто подменяли. Он превращался в лукавого царедворца, любителя казенного имущества, боящегося начальственного гнева, особенно со стороны Ермолова. Таковы странные метаморфозы, которые иногда являет нам человеческая натура!

Как бы то ни было, но имя Мадатова пользовалось исключительным уважением среди местного населения. Татары, среди которых удалось произвести возмущение, толпами являлись в русский лагерь, чтобы увидеть его, ибо прошел слух, что тот отозван в Россию. Вид громогласного носатого князя, заросшего черным кудрявым волосом, сразу прекращал их колебания.

Верный своим правилам Ермолов не стеснял действий подчиненных мелочными указаниями, но определял лишь общую стратегию их действий. Мадатов должен был действовать преимущественно оборонительно, прикрыть Дилижанское ущелье, служащее воротами в Грузию, и удержать казахских татар в повиновении. В случае появления главных сил персидской армии он должен был отступать к Красному мосту, перекинутому через быструю речку Храм, и, только если персы будут наступать частью сил, принять бой.

В то время как Мадатов собирал силы для своей «прогулки», из Шуши вышел Болдин с письмом Реута. Сопровождали его несколько казаков с урядником Корнеичем и Антонина. Они двинулись знакомой дорогой по горному Карабаху. Передовые отряды персидской армии были, по слухам, далеко впереди, но здесь из-за трудности пути не появлялись. Позже, когда перевалили за хребет Муровдаг, начали встречаться следы вражеского пребывания в виде разоренных обезлюдевших селений. Одно из них было сожжено недавно, вокруг стоял тяжелый запах гари, а придорожная трава была припорошена пеплом. То и дело встречались мертвые тела: жителей в темных одеждах, реже – персов в красных куртках и светлых шароварах. Случайно обнаружили едва живого армянина, он с трудом поведал о разыгравшейся трагедии. Вчера через их селение пронесся большой отряд персов, который, по-видимому, не хотел, чтобы кто-нибудь знал о его появлении, потому и вырезал всех жителей. Ничего более определенного бедняга поведать не мог, кроме того, что в отряде персов был некто очень значительный, перед которым все падали ниц. Поневоле вспомнился слух о царевиче Александре, отправленном на подкуп лезгин, его путь должен проходить как раз по этим местам.

Следовало остановить этого царевича или хотя бы дать знать нашим начальникам о его коварной миссии. Но прежде – узнать наверняка: он ли оставил кровавые следы на здешней земле. Так думал Болдин и решил: он вместе с Антониной доставит письмо Реута по назначению, а Корнеич со своими казаками догонит разбойников и вызнает их намерения. Дело осложнялось тем, что о местонахождении наших и вражеских войск не было ничего известно.

Правда, уже на следующие сутки от местных жителей удалось узнать, что русский отряд, возглавляемый громким генералом, находится у Красного моста. Без сомнения, это и был Мадатов. Красный мост стоял на границе древней Грузии. Добраться до него не составляло труда, ибо каждый житель знал о нем и относился как к святой реликвии: мост стоял несокрушимо уже более пяти веков. На пути редко встречались местные жители, которые не обращали особого внимания на офицера и сопровождавшего его юношу (Антонина по-прежнему предпочитала мужскую одежду и прятала волосы под фуражку). Слухи оказались верными, русский лагерь действительно оказался в районе Красного моста, и Болдин с девушкой добрались до него без особых приключений. Небольшая заминка вышла лишь у штабной палатки, когда сверхбдительный адъютант не пожелал допустить их к генералу, ссылаясь на его чрезмерную занятость. Болдин был крайне удивлен, что в штабе генерала, о храбрости которого ходили легенды, существовала столь махровая казенщина, и всерьез подумывал о том, чтобы применить силу для доставки письма полковника Реута. Неожиданно вмешавшаяся в дело Антонина выкрикнула:

– Посторонитесь, ротмистр! У нас важное сообщение.

Тот осекся и стал багроветь. Слыханное ли дело, чтобы некто без рода и племени стал повышать голос на генеральского адъютанта? Он собирался уже кликнуть караульного начальника, чтобы выпроводить наглеца, но тут Антонина сняла фуражку – черные длинные волосы рассыпались по ее плечам, и слова застряли у ротмистра в горле. Она шагнула в палатку и потянула за собою Болдина.

Увидев ее, Мадатов бросился к ней с юношеской прытью, издал несколько радостных возгласов и заключил в свои объятья.

– Вай, вай, Антоша... – беспрестанно повторял он, прижимая к себе девушку, – откуда ты взялась? А выросла как, а похорошела... Слушай... – неожиданно обратился он к Болдину, – правда, совсем красавица? Замуж пора...

– Бросьте вы, дядя Валя, – застеснялась Антонина, а Павел, воспользовавшись небольшой паузой, вклинился:

– Ваше превосходительство, полковник Реут приказал доставить вам письмо.

Он протянул конверт, и Мадатов, оторвавшись от девушки, спешно схватил его. Он все делал чрезвычайно быстро, этот генерал, в одно мгновенье прочитал бумагу и воскликнул:

– Молодец старик, ай, какой молодец! Всю персидскую армию возле себя держит. Дай бог, и мы не оплошаем, выручим молодца, только сперва царевича остановим...

Удивительно, что сообщение о разорении его родового имения не произвело на Мадатова никакого впечатления, и, когда Антонина попыталась выразить ему сочувствие, беспечно отмахнулся:

– Живы будем, не помрем, а поживем, так наживем.

По-видимому, стяжательные наклонности генерала, о которых шли толки, сейчас полностью утонули в родной военной стихии. Он быстрыми шагами ходил по своей палатке и был всецело во власти полководческих замыслов. Разведка доносила о действующих в округе разбойничьих шайках, но сведений о больших формированиях вражеских войск пока не было. Поэтому следовало выслать дополнительные разведывательные дозоры и как можно скорее вызнать о движении персидского царевича. Реут прав: царевич, а в особенности его золото, представляет ныне серьезную опасность. Он вызвал своего заносчивого адъютанта и стал отдавать ему необходимые распоряжения, позабыв на некоторое время о девушке и ее сопровождающем. Те неслышно сидели в углу.

– Вы давно знакомы с господином генералом? – поинтересовался Болдин у Антонины.

– Как себя помню, – живо откликнулась она. – Это для всех он господин генерал или Валериан Григорьевич, а для меня – дядя Валя. Они с батюшкой большие приятели, во многих боевых делах побывали. Дядя Валя – добрейший человек, только подчас своей доброты стыдится. Он ведь рода незнатного, несмотря на то что князь. Здесь, на Кавказе, это звание не как в России, у иного, кроме бедной сакли, ничего нет, а именует себя князем. Дядя Валя не из таких, конечно, но своего нынешнего положения достиг не по наследству, а личной отвагой и достоинствами...

Мадатов продолжал отдавать какие-то распоряжения и, казалось, совсем забыл о молодых людях. Павел наблюдал за развернувшейся возле генерала суетой и гадал о том, скоро ли начнется настоящее дело. Зато Антонина была не по-обычному оживленна, встреча с Мадатовым навеяло на нее веселые воспоминания.

– Они с батюшкой такие проказники, – рассказывала она, – и, если соберутся, резвятся, как дети. Дядя Валя очень любит сочинять небылицы и, когда женился, столько наговорил жене о своей родне, что ей захотелось познакомиться с ними поближе, особенно с тестем. А на самом деле тот был человеком ничтожным, о котором мало кто знал, к тому же давно умер. Тогда дядя Валя попросил отца разыскать на армянском кладбище богатую гробницу и снабдить ее соответствующим именем. Но эпитафии оставил прежние, на армянском и русском языках. Тетя Софья, его жена, часто посещала сию могилу и обливалась слезами, а оба проказника сидели за кувшином доброго вина и читали эпитафии, причем чаще всего вспоминалась одна:

Почтенный друг и мой родитель!

Почто оставил ты сию обитель?

Меня позвал сам Бог,

Его я воле противиться не смог.

Последнюю строчку они повторяли трижды и поднимали бокалы.

Подобных историй у Антонины было немало, и она, похоже, готовилась рассказать их все, тем более что время шло, суета возле беспокойного генерала не утихала, а, наоборот, все более возрастала. Непоседливому Павлу наблюдать такое со стороны становилось тягостно, и он подумывал о том, чтобы оставить палатку. Там, вне ее, раздавались команды, слышался храп лошадей и лязг оружия – шла настоящая боевая жизнь, тем более казалось обидным просиживать и слушать какие-то байки. Но вот наконец необходимые распоряжения были отданы, и Мадатов смог заняться своими гостями. Расторопные ординарцы быстро накрыли стол, не отличавшийся особым разнообразием, но обильным по части питья. Говорил главным образом хозяин, которому появление Антонины навеяло воспоминания молодости.

– Мы с Реутом очень дружили и сильно шалили, молодые были, куда силы девать? Он ловкий, быстрый, а умный какой! В жизни таких не встречал... Нет, виноват, еще одного такого встречал – Алексея Петровича Ермолова! Но тот – вождь, а это – товарищ.

Вот однажды, еще в прошлую войну было дело, гнались мы за разбойным отрядом персов, достигли развилки дорог и стали думать, по какой идти дальше. Там недалеко скала стояла, вернее даже столб, с него можно было бы многое углядеть, да только как на вершину взобраться? Человеку крылья не даны. Но это мы так думали, а у Реута мысли другие, тот, ежели надо, и птицей мог полететь. Так вот, велел он развести костер, наполнил горячим дымом бурдюк, а к нему крепкую нитку привязал. Бурдюк, понятно, вверх полетел, выше столба, чуть ли не за облака, но Иосиф не дал ему воли – выстрелил из ружья и уронил на землю. Поняли?

Антонина и Павел пожали в недоумении плечами.

– Вот и мы ничего не поняли, блажит, подумали, наш дорогой товарищ. А он к нитке канат привязал и с ее помощью через столб канат перекинул. Потом одним концом каната обвязался сам, а нам велел за другой конец тянуть. Так на вершине столба скоро и оказался. Оттуда углядел, куда разбойники скрылись, и сообщил нам. Мы, понятно, времени терять не стали, помчались вдогон, скоро настигли, и тут уж от нас никто не ушел.

– А как же батюшка? – обеспокоилась Антонина.

– Ему-то что? Птица не тронет, зверь не доберется. По первости, правда, голодно было, но он к этому быстро привык...

Павлу тотчас припомнились прежние розыгрыши, которыми тешилась петербургская молодежь, и он серьезно подхватил:

– Я слышал, что Реуты вообще очень выносливы...

– Ай, молодец, – проронил Мадатов и, увидев, что у девушки задрожали губы, ласково сказал: – Успокойся, Тоня-джан, мы его потом сняли, накормили, бузой напоили, он еще и спасибо сказал.

Она растерянно переводила глаза на насмешников, наконец поняла, что ее разыгрывают, и вспыхнула досадливым румянцем. Мадатов тронул ее руку и повинился:

– Прости озорника, красное слово не ложь, правду только святые говорят, а нам до них далеко.

Павлу очень понравилось, что генерал определил его в свою компанию грешников, он решил воспользоваться случаем и попросил Мадатова определить его в дело.

– Ай, молодой, ай, горячий! – воскликнул тот. – Я в твои годы такой же был – спичка, все боялся, что дел не хватит. Не бойся, у нас их невпроворот, убежать не дадут, только оглянешься, они тебя хвать и за собой потянут. Вот, гляди, не успеем сей кубок осушить, как новое дело привалит. Что, не откажешься?

– Как можно, ваше превосходительство? На все готов...

– А-а, ну, бывай...

И только начали закусывать, как явился адъютант с сообщением о прибытии казацкого урядника с важным сообщением. Это был Корнеич. Весь покрытый пылью от долгой скачки и едва стоя на ногах от усталости, он начал было докладывать, но Мадатов остановил его и протянул кубок:

– Выпей, дорогой товарищ, с устатку, – и пояснил гостям: – Сто лет его знаю, он хоть и стар, но с лихости не пропал, все такой же живой. Чем на сей раз удивишь? Кого словил?

Корнеич взял кубок пятерней, только мизинец оттопырил – знаю, мол, как с генералами обходиться, и, влив в себя содержимое, пояснил:

– Мурзу до вашего сходительства приволок.

– Как же ты его взял?

– Обнаковенно. На них, как на глухарей, охотиться надо. Как начнут свой намаз вершить, ничего вокруг не видят...

– Так ты, безбожник, во время молитвы нападаешь?

– Упаси господи! Разве мы нехристи какие? Пущай себе молятся на здоровье, мы в это время только ближе подобрались. Ну а как намаз кончился, тут мы их и схватили – помолились, пора и честь знать.

– Ну и узнал что-нибудь от этого мурзы?

– А как же? Мы, не выпотрошив, дичь на стол не подаем. Говорит, что в тридцати верстах отсюда стоит лагерем персидский царевич Александр. Его сопровождает Зураб-хан с двухтысячной конницей. А задача у него такая: провести царевича за Алазань, чтобы поднять лезгин и произвести возмущение в Кахетии. Я так думаю, что царевича этого нужно нам остановить, пока беды не наделал...

– Правильно думаешь! – воскликнул Мадатов. – Вот тебе еще кубок за службу и правильную думу. Приляг на часок, покуда мы свое войско не соберем, а потом поедешь дорогу показывать.

После недолгих сборов отряд из пяти рот гренадер с шестью орудиями и конной грузинской милицией под командованием Мадатова двинулся по дороге на речку Гассан-Су. По пути к ним присоединился батальон ширванцев с двумя пушками. На рассвете стали переправляться через речку Таус и услышали сигналы тревоги. Как ни спешили, вражеский лагерь нашли покинутым: персы его спешно оставили и заняли позиции на вершине горы. Мадатов приказал грузинской коннице скакать наперерез неприятелю, а во фронт выставил всю орудийную наличность для стрельбы прямой наводкой. Видя движение пехоты и обходившую конницу, ощутив разящий орудийный огонь, персы бросились бежать в совершенном беспорядке. У них после ночного отдыха это получилось так быстро, что наши никак не смогли угнаться. Самым стремительным оказался сам царевич Александр, у него кони были чистокровные, резвые. Они так понесли, что остановить их удалось только на персидской земле. Остальное же войско рассеялось по окрестностям. Преследовать их не было никакой возможности.

Дав короткий отдых своему отряду, Мадатов вернулся в лагерь. Здесь его ожидал курьер от Ермолова, предупреждавшего, что царевич Александр идет в Кахетию. «Уже не идет, ваше высокопревосходительство», – составил Мадатов ответную реляцию и стал думать о том, как ее доставить. Много времени это не заняло, поскольку явился генеральский адъютант с известием о прибытии спешного гонца от генерал-адъютанта Меншикова. Мадатов не выказал даже удивления.

– Вот видишь, – сказал он Болдину, – царский посол пожаловал. И кто, казалось бы, ждал его в наших диких краях? Возьмешь мое донесение генералу Ермолову и пристанешь к посольским, они тоже в Тифлис идут. И девицу с собой прихвати, от греха подальше...

Антонина вспыхнула, а Мадатов дружески тронул ее за руку и сказал:

– Пожалей, Антоша-джан, дядю Валю. Мне однажды поручил Ермолов доставить юную дочь кадия в целости и сохранности, так я три ночи не спал, сторожа ее от своих адъютантов. Это ж такие бестии. Мне спокойнее, если вы оба будете под защитой царского посла. Я ему подмогу вышлю и о вас напишу. Ну, дети мои, с Богом...

В тот же вечер три сотни из отряда Мадатова отправились на выручку российского посла к Джелал-оглынскому лагерю, а с ним были поручик Болдин и девица Антонина.

Александр Сергеевич Меншиков, правнук знаменитого сподвижника Петра I, унаследовал от него независимость поведения и острый ум. С императором он был в приятельских отношениях и за свою долголетнюю службу проявил себя на многих поприщах. В нынешнем, 1826 году ему пришлось надеть мундир дипломата.

Отправляя Меншикова в Персию, Николай надеялся вовсе не на дипломатический опыт, которого у князя не было, но на его ум и умение находить выход из сложных обстоятельств. России нужен был мир в Закавказье, особенно с Персией, которую она всегда поддерживала в борьбе с Турцией. Меншиков не должен был скупиться на выражение дружеских чувств персидскому шаху, сдабривая их богатыми подношениями. Однако его миссия была обречена изначально, поскольку в Персии активизировали свою деятельность англичане, толкавшие ее на войну с Россией. Они не скупились на подкуп алчного шаха и соблазняли его возможностью воспользоваться внутренними российскими проблемами, уверяя, что нынешний император, занятый борьбой за престол, не сможет воспрепятствовать стремлению Персии пересмотреть решения Гюлистанского договора и вернуть себе ряд пограничных ханств. Верные обычному коварству, англичане действовали не прямо, а через партию Аббас-Мирзы, которая взяла верх весной 1826 года, как раз накануне приезда Меншикова в Тегеран.

Сложившуюся ситуацию русский посол оценил на первом же приеме: послание российского императора шах отказался взять лично, а небрежно указал на него одному из сановников. Необычная хмурость «солнцеподобного» развеялась лишь при вручении подарков, особенное впечатление произвела хрустальная кровать, специально изготовленная для сластолюбивого шаха на императорском стекольном заводе в Петербурге. Она блестела серебром и переливалась хрустальными гранями, к ложу вели синие прозрачные ступени, а по бокам били фонтаны благовонной воды, освежая окружающий воздух и навевая прохладную дремоту. Восхищенный шах приказал поставить ее в одной из комнат дворца и поинтересовался лишь одним: достаточно ли прочно это хрустальное чудо?

– Сработано крепко, по-русски, ваше величество, – уверил его Меншиков и не удержался, чтобы не добавить: – Это не турецкий диван, который весь на английских пружинах.

Князь подразумевал не мебель, а совет из высших сановников при турецком султане, который всецело находился под влиянием англичан. Однако переводчики постарались, чтобы истинный смысл сказанного до шаха не дошел. Зато полковник Макдональд, возглавляющий английскую миссию при персидском дворе, слова Меншикова понял прекрасно. Правда, увидев улыбку на лице шаха, улыбнулся тоже, в полном соответствии с правилами английской политики.

Подарки не смогли повлиять на успех российской дипломатической миссии. Вскоре стало известно, что один из персидских первосвященников, сопровождаемый многолюдной толпой, явился перед шахом и потребовал изгнания русских из страны. При этом он совершил какие-то священные заклинания, после которых шах уже не мог пренебречь высказанными требованиями. Российское посольство было оцеплено караулом и лишено свободы передвижения. Все указывало на то, что наш посол превратился в пленника. Дальнейшие переговоры были поручены какому-то второстепенному чиновнику под тем предлогом, что с ним, знающим русский язык, Меншикову будет легче объясняться. Этот надутый от важности чиновник объявил, что Персия считает себя свободной от соблюдения условий Гюлистанского договора и требует от России возвращения прежних владений. Меншиков в обычной своей любезной манере поинтересовался у знатока, известно ли ему такое русское выражение как «На-кося, выкуси!» и на его недоуменное пожатие плечами посоветовал обратиться за консультацией к сведущим людям.

Вскоре российское посольство было выдворено из страны и направлено в Тифлис с уведомлением, что о месте и времени дальнейших переговоров будет объявлено позже. По-видимому, персы, знающие о малочисленности Кавказского корпуса, были уверены в своей скорой победе и не хотели удовольствоваться возвращением прежних земель. Посольству не позволили двигаться быстро и якобы в целях безопасности пустили окружным путем – на Тавриз и далее на Эривань. Здесь его задержали на несколько недель.

Эриванский сардар Амир-хан был уже в почтенном возрасте и имел славу удачливого полководца. Это он оказал два десятка лет тому назад решительный отпор нашим войскам под командованием генерала Гудовича и смог удержать Эривань. К русскому послу сардар отнесся с почтением и нередко приглашал в свой дворец для бесед и шахматной игры. Он так часто говорил о временах своей молодости и той далекой войне, что Меншиков был вынужден напомнить о переменчивости военного счастья и, верный своей иносказательной манере, заключил:

– После объявления шаха мы вынуждены уйти в защиту, но уверяю вас, что это еще не мат.

Сардар соглашался: «Да, да, все в воле Аллаха» – и предлагал начать новую партию. Меншиков скоро убедился в его двуличии и в том, что ускорить отправку русского посольства Амир-хан не может. Пришлось обратиться по другим адресам. Он разослал письма, в которых говорил о своем положении пленника, не согласующемся со статусом посла великой державы, и получил неожиданную помощь со стороны английского посланника Макдональда, обратившегося в персидскому правительству с требованием его немедленного освобождения.

Сардар высказал сожаление, что обстоятельства не позволяют насладиться присутствием такого образованного гостя, и выделил ему для личного сопровождения отряд своей гвардии, причем собственноручно указал маршрут и время движения.

Посольство двинулось на Эчмиадзин, центр Армянской апостольской церкви. Ее глава, католикос Нерсес, вынужденный уже долгое время жить во вражеском окружении, был горячим сторонником России, видя в ней союзницу и опору для освобождения народа от турецкого и персидского владычества. Он искренне почитался соплеменниками и с помощью многочисленных доброхотов находился в курсе всех происходящих событий. Нерсес поделился опасениями, что маршрут движения посольства, проходящий через область, контролируемую злобными курдами, выбран не случайно: ему донесли, что по всему пути движения посольства наблюдается их необычайно большое скопление.

– Что делать, владыка, – заметил Меншиков, – волка бояться, в лес не ступать. А персы, хоть и чуждый народ, но не станут посольство избивать и перед миром позориться. Вон, даже охрану приставили.

Нерсес покачал головой.

– Боюсь, сделали это не без умысла, а чтобы подозрения отвести. Курды – народ дикий, на них все можно свалить и самим остаться в стороне. Мне донесли, что недалеко отсюда, в селении Аштарак, их ныне целое сонмище – не иначе как готовят нападение. Остерегись, сын мой, береженого, как знаешь, и Бог сбережет. Оставь здесь посольское имущество, а сам ступай окольным путем, мои люди тебя проводят.

Меншиков, однако, в возможность нападения на посольство не верил. Тогда Нерсес вызвал старца Григора и попросил вразумить князя. Немногословный старец повел Меншикова к монастырской колокольне, у которой находилось странное сооружение, похожее на сморщенный шар. Под ним горел огонь. Старец о чем-то распорядился, огонь пуще заполыхал, шар стал расправляться и подниматься вверх.

– Вот, сам погляди, – сказал Григор, вручая Меншикову подзорную трубу, в то время как откуда-то взявшиеся послушники опутали веревками князя и прикрепили к шару. Тот и сказать ничего не успел, как стал стремительно подниматься вверх и остановился саженях в пятнадцати над землей, выше не пустил прикрепленный к шару канат. Посмотрел Меншиков в сторону указанного селения и ясно, как на ладони, увидел, что там находится целое войско. Зачем это ему стоять как раз на том пути, который настоятельно рекомендован для российского посольства? Сколь ни убеждал его сардар в своем миролюбии, а владыка все-таки прав: следует остеречься. И после того как шар спустили на землю, Меншиков, уже ни в чем не сомневаясь, приказал тайком оповестить своих людей о скором выходе.

– Но как же быть с персидскими провожатыми?

– Про то не изволь беспокоиться, – сказал Нерсес. – Покормитесь во славу Божию и отправляйтесь не мешкая. Дай-ка я тебя благословлю...

Простился Меншиков с владыкой, поблагодарил его за участие и скоро двинулся в путь.

Загулявшие персы, осоловевшие от обильного угощения, не смогли помешать выезду. Впрочем, они даже не знали об этом, до позднего часа в их стане раздавались громкие крики, пока наконец весь отряд не забылся тяжелым сном. Лишь поздним утром, обнаружив исчезновение посольства, они бросились в погоню. Меншиков тем временем уже подходил к Караклису, оторвавшись от преследователей на несколько десятков верст. Люди, однако, были вымотаны и нуждались в коротком отдыхе. Путь предстоял неблизкий: следовало пробраться через контролируемое курдами Дилижанское ущелье, а уже затем направиться к Джелал-Оглынскому лагерю, где стояли русские войска. Меншиков направил к ним вестовых, а остальным дал команду на отдых.

Несмотря на усталость, люди были все еще в возбуждении от быстрой езды и не могли заснуть. Казаки из посольской охраны, находившиеся ближе всех к родным станицам, мечтали о скором возвращении к семьям. Один из них с ярким румянцем на лице мечтательно говорил:

– Как возвернусь, первым делом в баньке отпарюсь и дрянной персидский дух из себя выгоню. Потом, как водится, с женкой залягу, чтоб наласкаться и отоспаться. Соскучал я, братцы, по нашим бабам, по ихнему виду и чистоте. На ночь родниковой водичкой умоются, днем от солнышка батистовым платочком прикроются – ни солнце их не испечет, ни ветер не иссечет. Такие сладкие, хоть чернявые, хоть белявые, не то что энти красно-бурые...

– Это кто ж такие? – послышались голоса.

– Да бабы персовые, хной измазанные.

– И где ж ты таких углядел? Они же все до глаз замотанные, неужто какую-то размотал?

Раздался дружный смех.

– Что за базар, станичники? – подошел к ним Меншиков.

Молодец быстро нашелся:

– Сидим, ваше превосходительство, и гадаем: какие бабы лучше: белые, черные или рыжие?

– Вот дурни! Самые лучшие седые, поскольку самые верные, но вам до такого счастья еще далеко. Поэтому – всем спать, завтра встаем ни свет ни заря.

В это самое время высланные вперед проводники достигли нашего Джелал-Оглынского лагеря. Наличных войск там было немного, их тотчас же направили навстречу посольству.

А Меншиков, как и объявил вечером, с рассветом двинулся в путь. За посольским званием он своего военного дела не забыл, шел, как и полагается, с боевым охранением, и не зря, потому что ближе к полудню обнаружилось, что за русским отрядом гонится большая партия курдов. Как уж вызнали они о движении посольства, только Богу известно. Делать нечего, остановил Меншиков свой отряд и сказал так:

– Видно, прогневили мы Бога, что посылает он нам новые испытания. Но перед государем нашим мы чисты и будем защищаться от разбойников. Помолимся, братцы, и встретим врага со светлой душой.

Выстроил он посольство в боевую линию, казаков, как предписывали правила того времени, выслал на фланги, а сам встал впереди. Как ни отважен был князь, а против толпы курдов ему не устоять, они бы его просто затоптали. Наши приготовились к погибели, но Бог в этот час был все же на их стороне, потому что появилась рота, посланная из лагеря. Вместе они дали курдам такой отпор, что отбили у них охоту к дальнейшей драке. Меншиков продолжил свой путь и скоро оказался в лагере. Но на этом его злоключения не кончились.

С начала персидского вторжения войско Эриванского сардара стояло на северо-западе Севана. Было условлено, что впоследствии, когда Аббас-Мирза возьмет Елизаветполь, оно подсоединится к нему, чтобы вместе двинуться на Тифлис. Задержка принца под Шушой расстроило эти планы. Амир-хан томился в ожидании, казалось, что его намеренно держат в стороне от главных событий, даже выгоды от захвата российского посольства передали не ему, а каким-то курдам. В конце концов, решив добывать свои выгоды, он после ухода Меншикова отправил гонцов к своему войску с приказом напасть на русский лагерь.

У наших сил было мало. Наслышанные о бесчинствах персов и опасаясь нападения, они послали спешных гонцов за помощью. Сами тем временем не думали отсиживаться в лагере, а вышли навстречу врагу. Давно, еще со времен Суворова, замечено, что русские войска при атаке многочисленного противника проявляют особую стойкость. Князь Меншиков выехал перед развернутым строем и указал на готовящегося к атаке противника:

– Прекрасен Божий мир, а умирать надо. На то мы и русские солдаты, чтобы головы ни перед кем не склонять.

Солдаты разом вскричали:

– Готовы умереть, ваше сходительство, все как есть!

Повернулся Меншиков лицом к наступавшим. Подошел какой-то посольский:

– Пожалуйте в сторону, ваше превосходительство.

Меншиков будто не услышал.

– В вас же метят!

– На меня смотрят, – спокойно ответил тот и остался на месте.

Враг приближался. Строй постепенно затихал, суета отступала перед надвигающейся опасностью, всех охватило какое-то неведомое чувство. Это не страх, он понятен и осязаем, тут нечто иное, нестыдное и огромное, такое, чего хватает на всех.

Князь поднял саблю, солдаты взяли ружья «на руку», все застыли в последнем ожидании. И вдруг строй ожил. Он еще не двигался, но его коснулась живительная струя. Еще несколько мгновений, и вражеская лавина смутилась, ее мерное движение нарушилось. Причина открылась скоро: слева, на вершине холма, показалось несколько наших колонн, это подошло высланное Мадатовым подкрепление.

Меншиков взмахнул саблей и ускорил движение, за ним радостно устремились все те, кто только что ожидал близкой смерти. Персы и курды заметались, бросились к высоте на правом краю лощины. На ней стояла церковь, и правоверные, всегда презиравшие христианские сооружения, теперь надеялись найти там защиту. Они были многочисленны и сильны, но первая оторопь, возникшая при появлении неожиданного врага, деморализовала их. Начальники пытались вдохнуть в людей отвагу, частично им это удалось. Персы залегли на склоне высоты и открыли по русским беспорядочный огонь.

Среди тех, кто пришел на выручку посольству, находились поручик Болдин и Антонина. Болдину хотелось поскорее предстать перед Меншиковым и вручить письмо от Мадатова, но более всего – принять участие в горячем деле. Для Павла это была первая возможность встретиться с врагом лицом к лицу. Раньше-то приходилось смотреть на него через прицел или просто переговариваться. Он поспешил к центру наших боевых порядков. Меншиков действительно находился там и отдавал быстрые распоряжения. Казаков по обыкновению послал в обход высоты, с остальными повел наступление с фронта. Огонь персов, хоть и был довольно плотным, особого вреда не приносил. Лишь иногда в цепи наступающих слышались вскрики.

Дело обещало быстрое и скорое окончание. Как вдруг из прилегающей к высоте рощи выскочил конный отряд. Курды были настроены решительно и, кажется, захотели ценой своих жизней нанести противнику возможно больший урон. Они врезались в нашу цепь, разорвали ее в нескольких местах и все более приближались к центру, где находился Меншиков. Но вот, преодолев растерянность, вызванную неожиданным нападением, им наперерез бросились наши всадники, и первым среди них оказался Болдин – задор, известно, силы не спрашивает. По пути подвернулся ему какой-то курд в пестром платке, он ткнул его саблей и пронесся мимо, так и не узнав последствий, потому что тотчас наскочил на другого. Этого неожиданно устранил с пути оказавшийся рядом казак, в мгновенно меняющейся обстановке Павлу было трудно ориентироваться.

Посол был совсем рядом, в том месте, где образовалась наиболее густая толчея. Павел устремился туда и неожиданно боковым зрением увидел грозящую опасность – вражеский всадник с выпученными кровавыми глазами уже готовился опустить на него поднятую саблю. Времени, чтобы предотвратить удар, уже не оставалось, и Павел мысленно распрощался с жизнью. Но красноглазый курд внезапно обмяк и соскользнул с коня, это следовавшая за Павлом Антонина уложила его выстрелом из пистолета.

Времени на изъявление благодарности не оставалось, Павел вынесся прямо на Меншикова. Тот лихо отбивался своей не очень грозной на первый взгляд саблей, которая, однако, сумела нанести напавшим чувствительный урон: вокруг лежало несколько поверженных врагов. Но и самому генералу досталось: мундир был порван и залит кровью. Павел бросился к нему на помощь, следом подскочили и другие, скоро вокруг генерала врагов уже не оказалось, бой закончился так же внезапно, как и начался, только кое-где возникали короткие стычки.

– Вы ранены, ваше превосходительство? – спросил Павел. – Позвольте, я провожу вас.

Тот небрежно отмахнулся. Впрочем, Павел совсем забыл, что в посольской среде существуют свои правила. Откуда ни возьмись Меншикова окружили люди, не замеченные участием в бою, они заохали, стали выражать сочувствие и оттеснили Павла. Кто-то отправился на поиски лекаря; иные предлагали снять мундир и осмотреть рану, персы-де стреляют ядовитыми пулями; их уточняли, говоря, что лучше всего это сделать не на солнце, а в ближайшей персиковой роще.

– Нет, нет, – решительно возразил Меншиков, – местными персиками я уже сыт по горло...

Все разом заулыбались: посол не утратил способности шутить и, значит, его рана не опасна. Впрочем, он тотчас подтвердил это заключение, начав отдавать необходимые распоряжения. Согласно им живые расходились по своим подразделениям, раненые разбредались по лазаретам, пленные уныло ожидали своей участи, а убитые отправлялись к своему последнему пристанищу на одном из ближних пригорков. Посольским было приказано следовать в лагерь и готовиться к дальнейшему движению на Тифлис.

Перед тем как покинуть поле боя, Меншиков осмотрелся вокруг и, увидев Болдина, подозвал его.

– Я забыл поблагодарить вас, поручик... – сказал он. Павел представился и объяснил, что послан генералом Мадатовым с письмом для его превосходительства, и тут же попросил разрешения вручить ему это письмо. Меншиков разрешил и, прочитав его, спросил, где же этот предмет, о котором хлопочет Мадатов. Предмет оказался рядом. Меншиков оглядел Антонину и сказал:

– У этого греховодника были основания для беспокойства. Поручик, я вручаю девицу вашему попечительству и по прибытии в Тифлис лично удостоверюсь в его качестве.

Болдин, как и полагалось, щелкнул каблуками и, пожалуй, впервые обратил серьезное внимание на то, какую ценность представляет собой непременная спутница его кавказской жизни.

Как раз в это время в Тифлис прибыл Паскевич. Он не спешил, давая возможность подойти выделенным для театра военных действий войскам. Резон был очевиден: первые победы, вызванные значительным усилением Кавказского корпуса, будут связываться с его прибытием. Ермолову подобные соображения были чужды. В иное время он, поднаторевший в политических играх, тоже не забыл бы о своих интересах, но сейчас у него, занятого организацией отпора врагу, для этого не было времени. Политик уступил место полководцу.

Встреча, устроенная Паскевичу, выглядела не парадной, а дружеской: Ермолов раскрыл объятия старому боевому товарищу, сказал, что благодарен государю за присылку в сей грозный час славного делами генерала, и выразил надежду на быстрое изгнание врага из российских пределов. Паскевич тоже отвечал любезностью: рад-де служить с вашим высокопревосходительством, чьи военные заслуги известны каждому россиянину. При этом с гордостью вручил личное письмо императора, в котором говорилось:

«Для подробнейшего изъяснения вам моих намерений посылаю к вам генерал-адъютанта Паскевича. Это мой бывший начальник, пользующийся всею моею доверенностью, и он лично может объяснить вам все, что по краткости времени и безызвестности не могу я вам приказать письменно. Я уверен, что вы употребите с удовольствием сего храброго генерала, лично вам известного, препоручив ему командование войсками под главным начальством вашим».

Не откладывая дела в долгий ящик, Ермолов ознакомил прибывшего с обстановкой и своими намерениями. Они предполагали два варианта действий: один идти в Эриванское ханство, дабы внести войну в землю неприятельскую, а другой – смирить возмутившиеся мусульманские провинции в Карабахе. Второй вариант, по его мнению, был предпочтительнее, потому что без устройства карабахских дел идти на Эривань не следует. Эриванский поход, говорил он, потребует многих сил, в противном случае персы могут истребить обитающих там христиан, но содержать в том краю большое войско будет нам не под силу. Мы вступим в землю совершенно неустроенную, необходим подножный корм, ибо по свойству климата жители не заготовляют фураж, да и неприятель его уничтожит. Если все-таки решиться и направить все силы туда, то возмутившиеся мусульмане из Карабаха, пользуясь отсутствием войск почти до самого Тифлиса, могут опустошить Грузию...

Изложив эти соображения, Ермолов подвел Паскевича к висевшей у него в кабинете карте Большого Кавказа и стал показывать.

– Итак, нам теперь предлежит путь в Карабах, где находятся большие силы персиян. При движении нужно пройти Борчалинскую, Казахскую и Шамшадильскую дистанции, а также Елизаветпольский уезд. Везде наблюдаются признаки возмущения, а некоторые заняты неприятелем, что заставит нас пробиваться с боями. Однако, если начать поход позже, глубокой осенью, больших жертв с нашей стороны можно избежать. Суровая погода в горах сделает пути затруднительными, и персияне не пройдут их с пехотой и артиллерией. Жители спустятся с гор, у них можно будет достать часть продовольствия. На пути движения еще останется подножный корм. К этому времени подойдет 20-я дивизия, и враг будет разгромлен.

Таким образом, неприятель, занимая татарские провинции, выиграет немного, но потеряет первый наступательный порыв, а мы без всякого риска подготовим ему верное поражение...

Паскевич слушал скептически, хотя всеми силами старался не показать этого явно. Подобный образ действий его не устраивал, и он осторожно заметил, что государь надеется на возможно быстрый отпор наших войск наглым персиянам и что этого требует международный авторитет России.

Ермолов не стал спорить, лишь сказал, что у войны свои счеты, и сотни солдатских жизней могут оказаться дороже одного-другого месяца промедления.

– Тем более, Иван Федорович, мы потратим это время на то, чтобы принять выделенные нам войска и произвести их сколачивание. Этим на первых порах вы и займетесь.

Начинать службу с разногласий не годится, это известно каждому. Паскевич откланялся и отправился обустраиваться, а в своем дневнике отметил так:

«Всюду наблюдается совершенный беспорядок, нарушается форма одежды, офицеры распущенны и держат себя слишком вольно. Ермолов упрям и, кажется, ко мне не будет расположен».

Паскевичу отвели несколько комнат во дворце главнокомандующего. Он не возражал, хотя предпочел бы жить отдельно. Впрочем, для него, привыкшего к походной жизни, бытовые условия имели второстепенное значение. Но без мелочных указаний все же обойтись не мог: заставил поменять местами немногочисленную мебель и попросил подполковника Викинского, дежурного штаб-офицера, приискать кого-нибудь из местных, способного сопроводить его по городу.

Вскоре перед ним предстал Иван Курганов – разбитной кавказец плутоватого вида. Он говорил гладко, но с некоторым акцентом, так что об обстоятельствах приобретения им русского имени приходилось только гадать.

Город произвел на Паскевича неблагоприятное впечатление. Кругом была грязь, усугубленная прибывающими с разных сторон беженцами. Крикливые, размахивающие руками, грязные люди; узкие кривые улочки, заставленные повозками; измученные животные; снующие вокруг собаки... Долгая поездка на Кавказ тоже была не особенно приятной, успокаивало одно: она должна была скоро кончиться. Но вот конец настал. Неужели ему, второму лицу этого огромного края, суждено служить здесь? И что представляют собой другие провинции, если его центр представляет собой столь жалкое зрелище?

Офицеры корпуса, которые встречались на пути, выглядели безобразно и одевались явно не по форме. Многие носили азиатские одежды: лохматые папахи; черкески с блестящими газырями, перетянутые узкими ремнями с набранным серебром; сапоги на мягких подошвах, в которых никак нельзя печатать шаг или хотя бы ходить с достоинством, а не красться, подобно ночному злоумышленнику; мохнатые бурки, скрывающие форму и знаки отличия.

Курганов, сопровождавший Паскевича, говорил без умолку, хотя заинтересовать высокого гостя местными достопримечательностями не смог. Впрочем, их по большому счету и не было. Зато оказался докой по светской, если так можно выразиться, части. Он сыпал разными историями из жизни кавказских генералов, полагая, что вновь прибывшему начальнику нужно знать как можно больше о предшественниках, и как бы между делом давал понять о своем личном участии в их делах. И, кажется, рассудил верно, потому что Паскевич, хоть и морщился, но болтуна не прерывал.

– Я всех русских генералов помню, кто у нас в эти годы побывал, – хвалился он, – а со многими довелось послужить. С генералом Лазаревым случалось одной буркой укрываться, правда, когда он еще не был в больших чинах. Это, скажу вам, был человек! К своим – отец родной, зато врагам никакого спуска не давал. Вот приехали мы как-то к Кумыкскому хану, Лазарев был тогда еще подполковником, а я при нем переводчиком состоял, поскольку многие горские языки знаю. Входим к хану, тот сидит на ковре с поджатыми ногами и из кальяна синий дым тянет. А сам такой важный и головой не повертит, будто никого и нет, только глаз приоткрыл. Лазарев тогда подошел к нему и, взяв за шиворот, поставил на ноги. А потом говорит: ты здесь хоть и хан, но моему государю слуга, а я есть его величества офицер, потому принимай меня с уважением. Ну, хан, понятно, более не дурил – поклонился и не разгибался, пока мы не уехали... Да, грозный был генерал, все его так боялись, что решили погубить. А заводчицей всему оказалась грузинская царица Мария. Она нашла злодеев, которые прямо при ней зарезали генерала. Царица сама не погнушалась ручки свои замарать и пырнула его кинжалом. Вот в этом самом дворце все произошло, – указал Курганов на белокаменное строение в мавританском стиле.

– И эта Мария осталась безнаказанной? – спросил Паскевич.

– Ее Бог наказал: в том же году грузинское царство перестало существовать и стало частью России. Теперь вместо грузинского царя стал править главноначальствующий в Грузии российский генерал. Первым среди них был Цицианов, мне довелось и ему послужить. Строгий был генерал, а и хитрец большой, он же сам из грузинских князей. Когда взяли у персов Ганжу, император Александр повелел выдать всем солдатам по серебряному рублю. Цицианов написал ему письмо: вы, наверное, хотели наградить нас за штурм столь сильной крепости медалями, поэтому я велел приделать к пожалованным серебряным рублям ушки. Только не знаю, на каких прикажете носить их лентах. Государь уважил дерзость и за взятие города установил особую медаль, а рубли оставил солдатам. Но и к нему судьба не была милостивой: скоро он был убит злодеем из Азербайджана...

– А вот еще одно примечательное место, – указал Курганов на строительную площадку, – здесь строится часовня в память генерала Лисаневича, погибшего в прошлом году. Сей генерал был набожным человеком, насаждал православную веру и обратил в нее многие здешние народы. За это принял мученическую смерть от одного муллы...

Паскевич поморщился:

– Что это ты, братец, все об убиенных толкуешь. Послушать, так на наших генералов тут прямо-таки охотятся.

– Есть такое дело! Вы народ видный, со здешними ханами не сравнишь. Случается, конечно, что иным более везет. Вон его высокопревосходительство генерал Ермолов до сих пор здравствует. Да и как по-другому, ежели его как шаха охраняют?..

Паскевич почувствовал в его словах некоторую недоброжелательность и заинтересовался: о чем это ты? Тот пояснил:

– Генерал Ермолов здесь навроде царя, к нему ханы так и обращаются: вы, говорят, великий повелитель стран между Каспийским и Черным морями...

– Ты ври, да не завирайся, – сурово одернул его Паскевич, – повелитель у нас в России один...

– Вестимо, один, – согласился Курганов, – да разве здешних абреков вразумишь? Я одно время при наместнической канцелярии толмачом состоял, там всяких их посланий к главнокомандующему начитался: «Пусть зефир моей дружбы веет под полы вашего мундира» или «Откройте свои царские уши сладкому голосу моего сердца»...

Паскевич не стал интересоваться, почему прервалась его служба в канцелярии. Впрочем, этот плут вряд бы сказал правду. А на самом деле Курганов, получив бакшиш от какого-то татарина за устройство его дел, попытался по изобличении свалить все на своего товарища по имени Авель. Истина скоро выяснилась, а Ермолов, в полном соответствии с евангельской притчей, наградил его презрительной кличкой Ваньки Каина и прогнал со службы. А что Паскевич? Выслушав еще несколько историй, он посчитал, что человек, хорошо знающий местные обычаи, будет ему чрезвычайно полезен.

Известие о восстановлении на службе изгнанного Ваньки Каина стало тотчас же известно Ермолову и неприятно поразило: новый соратник пользуется ничтожным поводом, чтобы досадить своему начальнику, и, кажется, не настроен на дружную работу. Значит, и ему следует внимательно присматриваться к его поступкам. Случай не замедлил представиться.

На другой день город встречал знаменитый Ширванский полк, возвратившийся после похода по горам Дагестана и лесам Чечни. Веселые и бодрые, с музыкой и песнями проходили ширванцы мимо дворца главнокомандующего, надеясь получить благодарность за смелый поход. А с балкона дворца смотрел на них Паскевич, смотрел и не верил своим глазам. То, что он видел, никак не укладывалось в голове: это был сброд каких-то разбойников, но не войско Его Императорского Величества. Многие солдаты имели форму неустановленного образца: разноцветные шаровары, лапти, азиатские чувяки, вместо мундиров – грубые войлочные куртки. Паскевич призвал к себе командиров, те, не зная за собой вины, пытались защитить подчиненных и объясняли, что установленная форма одежды для здешних мест не годится: сапоги изнашиваются после первого же похода по горам, одежда не выдерживает никаких сроков, кивера настолько тяжелы и неудобны, что подчас заменяются простыми платками...

– Вон, вон! С глаз моих вон! – только и смог выговорить потерявший дар речи Паскевич и покинул балкон, оставив в недоумении полковых начальников. Собрав свой штаб, он приказал подготовить приказ по корпусу о возмутительном случае нарушения формы одежды со строжайшим выговором полковым офицерам, но до того был взбешен, что не смог толком изложить свои претензии. «Это черт знает что, – неоднократно повторял он, – это каторжане, это цыганский табор, разбойники, это...»

Весть о беспримерном негодовании нового генерала и вызвавших его причинах тотчас облетела всю канцелярию и стала известна Ермолову. Ему также донесли, что Паскевич требует применить к нарушителям невиданные по своей жестокости наказания вплоть до ареста и порки. Такого Ермолов допустить, конечно же, не мог и дал команду на подготовку своего приказа. Процедура эта у него была хорошо отработана. Пока Паскевич капризничал и заворачивал представленные варианты, требуя «более решительных и жестких выражений», Ермолов продиктовал адъютанту свой текст:

«Храбрые воины! Ваше неимоверное мужество в действиях супротив злобного и коварного врага снискали всеобщее уважение Кавказского корпуса. Ни снежные горы, ни глубокие теснины не смутили и не остановили вас. Несколько месяцев вы каждодневно карали злодеев, осмелившихся поднять оружие на Россию. Они не спаслись от вас бегством, не искали ничего, кроме личного спасения, и теперь с лихвой заплатили за своевольство.

Благодарю вас за проявленное мужество и донесу свидетельство об оном до нашего Государя. Он, только он, сможет по достоинству оценить ваши деяния, которые останутся незабвенными в победоносных делах нашего отечества».

Через несколько часов этот приказ зачитывался во всех частях корпуса, а к ширванцам Ермолов приехал сам. Узнав о таком обороте дела, взбешенный Паскевич явился к Ермолову и, не стесняясь в выражениях, стал упрекать того в подрыве авторитета и стремлении выставить на всеобщее посмешище своего заместителя, присланного сюда самим государем.

– Я тоже не самозванцем явился, – спокойно отвечал ему Ермолов, – а вашему превосходительству советовал бы не начинать службу с драконовских методов и научиться отличать зерна от плевел: люди после перенесенных тягот нуждаются в участии, а не в злобном и мелочном порицании...

Тут Паскевич возмутился еще пуще. Я, сказал, не юнкер, чтобы выслушивать оскорбительные наставления, как себя вести. Ермолов тоже стал терять благодушный тон и ответил: были бы юнкером, отправились бы на гауптвахту, чтобы знать, как следует вести себя с начальством. Паскевич вовсе вышел из себя и, снизив голос почти до шепота, проговорил:

– Я слышал, что вы почитаете здесь себя тузом, а остальных – мелочью. Но знайте: бывает и шестерка туза побивает. Я докажу это, прислав вам своих секундантов.

С этими словами Паскевич стремительно вышел из кабинета, оставив Ермолова в некоторой растерянности от сей мальчишеской выходки. Однако долго пребывать в этом состоянии ему не пришлось, так как доложили о прибытии из Персии долгожданного российского посольства во главе с Меншиковым.

Князя он знал давно и был с ним в приятельских отношениях. Оба имели одинаковые взгляды на многие события и обладали острыми языками, что и обусловило взаимную симпатию. Несмотря на радостную встречу, Ермолов находился под впечатлением только что происшедшего разговора и не смог скрыть своей озабоченности, замеченной проницательным князем. Пришлось поделиться с приятелем и рассказать о сделанном вызове.

– Выбор оружия за тобой, вот и дал бы ему туза, – проговорил Меншиков. Ермолов сразу же оценил его шутку: дать туза – значит ударить кулаком, оттузить. Он посмотрел на свои тяжелые кулаки и усмехнулся: заносчивому Паскевичу пришлось бы несладко. Но шутки шутками, а ситуация действительно дурацкая. С одной стороны, дуэли между начальником и подчиненным, да еще в военное время, недопустимы, а с другой стороны, существуют неписаные законы, соблюдение которых обязательно каждому честному человеку. Сколько ни будешь прикрываться официальными запретами, несоблюдение сих законов может повредить репутации. Лучше всего, конечно, потушить это дело скорее и без огласки. Ермолов попросил:

– Поговори ты с ним, Александр Сергеевич, приватно, пусть дурака не валяет, не то я его и в самом деле побью.

– Поговорю, не беспокойся. Но лучше бы его поскорее делом занять. Пусть не парады принимает и не за формой одежды следит, а покажет себя в бою. Там дурь быстро выветривается.

Ермолов пожал плечами, активные боевые действия пока не входили в его планы. Он признался, что хотел поручить Паскевичу формирование ударной группировки из прибывающих войск с тем, чтобы начать поход поздней осенью. Меншиков попытался переубедить Ермолова. Ты прав, говорил он, если хочешь добиться победы с минимумом людских потерь, но в азиатской войне это не главное, в ней потерь никто не считает. Тут главная ставка на приобретение: богатств, земель, рабов, скота... И азиатам нужно все сейчас, а не завтра. Это тебе не англичане, которые на сто лет вперед рассчитывают.

Ермолов слушал молча, но всем видом показывал, что выступать с подобными речами перед ним, отдавшим десять лет жизни этому краю, по меньшей мере неуместно. Меншиков видел его недовольство и все же продолжал с прежней настойчивостью:

– Понятно, что ты все это прекрасно знаешь сам, но, пожив некоторое время с азиатами, я тоже кое-чему научился. Европейский полководец, предпринимая поход с многотысячной армией, не станет топтаться возле жалкой крепости. Он оставит малые силы для ее блокады и пойдет далее. Лев не прельстится жалкой приманкой, а бросится на большую добычу. Шакал же будет довольствоваться малым, первым, что попадется. В этом разница между ними. Нам не следует ждать, пока Аббас-Мирза возьмет Шушу и двинется дальше. Наше промедление может быть неправильно истолковано врагами, в частности турками, которые захотят урвать свою добычу...

Ермолов не выдержал:

– Но это авантюра чистой воды – бросать все силы в одном направлении и подвергаться опасности проиграть войну.

– Риск – это фельдмаршал, – пожал плечами Меншиков, – того же мнения придерживается и твой любимчик Мадатов. Кстати, он прислал депешу со своим офицером. Храбрый, нужно сказать, молодой человек и мною лично проверен в деле.

Скоро Болдин предстал перед Ермоловым, признавшим в нем давнего знакомца. Правда, заметил, что с их последней встречи поручик несколько... возмужал. Таким словом генерал обозначил изменения в облике поправившегося Болдина и добавил, что, несмотря на вынужденное голодание в Шуше, солдатская каша, несомненно, пошла ему на пользу. Он быстро прочитал донесение Мадатова. О бегстве царевича Александра и провале его миссии Ермолов был уже извещен, но все равно донесение обрадовало. Он стал живо интересоваться подробностями защиты Шуши и настроением осажденных.

Болдин отвечал кратко, ибо видел, что главнокомандующий и без того весьма осведомлен.

– Ну а что вы можете сказать о персах вообще?

Болдин смутился лишь на мгновение. Еще с кадетского корпуса было усвоено, что начальство не любит недоумений. Лучше уж ответить невпопад, чем промолчать или, хуже того, отговориться незнанием. Поэтому четко доложил:

– Они боятся своего начальства больше, чем неприятеля. Это раз. Проявляют стойкость только в сомкнутом строю, когда все в куче, и теряются, если разобщены. Это два. И еще падки на разбой и наживу в противоположность нашему солдату. Это три.

Ермолов удивился:

– Я смотрю, вы не поручик, а прямо-таки генерал Жомини, слыхали о таком?

– Так точно, ваше высокопревосходительство!

– А еще что знаете про сего генерала?

– В своих трудах он считает, что победу над противником следует достигать не путем маневрирования, а решительным сражением, отдает предпочтение наступлению перед обороной, требует сосредоточивать силы на решающем направлении... Да ведь это нам, русским, не диво, так наш Суворов всегда поступал, и так нас в корпусе учили...

Ермолов не скрывал своего удовлетворения и сказал:

– Вижу, что с такими глубокими познаниями вам не следует служить в дальнем гарнизоне. Не поискать ли места в моем штабе?

– Покорно благодарю, ваше высокопревосходительство! – вспыхнул Болдин, потом, понизив голос, решился: – Дозвольте, однако, вернуться в 42-й полк. Пока персов не прогоним, мое место там.

Ермолов пожал плечами:

– Как же я вас туда отправлю?

– С первой оказией! Говорят, что скоро вы отправите им подмогу...

«И этот туда же, – подумал Ермолов. – Похоже, что стратегия, избранная Кутузовым в войне с Наполеоном, здесь не даст эффекта – противник не тот. Полтора месяца войны показали, что храбрость и стойкость, проявленные нашими войсками в столкновении с многократно превосходящим по численности врагом, должны внести определенные коррективы в мои первоначальные намерения». Он поблагодарил Болдина за службу и сказал, что, разрабатывая план войны, непременно учтет его мнение. А Меншикову сообщил, что завтра же соберет военный совет для обсуждения плана дальнейших действий. Нужно только дождаться сведений от генерала Мадатова.

Паскевич тем временем пребывал в скверном состоянии, досадовал на свою несдержанность и мальчишескую, не сообразующуюся с его возрастом выходку. Ничтожный повод для ссоры не позволял ему воспользоваться тайным приказом об отстранении Ермолова, что вызвало бы всеобщее порицание. Он лихорадочно искал способ выбраться из щекотливого положения: настаивать на дуэли – значит усугублять происшедшую нелепость, а пойти на попятную не позволяли правила чести. В это время к нему и явился Меншиков.

Зная о капризном характере Паскевича, он не стал прибегать к уговорам. Сказал: «Я наслышан о вашей выходке, которую считаю совершенно неуместной для военного времени. Если дело не успело получить с вашей стороны огласки, предлагаю его прекратить без всяких взаимных разбирательств и последующих поминаний. Однако если вы проявили несдержанность и поделились с кем-нибудь о происшедшем...»

Паскевич вспыхнул:

– Я никому не говорил, однако прошу вас...

– Вот и хорошо! – воскликнул Меншиков, не обращая внимания на готовую разразиться новую вспышку. – Завтра на военном совете вы сможете изложить все ваши соображения относительно способов наших дальнейших действий.

Однако утром еще до военного совета от Мадатова пришли новые известия, и Ермолову пришлось изменить свои первоначальные намерения.

После стремительного бегства царевича Александра Мадатов вспомнил о разрешении Ермолова принять бой с персами в том случае, если они станут наступать частью сил. «Частью или целостью, кто разберет», – сказал себе Мадатов и приказал готовиться к движению на Елизаветполь. Там, по его сведению, стоял десятитысячный корпус под командованием принца Мамед-мирзы. Князь мало смущался недостаточной численностью своего отряда и делал главную ставку на неожиданность удара и стремительность перемещения, для чего решил двигаться без обоза и тяжестей. После разгрома корпуса Мамед-мирзы он имел намерение устремиться в Карабах на выручку Шуши.

Группировка войск Мадатова состояла из батальона Херсонских гренадер, пяти рот Грузинского полка, трех рот егерей, Донского казачьего полка и конно-грузинской милиции – всего чуть более двух тысяч человек при 12 орудиях. К сожалению, в ночь перед выходом отряда разразилась страшная гроза. В небе гремело и полыхало, а дождь был такой силы, что не оставил на людях сухой нитки. Ни обогреться, ни обсушиться не было никакой возможности. Мадатов объезжал людей и старался их ободрить. Его громкий голос прорывался через раскаты грома и заглушал шум дождя:

– Ничего, ребята, посидим под дождем да тепла подождем. А что нам мокрым? Мокрый дождя не боится. Зато после ненастья, как солнце взойдет, так и нас труба позовет – идти веселее!..

Солдаты вяло отвечали, в непогодь не до шуток. Утром утишилось, но, как ни храбрился князь, задержаться для обсушки все же пришлось. Наконец выступили. Налегке шли ходко, отстающих не поджидали. Мадатов, хоть и любил пошутить, но в делах был настойчив и никаких отступлений от намеченного не допускал.

Первый привал сделали у Красного столба, что недалеко от Дзигана. Столб этот, как гласило предание, был сооружен во времена Александра Македонского и служил астрономической обсерваторией, а позже превратился в минарет. Установленный на четырехугольном основании, он отличался отменной прочностью. Внутренняя винтовая лестница вела на галерею, откуда с тридцатиметровой высоты окружающая местность просматривалась на десяток верст, а в некоторые ясные дни отсюда можно было увидеть Шамхор. Рассказывая это солдатам, Мадатов послал своего адъютанта проверить сказанное. У князя все делалось быстро, привычный адъютант птицей взлетел наверх, так же быстро спустился и, едва переводя дыхание, радостно сообщил, что действительно увидел Шамхор и что нынче до него, можно сказать, рукой подать. Солдатам это странное название ничего не говорило, и к известию они отнеслись равнодушно. Лишь один, набравшись смелости, спросил, что это такое. Мадатов возмутился и всплеснул руками:

– Вай, вай! Ты не знаешь про Шамхор?! И ты, и ты?! Что вы тогда вообще знаете? Шамхор – это лучшие на всю округу вина и коньяки, или виноградная водка, по-вашему. Это бочки, которые стоят прямо на улице – подходи и пей, сколь душе угодно. Это самые красивые девушки, потому что после вина на них смотришь другими глазами. Это самые вкусные бараны, потому что кормятся самой сладкой травой! А как там танцуют, а как поют! Слушайте, это самый веселый город в здешних краях! И до него всего каких-нибудь двадцать верст!

Воодушевление Мадатова, по мере того как он говорил, передавалось солдатам, и вскоре они возбужденно загомонили. В них словно влились новые силы, они более не желали отдыхать и требовали скорейшего продолжения похода.

– Тише, друзья! – воскликнул Мадатов. – Мною получено известие, что персидский принц Мамед-мирза вышел со своим войском из Елизаветполя и идет навстречу, чтобы воспретить нам занятие Шамхора. Нужно упредить персов, взять город до их появления и навязать бой на выгодной для нас местности. Все ясно?

Дружные крики огласили окрестность, и отряд без промедления ускоренным маршем двинулся в путь. Так прошли большую половину пути, но затем движение замедлилось. Люди хоть и были охвачены единым порывом, но под конец еле волочили ноги. О желанном Шамхоре уже не думалось, хотелось только одного: остановиться и приклонить голову. Мадатов был вынужден сделать привал, лишь немного не дойдя до цели. Расположив людей на отдых, он выслал окрест разведывательные дозоры. Удивительно, что сам он, пребывавший в беспрестанном движении, не чувствовал особой усталости, боевая энергия бурлила в нем, находя неведомые источники.

Наутро положение стало очевидным. Персидский корпус, расположившийся на противоположном берегу Шамхорки, имел боевой порядок в виде дуги. Гвардия, сарбазы и артиллерия расположились в центре, на флангах – кавалерия. Возвышенный правый берег реки давал хорошую возможность персидской артиллерии обстреливать наши боевые порядки. Словом, с точки зрения условий местности положение персов было предпочтительным, а с учетом пятикратного численного превосходства – исключительно благоприятным. Но эти обстоятельства Мадатова не смущали и, кажется, не принимались в расчет. Сменив походную лошадь на золотистого ахалтекинца, он объезжал выстраивающиеся в боевой порядок войска и давал последние наставления:

– Идти прямо, ступать твердо, персы нашего согласного шага боятся. Порох держать на полке, стрелять редко, работать штыком. Барабаны слушать и попусту не орать, разве что от радости, когда персы побегут. Назад не смотреть, только вперед, только вперед...

Подъехал к казакам.

– А вам, донцы-молодцы, нынче особая задача: пойдете на флангах, быстрее прочих, и персов по краю обойдете, они этого вовсе не любят... – И ты здесь, старина, – заметил он урядника Корнеича, – рад видеть боевого товарища. Покажешь молодежи, как нужно ворога бить? Верю, верю, вот держи, – достал из кармана Георгиевский крест, – отработаешь. Да гляди не продешеви, он дорого стоит...

А когда войска выстроились и уже были готовы начать движение, вызвал Мадатов адъютанта и приказал скакать к обозам с приказом: пусть-де поспешат на поле боя за военной добычей. Осмотрел еще раз свое войско и скомандовал: вперед! Персы сразу же открыли огонь, им отвечали наши орудия. Шум битвы постепенно нарастал, как набирает силу разгорающийся костер.

Твердо, под мерный грохот барабанов шли наши колонны, а впереди, давая пример неустрашимости, ехал на своем красавце Мадатов. Его осыпал град пуль, но все они счастливо миновали отважного генерала. Первое соприкосновение с врагом произошло на флангах, там завязался жестокий бой, а наша пехота все так же несокрушимо без единого выстрела, с ружьями на перевес надвигалась на врага. Казалось, что для нее не существует никаких преград. Вот она спустилась к реке, солдаты по пояс в воде, не замедляя движения, перешли ее и стали взбираться на крутой берег. Мадатов вытащил саблю и крикнул: «Ура!» Согласный рев сотен глоток подхватил боевой клич, и наша пехота устремилась вперед.

Казаки и конно-татарская милиция усилила натиск на флангах. Некоторое время ничего нельзя было разобрать, все смешалось в разноголосом шуме битвы. Обе стороны напоминали борцов, застывших в схватке и собиравших силы для очередного броска. Неожиданно среди врагов произошло замешательство. В тылу русского войска показалось огромное облако пыли, которое с удивительной быстротой приближалось к полю битвы. По всему выходило, что русские вводят свои резервы, тогда как персы об этом не позаботились.

Первой дрогнула конница, на которую наседали наши донцы, она под их давлением обратилась в бегство. Конные татары с грузинцами бросились их преследовать и оказались в тылу персидской пехоты. Всякий солдат знает, что это за беда быть отрезанным от своих, и начинает делать все, чтобы воссоединиться. А это уже другой настрой. Сарбазы стали подаваться назад, сначала частями, потом целыми толпами. Принц Мамед-мирза сделал попытку остановить свое войско, его не слушали и едва не затоптали. Тогда он сам поскакал назад мимо своего лагеря, мимо красивых мальчиков, составлявших его свиту, мимо своего наставника.

Урядник Корнеич был неутомим и проявлял в этом бою особую отвагу. Дело было не в обещанной награде; генерал отметил его прилюдно, и его доверие следовало оправдать. К сожалению, нынешнее дело складывалось буднично, неприятель не оказывал серьезного сопротивления, избегал прямых столкновений и был искусен лишь в отступлении. Когда Корнеич преследовал одного из бегущих, мимо него пронесся некто на гнедом ахалтекинце. Конь был отменно хорош, прямо-таки стлался по земле, и достать его не было никакой возможности. Корнеич из последних усилий бросил ему вдогонку свое копье, бросок оказался удачным и сбил всадника. Тот начал сползать с седла, потянул за собой уздечку, и послушный конь стал замедлять ход. Только теперь обратил Корнеич внимание на свою жертву: это был старик и, судя по одежде, весьма знатного рода. Об этом же свидетельствовали золотая сбруя и седло, украшенное драгоценными камнями. Такого, конечно, нельзя было оставлять на поле боя неприбранным. Он взгромоздил умирающего старика на ахалтекинца и сопроводил его в лагерь. Уже позже выяснилось, что это был военачальник, приставленный к принцу в качестве наставника.

Между тем преследование бегущего неприятеля продолжалось вплоть до самого Елизаветполя, а это не менее полутора десятков верст, и все это пространство было усеяно неприятельскими трупами. Много было и пленных, именно им пришлось испытать великую досаду, когда стало известно, что высокий столб пыли, принятый персами за пришедшую подмогу, поднял обоз, спешивший по приказу Мадатова погрузить трофеи еще только что начавшейся битвы. А русские потеряли за все сражение 27 человек.

Наконец Мадатов приказал остановить преследование. Распорядился выдать каждому по две чарки водки и сделать небольшой привал. На угощение князь не скупился, не то что по части отдыха. Он рассчитывал на плечах неприятеля ворваться в Елизаветполь и уже в полночь отдал приказ на марш. После небольшого привала войска двинулись дальше. Уже к утру достигли Елизаветполя, но противника там не оказалось, начальник гарнизона Назар-Али-хан благоразумно вывел из города войско и обозы.

Вступление Мадатова в Елизаветполь было торжественно. Все христианское население, духовенство в белых рясах с хоругвями и крестами вышли навстречу русским войскам. Жители подносили солдатам хлеб, вино, бросались к ногам. Колонны остановились. Мадатов, сойдя с коня, попросил отслужить благодарственный молебен. Все ожило в мрачном перед тем Елизаветполе, везде раздавались радостные крики, приветствующие российского генерала.

Менее других пострадало армянское население, оно и радовалось больше всех. Когда персы заняли город, армяне обещали им служить, но в свой форштадт их не пустили. А когда с приближением русских войск Назар-Али-хан предложил армянам перенести свои ценности в цитадель якобы для охраны, они не согласились. Не то что татары: те поддались на уговоры персов и с их бегством лишились всего. Татарский старшина потом так и сказал: дураки были, надо теперь в голова дыра вертеть и новые мозги лить.

Мадатов отправил донесение в Тифлис об одержанной победе, где испрашивал распоряжения о дальнейших действиях. Сам же, как и предполагал ранее, намеревался двинуться в Шушу на выручку Реута. Однако новые известия заставили повременить с первоначальным намерением. Разведка донесла, что Аббас-Мирза, взбешенный известием об оставлении Елизаветполя, обрушил на Назар-Али-хана страшный гнев. Он приказал одеть его в женское платье, намазать бороду кислым молоком, посадить на осла лицом к хвосту и в таком виде провезти перед фронтом армии. Преподав такой урок, он будто пообещал показать всем, как нужно воевать с презренными гяурами, и, сняв осаду с Шуши, сам двинулся к Елизаветполю. Мадатов был вынужден вывести войска из города, так как там нельзя было оставаться из-за недостатка воды, а более того из-за невозможности маневра, что так любил отважный генерал. Он послал новое извещение в Тифлис и, дав приказ подчиненным войскам собираться в лагере, стал готовиться к сражению с персидской армией.

В эти первые дни сентября события следовали одно за другим, обстановка менялась кардинальным образом. Тифлис принимал все новые войска: вслед за ширванцами прибыл сводный гвардейский полк, сформированный из лейб-гвардии Московского и Гренадерского полков, принимавших участие в декабрьском бунте, за ним – Нижегородский драгунский полк и более мелкие части. Появилась реальная возможность сформировать уже сейчас достаточно мощную группировку и, не ожидая осенних холодов, отправить ее навстречу Аббас-Мирзе. В таком духе высказался военный совет, собранный Ермоловым, и он был вынужден изменить первоначальные намерения.

Действующий корпус составился из полков: 41-го Егерского, Ширванского пехотного, 7 Кабардинского, Нижегородского драгунского и ряда более мелких частей – всего около 9 тысяч человек. Возглавить его было предложено Паскевичу. Сам же Ермолов оставался в Тифлисе, чтобы принимать поступающие войска и формировать из них новый корпус для действий согласно складывающейся обстановке. Если, скажем, Эриванский сардар вздумает выйти из Дилижанского ущелья, он должен был преградить ему путь. План этот был достаточно рискованным, поскольку не предполагал всех возможных действий противника. Выдвижение этого нового корпуса из кавказской столицы делало ее открытой для разбойных нападений со стороны мятежных горцев, если бы тем удалось сговориться.

Паскевич с готовностью принял предложение Ермолова. Он вообще вел себя так, словно недавней стычки между ними не было. Давая ему указания, Ермолов исходил из того, что Аббас-Мирза находится под Шушой и продолжает ее осаду. При этом указал на три возможных варианта развития событий. Если неприятель, узнав о движении наших войск, выступит навстречу, его следует решительно атаковать, предприняв меры против многочисленной кавалерии персов. Это для нас наименее выгодный вариант. Второй, более предпочтительный, если неприятель останется на месте. Ведь тогда он лишится выгод использования своей кавалерии по условиям местности. В этом случае его нужно атаковать совместно с гарнизоном Шуши. Наконец, самый благоприятный вариант: Аббас-Мирза, устрашившись вашего появления, отступит к Араксу – тогда его нужно преследовать до самой границы.

Паскевич послушно внимал. Указания, состоящие из одних предположений, не заслуживали того, чтобы спорить. Он уже нацеливался на немедленный выход войск и прикидывал, что еще нужно взять в поход. Не верилось, что Ермолов предоставил ему почти все наличные войска. Нет ли в этом какого-нибудь подвоха?

– Зная вас как весьма опытного военачальника, – продолжал Ермолов, – не смею отягощать ваше превосходительство мелочными указаниями. Однако для пользы дела посылаю своего начальника штаба генерала Вельяминова в качестве первого вам помощника. Он хорошо знает местные условия и на первых порах будет чрезвычайно полезен. С ним я посылаю также приказ генералу Мадатову о безусловном вам подчинении. Он человек кавказский и весьма горячий, но уверен, что при своем опыте вы сможете найти с ним общий язык. Информируйте меня о всех своих действиях, а засим – желаю успеха...

– И вот еще что, – услышал Паскевич последние наставления, – ко мне прибыл с донесением поручик Болдин. Он, кажется, толковый офицер, хорошо проявил себя при обороне Шуши, знает тамошнюю обстановку и весьма желает поскорее употребиться в дело. Найдите ему достойное применение...

Из всех поручений главнокомандующего это было самое легкое, и Паскевич согласно наклонил голову. Расстались они вполне миролюбиво.

Паскевич был скор на решения и их исполнение. Уже на следующий день вновь сформированный корпус должен был выступить к Елизаветполю, где намечалось соединение с отрядом генерала Мадатова. Накануне выступления Болдин решил посетить княгиню Мадатову и узнать, не будет ли у нее какой-нибудь передачи для генерала. На самом же деле это был только предлог, чтобы увидеть и попрощаться с боевым товарищем, вернее, подругой.

Дом знаменитого генерала отыскать было нетрудно: о нем знал всякий прохожий. Княгиня Софья Петровна встретила его радушно, она была еще молода, лет тридцати, и красива. Единственно, что выдавало возраст, это плохое зрение, вынуждавшее ее все время прищуриваться. Болдин слышал, что княгиня получила воспитание в Смольнинском институте и до сих пор руководствовалась правилами, которое внушило это милое, но далекое от жизни заведение. Она была чрезмерно доверчивой и считала, что благородный человек никогда не унизится до лжи, чем сам князь, не обремененный образованием и благородным воспитанием, беззастенчиво пользовался.

Наслышанный о подобных странностях княгини, Болдин принялся красноречиво описывать жизнь генерала, с которым расстался несколько дней назад, но скоро заметил, что боевые подвиги мужа ее интересуют мало. Она более всего хотела знать подробности о его здоровье, четко ли выполняет он врачебные предписания, принимает ли снадобья в виде бараньего жира и пчелиного клея, который растворяют в крепком вине. Болдин с готовностью засвидетельствовал добропорядочную жизнь генерала, хотя о подобных снадобьях слышал впервые, впрочем, в одной из составляющих он был вполне уверен и уверенно подтвердил: принимает.

Когда тема о генеральских недугах исчерпалась, Болдин попросил разрешения переговорить с девицей Антониной. Увидев настороженность княгини, поспешил пояснить, что это он сопровождал ее в поездке по горам, в ходе которой они подружились и стали близки... Впрочем, испугался, что будет неверно понят, и поспешно добавил: она теперь для меня belle amie[1] , потом поправился: вернее, ma soeur[2] . Княгиня сделала вид, что не заметила его внезапного смущения и милостиво согласилась при условии, что сама будет присутствовать при их разговоре, ибо, несмотря на приобретенное родство, правила приличия не позволяют оставить молодых людей наедине.

Появившаяся в гостиной Антонина оказалась до того неузнаваемой, что Павел потерял дар речи. На ней было светлое, расшитое цветами платье, стянутое широкой красной лентой, отчего вся фигура напоминала изящную рюмочку. Верхняя часть имела вырез в виде двух полукружий, что делало ее похожей на сердце. Она несла эту конструкцию с величием королевы, роль свиты при ней исполняла болонка, масть которой гармонировала с цветом платья, а ошейник – с цветом пояса. Павел с трудом выдавил из себя несколько диктуемых этикетом слов, но восхищения, мало соответствующего объявленной родственной связи, скрыть не мог, чем вызвал некоторую настороженность княгини. Антонина, наоборот, повела себя очень естественно и, взяв собачонку на руки, стала с интересом расспрашивать Павла о его ближайших планах. Узнав, что ему уже завтра надлежит выступить в поход, она оживилась и попросила передать письмо папеньке.

– Вы не возражаете, ma chere tante?[3]

Не дожидаясь разрешения, она тут же присела к столику и стала писать, не прерывая светской беседы. Павел быстро втянулся в игру и показал себя достойным партнером, поскольку сумел не вызвать своими ответами беспокойство подозрительной княгини. Окончив письмо, Антонина передала его бдительному цензору и, пока та читала его, продолжила светскую беседу.

– Милое существо эта Мими, – говорила она, поглаживая собачонку, – и до того смышленая, что может исполнить любое мое желание. Только посмотрите, какие у нее умные глаза. Мими! Ну-ка покажи Павлу Ивановичу свои глазки.

Шустрая собачонка, словно желая подтвердить мнение хозяйки, устремилась к гостю и доверчиво потерлась о его ноги. Павел взял ее на руки, погладил и заметил клочок бумаги, спрятанный за розовым ошейником. Мимолетный взгляд, брошенный на девушку, подтвердил, что он тоже может быть отнесен к разряду смышленых, и записка была ловко извлечена.

Тем временем цензура благополучно завершилась, письмо было вручено Павлу с теплым напутствием и пожеланием скорейшего возвращения. На этом аудиенция окончилась.

Покинув дом княгини, Павел с нетерпением развернул клочок бумаги и прочитал:

«Желаю вам удачи в предстоящем походе. Сожалею, что по известным причинам не могу разделить его трудности и предстоящую славу. Храните себя ради тех, кому дороги. Сообщите сразу же о батюшке, я скоро его навещу. И да будет с вами Бог!»

Теплая волна радости захлестнула Болдина.

Действующий корпус спешным порядком двинулся к Елизаветполю. На марше Паскевич перемещался от колонны к колонне, чтобы познакомиться с войсками и их командирами. Увиденное вызывало резкое недовольство. Людей кормили дурно, запасы продовольствия отсутствовали, лазаретов не было вовсе, выучки никакой, а о внешнем виде войск и говорить не приходилось. Единственное, что не подверглось нареканию, их беспримерная выносливость: при таком скверном обеспечении они покрывали без особого напряжения десятки верст по едва проходимой местности и в плохую погоду. Впрочем, для Паскевича это никак не могло служить противовесом недостаточной строевой подготовки. «Трудно представить, до какой степени не выучены войска, – написал он в очередном докладе государю. – Сами начальники считают это ненужным. Слепое повиновение им не нравится, они к этому не привыкли, но я заставлю их делать по-своему».

В это время среди местных жителей стал распространяться слух о том, что в Дилижанском ущелье копит силы Эриванский сардар. Если это так, то намерение его было очевидно: дождавшись благоприятного момента, двинуться в тыл русским войскам. Паскевич решил ускорить движение на Елизаветполь для соединения с отрядом Мадатова. Его корпус, несмотря на сильный дождь, ливший в течение суток, оставив все тяжести, кроме артельных повозок и зарядных ящиков, сделал переход в 46 верст и к вечеру 9 сентября остановился в семи верстах от Елизаветполя.

Войско было измотано стремительным маршем и нуждалось хотя бы в небольшом отдыхе. Горячая пища и несколько часов сна позволили восстановить силы, и с рассветом Паскевич отправился в лагерь Мадатова. Тот был много наслышан о царском любимце и решил оказать ему особую честь: выстроил свой отряд и встретил его под ружьем. Честь пришлась Паскевичу по душе, но придирчивый взгляд сразу заметил скверную выправку и плохой внешний вид солдат. Едва скрывая раздражение, спросил:

– Что это, князь, они у вас так износились?

– Который день то в бою, то в походе, – объяснил Мадатов, – интендантство не поспевает, вот и выходит солдату: что ни год, то рубаха, а портам и сноса нет.

Паскевич поморщился:

– Такое войско стыдно и неприятелю показать.

Тон, каким это было сказано, не оставлял сомнений в том, что Паскевич настроен не очень дружелюбно, и Мадатов гордо ответил:

– Уже показывали, ваше превосходительство, так персы со страху за речку убежали. И скоро опять покажем – Аббас-Мирза на подходе.

Паскевич заметил перемену в его тоне и строго сказал:

– Прошу вас, генерал, тотчас пожаловать ко мне со строевой запиской, заодно и обсудим, как привести ваше войско в надлежащий вид.

Мадатов ответил, не скрывая обиды, что послан сюда по личному приказу главнокомандующего и подчиняется только ему. Верно! В вышедшей перепалке Паскевич упустил из вида, что не вручил ему соответствующего распоряжения. Он сделал знак адъютанту, тот подъехал с конвертом. В нем было письмо Ермолова, в котором приказывалось Мадатову войти в состав действующего корпуса с полным подчинением генералу Паскевичу. В конце его стояло:

«Не оскорбитесь, любезный князь, что вы лишаетесь случая быть начальником отряда, когда предлежит ему назначение блистательное. Конечно, это не сделает вам удовольствия, но случай сей не последний. Употребите теперь деятельность вашу и помогайте всеми силами новому начальнику, который по незнанию свойств здешних народов будет иметь нужду в вашей опытности. Обстоятельства таковы, что мы все должны действовать единодушно».

Делать нечего, приказы следовало исполнять, и Мадатов отправился составлять строевую записку. Скоро он предстал перед новым начальником. Паскевич прочитал ему небольшое наставление и посетовал на то, что поспешность образования действующего корпуса не позволила избежать многих ошибок, которые следует исправлять тут же, на месте. Он выразил уверенность, что ему с ближайшими помощниками удастся быстро выправить положение, но для этого необходимы энергия и послушание. Сам он возьмется за сколачивание войск и их боевую подготовку. Генералу Вельяминову поручается разработка операционных планов и штабная переписка. В ведение же Мадатова передается снабжение войск и обеспечение их всем необходимым. Он добавил, что отныне Мадатов должен согласовывать все свои планы и действия с ним, а не поступать по своему усмотрению. Его назидательный тон задел Мадатова, который рассчитывал, что одержанные в последнее время победы оградят его от высокомерия и выполнения поручений, далеких от боевой деятельности. Но что делать? Участь всех военных независимо от званий и положения одна: подчиняться приказам вышестоящего начальника.

Поехал Мадатов к братьям армянам с просьбой помочь ему в обеспечении продовольствием русского войска. Те обещали, но сразу ведь ничего не делается, нужно пригнать скот с горных пастбищ да закончить уборку урожая. Для удовлетворения неотложных нужд выделили полсотни голов скота, которых должно было хватить на сутки, может быть, чуть больше. Мадатов, конечно, сокрушался, он ведь привык, чтоб было все и сразу. Однако сошлись на том, что скот будут пригонять небольшими партиями, это даже удобнее, поскольку снимает заботу войска о его содержании.

У Паскевича была отличная память, все, о чем распорядился, помнил до мелочей. Причем не только помнил, но и контролировал. Недостатка в охотниках до разных проверок у нас нет, поэтому при его штабе имелась целая армия проверяльщиков. Вскоре послал он Карганова выяснить, как начал Мадатов свою деятельность по снабжению войск, а когда тот доложил о первых поставках мяса, возмутился их малостью: если так пойдет и дальше, войско сядет на голодный паек. Но от прямого выговора Мадатову уклонился и решил выразить свое недовольство по-своему. Поручил Карганову пригнать в лагерь стадо из нескольких сотен голов – чем больше, тем лучше, – не стесняясь ни в затратах, ни в применении силы. Тот в услужливом раже начал вывертываться чуть ли не наизнанку.

Сам же Паскевич занялся тем временем строевым учением. Приказал вывести войска из лагеря и начал учить их строю: стоять в каре, потом развертываться в цепь, снова свертываться, выполнять ружейные приемы и прочие премудрости. Люди показывали плохую сноровку, растерянные командиры подавали громкие и не совсем уместные команды, отчего неразбериха еще более усиливалась.

Все это повергло Паскевича в ужас. С большим трудом он удерживался, чтобы не выразить его прилюдно, и дал волю только вечером в узком кругу из своих доверенных лиц. Среди них был между прочим один петербургский художник, приглашенный Паскевичем для живописания его кавказского похода. Человек скромный, он обыкновенно тихо сидел в углу, не принимая участия в разговоре, и правда – в его руках был иной способ выражения мыслей. Когда гости Паскевича намеривались распрощаться, он вручил графу рисунок, навеянный его рассказами о сегодняшнем строевом учении. На нем был изображен кавказский солдат в изодранном мундире нараспашку, в синих холщовых шароварах и черкесской папахе. Подпоясан он был веревкой, на ней вместо положенной манерки – фляжки для воды – висела тыква того же назначения, а обут был в лапти, в которые заправлены дырявые онучи.

– Посмотрите, господа, с каким войском принуждены мы иметь дело! – воскликнул Паскевич и пустил рисунок по рукам.

Гости стали прилежно смеяться, посыпались предложения, как назвать сию карикатуру. Среди них были такие, как «Кавказский щеголь» или «Русский солдат на Кавказе». Паскевич, однако, остановил насмешников, сказав, что нельзя бросать тень на доблестное российское воинство из-за того, что некоторые генералы не исполняют свои обязанности надлежащим образом. После сегодняшнего смотра намек был слишком очевиден, и название определилось сразу: «Мадатовец». Паскевич попросил художника сделать несколько копий его рисунка, и уже на следующий день они стали гулять по лагерю.

Дошли они, понятно, и до самого Мадатова. Человек он был, как уже говорилось, услужливый и к начальству почтительный, но ведь всему есть предел и на подобную насмешку никакой выдержки не хватит. Явился он к Паскевичу, убрал с пути адъютанта, пытавшегося преградить ему путь, и сказал:

– Я вашей честью чрезмерно наделен и обласкан, но ни генерал-провиантмейстером, ни главным интендантом, ни лазаретным начальником быть не желаю. С этим ваш Ванька Каин хорошо справляется. А потому ныне же отъезжаю в Тифлис, там мне с моими «мадатовцами» приличную должность сыщут!

С этими словами швырнул вчерашнюю карикатуру и вышел. Все произошло так быстро, что Паскевич слова не сумел вставить, только прокричал что-то вдогонку.

Мадатов шел в таком запале, что ничего вокруг не видел. Наткнулся на генерала Вельяминова и едва не сшиб его с пути. Тот удивился:

– Что это с вами, Валериан Григорьевич?

– Спешу вещи собирать, – зло ответил тот, потом спохватился и начал извиняться, у него с генералом были хорошие отношения. А после рассказал о своей обиде. Вельяминов сам много терпел от капризов Паскевича, но имел бо€льшую выдержку. Попытался успокоить Мадатова:

– Не горячитесь, генерал. Начальство, как знаете, не выбирают, а кому какое достанется. Терпеть надо, да и не время теперь: гонцы прибежали с известием, что Аббас-Мирза со своей армией к нам подступает, не сегодня завтра здесь будет. А еще пастух сообщил, что и Эриванский сардар в тыл к нам зайти хочет – кругом обкладывают, сволочи. Нужно обиду проглотить и готовиться к бою. Он все обиды покроет...

Однако обиженный Мадатов слушать ничего не хотел. С большим трудом удалось уговорить его повременить с отъездом, ибо новые обстоятельства должны заставить Паскевича переменить прежние решения. Правда, в это верилось с трудом.

Своевольная выходка Мадатова взбесила Паскевича. Это все следствие распущенности войска, которое не знает, что такое настоящая служба и дисциплина. Если начальники не показывают примера того, как нужно подчиняться приказам, то что можно требовать от подчиненных? Принесенные Вельяминовым вести добавили гнева.

– Сколько сил у персов?

Тот пожал плечами:

– Трудно сказать. Под Шушой стояло более сорока тысяч, вся ли армия двинулась сюда, пока неизвестно. У Эриванского сардара тысяч шесть-семь, в самом худшем случае нам могут противостоять около 50 тысяч...

Паскевич недовольно проворчал:

– Вечно вы ничего не знаете, Алексей Александрович. Мне, что ли, прикажете организовывать разведывательную службу?

Распорядился собрать военный совет для обсуждения создавшегося положения.

– Слушаюсь! – четко отозвался Вельяминов и предложил: – Следовало бы вернуть генерала Мадатова, он человек кавказский, горячее дело как раз по нему.

Паскевич неопределенно махнул рукой – делайте, дескать, как знаете, я вашего армянина от себя не гнал, не мне его и возвращать.

Скоро собрался военный совет. Вельяминов доложил новые данные об обстановке. Паскевич попросил собравшихся изложить свои соображения о предполагаемых действиях: где следует встретить персидскую армию? Можно дать бой в самом Елизаветполе, где многотысячная армия персов будет вынуждена расчлениться, распасться на мелкие части и лишиться ударной силы, особенно в части артиллерии. После недолгого обсуждения этот вариант был отвергнут по двум причинам: в узких улочках города наши войска лишатся свободы маневра, что составляет немаловажную часть их боевого искусства, и будут подвергнуты тайным ударам со стороны недоброжелательного местного населения. Но, может быть, тогда лучше отойти, избежать прямого столкновения с многократно превосходящими силами Аббас-Мирзы и Эриванского сардара, занять более выгодную позицию и дождаться подкреплений? Паскевич вовсе не считал такой вариант постыдным, ибо в боеспособности подчиненных войск пока не имел возможности удостовериться лично. Однако этот вариант не стал даже обсуждаться, поскольку Кавказский корпус еще никогда не отступал.

– Так как будем действовать, господа?

За всех ответил полковник Симонич, командир Грузинского гренадерского полка:

– Когда разобьем Аббас-Мирзу, сардар сам исчезнет.

– Быть по сему, – был вынужден согласиться Паскевич. – Генералы Вельяминов и Мадатов составят общую диспозицию и тотчас представят ее мне. А остальным... остальным никаких послаблений в службе не допускать и строевые учения непременно продолжить...

Военный совет проходил утром 11 сентября. По всему выходило, что появления Аббас-Мирзы следовало ожидать уже на следующий день. А что с Эриванским сардаром? В обоих случаях сведения пришли от местных жителей, источников не очень надежных и потому требовавших проверки. Паскевич вспомнил о рекомендованном Ермоловым поручике и вызвал его к себе. Болдин тотчас же предстал перед ним.

– Я слышал, что вы шли с посольством генерала Меншикова?

– Только на последнем участке его пути, ваше превосходительство.

– Этого вполне достаточно. Возьмите себе в помощь несколько человек, кого сочтете нужным, и отправляйтесь к Дилижанскому ущелью. Есть сведения, что Эриванский сардар замышляет оттуда вылазку. Его выход в тыл нашему войску может быть весьма опасным, посему очень надеюсь на то, что вы привезете верные сведения. Свяжитесь с моим штаб-офицером, он скажет, как найти этого... как его там... пастуха. И торопитесь, поручик, времени у нас не более суток...

Болдин вышел от командующего, гордый от оказанного доверия. Относительно помощников сомнений не возникало – это все те же казаки во главе с урядником Корнеичем. Штаб-офицера подполковника Викинского он тоже знал и в его помощи не сомневался. Оставалось только собраться – и в путь. Неожиданная задержка все-таки вышла. Викинский, исполнявший обязанности начальника личного штаба Паскевича, был измотан до предела, иного при беспокойном нраве командующего нельзя было и ожидать. На вопрос, где можно найти пастуха, принесшего сведения о сардаре, он лишь неопределенно махнул рукой:

– Ищите, поручик, где-то здесь. Ему обещана награда, а от нее эти шельмы далеко не бегают.

Поиски, однако, результата не дали. Корнеич посоветовал:

– Поедем, ваше благородие, не дай бог засидимся, а засиженное яйцо – завсегда болтун.

У казаков сборы недолгие, недаром говорилось, что казак из пригоршни напьется и на ладони поест. Вскоре небольшой отряд отправился в путь. С собой взяли по торбочке с овсом да по заводной лошади, чтобы бежалось шибче. Сначала поехали знакомой дорогой на Шамхор. Везде встречались следы недавнего разгрома персидского корпуса: останки людей и животных, разбитые повозки, пирующее, ошалевшее от радости воронье да редкие фигуры мародеров. От Шамхора повернули на запад. Воздух стал чище, дорога просторнее. Изредка встречавшиеся местные жители при виде вооруженного отряда спешно сторонились. О движении персидского войска они ничего не знали, на расспросы реагировали одинаково: падали в придорожную пыль и молили о пощаде. Поняв, что от этих испуганных людей толком ничего не добиться, Болдин перестал обращать на них внимание. Нужен был кто-нибудь из персидских начальников, но до них было, по всей видимости, далеко.

К вечеру доехали до небольшой речки, служившей границей российских владений, за ней лежало Эриванское ханство, принадлежавшее персам. Здесь решили сделать небольшой роздых, ибо люди и лошади изрядно притомились. Стоянку сделали на берегу реки, у моста. Лошадей пустили на выпас, а сами расположились у костра. Вокруг было тихо и безлюдно. Корнеич, распорядившись о приготовлении неизменного кулеша, принялся за очередную историю. Но утомленные путем казаки его слушали плохо. Жавшиеся к ним лошади громко хрумкали траву, временами всхрапывали и поднимали головы, посматривая в сторону сидевших.

– Чего это они, никак кого учуяли? – встревожился один из казаков.

Корнеич беспечно махнул рукой:

– Да не-е, овса просят.

Поднявшись с места, он подошел к своему дончаку и навесил на его голову торбу. Тот довольно всхрапнул и отошел. Остальным пришлось последовать примеру Корнеича. Когда все собрались, он продолжил рассказ:

– Вот было дело в прошлом годе, при генерале Лисаневиче, царство ему небесное. Преследовали мы чеченов, которые бежали за реку. Там был такой же мост, хотели мы по нему проскакать, да генерал остановил. Очень, сказал, удобное место для засады. Воля ваша, говорим мы ему, казаку к мосту не бежать версту, где надо, там и перейдем. И надо же – прав был генерал: эти хитрованы засели за придорожными камнями и нас поджидали. Ну мы, понятно, не оплошали: где они сидели, там и легли.

– Это ты к чему? – послышались голоса.

– К тому, что мост мне не ндравится, нужно, думаю, опричь него идти, верно, ваше благородие?

Болдин за прошедшие три месяца опыта поднабрался и в рот старому уряднику уже не смотрел, потому сказал так:

– Мы с вами не бог весть какая сила, на такую никто засады делать не будет. Они если и притаились, то большого войска ждут, вот и не станем их разуверять, пусть ждут. А нам нужно долг свой исполнить, зачем посланы. Сардар, как стало ясно, нашему корпусу пока не угрожает, ему отсюда двое суток до Елизаветполя шагать, и то если очень поторопится. Значит, нужно нашим сказать, чтобы за свой тыл пока не беспокоились. Это я на себя возьму. А вы по окрестным аулам езжайте и говорите, что сюда сам генерал Ермолов с войском идет. Они его очень боятся и весть эту непременно до Эриванского сардара доведут. Глядишь, тот призадумается и с выступлением подождет. Хотя бы на сутки, а нам больше и не надо, за это время Аббас-Мирзу расколотим. Теперь же всем отдыхать, на рассвете – в путь!

Тем временем корпус Паскевича готовился к встрече с неприятелем. Готовился своеобразно: маршировал и отрабатывал боевые перестроения. Даже показавшийся передовой отряд персидской армии не прекратил строевых занятий.

– Продолжать учения! – приказал Паскевич. – Пусть эта сволочь видит, что российский солдат не тревожится из-за ее появления.

Сам же с генералом Вельяминовым занялся составлением боевого порядка на предстоящее сражение. Было решено дать его в долине между реками Ганджа и Кюракчай, а войска расположить в три линии. В первой поставить ширванцев и егерей, между ними —12 орудий. Во второй – батальоны Грузинского и Карабинерного полков. Часть их, свернутые в каре, должны были со своими орудиями прикрыть фланги от ударов неприятельской кавалерии. Большую опасность представлял также овраг, в который упирался наш левый фланг. Его мог использовать неприятель для выхода в тыл, поэтому подступы к нему защищали две роты грузинцев. Командование этими двумя линиями Паскевич решил возложить на Мадатова. Третью линию составляли Нижегородский драгунский и Херсонский гренадерский полки, из них же следовало образовать резерв и прикрытие для вагенбурга. Отряды конно-татарской милиции и два казачьих полка предполагалось поставить на флангах. Наибольшую озабоченность вызывал правый фланг нашей позиции, открытый для нападения Эриванского сардара, чем и было вызвано усиление третьей линии. Для непосредственного управления войсками в ходе сражения Паскевич велел образовать небольшую штабную группу, а на оказавшегося не у дел генерала Вельяминова возложил управление артиллерией.

Составился боевой приказ. Как раз в то время, когда он начал рассылаться в войска, и явился поручик Болдин. Утомленный долгой скачкой и едва держась на одеревеневших ногах, он предстал перед генералом Вельяминовым. Привезенные известия об Эриванском сардаре оказались настолько важными, что потребовали внесения изменений в разработанную диспозицию. Доложили Паскевичу, тот после недолгих размышлений приказал сосредоточить казацкие полки на правом фланге: если сведения окажутся верными, их можно будет быстро переместить на угрожаемый участок. А больше, сказал, суетиться не будем, ибо творится все не нашим умом, а Божьим судом.

Болдин, находившийся в это время рядом с генералом Вельяминовым, посчитал свою миссию выполненной и попросил направить его в строй. Сказал тихо, но Паскевич услышал и приказал оставаться при нем. Болдин так и не понял, что это: доверие или подозрительность? Но приказы, как известно, не обсуждаются, пришлось остаться.

Ночь на 13 сентября выдалась беспокойной, лазутчики принесли известия, что персы, оставив все тяжести, стремительно идут вперед и утром намерены нас атаковать. Их подтверждением служило поведение жителей в недальнем Елизаветполе: армяне притихли, а татары веселились, пели гимны из Корана и палили в воздух. Было еще темно, когда наши войска, поднятые по тревоге, выступили из лагеря и стали занимать указанные позиции. Действовали по известной столичной традиции, предписывающей занять места за несколько часов до начала парада. Иного при нынешнем главнокомандующем ожидать не следовало. Местные жители, заметив перемещение наших войск, потянулись к месту сражения и стали устраиваться на прилегающих высотах. Правда, этих зрителей более всего интересовали не сами военные действия, а их исход и возможность последующего грабежа.

В 10 часов показались передовые отряды персов, впереди которых джигитовали татары-изменники. Наши не обращали на них внимания, было приказано тихо ждать. Время тянулось медленно, ожидание становилось нетерпимым, к тому же донимал голод, завтракали-то в рань несусветную, и в ближайшее время еда не предвиделась. Ворчали: придется-де обедать за бранным столом. Так настал полдень.

Наконец персы со знаменами и барабанным боем стали подходить к нашим позициям. Их было много, казалось, плывет густая туча. За клубами пыли, поднятой пехотой, виднелись верблюды с навьюченными пушками, а за ними новые клубы – то двигалась шахская гвардия, сопровождаемая конницей. Передовые пехотные части остановились, стали развертываться и увеличиваться в числе. Это ведь как клубок шерсти, с виду маленький, а попробуй раскатать, он весь пол покроет. Наши вроде бы приуныли, Паскевич даже подумал об отступлении, а кавказские генералы, Мадатов с Вельяминовым, в один голос сказали: мы пока не робеем, а ежели оробеем, то уйти успеем, теперь же нужно готовиться к бою. Тут и Паскевич все сомнения отбросил. Окинул он еще раз взглядом поле боя и заметил:

– Персидская пехота стоит, как видите, в одну линию, кавалерию выставили на фланги. Следовательно, нам осталось одно: идти на центр и проломить его...

Он посмотрел на генералов, и те охотно согласились.

– Тогда – вперед!

Первые линии пришли в движение, персидская артиллерия открыла стрельбу, правда, стреляла, как обычно, плохо. Но все же ее огонь, сосредоточенный на центре, нанес кое-какой урон, пришлось остановиться. Кратковременной остановки хватило на то, чтобы наши пушки снялись с передков и открыли ответную стрельбу. Она оказалась не в пример более результативной – в наступающих колоннах сарбазов образовались целые полосы, смятенные огнем. Но ведь их было такое великое множество! Персидскую пехоту поддержала конница, ее главный удар пришелся на наш левый фланг. Дрогнули свернутые в каре роты Грузинского полка, прикрывавшие подходы к оврагу, их примеру тотчас последовала грузино-татарская милиция, она стала отступать в беспорядке, готовом превратиться в бегство.

Это движение было вовремя замечено находившимся невдалеке Паскевичем. Генерал стремительно наскочил на отступающих и разразился такой свирепой бранью, какой не слышал Болдин со времен своей кадетской юности. Он находился в непосредственной близости от главнокомандующего и хотел уже сам ворваться в разрозненные ряды, чтобы остановить их. Паскевич заметил его порыв и крикнул:

– Ко мне полковника Попова, пусть немедленно высылает сюда батальон херсонцев!

Болдин помчался выполнять приказ. Про себя подумал: «Дело плохо, если в самом начале боя дошло до резервов». Попов со своим полком стоял как раз за третьей линией и был уже наготове, поэтому тотчас же поспешил к Паскевичу.

А дело на нашем левом фланге действительно принимало плохой оборот. Вмешательство Паскевича заставило отступавших замедлить ход, но их движение уже было замечено стоявшими во второй линии батальонами Грузинского полка. К тому же за плечами отступавших товарищей возникло и стремительно приближалось облако пыли, поднятое персидской конницей. Полковник Симонич заметил колебание своих гренадер и встал впереди них. В эту критическую минуту наибольшую распорядительность проявил генерал Вельяминов, который приказал сосредоточить на угрожаемом участке огонь центральных батарей. Персидская конница была вынуждена рассыпаться, и часть ее наткнулась на овраг. В результате начальную силу удара она потеряла. Тем не менее Аббас-Мирза, видя обозначившийся успех, бросил на свой правый фланг дополнительные силы.

Постепенно наши войска, остановленные Паскевичем, начали приходить в себя. Подоспели херсонские гренадеры; часть грузино-татарской милиции, обогнув овраг, ударила на сарбазов, отрезав от основной массы тех, кто засел в овраге. По приказу Паскевича в дело вступили нижегородские драгуны под командованием полковника Шабельского. Один батальон выдвинулся с третьей линии, достиг края оврага и, повернувшись правым плечом вперед, врубился в неприятельские батальоны. Разбитые и стоптанные ударом шеренги сарбазов одна за другой ложились под ударами сабель нижегородцев. Неприятельская конница опомнилась и бросилась помогать своей пехоте. Второй наш батальон, обогнув овраг, охватил сарбазов с другого фланга и тыла. Все перемешалось, началась отчаянная рубка. Под Шабельским была убита лошадь, почти все драгунские офицеры получили колотые и резаные раны, однако персидская конница, боясь полного окружения, была вынуждена отойти, и нам оставалось только разгромить остатки сарбазов. Они, разбившись на мелкие кучки, залегли в канавах и кустарнике. Драгуны стали выбивать их из укрытий, в плен никого не брали, захватили лишь персидское знамя.

С этого момента накал битвы начал перемещаться в центр, где кипела кровавая битва. Когда персы двинулись на наши позиции, Мадатов приказал своей пехоте сбросить ранцы и готовиться к удару в штыки. Соотношение сил было один к десяти, но оно не смутило отважного генерала. «Подпускайте персов поближе, тогда им будет трудно уходить!» – так распорядился он. Вельяминов приказал сосредоточить на них огонь своих орудий, и под ударами нашей картечи персидские батальоны замедлили шаг. Только теперь Мадатов выхватил шашку и крикнул: «ура!» Ширванцы и егеря кинулись вперед, за ними последовали и грузинцы. Начался страшный рукопашный бой. Во главе атакующих были командиры полков: Грузинского – Симонич, Ширванского – Греков. Они же скоро и выбыли из строя. Греков, сраженный пикой, был убит наповал, командование полком принял майор Юдин. Симоничу пуля раздробила ногу, он упал, но не позволил солдатам оказать помощь: «Вперед, ребята! Там ваше место!» При себе оставил цирюльника и унтер-офицера. Рана была тяжела и грозила перейти в гангрену, его срочно унесли с поля боя.

Паскевич, видя отчаянное сопротивление противника, решил подкрепить центральную группировку. Осмотревшись, он заметил недавно вернувшегося Болдина и подозвал его к себе. Похоже, молодой офицер понравился ему своей расторопностью.

– Кажется, наши дела на левом фланге выправились?

– Так точно, ваше превосходительство! Драгуны полковника Шабельского действуют выше всяких похвал.

– Я рад, поручик, что наши мнения совпали. Передайте полковнику благодарность за отважные действия и мой приказ нанести удар по персидскому центру. Нужно помочь генералу Мадатову.

Такой же приказ был послан остаткам херсонских гренадер, стоявшим в третьей линии. Радостные оттого, что закончилось утомительное ожидание, они бодро шагали мимо разгоряченных от своей огненной работы пушкарей и просили:

– Вы уж угостите их, земляки, покрепче! Поддержите, братцы!

– Не бойсь, употчуем! – обещали те.

Полковника Шабельского найти оказалось нетрудно. Своим видом он чем-то напоминал генерала Ермолова – такой же большой и громогласный, вокруг которого всегда толпились люди. Полковник был весь упоен боем: мундир залит кровью, один эполет оторван и свисал с плеча, седые волосы всклокочены, глаза горели яростным огнем. Казалось, он только и ждал доставленного приказа.

– Братцы! Персы нашим войскам в центре досаждают, требуется прогнать окаянных!

«Левое плечо вперед! Марш, марш!» – раздались команды.

– Ваше высокоблагородие! – обратился к нему Болдин. – Позвольте с вами пойти.

– Что, покомандовать хотите? Добро, у меня в офицерах большая недостача, но дело, знаете ли, опасное.

– Не покомандовать, а повоевать...

Через минуту новгородские драгуны уже летели вперед, нацелившись на самую середину персидских батальонов. Летели под градом пуль, обгоняя посланные на помощь подкрепления, а когда нервы натянулись до крайности, кто-то крикнул «ура», и все разом подхватили этот клич. Тогда рев сотен глоток, беспрерывная пальба и гул орудий слились в один протяжный раскат. Конная лава понеслась по полю, где лежали сотни тел, часть уже бездвижных, а часть еще ползущих, стонущих и молящих о помощи. За ними спешила новая волна наступающих, с ружьями наперевес, прыгавшая через поверженные тела и поддерживавшая лаву новым громовым «ура».

Болдин, пожалуй, впервые испытал чувство полного самоотвержения, когда исчезает собственное «я», ты ощущаешь себя лишь частичкой этого общего целого и поступаешь только так, как нужно ему. Увы, это упоение битвой продолжалось недолго: поднявшийся впереди огненный столб от разорвавшегося пушечного ядра выбил его из седла. На какое-то мгновение он потерял сознание, а когда пришел в себя, с удивлением обнаружил, что падение не принесло особого вреда. Весь взрыв принял на себя его конь.

Лишившись боевого друга, Болдин был некоторое время в каком-то оцепенении. Драгуны были уже далеко, пехота еще не подошла. Вдруг из-за груды скальных камней, лежавших на небольшом отдалении, послышался стон. Болдин поспешил туда и обнаружил раненого драгуна, над которым склонилась лошадь.

– Ваше благородие, – услышал он слабый голос раненого, – бери коня, гони проклятых...

– Тебе, братец, он самому пригодится.

– Н-е, я уже убитый. Бери, да помяни душу Федора...

Павел раздумывал недолго: если драгуну суждено выжить, его скоро подберет следующая по пятам санитарная команда, а если возьмет к себе Господь, Павел отомстит супостатам. Вскоре он уже скакал к полыхавшему впереди бою.

Врагов было множество, но это, если смотреть со стороны. Когда же работа началась, да еще всей артелью, ее величиной не смущаются. Лихо, со всем пылом нерастраченных сил включился в нее Болдин, и удача сопутствовала ему. «Дай Бог, поесть сабле живого мяса!» – вертелись в голове слова незабвенного Кульнева, его старшего товарища по кадетскому корпусу, и ненасытное пиршество продолжалось. Уже несколько врагов пало от его сабли, уже устала рука, помутилось сознание, и только мысль о том, что работа не кончена, заставляла вгрызаться в толщу врагов. Они, кажется, сами поняли неодолимость этой сокрушающей русской силы и стали подаваться назад. Вот Павел опустил саблю на едва живого от страха перса, и тот повалился тяжелым снопом. Вот на него надвинулся огромный сарбаз, угрожая проткнуть штыком, но тут же пал от приклада подоспевшего солдата.

– Готово, ваше благородие! – радостно сообщил тот, продолжая свой кровавый путь.

И Болдин полетел дальше с диким криком:

– Вперед, ребята!

Кричал главным образом для себя, все и так были охвачены единым порывом. Общими усилиями судьба битвы в центре была решена, регулярные войска персов были рассеяны и бежали в беспорядке. Их стали преследовать, более всех усердствовал неистовый Мадатов. Он мчался впереди на своем резвом ахалтекинце, издавая боевой клич, так что в конце концов остался без голоса.

За движением наших войск пристально наблюдал Паскевич. Он лишь изредка отрывался от подзорной трубы, чтобы громогласно выразить свое одобрение. Войска, которые только что корились за строевое неумение, теперь удостаивались наивысшей похвалы. Особенное восхищение вызвали действия нижегородских драгун. Желая развить наметившийся успех, Паскевич решил двинуть в центр несколько рот Херсонского полка во главе с майором Клюгенау. Посылая приказ через вестового офицера, он изволил пошутить:

– Скажите этому немцу, чтоб задал персам перцу.

Окружение оживилось, все свидетельствовало о том, что главнокомандующий удовлетворен ходом сражения. Однако до победы было еще далеко. Увлеченный тем, что происходит в центре, Паскевич ослабил внимание к своему правому флангу, откуда стали приходить тревожные вести.

Там противнику удалось серьезно потеснить наши войска. Непривычные к обороне казаки вынуждены были отступить к самому Елизаветполю, немногочисленные херсонцы и кабардинцы держались из последних сил. После их разгрома враг грозил повернуть свои полчища и отрезать центральную группировку наших войск. А если все-таки появится Эриванский сардар? Тогда положение наших войск станет катастрофическим. Получив очередную мольбу о помощи, Паскевич решил перенацелить нижегородских гусар и приказал им повернуть направо, чтобы со всей решительностью атаковать левый фланг противника. Драгунский офицер, посланный с таким приказом, едва разыскал полковника Шабельского далеко впереди. Узнав о новом распоряжении корпусного командира, тот потребовал себе свежую лошадь и поскакал на правый фланг.

Увидев положение войск и оценив грозящую опасность, Шабельский предпринял энергичные меры к изменению ситуации и принял командование над всеми, находящимися поблизости войсками. Подошедшему с шестью карабинерными ротами майору Клюгенау он велел идти не к Кюракчаю, как приказал Паскевич, а взять правее между центром и левым флангом неприятеля, чтобы зайти ему в тыл. Гренадеры Грузинского полка должны были нанести прямой удар, а нижегородцы обскакать противника с фланга. Едва прозвучал условный сигнал, гренадеры с барабанным боем двинулись вперед, в пехоте грянуло мощное «ура», а Шабельский повел своих драгун в стремительную атаку. Все, что попало в этот ураган, было смято. Эскадроны нижегородцев, врезавшиеся в середину неприятельской линии, произвели в ней страшное опустошение.

Совокупный удар, нанесенный в боевые порядки персов, вызвал панику в передовом войске, оно остановило продвижение вперед, а затем подалось назад. Эту перемену тотчас же почувствовали стоявшие против них егеря и карабинеры, но еще раньше их – казаки. Занятые некоторое время несвойственной для себя обороной да еще вынужденные испытать горечь отступления, они ощутили необычайный прилив сил. Несколько минут понадобилось им, чтобы перегруппироваться и броситься в атаку.

Нижегородцы еще довершали избиение врага, когда по их рядам пронеслось: казаки... Казачья манера ведения боя была хорошо знакома и требовала убраться с пути. В атаку они всегда шли всем скопом: за всадниками неслись полевые кухни и весь немногочисленный обоз. Болдин, решивший сделать небольшой роздых у опрокинутой пушки, с интересом наблюдал за движением набиравшей силу конной массы. Через несколько мгновений казаки поравнялись с ним, за быстротой и поднятой пылью нельзя было даже разглядеть их лиц. У одного из казаков, задевшего на всем скаку выступающую часть пушки, оторвался привязанный сбоку котелок, и он крикнул, обернувшись назад: «Манерка!»

Крик этот передавался все дальше, пока не достиг последнего ряда атакующих. Один из казаков отделился и, изогнувшись на всем скаку поднял копьем с земли оторвавшийся котелок. Через минуту от казачьего полка осталось только облачко пыли. С неистовым напором они врезались в бегущего неприятеля, из-за пыли Болдин ничего не видел, слышал только топот, выстрелы да звуки «тяп, тяп» – точно мясник разделывал тушу. Это разъяренные казаки рубили неприятеля.

Движение уставших драгун несколько замедлилось. Спустя некоторое время явились результаты лихой казачьей атаки: груды поверженных тел и лишь изредка одинокие фигуры чудом уцелевших – в нынешней битве озлобленные казаки пленных не брали. Утомленное сознание Болдина вырывало из общего хаоса лишь отдельные картины. Вот на пути возникла фигура одиноко бредущего сотника, он, с трудом передвигая ноги, упорно двигается вслед за своими товарищами.

– Стой, ваше благородие, – кричат ему обгоняющие драгуны, – поберегись...

– Все равно я уже ранен... – хрипло отвечает тот.

Болдин приостановился, рука сотника вся в крови, из нее вырван вражеской шрапнелью кусок мяса...

– Вперед, братцы, вперед, – повторяет сотник, – я жду карету.

Так они называют свои убогие санитарные повозки.

Чуть далее встретился казак, ведущий на поводу свою лошадь. Его лицо залито кровью, она сочилась из виска и падала каплями на рубаху, но ему не до этого. Он бережно затыкал тряпицей рану на шее лошади, гладил ее морду и что-то ласково шептал. Ему не до кареты, только бы спасти боевого друга.

Небольшое расслабление позволило вернуть утраченные силы, и драгуны продолжили преследование вконец расстроенного противника. Перед самым Кюракчайским ущельем им удалось отсечь часть вражеских батальонов и броситься в очередную атаку. Батальоны были изрублены, лишь немногим удалось скрыться за лесистым курганом и занять оборону в болотистой низине. Их атаковали подоспевшие карабинеры.

– Сдавайся, Херам-заде! – весело кричали солдаты. – Залезши в грязь дела не поправите.

Когда на помощь карабинерам подошли херсонцы, неприятель бросил оружие. Это были почти единственные трофеи всего сражения: два орудия, три знамени и тысяча пленных. Подъехавший Мадатов позавидовал майору Клюгенау:

– Ты, братец, счастливее нас и воротишься не с пустыми руками. Эти чабаны бежали так шибко, что нам ничем не удалось поживиться.

Уже стемнело, когда утомленный, покрытый пылью Мадатов явился в оставленный персами лагерь на Кюракчае и предстал перед Паскевичем. Он начал было докладывать об окончании битвы и взятых трофеях, но тот прервал его самым неожиданным образом: раскрыл объятия и стал искренне благодарить. От удивления у Мадатова даже перехватило в горле, а Паскевич еще более усугубил его удивление, когда попросил накормить солдат и организовать их отдых.

– Но с рассветом, князь, позаботьтесь об энергическом преследовании персов, да так, чтобы они в самое кратчайшее время были изгнаны из российских пределов.

В этом приказе не было ничего чрезмерного, Аббас-Мирза отступал с большим проворством, для ускорения он даже посадил пехоту на лошадей вместе с всадниками. Неудивительно, что уже через день он был за Араксом, а вслед за ним переправилась и вся армия. В Карабахе не осталось ни одного неприятельского воина, попадались только раненые, изголодавшие люди, которых убивали и грабили недавние союзники – татары. Но участь тех, кому удалось убраться за Аракс, была немногим лучше: попавшие под гнев Аббас-Мирзы начальники были отрешены от командования, бежавшие из-под Шамхора повешены, а многих он приказал посадить на ослов лицом к хвосту и в этом позорном виде возить на посмеяние.

Так закончилось Елизаветинское сражение. Общие потери персов составили две тысячи убитыми и тысячу пленными. Трофеев оказалось немного: пушки и четыре знамени. Одно, добытое нижегородцами, красное с изображением золотого льва, держащего в лапе обнаженный меч; три – белые, на которых покоящийся лев освещался восходящим солнцем, что служило символом могущества Персии. Эти знамена возились впоследствии по улицам Петербурга и затем были отправлены в дар Москве. Там же повелелось хранить и другие трофеи: знамена – в соборах, пушки – на кремлевской площади.

А наши потери оказались не столь уж большими: убито 9 офицеров и 43 нижних чина, а 240 человек ранено.

Участники сражения были удостоены высоких наград. Мадатов получил чин генерал-лейтенанта и бриллиантовую саблю с надписью «За храбрость», Вельяминов – Георгиевский крест 3-го класса, полковник Шабельский произведен в генералы и получил Георгиевский крест 4-го класса, такой же награды были удостоены полковник Симонич, майоры Юдин, Клюгенау и еще несколько офицеров.

В числе награжденных оказался и поручик Болдин. Оказался случаем, поскольку находился на положении временно прикомандированного, о котором начальство вспоминает при необходимости и забывает при наградах. Когда он представлялся по случаю своего убытия к месту постоянной службы в 42-й егерский полк, генерал Вельяминов поблагодарил его за службу и спросил о награде. Узнав, что молодой офицер, о храбрости которого он был наслышан, не удостоен таковой, генерал обратился к Паскевичу.

– В чем же дело? – удивился тот. – Я помню этого юношу, он ведь, кажется, у нас холостой? Вот и дайте ему Анну, с ней и служить будет веселее...

Так по прошествии некоторого времени поручик Болдин стал кавалером ордена Анны 3-й степени.

Не был обойден наградами и сам Паскевич, получивший золотую саблю, украшенную бриллиантами. В своем письме Паскевичу от 28 сентября Николай I писал:

«Получив от Вас известие об одержанной Вами победе, первой в мое царствование, и приемля оную как знак видимой благодати Божией на нас, мне душевно приятно, любезный Иван Федорович, старый мой командир, что предсказание мое Вам при прощании сбылось; не менее того, я уверен, что, если б не Ваши старание и умение, таких последствий не было б и – зная это, я послал Вас. Теперь надо не довольствоваться сим добрым началом... надо ожидать в Эривани главного сопротивления и что без осады не обойдется, поэтому должно к тому приготовиться... Решить должно, можно ли войти в Персию и, дойдя до Аракса, блокировать Эривань до прибытия осадных принадлежностей; во всяком случае, желательно не давать персиянам опомниться; стало, чем скорее появимся мы у них, тем считаю лучше...»

Подковерная борьба

Поздней осенью за Большим Кавказом не воюют. Продолжительные дожди размывают дороги и тропы, а позже, когда наступают холода, они леденеют и становятся непроходимыми. Но подобные соображения Паскевича не остановили. После Елизаветпольской победы он стремительно двинулся вперед, намереваясь перейти Аракс, занять Тавриз, служащий административным центром владений Аббас-Мирзы, и уже там думать о зимних квартирах. Опытный Ермолов осознавал всю опасность долговременного нахождения русских войск во враждебной стране, потому дал решительный приказ на остановку и возвращение войск. Паскевич остановился, однако считал, что Ермолов из личных выгод помешал ему окончить войну стремительным ударом и об этом доносил государю.

Возможно, решение Ермолова и не было вполне безукоризненным. Елизветпольская победа во многом изменила картину края. Гуссейн-Кули-хан снял осаду с Баку, освободилась от осады Куба, а в октябре неприятель был изгнан из всех русских пределов, кроме Талышского ханства. Положение, однако, было непрочным, поскольку персы все еще располагали значительными силами. Ермолова тревожила также возможность волнений среди персидских кочевников, а главное – необеспеченность войск, вынужденных зимовать на недружественной территории.

Несмотря на затишье в боевых действиях, Паскевич не позволял расслабляться своему окружению. Император, отправляя его на Кавказ, просил информировать о ходе дел с наибольшими подробностями, и теперь Паскевич заставил подчиненных готовить пространные доклады на высочайшее имя. Сам он отделывался лишь общими указаниями и правкой представленных вариантов. Исполнители скоро уразумели желание начальника. Безоговорочно следовало хвалить храбрость войск и расторопность командиров младшего и среднего звена. Выборочно – распорядительность полковых начальников, остальные и те, кто выше, подвергались разным нареканиям. Полковник Симонич, представленный за храбрость к Георгиевскому кресту самим же Паскевичем, оказывается, не смог в нужный момент правильно распорядиться резервом. Паскевич диктовал тезисы своих докладов: «Возглавляемые Симоничем войска второй линии, не выдержав и двадцати ядер, смешались с первой и расстроили всю диспозицию. В дело пришлось ввести Ширванский батальон. Князь Мадатов на себя взял, чего не сделал, а я, не зная его, ему поверил и оттого в реляции его хвалил. Но тут все их распоряжения кончились, ибо войска, гнавшись за неприятелем, так разбрелись, что если б персияне имели резерв, то мы могли бы быть разбиты, ибо наш центр, гнавшись, совершенно был рассеян, когда наши фланги, еще обойденные, дрались с неприятелем». Досталось генералу Вельяминову, не проявившему должной распорядительности при организации преследования войск. При всяком случае бросалась тень и на Ермолова: он-де хотел вести оборонительную войну и теперь даже после одержанной победы не пускает войска вперед.

Время от времени Паскевич делал инспекторские набеги на военные гарнизоны, в числе первых оказалась многострадальная Шуша. Крепость предстала перед ним в самом удручающем виде, она была уже не пригодной ни для жилья, ни для обороны. Как умудрились остатки 42-го полка поддерживать ее боеспособность, приходилось только удивляться. Но ведь поддерживали!

По случаю прибытия высокого начальства полковник Реут вознамерился устроить торжественное построение полка, но незадолго перед тем прибывший Болдин уговорил его не делать этого. Он уже успел узнать нрав нового командующего и его требования к строгому соблюдению формы одежды, нарушение которой могло перечеркнуть боевые заслуги защитников крепости. Пришлось усилить караулы и организовать новые лазареты, куда поместить всех страждущих и легко раненных. После этого выставлять на торжественное построение оказалось некого.

Паскевич живо интересовался подробностями обороны крепости. Казалось неправдоподобным, чтобы малочисленный гарнизон мог так долго противостоять натиску двадцатикратно превосходящего врага. Верный своей недоверчивости, он потребовал предоставить ему всю боевую переписку и, ознакомившись с ней, объявил, что героизм защитников крепости достоин милостивого монаршего воззрения, о чем Паскевич лично доложит государю. На этом он, однако, не успокоился и заинтересовался другим: известно, что на Кавказе десять лет ожидали войны с Персией, почему же единственная русская крепость в пограничном Карабахе оказалась в таком жалком положении? Кто отвечал за боеготовность и снабжение войск? Всплыло имя Мадатова и то, как трудился 42-й полк по обустройству его имения вместо того, чтобы укреплять крепость и заниматься боевой подготовкой. Реут пытался как-то оправдать своего приятеля, говорил о его храбрости и умении находить общий язык с местными правителями, что обеспечило устойчивый мир в этом пограничном регионе, но Паскевич не хотел ничего слушать. За храбрость, говорил он, Мадатов удостоен награды, за дипломатию представлен к новому чину, а за казнокрадство придется ответить – suum suique.[4]

Вскоре к Реуту был направлен Иван Курганов. Он, ссылаясь на требование Паскевича, попросил предоставить ему сведения о том, как довольствовался полк и куда шли казенные деньги. Послушал его Реут и, кликнув денщика Алешку, приказал разобраться с назойливым армянином. Если, добавил, слов не хватит, объясни руками. Алешка был литовцем, по-русски говорил скверно, гораздо хуже, чем руками. На долгое разбирательство его не хватило, и Курганов во избежание рекомендованных объяснений быстро убрался восвояси. Паскевич, конечно, возмутился, как обошлись с его посланцем, потребовал Реута и стал ему выговаривать. А тот с достоинством сказал, что всю жизнь прослужил на Кавказе, новых правил не знает, а старые не позволяли давать отчет каким-то проходимцам. О том же говорили и древние правила: par pari...[5]

Паскевич был вынужден скрыть досаду, ссора с Реутом не входила в его планы. В докладах на высочайшее имя он превозносил храбрость защитников крепости, оставленных один на один перед лицом вражеской армии, что бросало тень и на самого главнокомандующего. Развенчивать созданный героический образ не следовало, и Паскевич снисходительно отнесся к проявленному своеволию. Дело, однако, этим не закончилось.

Мелочные придирки, строевые смотры и постоянные замечания Паскевича относительного внешнего вида солдат вызвали недовольство офицеров, особенно старых кавказских служак. Во время боевых действий они достигали успехов, полагаясь на свое умение и опыт, там их никто не наставлял, тут же постоянно чувствовали себя виновными в каких-то упущениях. Армия – своеобразный организм: поставь солдат в тяжелейшие условия, но ободри ласковым словом, они тебе горы свернут, а помести в теплицу и начни шпынять по пустякам, беды не оберешься. Между офицерами стали ходить разные насмешки, в ход пошли анекдоты и эпиграммы. Знающие люди говорят, что это самое последнее дело, ибо устои колеблются не от грома, а от шепотков. Особый успех выпал на долю Болдина, прочитавшего на офицерской пирушке стишок по поводу того, как устроил Иван Курганов проверку расходования казенных средств, выделенных 42-му полку. Вспомним, что Реут, не желая отчитываться перед этим проходимцем, послал его к своему ординарцу.

Иван к Алексею явился,

Отчета спросил за пять лет,

Скажи, как казной распорядился,

Не в ней ли причина побед?

Не меряют доблесть на тыщи,

Ценить не способны они...

Взмахнул Алексей кулачищем —

Живой? Вот теперь оцени!

Имена героев совпадали с высокими лицами, и то, как Иван был посрамлен Алексеем, очень понравилось офицерам. Стишок стал гулять по офицерским компаниям и добрался, по-видимому, до самого верха. Приехал как-то Паскевич в крепость и выказал особую придирчивость по части восстановительных работ, порядка в казармах и строевой подготовки. С ехидцей посочувствовал: можно ли с солдатиков требовать положенной службы, когда они все время батрачили на генеральском поместье? Затем поинтересовался у Реута, чем заняты офицеры, ответом не удовлетворился и брюзгливо заметил: вы-де с них построже спрашивайте и делом занимайте, чтобы поменьше на пирушках сидели и пасквильными стишками баловались. Ну, понятно, и до него дошло.

Реут как раз формировал команду для доставки из Тифлиса оружия, боеприпасов и денег на восстановительные работы. Решил он рассеять тучи, нависшие над Мадатовым и поручиком, к которому с некоторых пор чувствовал особое расположение. Написал письмо Ермолову, в котором просил заступиться за боевого друга, лишившегося в результате войны своего имения и подвергающегося ныне мелочным придиркам. Затем приказал Болдину пристать к этой команде и вручил ему письмо, потребовав, чтобы оно было передано лично главнокомандующему.

Павел обрадовался поручению, дорога, хоть и трудна, а все же лучше тоскливого пребывания в полуразрушенной крепости. Но главное – появилась надежда увидеть боевую подругу, дочери Реут тоже написал письмо.

Выступили на другой день, путь предстоял нелегкий, приходилось бороться со многими препятствиями, идти по едва заметным тропам, извивавшимися над пропастями. Один неосторожный шаг – и лошадь летела в кручу. Люди, одетые по-летнему, встречались и с осенью, и с зимой. Особенно запомнилась первая походная ночь. В непроглядной тьме ничего нельзя было разглядеть, лишь раздавались тяжелый сап и топот лошадей, людской говор, лязг оружия и где-то далеко внизу рев клокочущего горного потока. А сверху все сыпал не то дождь, не то снег. Временами сверкающая молния на мгновение озаряла уходящий в облака крутой косогор, вереницу всадников и сбоку – бездонную пропасть. В ушах Болдина еще долгое время звучали из ночного мрака голоса товарищей.

– Держи влево, ребятушки, а то как раз смерть!

– Не напирай, – слышалось с другого края. – Осади... Легче...

Шедшая впереди лошадь внезапно споткнулась и стала медленно сползать к обрыву. Всадник бестолково задергал поводьями.

– Сигай, дурья башка! – закричали ему. Вряд ли, однако, он что-нибудь слышал. В самый последний момент ему удалось ухватиться за скальный выступ и задержать скольжение. Болдин снял с шеи и бросил свой шарф, бедняга судорожно ухватился за него, а лошадь с диким ржанием скользнула в ущелье. Общими усилиями его вытащили на тропу. Болдин с трудом разглядел широкое скуластое лицо и услышал хриплую благодарность:

– Спасибо, бачка... Не дал карачун...

Происшествие лишь на мгновение задержало ход отряда.

– Проходи, не задерживай! – раздались сзади нетерпеливые голоса.

– Куда проходи? Вишь, человек пропадает! Что, вытащили? Слава тебе, царица небесная!

– Вали, вали, не задерживай!

Спасенный, татарин Равилька, с тех пор не отходил от Болдина и ухаживал за ним не хуже заботливой няньки, причем делал это весьма неназойливо. Обычно тихо сидел в стороне и точил свой длинный нож, острый, как бритва. Проявлялся он, лишь когда возникала необходимость и всегда кстати, поскольку Равилька уже долго служил в Закавказье и знал многие хитрости, способствующие выживанию в горах. Он первым распознавал засаду и обращался к Болдину, которого называл не иначе как «барином»:

– Черкес голова показал. Прыкажи, барин: плы!..

Такие нападения исподтишка чрезвычайно его злили, и он неоднократно грозил:

– Увижу, барин, черкеса, – сердит буду!

Случай «рассердиться» ему скоро представился. Перестав петлять по крутизне, дорога повернула влево, рев воды затих, гора сделалась положе.

– Вышли, значит, на столбовую, – пошутили отрядные балагуры.

Возглавляющий отряд майор Челяев решил устроить бивуак, и несколько солдат отправились за дровами. Они принесли кусты рододендрона и охапки всякого бурьяна. Запылали костры, начала вариться каша. Внезапно ночную тишину разорвал звук выстрела, все всполошились, но тревога была недолгой. Из темноты выступил Равилька, державший в руках нечто вроде длинной палки – это было старое кремневое ружье. Он предъявил его и, показав товарищам свой огромный кулак, пояснил:

– Бомбом бил!..

Оказалось, что в поисках валежника он наткнулся на спрятавшегося в кустах черкеса, целившегося из своего ружья. Безоружный Равилька так «рассердился», что, прежде чем тот успел опомниться, начал тузить его кулаками. Черкес насилу вырвался и бросился бежать, оставив свое ружье. Трофей решили тут же «обмыть», поскольку солдатские манерки были еще полными. Но Равилька решительно воспротивился, загородил его своим телом и сказал:

– Ружье как жена, одна муж моет...

Эта «жена» его скоро отблагодарила и позволила во время очередного похода за дровами подстрелить горного козла. Равилька сноровисто разделал его и, отрезав несколько кусков, стал нанизывать на прутья. Кто-то из бывалых поинтересовался:

– Никак шашлык мастыришь?

Равилька помотал головой.

– Не-е, на шашлык идет баран, не коза. Это – казлык... – и довольно рассмеялся.

Вскоре две порции зажаренного «казлыка» были преподнесены офицерам и прежде всего Болдину, которому Равилька оказывал явное предпочтение, на что майор Челяев никак не обижался. Он вообще оказался хорошим товарищем, свою обычную суровость в походе не проявлял и наблюдениями в отношении горских народов охотно делился с Болдиным:

– Татарин либо насквозь мошенник, либо весь хорош. Наш как раз из последних и теперь будет выделять вас из прочих. С этой братии службы по уставу не спросишь, они ее понимают по-своему. Иные ретивцы хотят их на свой лад переделать, в желаемую сторону выгнуть, но ничего не добьются, только сломают. А вот ежели к своему делу с умом приспособить, то лучшего пособника не найти...

В справедливости сих наблюдений Болдину пришлось убедиться уже на следующий день. При переходе горного потока его лошадь поскользнулась и упала в воду вместе с всадником. Холодная ванна не прошла бесследно, всю ночь Павла знобило, а утром он поднялся с большим трудом. Равилька глянул на него и поставил диагноз:

– Бида, барин, тибе лихорадка...

Вот теперь пришла очередь и до его манерки. Нацедил он из нее какой-то маслянистой жидкости и заставил Павла выпить. Причем проявил такую настойчивость, что никак было не отказаться. Действие ее сказалось самым быстрым и положительным образом. Скоро Павел почувствовал себя явно лучше, это сразу же заметил внимательно наблюдавший за ним Равилька, и Павел благодарно сказал:

– Ты просто чародей, мы с тобой теперь в расчете... баш на баш...

Равилька решительно замотал головой:

– Не-е... тибе был хворь, мине – карачун... – Он помолчал и, хитро взглянув на Павла, спросил: – Ночью Тоня поминал, это хурхэ, милая?

Павел смутился лишь на мгновение и сказал первое, что пришло в голову:

– Да нет, сестра...

– У меня тоже есть сестра, – вздохнул Равилька, – да я ночью не поминаю...

Так продолжался этот нелегкий путь, но наконец окончился и он: отряд благополучно достиг Тифлиса. Было воскресенье, в штабе по случаю временного отсутствия главнокомандующего стояла непривычная тишина, и Болдин решил заняться устройством личных дел. А дела у него были невеликие: повидаться с Антониной и вручить ей отцовское послание.

В особняке Мадатова было тихо. Княгиня страдала мигренью и никого не принимала. Молодая барышня, как сообщил дворецкий, уехала с князем Адамяном в офицерское собрание, где нынче гастролировали приезжие артисты. Известие это не вызвало у Павла обеспокоенности, поскольку Адамян был старцем весьма преклонных лет и к его страсти к молодецким проказам общество относилось весьма снисходительно.

Последующие два часа он потратил на то, чтобы привести себя в порядок и приобрести сколько-нибудь приличный вид. В собрании он появился к концу представления и вместе с майором Челяевым занял столик в ресторации. Зала быстро заполнялась посетителями, скоро в оживленной толпе появилась Антонина, опирающаяся на руку смазливого кавказца. Она выглядела эффектно и, по всей видимости, чувствовала себя прекрасно. Болдин поинтересовался ее спутником, официант пояснил, что это молодой князь Адамян, недавно вернувшийся из-за границы. Эту пару, добавил он, часто видят вместе, что особенно радует старого князя, желающего поскорее образумить беспутного сына. Сообщение болтливого официанта прозвучало для Болдина как гром среди ясного неба. Внимательный Челяев пододвинул к нему бокал и произнес:

– Полно, мой друг, есть отчего расстраиваться. Сами видите, наша девушка заневестилась, так что стала в переборочку играть. А у нас выбор невелик: либо служба, либо сердечная дружба. Можете, правда, в штаб попроситься, здесь место теплое и постель мягкая, все к тому, чтобы быстрее обабиться. Но ежели не хотите лицо свое потерять, то плюньте на случившееся. Женщины, они ведь как сорняк: ежели попадут в душу, начинают разрастаться. А сорняки надобно удалять, покуда не вкоренились, потом трудновато будет. Наберитесь силы и дерните, потом еще и спасибо скажете...

Павлу что делать? Выпил, раззадорился, захотел пойти и скандал учинить, но Челяев опять-таки его удержал. Какой, сказал, в этом прок? И собачьей свадьбы не надо портить. Пододвинул новый бокал, и все дело кончилось тем, что с трудом довел Павла до ночлега.

На другой день, приведя себя в порядок, Болдин отправился в канцелярию главнокомандующего. От вчерашнего дня остался неприятный осадок, с Антониной, следуя наставлениям Челяева, он решил больше не видеться и попроситься на службу куда-нибудь подальше от злополучного семейства. Сидел и раздувал в себе обиду. И неизвестно, до чего бы раздул, кабы не позвали к Ермолову, у того люди в приемной не засиживались.

Генерал встретил поручика как родного, с улыбкой, протянул руку. Он быстро ознакомился с письмом Реута, содержание которого его мало обрадовало, это было заметно по выражению лица и досадливому возгласу, обращенному в угол кабинета. Только теперь Болдин рассмотрел там офицера, расположившегося в глубоком кресле.

Ермолов протянул ему письмо и сказал:

– Кажется, у нашего Александра Андреича нашелся достойный преемник.

Верный старому правилу, он не захотел осуждать начальника при младшем офицере, но Болдин догадался, что речь шла о недавно отставленном всесильном Аракчееве, известном чрезвычайной строгостью в наведении порядка, и генерале Паскевиче. Сидевший в кресле офицер, к которому обращался Ермолов, был молод, лишь немногим старше Болдина, но имел полковничий чин. У него был высокий лоб, небольшие щегольские усики и проницательный взгляд. Болдину показалось, что в нем сквозит некоторое пренебрежение, и он непроизвольно принял отчужденный вид.

В то время как полковник знакомился с письмом Реута, Ермолов неторопливо прохаживался по кабинету. Болдин решил воспользоваться образовавшейся паузой и обратился к нему:

– Ваше высокопревосходительство! Последний поход я совершал с Нижегородским драгунским полком, позвольте продолжить в нем службу. Я кавалерийский офицер и в пехоте чувствую себя неуютно. Полковник Шабельский моему желанию не препятствовал...

– Шабельский полком уже не командует, – вздохнул Ермолов, – теперь нужно спрашивать нового командира.

В его голосе послышались лукавые нотки, и Болдин сменил официальный тон:

– Может быть, походатайствуете?..

– Уж и не знаю, как быть, он, слышно, человек строгий. Впрочем, можете обратиться сами, полковник Раевский по случаю недалеко. – Он указал на своего гостя.

Болдин обрадовался. В те времена любая принадлежность к сей славной фамилии не могла не вызывать искреннего уважения. Более всех был известен старший Раевский, генерал от кавалерии, увенчанный славою 1812 года. Этой славой он в полной мере поделился со своими сыновьями, когда в бою под Салтановкой поставил их рядом с собою, подав пример бесстрашия остальному войску. Блеск боевой славы сопутствовал сыновьям до 1826 года, когда на них пало подозрение в причастности к декабрьским мятежникам. Лишь спустя некоторое время они получили «очистительный аттестат», а младший, Николай, был назначен командиром Нижегородского драгунского полка, которым командовал когда-то его отец. Ныне он как раз и представлялся Ермолову перед вступлением в должность.

– Ваше высокоблагородие! – воскликнул Болдин. – Окажите честь принять меня в ряды вашего славного полка.

– Вы знакомы с кавалерийской службой?

– Так точно! Служил в гусарах.

– Тогда скажите, что должен делать кавалерийский офицер на привалах.

Вопрос был, что называется, с подвохом, и ответ на него надлежало знать каждому. Болдин знал и потому четко ответил:

– Коней напоить, людей накормить, просушить мундиры и выкопать сортиры.

– Принят! – последовал ответ.

Ермолов улыбнулся:

– Вижу, что новый командир приступил к знакомству с личным составом. Это хорошо, теперь послушайте, что следует сделать далее. – Он подошел к висевшей на стене карте и продолжил: – Я дал войскам приказ остановиться на левом берегу Аракса. Дальнейшее продвижение вперед считаю нецелесообразным. Впереди безжизненная местность, пригодная лишь для кочев-ников, обладание ею не принесет выгод, но весьма затруднит снабжение передовых войск и вызовет напряжение со стороны других стран, прежде всего Англии. С этими соображениями Петербург согласен, хотя, не скрою, имеются горячие головы, которые уже сейчас хотели бы видеть нас на берегу Персидского залива. К сожалению, есть они и у нас. Впрочем, все это вопросы большой политики, не нашего, как говорится, солдатского ума.

Ермолов подошел к другому краю карты.

– Сейчас нас более интересует часть Закавказья, населенная дружественными армянами. Я имею в виду Эриванское ханство, где ныне властвуют персы. Как видите, оно нависает над правым флангом наших войск и создает им постоянную угрозу. Поэтому основной задачей кампании 1827 года я считаю поход в Эриванское ханство и освобождение его от персидского владычества. Не нами начиналась сия война, но те, кто ее развязал, должны поплатиться за свое безумие. К весне следует создать ударную группировку для вторжения в ханство с севера. По сей причине мною дано указание создать военный лагерь в районе Акстафы. Вам, Николай Николаевич, нужно вместе с комиссарами выехать на место и заняться обустройством лагеря. А вам, поручик, поспешить с приказом Нижегородскому драгунскому полку на передислокацию. Заодно свезете мое распоряжение генералу Паскевичу о немедленном возвращении в Тифлис. И прошу не тянуть с исполнением, погоды ныне капризные, того и гляди, перевалы закроются и сделают горные пути непроходимыми...

На другой день Болдин отправился в обратный путь. Среди выделенного ему небольшого сопровождения оказался и Равилька – так распорядился Челяев, видя трогательную привязанность татарина к своему спасителю. Майор посетовал на вынужденное расставание: здесь, сказал, хоть и сытно, но в нашем краю милее. Ничего, даст бог, еще свидимся. А Равильке дал особый наказ по сбережению барина.

– Буду беречь лучше ружья, – пообещал тот.

Прошло немного времени, и войска, следуя распоряжениям главнокомандующего, пришли в движение.

Наступила холодная и скучная пора, люди с трудом обживались на отведенных стоянках. За короткое время их нельзя было обустроить и приспособить к сколько-нибудь пригодному проживанию. Такова уж участь военного человека. Мерзли, ворчали на начальство, ругали неуемных персов, вынудивших терпеть лишения. Зато наверху развернулись жаркие баталии.

В конце ноября Паскевич наконец прибыл в Тифлис. По пути вменил себе в обязанность проверять готовность войск, устраивал строевые смотры и строго взыскивал с командиров за недостающие комплекты обмундирования, чего те отродясь не видывали, плохую выправку солдат и другие, ставшие привычными в обиходе недостатки. Грозил строгими мерами, в числе которых неизменно присутствовала угроза уведомить государя о скверной организации службы в данном гарнизоне. Растерянные командиры писали оправдательные письма и просили заступничества у главнокомандующего.

Ермолов разделял их возмущение. До него стали доходить сведения о том, как информировал Паскевич государя о состоянии Кавказского корпуса. С самого начала, пользуясь полученным правом личной переписки, тот отправлял на высочайшее имя послания в запечатанных конвертах, которые никто не имел права вскрывать. Однако после ознакомления государя они становились известными определенному кругу лиц, и некоторые доброхоты посчитали нужным переслать копии Ермолову. Хотя в них поначалу отсутствовали личные выпады, Ермолова не могли не возмущать такие, например, оценки: «Кавказские войска находятся в совершенном беспорядке: необученные, оборванные, грязные, в ветхих, заплатанных мундирах без пуговиц, в брюках разного цвета, с изорванными ранцами, вместо портупей веревочки... Выучки нельзя от них требовать, они ничего не знают...»

Словом, к моменту появления Паскевича обе стороны накопили достаточно претензий друг к другу. Ермолов выслушал доклад Паскевича о затянувшейся командировке в молчании, уточнять ничего не стал, лишь указал на лежавшую перед ним стопку бумаг и пояснил:

– Это все свидетельства ваших выкрутас, командиры жалуются на ничем не оправданные придирки и просят защиты. Не угодно ли будет вам присоединить их жалобы к своим посланиям к государю? И непременно в запечатанных конвертах как бумаги исключительно государственной важности?

Паскевич не выдержал насмешки, рассердился, сгоряча наговорил дерзостей и сказал, что не желает более служить вместе, о чем ныне же пошлет рапорт.

– Бумаги, бумаги, возьмите, – напутствовал его Ермолов, – и, прежде чем вести себя с такой запальчивостью, не худо бы научиться подчиняться распоряжениям старшего начальника, а не строчить многословные доносы...

В тот же день Паскевич написал два письма: одно Дибичу с просьбой ходатайствовать об отзыве его в Россию по той причине, что более не может оставаться на Кавказе с Ермоловым – «самым злым и хитрым человеком, желающим даже в реляциях затмить его имя»; другое письмо адресовалось государю, в нем говорилось, что ему немыслимо служить с начальником, с которым он ни в чем сойтись не может. С тех пор не проходило дня, чтобы он не отправлял очередного письма с обвинениями Ермолова в разных грехах и сетованиями на то, что его, Паскевича, не облекают полной властью, скрывают операционные планы и другую необходимую для руководства информацию. Ермолов выставлялся угнетателем ханов, возбудившим в мусульманах ненависть к русским. Многие по его приказам были отравлены, а иные казнены с азиатской жестокостью. Временами письма Паскевича напоминали жалобы прилежного ученика: «Генерал Ермолов боится, чтобы я все знал о его намерениях, распоряжениях и приказаниях. Будучи в сем затруднительном положении, осмеливаюсь всеподданнейше просить Вашего Императорского Величества разрешения, как мне поступать в таковых случаях».

Николай, обеспокоенный ссорой кавказских начальников, приказал Дибичу во всем разобраться на месте «с наиболее возможной беспристрастностью». Но это были только слова. Чрезвычайно настроенный письмами Паскевича против Ермолова, государь, давая инструкции Дибичу, предупредил, чтобы он не позволил обольстить себя человеку, для которого «ложь составляет добродетель и который пренебрегает получаемыми указаниями».

Пока готовилась высочайшая ревизия, соперники не забывали о деле и составляли планы на предстоящую кампанию, каждый свой. Паскевич предложил два операционных плана. Первый – двигаться двумя сильными отрядами на Тавриз и Эривань. Второй – направить главные силы на Эривань, а отряду из Карабаха произвести диверсию, чтобы прервать сообщение Персии с Эриванской областью. И сделал вывод: «Из двух планов, начальнику главного штаба препровожденных, тот, в котором главные силы на левом фланге идут прямо в Тавриз, есть самый решительный и может иметь важнейшие последствия для нашего оружия».

Ермолов представил свои соображения:

«Действовать двумя путями выгодно, но пути разделены горами и имеется лишь одна дорога на Эривань. Неприятель из Тавриза может броситься в зависимости от обстоятельств на Эривань или Асландуз. Пока мы не покорим Эриванских крепостей, война не окончится и со взятием Тавриза не прекратится». Со вторым предложением Паскевича Ермолов согласился, ведь это по существу то, что предлагал он сам. Только следовало значительно усилить группировку войск, отправляемых в Эриванское ханство. Действия нужно начинать весной, не позже 20 апреля, пока неприятель не успел нарастить силы для укрепления тамошних крепостей. Руководство Эриванским отрядом Ермолов брал на себя.

В последних числах января было поручено Высочайшее согласие на план Ермолова, что придало Алексею Петровичу уверенности и развязывало руки. Теперь все его усилия стали направляться на создание ударной группировки для вторжения в Эриванское ханство. Особое внимание уделялось силам и средствам для осады и взятия Эриванской крепости, от которой чуть менее двадцати лет назад были вынуждены отступить войска Цицианова и Гудовича.

В те времена инженерным обеспечением такого рода операций занимались пионерные войска. В составе Кавказского корпуса имелся отдельный пионерный батальон, которым командовал полковник Евреинов. Командовал скверно, а вернее всего, никак. Его маленькую фигурку, небрежно упакованную в засаленный мундир, редко можно было видеть на службе. Обычно он сидел дома и лишь изредка посещал подчиненных офицеров, жалуясь на притеснения начальства. Ермолова он боялся панически, а тот, справедливо почитая его совершенно никчемным человеком, воздерживался от того, чтобы поручить сколько-нибудь серьезное дело. Естественно, что при подобном попустительстве личный состав занимался строительством частных дач и разного рода работами, кото-рые уже тогда назывались халтурой, а офицеры пьянствовали и бездельничали. По замыслу Ермолова, в составе передового войска следовало иметь особый отряд из пионеров и соответствующих войск прикрытия, который обеспечил бы ведение осадных работ вокруг крепости и создал благоприятные условия для ее штурма основными силами. Следовало только подобрать предприимчивых людей, способных выполнить такую задачу.

К счастью, в это время стали прибывать такие люди – бывшие офицеры, наказанные за участие в декабрьских событиях лишением чинов и ссылкой в Сибирь. По случаю своей коронации государь смягчил наказание и решил дать им возможность загладить вину храбрыми действиями на Кавказе. К сожалению, исполнение царской милости заняло довольно много времени, потребного на то, чтобы добираться до мест «не столь отдаленных», а затем последовать к новой службе. Ермолов встречал декабристов по-отечески, следуя давней традиции: офицер, сколько бы ни была большой его вина, если, конечно, она не касалась нарушений законов чести, пользовался благорасположением и сочувствием товарищей.

Среди возвращенных был и бывший капитан пионерных войск Михаил Пущин, вынужденный тянуть ныне солдатскую лямку. Император, курировавший в свое время инженерные войска, знал его лично и ценил как умелого пионера. Ермолов тут же предложил ему сформировать команду для действий у Эриванской крепости. Пущин горячо взялся за дело. Стал проводить занятия с выделенными людьми: как наводить переправы, рыть траншеи, закладывать фугасы, учил прочим саперным премудростям. Полковник Евреинов ворчал, активность разжалованного капитана ему не нравилась. Он приходил к нему на квартиру, бесцеремонно усаживался на кровать и учил жизни. Ученье сводилось к тому, чтобы не высовываться и на службу не напрашиваться. К его ворчанью можно было бы привыкнуть, как жужжанию надоедливой мухи, но вот беда: полковник после своего нравоучительного сидения оставлял на кровати множество насекомых. Пущин при очередной встрече с Ермоловым, внимательно следившим за подготовкой пионеров, пожаловался ему на докучливый надзор. Тот успокоил: потерпите, после дождя непременно будет солнышко. И точно, скоро последовал приказ о формировании отдельного отряда, в который наряду с пионерами Пущина вошли нижегородские драгуны, донские казаки и легкая артиллерийская батарея – всего около 400 человек. Задача отряда заключалась в том, чтобы как можно раньше выдвинуться к Эриванской крепости, произвести разведку и начать подготовительные инженерные работы. Майор Челяев, назначенный командиром этого отряда, получил широкие полномочия по его комплектованию. Немудрено, что в нем оказались знакомые лица: поручик Болдин с преданным Равилькой и урядник Корнеич со своими казаками.

Большое это благо, когда честные и знающие люди собираются вместе. Не следят друг за другом и не работают напоказ начальству, а исправно делают каждый свое дело. Челяев поселился в обширном доме гостеприимного купца и устроил в нем нечто вроде клуба. Почти каждый вечер после учений и работы у него собирались отрядные начальники, докладывали о подготовке к скорому походу, делились своими мыслями и просто отдыхали. Первоначально в центре внимания находился Михаил Пущин с рассказами о своем путешествии по Сибири. О тех местах вообще знали мало, но более всего хотелось услышать об отношении тамошних жителей к государственным преступникам, присланным из столицы по велению самого государя. Казалось бы, от них должны были шарахаться, как от зачумленных, ан нет, у сибиряков имелись на все свои соображения. Пущин спокойно и методично повествовал о своем путешествии:

– Вскоре после переправы через Иртыш добрались мы до реки Омь. Сама она не столь широка, но берега круты, и стоит на них город Каинск. Подумалось, что это вовсе проклятое место, если для него приличного имени не нашлось. Сперва все шло к тому, что наши начальные думы будут верными. На въезде встретил нас полицейский и объявил, что имеет приказ препроводить преступников к городничему. Лишь только тот нас увидел, так расправил усы и грозно вскричал: «Я проучу вас по-своему, так что более не станете бунтовать». Нам до сей поры всякое начальство встречалось, но этот показался злее прочих. Отпустил он жандармов, закрыл ворота на запор и тотчас переменил тон: «Милости прошу, господа, наверх, там вы хорошо отдохнете. У вас впереди еще долгий путь. Для фельдъегерей истоплена баня, и если они обещают быть хорошими товарищами, а не сторожами, то буду их с удовольствием видеть в нашей компании. Если же нет, то им отведена квартира, пока у меня будут гостить дорогие гости». Фельдъегеря опешили от такого обращения. «Жалеть не будете», – обнадежил их городничий. Тотчас же подали великолепную закуску, фельдъегеря действительно не стали жалеть и очень скоро отключились. Городничий, представившись Степановым, обратился к нам: «Теперь, господа, мы можем быть нараспашку. Вас я продержу здесь как можно долее, чтобы дать возможность хорошенько отдохнуть. Напишете письма родным и друзьям, окрепнете, а я позабочусь о том, чтобы вам не было скучно. Скажите, в чем имеете нужду – в деньгах, белье, лекарствах, книгах, – вам все будет предоставлено».

Последующая неделя походила на праздник. Жители, как бы желая оградиться от злобного и завистливого Каина, давшего имя городу, проявляли в отношении к нам самое полное радушие и гостеприимство. Многие считали за честь принять нас в своем доме, чем доставляли немало затруднений, поскольку достойно ответить на все знаки их внимания мы не имели возможности.

Искреннее радушие проявляли все, в том числе евреи, которых оказалось великое множество, отчего город прозывался жидовским Иерусалимом. Иногда казалось, что находишься не в Сибири, а где-нибудь в Шклове или Бердичеве. На местном рынке стояли их многочисленные лавки, они сновали по городу наподобие тараканов, сбивались в кучки и о чем-то громко спорили. Вы спросите, что они там делают? Оказывается, это тоже бывшие ссыльные. Но по своей силе и предприимчивости не чета нашим. Приедут на каторгу нищими оборванцами, быстро определятся, и глядишь, через полгода подадутся в урочные работники, ну там, в дровосеки или рудокопы. Возьмут годовой урок, наймут за себя охотников из заводских крестьян, кончат с их помощью этот годовой урок в месяц – и вот по закону уже свободны на остальное время. А там соорудили лавчонку, стали торговать мылом, табаком, омулями... Сами трудяги и другим помочь готовы, вот и к нам проявляли сострадание.

Но более всего мы были благодарны городничему Степанову, выказавшему столько сердечного участия и сострадания, что память о нем навсегда сохранилась у каждого из нас.

Скоро, однако, мы были вынуждены продолжить путь. Наступила глубокая осень, для тех краев – настоящая зима, и по установившемуся зимнику наш путь оказался довольно скорым. Хотя, конечно, морозец давал себя знать. Рано или поздно достигли наконец мы Красноярска, где следовало получить конечное назначение. Гарнизоны там маленькие, а расстояние между ними в сотни верст, а то и больше. Куда пошлют? Но мы об этом не задумывались, некогда было, потому что опять-таки окружились сердечным участием. Сам губернатор изволил нас принять и расспрашивал каждого. Сибирь, сказал он, радушный край, коли станете служить честно, не пропадете и прощение государя скоро получите. Служащие тоже были внимательны, а о горожанах и говорить не прихо-дится. Приглашали нас в дворянское собрание, как зарубежных гастролеров, дамы вокруг так и порхали, хотя мундиры на нас были солдатские. В дома тоже приглашали и угощали на славу, мы сначала воздерживались, время как раз рождественского поста, но нам одно твердили: пост-де не мост, можно и объехать. И сам архиепископ успокоил: дорожному Бог простит, а вы все в пути.

Не знаю, сколь долго бы еще продолжался этот праздник, если бы не пришел указ о переводе нас на Кавказ. Подписанный императором в день своего коронования, он почти пять месяцев добирался по назначению. Вот как далеко мы очутились, можно сказать, на самом краю земли. От этой поры завертелась новая карусель: стали собирать нас в обратную дорогу, суют подарки, кто вещи, кто деньги. И так было приятно их внимание, что век бы из тех краев не возвращаться. Обратный путь был легок и скор, словно быстрые крылья понесли нас. За час доводилось проезжать по 30 верст, и стоило это всего 90 копеек. Воистину добрая и щедрая страна! Отменное радушие сопровождало нас и по приезду на Кавказ. Главнокомандующий, несмотря на занятость повседневными делами, принимал каждого, не заставляя томиться в приемной, и говорил неизменное:

– Позвольте мне вас обнять и поздравить с благополучным возвращением из Сибири. Государь, возвращая вас к полезной деятельности, дает случай к отличию, а наше дело помочь вам в этом...

После такого рассказа слушатели не могли удержаться, чтобы не поднять чаши за главнокомандующего и пожелать ему благоденствия, тем более что вокруг имени генерала Ермолова шло в ту пору много разных домыслов. Старые кавказцы были безоговорочно на его стороне и с удовольствием вспоминали былые времена. Первым среди них был Корнеич, он уже давно томился от долгого молчания, а теперь, раскурив свою трубочку, подтвердил:

– Алексей Петрович служивого человека любит и попечение о нем имеет; с ним служить надежно, ибо артель атаманом крепка. Вот, помнится, был случай. Один майор с Грузинского гренадерского полка по фамилии Швецов попал в засаду чеченцев. Доставили они его в аул и выставили на общее посмеяние. Это у них навроде даровой потехи, сбегаются к пленнику и начинают измываться: плюют в лицо, бросают камни, царапают кинжалами и всяко оскорбляют. Потом посадили майора в яму и назначили выкуп – 10 арб серебра. Позже, правда, снизили требования до 250 тысяч рублей. По всей России была открыта подписка, мы тоже складывались по возможности. И сколько бы тянулась такая бодяга, никто не знает, но тут на Кавказ прибыл Ермолов. Он приказал доставить ему всех ханов тех земель, через которые был провезен Швецов, заключил их в Кизлярскую крепость и объявил, что если они через 10 дней не изыщут средства для освобождения российского майора, то все 18 человек будут повешены на крепостном бастионе. Ханы зашевелились, сговорились с чеченцами, и Швецов был освобожден. Впоследствии он командовал Куринским полком, но до наших дней, к сожалению, не дожил – помер от горячки...

Урядник был не прочь начать новую историю, но тут подал голос Болдин. Прошедшие полгода позволяли ему считаться настоящим кавказцем и участвовать в разговоре на равных, тем более что впечатлений у него за это время хватало на пять лет прежней столичной службы. Он рассказал, что недавно в одном из гарнизонов ему довелось познакомиться с офицером Нечволодовым. Тот начинал службу еще при Суворове и выказал столько храбрости, что удостоился высоких наград. К сожалению, страсть к приключениям и драчливый характер препятствовали его карьере. За одну громкую дуэль его лишили чина, орденов и сослали на край земли. Он бежал оттуда на английский корабль и был готов отправиться на нем в Индию волонтером. Случай свел его с нашим послом Воронцовым, который выпросил ему прощение у императора Александра. Нечволодов был определен прежним чином в 20-й егерский полк и совершил новые подвиги, возвратившие ему ордена и принесшие чин капитана.

Он храбро сражался в Отечественную войну, получил орден Св. Владимира и чин подполковника. Но спокойная жизнь была ему противопоказана. По возвращении из Франции, получив назначение в один из драгунских полков, он проиграл 17 тысяч казенных денег и был снова разжалован в рядовые. Прежний государь, помня молодецкую службу, перевел его на Кавказ, где он проявил чудеса храбрости и обратил на себя внимание Ермолова. Тот ходатайствовал о его помиловании, и государь пошел навстречу: вернул майорский чин и ордена, заслуженные еще при Суворове.

– Мне довелось познакомиться с ним, когда ездил с поручением главнокомандующего в Мцхету. Теперь это солидный человек, женатый на черкешенке, показывает себя рачительным хозяином в доме и вверенном гарнизоне. Прежние чудачества оставил, а из новых имеет только одно: славит своего благодетеля генерала Ермолова. Выстроил часовню во имя раба Божия Алексея, перед которой производит торжественные построения, развод караула и еженедельные молебны о его здравии...

Подобные разговоры, выражающие симпатию, а подчас несомненную любовь к главнокомандующему, звучали в то время во многих полках. Иное дело высшие круги Кавказского корпуса. Разногласия между начальниками уже не были секретом, как и благоволение императора к одному из них, поэтому многие приняли сторону Паскевича. Среди них были претерпевшие от властного и язвительного Ермолова, но также и иные ловкачи, всегда держащие сторону сильнейшего. Они особенно оживились с приездом в середине февраля начальника Главного штаба генерал-адъютанта Дибича.

Дибич был сыном прусского офицера, приглашенного на русскую службу Павлом I. При рождении он получил пышное имя: Йоханн Карл Фридрих Антон, но в России стал зваться просто и незатейливо: Иван Иванович. Исполнительный и трудолюбивый немец сделал успешную карьеру, а после того как сыграл заметную роль в раскрытии заговора декабристов, стал доверенным лицом императора. К Ермолову он относился весьма благожелательно, ценя в нем полководческие и организаторские способности, Паскевича же считал преимущественно парадным генералом. Однако верный врожденной педантичности, он решил проявить объективность и внимательно выслушать обе стороны.

Ермолов отнесся к появлению высокопоставленного судьи с должным почтением и объявил, что готов всемерно содействовать его миссии. Первые дни между ними царило полное согласие. Ознакомившись с положением дел, Дибич не обнаружил тех упущений в службе, о которых доносил Паскевич. Не подтвердились также злоупотребления и жалобы на жестокость Ермолова. «Я нашел там войско, одушевленное духом екатерининским и суворовским», – высокопарно выразился он в своем первом отчете государю. Тот обрадовано ответил:

«Дай Бог, чтобы я скоро получил уведомление... что все не так плохо, как, к несчастию, кажется по сведениям, которые оттуда доходят; я уж не знаю – чему верить; я жду, чтобы окончательно судить, вашего донесения».

Но вот наступила пора выслушивать другую сторону. Как и следовало ожидать, все немцы: Бенкендорф, брат шефа жандармов, и чиновники иностранного ведомства, подчиненные Нессельроде, – были настроены резко против Ермолова по причине его многочисленных насмешек. Их мнение разделяли, хотя и не столь решительно, Воронцов, Долгорукий и несколько других менее значительных военных. Но главным противником Ермолова оставался, конечно, сам Паскевич, выказывающий особую непримиримость и мелочность, мало сообразующуюся с его положением. Вот выдержка из его объяснений Дибичу по поводу того, что он не придерживался правил субординации:

«Генерал Ермолов упрекает меня, что я говорил полковникам: государю напишу. Это слово заставило все делать. Вы застали армию 1) одевающуюся, 2) люди удовлетворены, 3) несколько выучены. Все это надо приписать этому магическому слову. Слово: к Ермолову напишу, не имело бы никакого смысла, значения, заставило бы их смеяться, ибо генерал Ермолов: 1) опустил оную армию, 2) недопуски были большие, 3) позволил ходить в лохмотьях. Каким образом можно было мне грозить тем человеком, который всем беспорядкам причина? Надобно было выше власти генерала Ермолова, которая заставила бы все это сделать. Я думал, что я имел эту власть – не написать, но сказать на словах. Слова, которые сделали важнейшую услугу. Ибо армия готова будет к походу! Флигель-адъютант Паскевич».

Дибич морщился от корявости слога и странной логики: оказывается, одного лишь слова было достаточно, чтобы в два-три месяца обмундировать армию и сделать ее боеготовой. Далее от Паскевича последовало несколько писем, обвиняющих Ермолова в неверной национальной политике. Ермолов выставлялся угнетателем ханов, возбудившим в мусульманах ненависть к русским. Приводились имена казненных по его приказу местных правителей. Затем говорилось о его попытках добиться поддержки со стороны грузинского дворянства, оказавшихся безуспешными вследствие глубокой ненависти, которую он сумел внушить населению. Приводились также примеры преследования мусульман за веру и казни священнослужителей за отказ идти против установленных религиозных правил.

Проверка всех подобных обвинений заняла бы много времени, и Дибич решил ограничиться лишь одним: вызвал представителей грузинского дворянства и спросил про их обиду. Те долго мялись и бормотали что-то невразумительное, пока один смельчак не выдавил:

– Мы лишь за то недовольны им, что он сказал, будто у грузин вместо голов – тыквы...

Понятно, что на подобную ерунду не стоило тратить времени, тем более что новый государь требовал быстрого исполнения. Тогда в отношении Ермолова Дибич сделал свой вывод:

«Сколь ни значительны ошибки его по военной части и вероятны большие упущения по гражданской, но не менее того имя его страшно для горских народов, что в нынешнее время, мне кажется, столь же уважительно, как и 10-летнее отношение с разными особами Персии».

Что же касается Паскевича, то его мнение было таким:

«При рыцарском прямодушии и благородстве он был слишком доверчив, притом с гражданским управлением не был знаком, а удачные его действия как второстепенного генерала, не дают права предполагать в нем способность стать во главе армии».

Иными словами, Ермолова следовало оставить на Кавказе, а Паскевича отозвать. Император предвидел возможность такого вывода и потому в помощь Дибичу прислал своего личного представителя генерал-адъютанта Адлерберга, который сразу же объявил: «Снисходительность при исполнении данного ему поручения не соответствует настроению государя». С его приездом противники Ермолова получили значительное усиление. Адлерберг вручил Дибичу послание Николая:

«Для меня ясно, что дела так продолжаться не могут, несомненно, что как только вы и Паскевич уедете, тогда этот человек, предоставленный самому себе, снова поставит нас в то положение, в котором мы были в Москве до отъезда Паскевича, – такую ответственность я не могу принять на себя. Я предназначаю Паскевича для замещения Ермолова потому, что я не усматриваю из донесений ваших, чтобы он в чем-либо нарушил самую строжайшую дисциплину, а следовательно, обесчестить его при нынешних обстоятельствах, обратно отозвав его, было бы несогласно с моею совестью».

Дибич, составлявший итоговый отчет, сразу скорректировал первоначальное мнение. Отозвавшись о Паскевиче как о благородном человеке с чувствительным и недоверчивым характером, он осторожно заметил: «Хотя не могу разделить мнения его о причинах действия генерала Ермолова, которые он полагает зловредными и упрямыми, но весьма понимаю, что в положении генерала Паскевича оные могли ему представиться в таком виде». А его окончательный вывод полностью соответствовал мнению государя: «Хотя донесения генерала Паскевича несправедливы, замену генерала Ермолова считаю целесообразным».

Дибич не стал скрывать от Ермолова содержания своего доклада, единственное, о чем попытался умолчать, так это о своем выводе. Однако от того было трудно что-либо утаить. Тем более что он знал о странной привычке нового государя спрашивать мнение тех, кто ему докладывал. Сам всегда поступал по-своему, а мнение спрашивал.

– Так что же вы ему в конце концов посоветовали, Иван Иванович?

– Вы же знаете, что его величество покровительствует генералу Паскевичу. Государь дал мне понять, что желал бы видеть его на вашем месте, и в сих условиях мне ничего не оставалось... Впрочем, ничего еще не решено, может, и обойдется, у Паскевича, насколько я знаю, нет особого желания продолжить службу на Кавказе.

Они расстались вполне миролюбиво, хотя Ермолов с трудом сумел скрыть обиду. Десять лет службы на Кавказе заслуживали более уважительного отношения. Ко времени его появления в здешних краях Кавказ напоминал огнедышащую лаву, едва прикрытую тонким поверхностным слоем. Она то и дело прорывалась наружу, воспламеняя ближайшие окрестности. Приходилось метаться наподобие ярыжных и гасить очаги возгорания. Ныне усилиями его и ближайших сподручников Кавказ усмирен. Нападение персиян лишь досадная случайность, которая не должна иметь серьезных последствий. В чем же тогда его промашка и так ли она велика, что потребовала отстранения от командования корпусом? Обиднее всего, что преемник имеет поверхностное представление о здешних делах и вряд ли сможет быстро в них разобраться. А может быть, возраст? Но ему нет еще и пятидесяти, правда, молодому государю люди даже этих лет могут казаться дремучими старцами, так ведь и Паскевич лишь немногим моложе. Он слышал также, что государь подозревает его в причастности к декабрьским заговорщикам, однако на такую нелепицу не стоит даже обращать внимания, поскольку крайняя удаленность Кавказа исключает возможность заметного влияния на столичные события.

Долгие раздумья ничего не дали. Единственным, кто мог прояснить дело, был сам государь. Но у Ермолова не было привычки припадать к стопам властей предержащих. Его долгое ночное бдение кончилось тем, что он написал на высочайшее имя следующее письмо:

«Не имев счастия заслужить доверия Вашего Императорского Величества, должен я чувствовать, сколько может беспокоить Ваше Величество мысль, что при теперешних обстоятельствах дела здешнего края поручены человеку, не имеющему ни довольно способности, ни деятельности, ни доброй воли. Сей недостаток доверенности Вашего Императорского Величества поставил меня в положение чрезвычайно затруднительное: не могу я иметь нужной в военных делах решительности, хотя природа и не совсем отказала мне в оной. Деятельность моя охлаждается той мыслью, что не буду я уметь исполнять волю вашу, всемилостивейший государь!

В сем положении, не видя возможности быть полезным для службы, не смею, однако же, просить об увольнении от командования кавказским корпусом, ибо в теперешних обстоятельствах может быть приписано желание уклониться от трудностей войны, которых я совсем не считаю непреодолимыми; но устраняя все виды личных выгод, всеподданнейше осмеливаюсь представить Вашему Императорскому Величеству меру сию, как согласною с общею пользою, которая была главной целью моих действий».

Приказ о смещении Ермолова состоялся 27 марта 1827 года и на другой день был объявлен обоим военачальникам. Дибич посоветовал Ермолову незамедлительно оставить место прежней службы и предстать перед государем для нового назначения.

Ах, как не умеют у нас провожать отставленных начальников! Многие из тех, кто еще вчера заискивали перед ними, сегодня дружно выказывали полнейшее пренебрежение. Паскевич запретил устраивать Ермолову пышные проводы и, чтобы не искушать иных, устроил в день его отъезда смотр и учения войск.

Рано утром вчерашний главнокомандующий покидал Тифлис в скромном одиночестве. В конвое, даже скромном, ему было отказано. Он торопил кучера и одним махом проскакал двадцать верст до Мцхеты, небольшого городка, стоявшего на слиянии Арагвы и Куры. Перед въездом на мост пришлось поневоле сделать короткую остановку. Старик-инвалид закопался у закрытого шлагбаума, который почему-то не хотел открываться, и Ермолов подумал: «Грузия никак не хочет меня выпускать». Наконец инвалид одолел, и повозка покатила далее. Ермолов оглядывал знакомые места древней столицы Грузии: патриарший собор Светицховели, служивший усыпальницей грузинских царей, а вдали, на горе еще более древний храм Джвари. Дорога выходила на небольшую площадь перед полуразрушенным храмом Самтавро, рядом с которым начальник местного гарнизона построил маленькую часовню.

Все было тихо, подумалось, что это сонное царство рано не просыпается. И вдруг утренняя тишина словно бы взорвалась весенним громом. Его въезд на площадь был встречен звуками оркестра и такими громкими приветственными криками, что лошади сбились с шага. Вся площадь была заполнена людьми, преимущественно военными, в глаза бросилось разноцветье мундиров разных полков. Майор Нечволодов обратился с рапортом: «Батальон по случаю вашего прибытия построен!» За ним такой же рапорт отдал майор Челяев. Подошли с приветствием представители грузинского дворянства и местных властей, пропели приветственный молебен священнослужители, плавно проплыл хоровод грузинских девушек с первыми весенними цветами. Ермолов был растерян и растроган до слез.

– Спасибо, спасибо, господа... – повторял он, – это слишком большая честь для отставника...

Потом выразил опасение, что подобное изъявление дружеских чувств наверняка не понравится нынешним властям и может иметь неблагоприятные последствия. Его успокоили: об отряде Челяева, который подчинялся непосредственно ему, нынешние власти забыли, а начальник местного гарнизона, находящийся вдалеке от тифлисских событий, волен поступать по своему усмотрению. Ермолов этими объяснениями удовлетворился, но выразил твердое намерение продолжить путь. Тогда его скромную кибитку стали нагружать разной снедью, бочонками с вином, сувенирами. Один из грузинских князей вручил небольшую тыкву:

– Ты говорил, что у нас головы, как тыквы, так пусть они всегда будут с тобой...

Ермолов был в большом смущении. Только теперь он по-настоящему почувствовал перемену в своем положении. Ранее, будучи всевластным повелителем этого края, он не обращал внимания на подобные изъявления, считая их едва ли не обязательными, но теперь видел в них проявление искреннего участия.

– Остановитесь, господа, мне предстоит неблизкий путь, как можно все это увезти?

– Не извольте беспокоиться, ваше высокопревосходительство, – отвечали ему, – мы обо всем позаботимся.

И точно, из Мцхеты Ермолов выезжал уже в сопровождении отряда казаков, долженствующих обеспечить его безопасность на всем пути следования по Военно-Грузинской дороге.

С отъездом Ермолова перетряска в высшем командном звене Кавказского корпуса продолжилась. Паскевич, кажется, решил избавиться от всех соратников смещенного главнокомандующего, и первым среди них оказался генерал Вельяминов, бывший начальник ермоловского штаба. На его место был назначен генерал Афанасий Иванович Красовский, начальник прибывавшей 20-й пехотной дивизии. Им не приходилось сталкиваться по службе, но кто-то передал об опасении Красовского заразиться «ермоловским духом», и это явилось для Паскевича лучшей рекомендацией. О своем скоропалительном решении ему скоро пришлось пожалеть.

Красовский, имея опыт штабной работы в крупных соединениях, привык действовать самостоятельно, Паскевич же предпочитал, чтобы на все испрашивалось его личное разрешение. В противном случае давал безапелляционную оценку: вздор! Сначала Красовский мирился с такой манерой, но недаром говорится, что и у святого терпение может лопнуть. Готовясь к походу на Эривань, он разработал маршрут движения с учетом наличия подножного корма, для чего прибег к совету местных старожилов. Паскевичу маршрут показался излишне усложненным. Красовский изложил свои соображения, на что услышал неизменное:

– Вздор, вздор! Да вот извольте спросить знающего человека, – и указал на находившегося рядом Карганова. Тот услужливо подтвердил:

– Совершенно верно, ваше превосходительство! Весенняя травка – как девичья славка, везде пролезет и ни от кого не скроется...

– Давайте слушаться голоса мудрости и не усложнять себе жизнь, – заключил Паскевич и не преминул пожаловаться: – Удивительно, что во все приходится вникать самому, решительно ни на кого нельзя положиться. Подготовьте приказ на движение войск с учетом высказанных соображений.

Красовский, однако, не спешил уходить, всем своим видом показывая, что имеет конфиденциальное сообщение, и, дождавшись ухода Карганова, сказал, что он как начальник штаба пришел к главнокомандующему с продуманным решением и так скоропалительно отвергать его на основе невежественных суждений постороннего человека не годится.

– Ах, так вы, сударь, обиделись? – Лицо Паскевича покрылось красными пятнами, что свидетельствовало о его крайней разгневанности. До сих пор он еще не встречал прямого противодействия своим распоряжениям и воскликнул: – Что ж, извольте, я даю вам сатисфакцию, здесь же, в этой комнате, на три шага!

Красовский пожал плечами и спокойно ответил:

– Я не давал ни малейшего повода, чтобы можно было против меня так забыться. Если же вам непременно хочется пострелять, то пожалуйста. Только предупреждаю, что сам выстрелю в воздух, а если вы меня убьете, то вам не хватит жизни, чтобы смыть краску стыда со своих щек.

С этими словами Красовский покинул кабинет и тут же в приемной написал рапорт об увольнении по причине невозможности дальнейшего прохождения службы с главнокомандующим. Как всегда верный своей невозмутимости, он не подал вида о происшедшей размолвке и стал спокойно ожидать решения. Оно не заставило ждать, в дело включился Дибич, который просил Красовского проявить терпимость и забыть происшедшее, ссылаясь на чрезвычайную утомленность главнокомандующего. И так как тот не проявлял намерений к примирению, упросил его повременить хотя бы на время предстоящего похода. На том и сошлись, Красовский по характеру не был кровожаден. Главнокомандующий и его заместитель продолжили подготовку к походу, хотя и сократили до минимума личное общение.

Падение Эривани

В начале апреля, едва сошел снег на равнинах, к Эривани отправился передовой российский отряд под командованием генерала Бенкендорфа, младшего брата известного жандармского начальника. Впереди шел сводный батальон майора Челяева. На спешном выступлении настоял Паскевич. Он хотел овладеть самой сильной персидской крепостью до подхода главных сил Аббас-Мирзы, чтобы затем, следуя своим первоначальным намерениям, двинуться на Тавриз и окончить войну в глубине персидской территории.

Путь был тяжелым, в горах лежал глубокий снег, и дорогу расчищали волокушами, в которые запрягали по полусотне быков. Случалось одолевать в день всего лишь несколько верст, оттого поход затянулся, и Светлое Христово воскресение пришлось на середину пути. Ночь на Пасху выдалась тихая, звездная. Из-за отсутствия палаток, находившихся в отставшем обозе, ночевали прямо в снегу. Отогревши у костра один бок, поворачивались на другой, отчего ночной лагерь напоминал пенившуюся морскую стихию. К полуночи сыграли общий подъем и по зачину священника пропели: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав». Похристосовались и принялись угощать друг друга припасенными загодя дарами. И хотя скромным было угощение, и хотя застрявшие в снегу кухни не сулили надежду на обильную трапезу, каждый охотно делился с соседями скудными дарами, не помышляя об утаивании, ибо по высокому велению людские сердца открывались нараспашку. Так благостно окончилась эта божественная ночь, и, словно в награду ее участникам, дальнейший путь оказался на редкость скорым и беспечальным – ни один человек из батальона не пропал, не отстал и не поморозился.

Передовое русское войско нашло кратковременный приют в Эчмиадзине. Отсюда оно небольшими отрядами отправлялось в окрестности Эривани, занимая ключевые точки предстоящей осады. Требовалось также защитить местное население, так как персы, услышав о движении русских, принялись опустошать область, прогонять за Аракс армян и кочующих татар, выжигать хлеб и фураж.

Во все стороны были высланы конные разъезды, ежедневно происходили стычки с рыскавшими по окрестностям персидскими и курдскими отрядами. Болдину и его людям не удавалось провести спокойно ни дня, ни ночи. Особенно запомнилась одна стычка, когда затаившиеся в прибрежных камышах казаки заметили толпу армянских женщин, убегавших от курдов. Они гнали перед собой детей, защищая их от преследователей, гнали, как ягнят, и некоторые в отчаянии, схватив их в охапку, стали бросаться в воду. Слава богу, наши устремились на выручку и вытащили бедолаг. Женщины, едва придя в себя, упали перед казаками на колени и стали целовать копыта их коней.

Беспокойная участь выпала и на долю Пущина. Вечерами, переодевшись в персидскую одежду, он тайно ходил под Эривань, снимая план укреплений и изучая прилегающую местность. Днем рассылал своих пионеров по окрестным садам за виноградными лозами, учил их вязать фашины и плести туры – словом, вовсю готовился к предстоящей осаде. К маю у передового русского войска имелось полное представление о противнике.

Эриванская крепость, обнесенная четырехугольной стеной, располагалась на берегу реки Занги, впадающей в Аракс. С запада ее защищали крутые береговые скалы, по вершинам которых тянулась стена с бойницами и башнями. Сама по себе эта часть не представляла серьезного препятствия, поскольку стена была запущена и местами обвалилась, но ее расположение на крутизне не допускало возможности прямой атаки и производства осадных работ. Остальные три фаса были обнесены двойными толстыми стенами. На внутренней стене были установлены пятьдесят мощных орудий, а наружная имела бойницы для ружей и фальконетов. Перед стенами находился глубокий ров, наполненный водою. Несколько мощных башен обеспечивали перекрестный огонь и надежную фланговую оборону.

Сам город располагался несколько южнее крепостных стен и почти совсем обезлюдел, поскольку жители были переселены в крепость. Они, запертые в узком пространстве, испытывали большие лишения, что, впрочем, нисколько не вол-новало Эриванского сардара Амир-хана. Это был 80-летний старец, в прошлом искусный военачальник, но теперь тяготившийся повседневной суетой. Бенкендорф послал ему представителя с предложением добровольно сдать крепость, обещая, что в этом случае он останется на своей должности. Тот не ответил по существу, но деликатно осведомился, есть ли у русского начальника шампанское. Бенкендорф послал ему ящик, сардар отблагодарил персидскими сластями и фруктами. На этом обмен любезностями закончился, и разговор пошел на другом языке. Теперь с персидской стороны в нем участвовали Гассан-хан, тот самый, который в 1808 году был комендантом Эривани и отстоял крепость от войск Гудовича, а также ее нынешний комендант Сават-Кули-хан.

Сам же сардар, устранившийся от повседневных дел, предпочитал беседы с мудрейшими, среди которых был старик, предсказавший поражение Аббас-Мирзы при начале его вторжения в Карабах. Чудом избежавший расправы жестокого хана, он продолжал твердить о неудаче войны с русскими и призывать к скорейшему замирению. «И золото станет прахом, и луна померкнет», – уныло повторял он, тогда сардар, вняв предостережениям, собрал большую часть казны, снял золотую луну с минарета и решил вывезти тайком это богатство в более надежное место. К предназначенным к вывозу ценностям он решил присовокупить также древние рукописи из хранилища Матенадаран, среди которых находились тысячелетние папирусные свитки, чуть ли не со времен Урарту. Цену такому богатству просвещенный сардар понимал, правда, разумения, что оно принадлежит армянскому народу, ему не хватило.

Древние рукописи находились в ведении старца Гургена, чей облик соответствовал возрасту подопечных. С Амир-ханом он находился в приятельских отношениях, старики время от времени беседовали, рассуждая о бренности мира, и умело уклонялись от богословских споров. Однако с появлением русских войск их благочинию пришел конец. Когда сардар повелел прислать ему папирусные свитки и рукописи древних евангелий, которые до сих пор никогда не покидали хранилища, Гурген воспротивился, за что был подвергнут насилию. Когда же поползли слухи, что сардар готовит к отправке казну, он заподозрил, что такая же участь ожидает и его бесценные сокровища. Нужно было во что бы то ни стало не допустить грабежа.

После недолгих раздумий Гурген решил прибегнуть к помощи недавно обосновавшегося в городе князя Адамяна. Его молодость и предосудительное поведение, о чем ходили слухи, не смутили старца, который считал, что во имя спасения национальных святынь можно закрыть глаза на любые пороки. Действительно, князь, услышав о беде, изъявил немедленную готовность не допустить разграбления хранилища. Он посоветовал известить о затеваемой краже католикоса и российских военачальников, для чего послать в Эчмиадзин надежного человека с письмом. Выбор Гургена пал на своего юного помощника Оганеса Асланьянца, с которого взял клятву сохранить поручение в тайне.

Оганесу едва исполнилось восемнадцать лет. Это был чистый и бесхитростный юноша, чтивший святого старца более родителей, которых лишился в детстве. Выросший в монастырской тишине, он был лишен житейских навыков, не умел укрываться, немудрено, что на пути к Эчмиадзину был обнаружен одним из персидских разъездов. Все случилось так внезапно, что Оганесу едва хватило времени засунуть письмо в скальную расщелину. Его привели к Гассан-хану.

– Куда ты шел? – строго спросил тот.

– В Эчмиадзин, ага, к нашему архиепископу.

– Зачем?

Оганес ответил твердо и с достоинством:

– Я армянин, ага, и не имею права открыть тебе то, что поклялся хранить под секретом.

– А если я прикажу тебя пытать?

– Вера и святой Эчмиадзин дадут мне силы...

Хан хлопнул в ладоши, явились палачи и повалили беднягу на пол. Изверги хорошо знали свое дело, не прошло и минуты, как Оганесу вырвали глаз и отрезали нос.

– Теперь ты станешь говорить? – спросил хан окровавленного юношу.

Но тот только бормотал молитвословие.

– Ну, гляди! Отныне ты не сможешь делать и этого! – вскричал рассвирепевший Гассан-хан и приказал отрезать ему язык.

Всю ночь отважный юноша полз к монастырю и достигнул его лишь на рассвете. Он был обучен грамоте и кое-как смог изложить суть поручения, а также вызвался показать место, где спрятал письмо.

Его с осторожностью доставили в нужное место. Письмо князя Адамяна оказалось в высшей степени интересным, оно содержало не только план крепости, но и расстановку сил осажденных. Их насчитывалось более четырех тысяч человек при пятидесяти орудиях. Покорить столь сильную крепость наличными силами не представлялось возможным; следовало дожидаться подхода осадных орудий, как это и предусматривалось первоначальным планом Ермолова. Оставалось одно: продолжать блокаду крепости до подхода главных сил, очищать окрестности от разбойничьих шаек и противостоять вылазкам осажденных персов.

Нерсеса и его окружение более всего встревожила возможность потери национальных святынь, о чем предупреждал доброжелательный князь. После усердного моления он обратился к Бенкендорфу за помощью, тот охотно откликнулся, велел своим войскам усердно сторожить все выходы из крепости и пообещал 500 червонцев тому, кто поймает сардара. Болдину и его людям достались северные ворота. Челяев перед отправкой наказал быть особенно внимательным, так как, по его расчетам, сардар намеревался вывезти ценности именно оттуда. Сутки прошли в непрерывном бдении, но ничего подозрительного не произошло.

7 мая в крепости было замечено необычное оживление, одновременно разведывательные дозоры сообщили, что на правом берегу Занги, где она впадает в Аракс, обнаружилось скопление вражеских войск. По мнению командиров, все тот же неутомимый Гассан-хан готовил новое наступление.

Бенкендорф обратился к своим помощникам: что будем делать, господа? Спросил ради формы, для него ответ был ясен: персидский военачальник выказывает явное намерение напасть на русский лагерь и, оттеснив наши войска от стен крепости, обеспечить безопасный выход Амир-хану и его каравану. Значит, нужно частью сил пойти навстречу персидскому войску, а другой частью продолжить обложение крепости. Бенкендорф не стал дожидаться и на другой день выступил Гассан-хану навстречу. Сил у него было немного: 1200 казаков и две пехотные роты – втрое меньше неприятельских войск, но подобное соотношение русских уже давно не пугало.

Полые вешние воды Занги заставили Бенкендорфа двигаться по левому берегу и искать брода. Перейдя речку, он двинулся на левый фланг Гассан-хана. Тот попытался было оказать сопротивление, но во время движения был атакован казаками и начал отступать вверх по левому берегу Аракса. Поспешное бегство сильного противника Бенкендорфа не насторожило, он послал приказ оставшимся у крепости войскам отрезать путь отступавшему Гассан-хану. Болдин был озадачен: майор Челяев, располагая его у восточных ворот, строго приказал ни при каких условиях не менять назначенного места. Однако в армии существует незыблемое правило, требующее исполнять последний приказ. Как тут быть? Пришлось обратиться к Челяеву, тот подтвердил распоряжение стоять на месте, соблюдая маскировку, и не удержался от выговора: сколько-де раз можно повторять одно и то же? И Болдин со своими людьми продолжал таиться, завидуя товарищам, которым повезло принять участие в боевом деле. Так прошел томительный день.

Была уже глубокая тьма, когда сторожевое охранение дало знать, что из восточных ворот крепости вышел верблюжий караван в сопровождении конного отряда. По всей видимости, именно его и ожидали. Окружить караван и разоружить стражу не составило особого труда. О том, что это сокровища Эриванского сардара, сомнений не было, об этом свидетельствовала прежде всего притороченная к верблюду золотая луна, еще до недавнего времени красовавшаяся на минарете. Однако в темноте не сочли нужным произвести подробный осмотр. Верблюдов с грузом и стражников погнали в русский лагерь, где рассчитывали разобраться. К рассвету там должен был оказаться и Бенкендорф после преследования Гассан-хана. Рейд его по Эриванскому ханству действительно был удачным: противник бежал 25 верст, почти до стен Сардарабада, и потерял более 350 человек. Потери были бы много больше, если бы удалось преградить ему путь при отступлении. Бенкендорф не скрывал недовольства за проявленное ослушание. Но его главное разочарование в этот день ожидало не на поле боя. По прибытии перехваченного каравана в русский лагерь выяснилось, что сокровища, которые он вез, оказались очень сомнительного достоинства, а золотая луна с минарета, о которой столько говорилось, на самом деле являлась только позолоченным медным диском. И лишь позже стало ясно, что хитрый сардар прибегнул к такой уловке, чтобы беспрепятственно покинуть окруженную крепость. Уже в тот же день он переправился через Аракс и поспешил к Аббас-Мирзе с просьбой прийти на помощь окруженному городу.

Бенкендорф хоть и был раздосадован, но зла ни на кого не держал, поскольку понимал, что виноватыми в успешном бегстве сардара оказались все понемногу. С этих пор осада потянулась вяло, гарнизон крепости делал редкие вылазки, наши войска патрулировали окрестности, укрепляли свой лагерь и готовили позиции для тяжелой артиллерии.

Все изменилось, когда в начале июня стали прибывать главные силы. Вначале – авангард под командованием генерала Красовского, за ним сам Паскевич. Красовский, несмотря на тяжесть марша, усугубленного неимоверной жарой, решил не откладывать знакомства с крепостью. Для его сопровождения был выделен небольшой отряд под командованием Болдина.

Объезд начали с Ираклиевой горы, на западе от крепости. Там главный инженерный начальник Трузсон развернул работы, предполагая разместить осадную артиллерию. Красовскому показалось, что выбранная позиция удалена от крепостных стен довольно далеко, и потому он выразил сомнение в эффективности артиллерийского огня. Михаил Пущин, взятый в качестве инженерного представителя, подтвердил: мы-де тоже говорили о неудачном выборе, но господин инженер сказал, чтобы в его дела не вмешивались.

– И что же вас насторожило?

– С этой стороны крепость брать трудно. Извольте сами взглянуть, ваше превосходительство. Нашим пушкам придется вести огонь с большим углом возвышения, что скажется на их пробивной способности. Правда, крепостные стены здесь не столь крепки и могут быть разрушены без особого труда, но отвесная крутизна, на которой они расположены, создает большое препятствие для восхождения многочисленному войску...

Красовский покачал головой:

– Я слышал, что кавказский воздух способствует взращиванию стратегов, но чтобы до такой степени... А вы, поручик, как считаете?

– У нас не принято спорить со старшими, ваше превосходительство, – тотчас же отозвался Болдин.

– Впервые слышу, чтобы солдат был старше офицера, или у вас на Кавказе все иначе?

– Господин Пущин только временно носит солдатскую форму. Его опыту как старшего кадета я безусловно доверяю.

Красовский не счел нужным спорить и продолжил объезд. Отряд направился к видневшимся вдали развалинам каменной мельницы. Несмотря на кажущееся спокойствие, Болдин не пренебрег требованиями полевой службы и выслал вперед боевое охранение, куда по обыкновению назначил Равильку, на внимательный взгляд и чуткие уши которого можно было безоговорочно положиться. Солнце стояло еще высоко и жарило немилосердно. Белые солдатские рубахи и офицерские мундиры потемнели от пота. Одутловатое лицо Красовского покрылось бисеринками пота, он тяжело дышал. Болдин попытался его ободрить:

– У мельницы есть небольшой пруд, вернее, теперь уже лужица, там можно передохнуть.

Красовский согласно наклонил голову. Но тут показался явно чем-то встревоженный Равилька.

– Бида, барин, – он по-прежнему принимал за начальника только Болдина, – курд засадом...

Красовский удивленно осмотрелся и, увидев перед собой только голое пространство с небольшим нагромождением камней, спросил:

– За каким таким садом?

Болдин пояснил:

– У этого солдатика особый язык, ваше превосходительство. Я так понимаю, что там, впереди, курды устроили нам засаду. Извольте подождать, пока не выясню обстановку.

Взяв с собою несколько казаков, он ускакал вперед. Вскоре со стороны развалин послышались выстрелы. Через некоторое время появился Болдин, вид его был встревоженный. Он сказал, что впереди засела довольно многочисленная партия курдов, которая, похоже, не прочь взять в плен русского генерала. Поэтому предложил отойти назад к лагерю и продолжить знакомство с крепостными окрестностями в другое время. Красовский не стал спорить и развернул коня. Через некоторое время, когда выстрелы за спиной затихли, он захотел переговорить с Болдиным, но в своем ближайшем окружении его не обнаружил. Пущин объяснил, что поручик с несколькими казаками остался у развалин, чтобы прикрыть их отход.

– Но ведь там много этих, как их там... курдов, что он сможет сделать с несколькими казаками? – встревожился генерал.

– Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, – успокоил его Пущин, – поручик Болдин – опытный офицер и бывал во многих стычках. К тому же у него довольно гранат, которых азиаты весьма боятся. Вот слышите?

Как бы в подтверждение его слов прогремели глухие взрывы. Тогда Красовский приказал послать спешных гонцов в русский лагерь за подмогой.

– Уже посланы, ваше превосходительство, – заверили его.

Болдин и в самом деле нуждался в помощи. Гранаты, которые на время остановили нападавших, кончились, в распоряжении его команды остались только ружья с малым числом зарядов – против оравы настырных курдов защита невеликая. Обстановка была критической. Помимо многочисленного неприятеля донимала жара, от которой не было никакого спасения. Тугой воздух обволакивал тела, наваливался горячей тяжестью. Усилился неприятельский огонь. Неожиданно Болдин почувствовал толчок в ногу, по ней поползло что-то горячее, а через некоторое время тело пронзила боль, и он на время потерял сознание. Теперь только чудо могло спасти горстку русских храбрецов.

И чудо произошло. Когда курды готовились к решительному броску, их предводитель в красной чалме вдруг взмахнул руками и сраженный метким выстрелом свалился с коня. Курды бросились к нему и спустя некоторое время отчаянно завыли, оплакивая гибель начальника. Эти дикие крики привели Болдина в сознание. Нога мучительно ныла и горела, губы запеклись от жара. Несмотря на палящее солнце, в теле чувствовался озноб. Изредка с нашей стороны раздавались выстрелы, что говорило о том, что его товарищи живы. Один выстрел раздался совсем рядом. Болдин оглянулся и увидел Равильку, деловито заряжавшего ружье. Он сделал ему знак приблизиться, тот с трудом подполз. Оказалось, что и Равилька ранен в ногу. Некоторое время он пролежал в беспамятстве, а когда пришел в себя, обрезал по колено штаны и их обрезками забинтовал себе рану.

Решив воспользоваться временной растерянностью врага, оплакивающего гибель своего предводителя, Болдин дал команду на отход и сам с Равилькой, опираясь на ружье как на палку, с трудом волоча раненую ногу, изнемогая от жары и жажды, потащился к своим. По пути они заметили лежавшую без памяти старуху-армянку, напуганную близким боем, и, приведя ее в чувство, повели с собой. Так шли они, хромая и опираясь друг на друга; пот заливал им лица, от чего все окружавшее дрожало как марево и казалось ненастоящим.

– Так уйдем во цвете лет, – вспомнил Болдин слова модного романса и с удивлением увидел, как лицо Равильки расплылось в радостной улыбке.

– Вон, вон, – указал он на несколько цветущих деревьев, – уйдем в цвет лета...

Болдин не смог удержать смеха, вслед ему громко рассмеялся Раввилька. Они смеялись все громче, как бы заражаясь друг от друга, и вдруг различили слабое попискивание – это стала им вторить бедная старуха. И тогда на них нашло нечто вроде легкого помешательства, все трое остановились и, невзирая на раны, жажду и палящий зной, зашлись в хохоте. Возможно, это была неосознанная реакция на избавление от недавней смертельной опасности. Их неумеренная веселость была прервана группой всадников, отделившихся от рощицы и направившихся к ним. Болдина удивило, что на них были белые рейтузы, плотно облегавшие ноги. «Может быть, это персы в невиданной форме?» – высказал он свое предположение, впрочем, без всякой тревоги. Равилька весело возразил:

– Нэма рейтузы, штаны снимал!

И действительно, оказалось, что это был наш казачий разъезд, привлеченный звуками боя. Из-за страшной жары казаки поснимали с себя все, кроме амуниции и оружия, неся в таком виде сторожевую службу и производя особенный ужас на врага.

Тем и кончилось первое знакомство генерала Красовского с предстоящим театром военных действий. А через несколько дней прибыл и сам Паскевич с остальным войском. Теперь в нашем распоряжении было пять с половиной тысяч регулярных войск и три тысячи нерегулярной кавалерии. К войскам, заполонившим окрестности, стали стекаться местные жители, просившие русского подданства и желающие сражаться против персов. Паскевич великодушно обещал всем свое покровительство и защиту. Видя множество войск и народное воодушевление, он все еще надеялся быстро покорить крепость, чтобы затем вернуться к своему плану похода на Тавриз и закончить кампанию до наступления холодов. Но действительность опрокидывала желание. Жара продолжала усиливаться, крепость лежала как будто на раскаленной сковороде, от палящих лучей нельзя было нигде укрыться, земля растрескалась. Обозы поднимали пыль, стоявшую с утра до вечера. А начинавшийся в четыре часа пополудни северный ветер срывал палатки и приносил тучи едкой известковой пыли. В расположении русских войск начали свирепствовать болезни, все походные лазареты быстро заполнялись, батальоны редели на глазах.

Большинство военачальников сходились к тому, чтобы отложить штурм до тех пор, пока не спадет жара. Первым отважился высказать эту мысль генерал Красовский. Он сослался на мнение старожилов, уверявших, что такая погода простоит не менее двух месяцев, и предлагал отвести войска в предгорья, в места с более здоровым климатом.

– Вздор, вздор! – привычно отозвался Паскевич. – Наше солдатское дело такое, чтобы жить среди огня. Что, тоже не согласны? Так это не я, это Суворов говорил...

Красовский пожал плечами, у них по-прежнему согласия не было даже в мелочах. А Паскевич, не откладывая дела, решил объехать наши позиции, чтобы самому убедиться в состоянии войск. Начал с той самой Ираклиевой горы, где, согласно предначертаниям Трузсона, возводились артиллерийские редуты. Увиденное повергло Паскевича в ужас. Солдаты в одном исподнем с замотанными белыми тряпками головами лениво ковыряли землю, над ними висела густая желтая пыль. Пожилой поручик, одетый под стать своей команде, вяло доложил о производимых работах. Начальственный гнев не произвел на него никакого впечат– ления. Также лениво он пояснил, что люди не выдерживают длительного пребывания на солнцепеке, часто теряют сознание, а случается, отдают Богу душу. Среди работающей команды Паскевич заметил знакомое лицо Пущина и подозвал его к себе.

– Что тут происходит?

– Сам не пойму, ваше превосходительство. Толчем воду до мелкой пыли...

Видя, что Паскевич начинает закипать гневом, пояснил, что по приказу господина Трузсона здесь возводится редут для артиллерийской батареи, и добавил:

– Впрочем, совершенно, на мой взгляд, бесполезный.

Когда Паскевич потребовал объяснений, Пущин повторил все то, что говорил накануне Красовскому.

– В таком случае соблаговолите показать на местности все ваши предположения, – объявил Паскевич.

Главнокомандующий со своей свитой продолжил объезд позиций, и странно было видеть, что блестящую кавалькаду ведет за собой неприметный всадник в грязной солдатской рубахе. А Пущин, достигнув выжженного плато на юго-востоке от крепости, исползанного и исхоженного им во время многочисленных вылазок, с большим воодушевлением показывал места, наиболее целесообразные для расположения батарей.

– Позвольте, – подал голос кто-то из свиты, – но ведь здесь крепость имеет, кажется, наиболее толстые стены, которые нельзя разрушить нашими полевыми пушками.

– Точно так-с! – отозвался Пущин. – Для сего дела надобна осадная артиллерия...

Это означало, что нужно ждать по крайней мере месяц, чтобы ее доставили из Тифлиса, и свита Паскевича, зная о намерениях своего начальника о быстрейшем покорении крепости, стала выражать несогласие. Правда, делала она это довольно вяло, чему способствовала, видимо, удушающая жара.

– Так что вы предлагаете, уйти? – вскинулся Паскевич.

– Отойти, но только временно. Сейчас, когда половина солдат после ночи, проведенной на работах, отправляется в госпиталь, осада нам станет дорого. Зато через пару месяцев жары спадут, а с ними, дай бог, падет и крепость, без особенных наших усилий и жертв. Пока же следует отойти в горы, в места с более прохладным климатом, где войска смогут отдохнуть...

– Может быть, их еще на воды послать? – раздраженно проговорил Паскевич.

Пущин промолчал. Он уже знал, что в минуты, когда принимаются решения, генерал бывает очень раздражителен и от него лучше всего держаться подальше. Впрочем, так или иначе, никакого спора на этот раз не вышло, потому что Паскевич почувствовал себя плохо – начала сказываться удушающая жара. Возле него засуетились, и волей-неволей обсуждение проблем дальнейшего продолжения кампании пришлось приостановить. Происшедшее поколебало намерение Паскевича. На военном совете, происходившем на следующий день, большинство высказалось за то, чтобы отложить штурм крепости до подхода осадной артиллерии, и это мнение уже не считалось вздорным. Но раз так, не было никакого смысла морить людей на солнцепеке.

После недолгих раздумий Паскевич решил временно снять блокаду и отвести часть войск под командованием генерала Красовского в горы, где достаточно воды и подножного корма. Оттуда продолжать блокаду Эривани и соседнего Сардарабада, оказывая при необходимости помощь Эчмиадзину. Сам же Паскевич с главными силами двинулся в юго-восточном направлении, чтобы преградить путь полчищам Аббас-Мирзы, если тот вздумает прийти на выручку Эриванской крепости. Его ближайшей задачей явился захват Нахичевани – крепости на берегу Аракса.

Быстрый марш русских войск, совершенный при сорокаградусной жаре, оказался совершенно неожиданным для неприятеля. 26 июня Паскевич без боя занял Нахичевань – город, разрушенный персами в ходе недавней войны с турками, и остановился у крепости Аббасабад. Крепость эта, построенная с помощью европейских инженеров на левом берегу Аракса, считалась оплотом персидского владычества на юге Эриванской области. Защищал ее гарнизон в четыре тысячи человек под началом Махмет-Эмин-хана, зятя персидского шаха.

Готовясь к штурму Аббасабада, Паскевич приказал построить редуты для двух сильных артиллерийских батарей. Строительство должно было происходить под руководством полковника Литова и рядового Пущина. Между ними сразу же возникли разногласия, поскольку разница в звании и положении никак не настраивала на дружную работу. Пущин взял на себя руководство строительством артиллерийского редута на правом фланге для батареи 12-орудийного состава и для ускорения дела разделил обязанности по подготовке позиций с поручиком Климовым. Чтобы скрыть ведущиеся работы, батарею решено было расположить на обратном склоне холма и вести обстрел крепости с так называемых закрытых позиций. Для Пущина, имевшего немалый опыт подготовки таких позиций, это не составляло трудностей. Сделав необходимые измерения и выставив маячки, он произвел разметку, пообещал, как водится, дать рабочим на водку и с легкой душой отправился к соседу, вполне уверенный в своевременном завершении работ.

То, что он там увидел, озадачило. Туры, то есть набитые землей плетеные короба, были поставлены вверх ногами и не допускали установку на них фашин, как предусматривалось правилами фортификации. Но самое главное, амбразуры для пушек были направлены в неверную сторону, так что пушечные ядра вряд ли бы достигли стен неприятельской крепости. Климов оправдывался, что такое направление, несмотря на его возражения, определил сам Литов, и ему оставалось только выполнить начальственные указания.

Пущин посоветовал переделать работу, Климов заупрямился, сам знаешь, сказал, с нашим полковником не станешь играть, как хочется. «Так ведь в войне чина нет, одна голова», – сказал ему Пущин. Но спорить им не пришлось, поскольку тут появился Литов и стал придирчиво проверять сделанную работу. Почему-то его особые нарекания вызвала позиция, подготовленная под руководством самого Пущина. Осмотрев ее, он нашел, что как раз она оборудована неверно. Начался спор. Пущин доказывал свою правоту и предлагал произвести пробные выстрелы. Но Литов не хотел устанавливать орудия на неправильно подготовленную позицию. Накал спора повышался, дошел до повышенных тонов, а Литов стал даже кричать, чем привлек внимание Паскевича, совершавшего со своим штабом обход артиллерийских позиций. Тот поинтересовался предметом спора. Литов пожаловался на то, что Пущин не хочет выполнять его приказания и переменить направления амбразур. Паскевич обратился к Пущину и, выслушав его объяснения, спросил, уверен ли он в правильности своего решения.

– Совершенно уверен, ваше превосходительство, – ответил Пущин, – и могу доказать это на практике.

– В таком случае зачем спорить? Пусть каждый установит орудия по своему разумению и завтра утром докажет свою правоту. Вспомните, что практика – ultima ratio regum.[6]

На рассвете Паскевич со всем своим штабом явился на позицию Пущина и, расположившись на вершине холма, дал команду на открытие огня. Пушки, сделав несколько пристрелочных выстрелов, начали крушить крепостные стены. В рассветной дымке были отчетливо видны вздымаемые вверх облака белесой пыли, в самой крепости сыграли тревогу. Паскевич повернулся к Литову:

– Что вы на это скажете?

Тот не нашелся что ответить.

– Мы же еще не видели стрельбу его пушек, – подсказал кто-то из свиты, и Паскевич взмахнул рукой. С позиции Климова прозвучал одинокий выстрел – пущенное оттуда ядро взорвалось в стороне от крепостных стен, ближе к расположению наших войск.

Паскевич съехидничал:

– Не послать ли к коменданту, чтобы крепость переставил? – Свита ответила услужливым смехом. – Ну-ка позовите сюда артиллерийского офицера!

Явился Климов.

– Поручик! Кто же научил вас так стрелять?

– Виноват, ваше превосходительство, – пробормотал он.

Литов решил по-своему выручить поручика и подал робкий голос: наши-де молодые офицеры пока не имеют достаточной практики. Но, кажется, только подлил масла в огонь, Паскевич побагровел, что служило признаком наступающего гнева. Если он опалит бедного Климова, всю его судьбу поломает. Пущин выступил вперед.

– Ваше превосходительство, профиль огневой позиции наметил лично полковник Литов.

– Это так? – повернулся тот к нему.

– Правила полевой фортификации требуют...

Паскевич не дал ему возможность оправдаться и, отведя в сторону, проговорил:

– За прилюдно продемонстрированное невежество я мог бы сделать вас солдатом, но не хочу, а его, – указал он на Пущина, – произвести в полковники, но не могу. Но вот что я могу: от сего времени не вы у меня начальник инженеров, а он; все распоряжения должны идти от него, а вы сами, хоть и полковник, должны исполнять все его приказания беспрекословно, иначе я прогоню вас из армии и предам военному суду.

Он вернулся к своей свите и обратился к Климову:

– А вам, сударь, объявляю свое неудовольствие. Слепое послушание приличествует только нижним чинам. Офицерам же, как учил Суворов, нужна храбрость, в том числе и для того, чтобы противостоять невежественным распоряжениям...

С этого времени отношение к Пущину заметно изменилось, особенно со стороны штаба Паскевича. Доброжелатели настоятельно рекомендовали ему сменить солдатскую форму на кавказскую черкеску, которую предпочитали носить многие офицеры, обнадеживали скорым высочайшим прощением и возвращением офицерского звания. Но Пущин продолжал носить белую солдатскую рубаху, верно, из присущей кадетам бравады, но и оказавшейся ко всему прочему весьма удобной для закавказского зноя. Он энергично проводил инженерную подготовку к предстоящему штурму крепости, которую пришлось, однако, на некоторое время свернуть в связи с известием о приближении полчищ Аббас-Мирзы.

Как и предлагал Паскевич, персидский военачальник, узнав о появлении русских у крепости его имени, решил прийти ей на выручку. Выйдя из Хои, где находились основные силы персов, он остановился лагерем на некотором удалении от Аббасабада. В очередном донесении императору Паскевич высказывал предположение, что иранский принц"...принудит персидскую армию либо прийти на помощь осажденным и потерять сражение, либо видеть в 25 верстах от себя, как будет сдаваться крепость». Нельзя было давать ему времени на раздумья. По слухам, в распоряжении принца имелось 40 тысяч войска, но Паскевича это не смутило. Он решил оставить под крепостью немногим более трех батальонов для продолжения осады, а самому с основными силами переправиться через Аракс и атаковать персов.

Вызвав Пущина, Паскевич поручил ему устроить переправу. Задача оказалась не из легких, берега были круты, река в теснинах быстра, а никаких подручных средств среди выжженной солнцем пустыни не оказалось. Пущин начал было высказывать свои соображения, но Паскевич в досаде отвернулся.

– Мне что за дело? – проронил он. – Сделайте так, чтобы можно было переправиться, не к Литову же мне обращаться...

Пущин впервые ощутил неудобство от близости к большому начальству, которое нередко выдвигает требования, мало сообразуясь с возможностью их выполнения. Раздумывать было некогда, и он решил навести плавучий мост из бурдю-ков, как нередко делали местные кочевники для кратковременной переправы. Но одно дело – переправить сотню-другую людей, а другое – целую армию. Впрочем, для сомнений времени не оставалось: надо – и все! Во все окрестности были посланы люди для сбора бурдюков, их предписывалось приобретать, не считаясь с затратами, а при упорстве владельцев забирать силою. Привезенные бурдюки стали надувать кузнечными мехами и подвязывать под бревна, из которых делалась переправа. К утру сооруженный таким образом наплавной мост был готов.

Первыми на другой берег перешли казацкие полки, которые должны были обеспечить переправу остального войска. За ними последовали драгуны и уланы. Впрочем, переход конного войска не встретил особых затруднений, поскольку река в этом месте была не широка. Трудности возникли лишь с переправой пушек и боеприпасов, снаряды пришлось нести на руках, для чего в помощь артиллеристам были выделены наиболее рослые солдаты.

Переправившиеся войска стали строиться в боевой порядок: казаки на правом фланге, уланы в центре, нижегородские драгуны слева. Правый берег Аракса разукрасился в разные цвета: черный, синий, голубой, желтый, зеленый... Тем временем начала переправляться пехота, но едва перешел первый батальон, как мост, не выдержав стремительного течения реки, разорвался посередине. Пущин с группой саперов бросился на его починку. Это был один из самых напряженных моментов еще не начавшейся битвы. Нанеси противник удар, наша правобережная группировка оказалась бы в критическом положении. Слава богу, персы, заняв довольно выгодную позицию, не хотели трогаться с места и предпочитали ждать нашего наступления.

Паскевич был упоен предстоящей битвой. Обиды, капризы, интриги – все то, что сопутствует повседневной деятельности высокого руководства, отошли на задний план. Это как в борцовской схватке, когда нет наставников и помощников, когда остаешься один на один с противником и лишь от твоего личного умения зависит исход поединка. Тогда важно только одно – чему тебя учили до этого. А русских воинов, больших и малых, учили одному – идти вперед и побеждать врага. Паскевич приказал играть быстрый марш и сам двинулся впереди колонн. «Ничего, братцы, – говорил он войскам, – после водных процедур бежится легко и воюется весело!»

– Рады стараться! – отвечали солдаты, не имея даже представления о том, что такое водные процедуры. Они были просто «шибко вымокши» и привыкли без раздумий следовать за командирами.

Наконец после недолгого, но стремительного марша показался неприятель. В центре, на возвышенности, стояла регулярная кавалерия под командованием самого Аббас-Мирзы. За нею, как обычно практиковали персы, могла скрываться пехота и артиллерия. На левом, выдвинутом вперед крыле Ибрагим-хан с иррегулярными полчищами и Гассан-хан с эриванской конницей грозили обойти наши войска, если им удастся вклиниться в центр. Справа конным полкам Бенкен-дорфа противостояла отборная шахская конница под началом Аллаяр-хана.

Времени для особых раздумий не оставалось. Наиболее слабым местом неприятельских позиций представлялся левый фланг, но там препятствием для стремительного удара являлся довольно глубокий овраг, через который было трудно переправить артиллерию. Тогда Паскевич решил атаковать правый фланг противника, куда направил почти все наличные пушки, а на левый бросить казаков и Борисоглебский уланский полк, которым предписывалось обойти овраг и парализовать силы неприятеля.

На правом фланге завязалось жаркое дело. Драгуны при поддержке артиллерии повели атаку на шахскую конницу. Та, не смея противостоять плотному артиллерийскому огню и стремительной атаке, дрогнула и стала отступать. Лишь одна часть, предводительствуемая самим Аллаяр-ханом, устояла и устремилась на русские пушки.

На их беду, русской батареей руководил поручик Климов, для которого полученный накануне урок не прошел даром. Зарядив орудия картечью, он терпеливо ждал, когда неприятельская конница появится в той точке, куда были нацелены пушки. Драгуны и все вокруг при виде приближающейся вражеской конницы закричали: «Артиллерия, стреляй, стреляй!» От Бенкендорфа прискакали с приказом открыть немедленный огонь. «На войне чина нет», – отвечал Климов полюбившейся фразой и терпеливо ждал приближения противника. Но как только враг достиг намеченной точки, батарея произвела сокрушительный залп, который смел добрую половину вражеской конницы. Атака Аллаяр-хана захлебнулась, остатки шахской конницы повернули назад.

Отступающий неприятель рассредоточился по окрестным высотам, некоторые попытались укрыться в лощине. Тут на него насели драгуны Нижегородского полка. Полковник Раевский несколько раз спешивал то один, то другой эскадрон в местах, недоступных для конницы. Бой шел кровопролитный, вся лощина покрылась трупами изрубленных всадников.

Правое крыло персов было изрядно потрепано, центр обойден. Паскевич приказал ударить наступление. Центр и левый фланг персов отступили на четыре версты, но это еще не было бегством. Следующие по пятам наши передовые части не дали Аббас-Мирзе закрепиться на новой позиции. Конная артиллерия быстро снялась с передков и открыла огонь гранатами. Левее вынеслась голубая линия Серпуховских улан, весь правый фланг противника попал под удар и был сбит, а левый бежал, не выдержав натиска конных полков Бенкендорфа и казаков. Нижегородцы ударили в центр.

Полковник Раевский лично возглавил атаку своего полка. Он нацеливался на холм, где развевалось знамя персидского принца. У его подножия драгуны спешились и бросились вперед. Поручик Левкович, под которым была убита лошадь, изрубил знаменосца и вырвал из его рук знамя с надписью «Победное». Аббас-Мирза сам очутился лицом к лицу с драгунами и почти в упор выстрелил в них из ружья, едва успев ускакать. Но еще дымившееся ружье и оруженосец, возивший его за наследником, были захвачены Львом Пушкиным, младшим братом знаменитого поэта, который лишь недавно был приписан к Нижегородскому полку в качестве юнкера.

Персы бежали, они потеряли 400 человек убитыми и 200 пленными. Наши потери оказались на порядок меньше. Среди особо отличившихся были нижегородцы, их командир полковник Раевский и поручик Левкович получили Георгия 4-й степени, а юнкер Пушкин был произведен в офицеры.

В тот же день Паскевич вернулся в лагерь под Аббасабадом. Осада крепости возобновилась, Паскевич приказал поставить на главной батарее отнятые у неприятеля знамена. К коменданту отправился один из пленных с известием о поражении Аббас-Мирзы, с ним было отправлено такое письмо:

«Вчерашний день Аббас-Мирза показался на высотах по ту сторону Аракса. Я ожидал, что он спустится ближе и вступит в дело с моим войском, но он на сие не отважился. Я сам пришел к нему навстречу, сбил и прогнал его. Трое из почтеннейших ханов взяты в плен; два знамени достались в добычу победителям, вся персидская конница, рассыпанная, бежала по разным направлениям... Вам уже неоткуда ждать помощи. Сдайтесь. Те, из ваших начальников и из самих вас, которых родина находится по сю сторону Аракса, будут отпущены к семействам своим на прежнее жительство, прочие будут содержимы в плену по приличию каждый по своему чину, вплоть до размена. Сдайтесь на сих условиях. Через несколько дней будет поздно – теперь или никогда. При овладении крепостью силою пощады не будет».

Тон письма и рассказы пленников поколебали решимость шахского зятя, он попросил три дня на размышление. Паскевич твердо отказал, добавив, что через три дня размышлять ему будет нечем. Вечером, едва в русском лагере пробили зорю, из Аббасабада явился парламентер с известием о безусловной сдаче.

На следующий день в 4 часа утра Паскевич прибыл на главную крепостную батарею, где его встретил сардар Махмет-Эмин-хан и подал Паскевичу ключи от крепости. Оружие положили 2700 человек, русскому военачальнику были вручены знамена и 23 пушки.

Паскевич был взволнован, приказал устроить торжественный молебен, простил всех наказанных, был милостив к пленным и велел отпустить на родину старых и немощных, «дабы они распустили слухи, каким образом мы поступаем с теми, кто нам покоряется». В послании государю об одержанной победе он позволил себе отойти от строго официального тона: «Я не могу и не в силах высказать все мои чувства в эти минуты. Этот день был в полном смысле слова прекрасен».

Несмотря на победы русских войск, персы еще располагали значительными силами. В Хое, в 125 верстах от Аббасабада, стояла 50-тысячная армия под командованием самого шаха – Фет-Али-хана, ближе, в 55 верстах, располагался ее авангард под командованием все того же Аббаса-Мирзы. У нас же под Аббасабадом не насчитывалось и шести тысяч человек, лихорадка и болезни продолжали свирепствовать. Кроме того, приходилось выделять отряды сопровождения для тысяч армянских семей, возвращавшихся из-за Аракса. Русская армия, обещавшая взять их под защиту, твердо держала свое слово. А и новые русские подданные платили добром: затруднений с продовольствием у нас не было.

По инструкции, присланной Нессельроде, Паскевич в случае сколько-нибудь заметного успеха должен был сделать персиянам предложение о мире. Взятие Аббасабада могло служить хорошей отправной точкой, и с помощью шахского зятя Мамед-Эмин-хана Паскевич устроил переговоры с Аббас-Мирзой. Его представителю, мирзе Салеху, Паскевич объявил, что территориальные требования России ограничиваются берегом Аракса и вознаграждением за понесенные убытки. Салех ответил, что шах согласен на передачу нам двух провинций по эту сторону Аракса, но взамен требует две другие. Что же касается военных издержек, то шах вряд ли согласится на их уплату, поскольку Персия и так много потеряла. «А я советовал бы ему согласиться, – твердо ответил Паскевич, – иначе, чем дальше мы пойдем, тем вам более придется платить. Ваше вероломство должно быть наказано, дабы все знали, что значит объявить войну России». Неуступчивость персидской стороны была подтверждена новым ответом Аббас-Мирзы: «Шах, возможно, согласится на уплату издержек, но ни пяди земли не уступит». – «Тогда пусть говорят пушки, – закончил переговоры Паскевич, – они сделают вашего шаха более сговорчивым».

Зная, что главные силы персов находятся в Хое, Паскевич вздумал обратиться к своему первоначальному намерению идти на Тавриз. Но собранные на военный совет военачальники решительно высказались против. Большой падеж скота, когда ежедневно погибала едва ли сотня быков, плохие дороги, невыносимый зной и открывшаяся эпидемия делали невозможным движение большого войска. Тогда Паскевич решил сделать временную остановку в горной части Нахичеванской области и приказал войскам покинуть Аббасабад.

Однако горы не принесли ожидаемой прохлады, число больных не уменьшилось, к тому же появились трудности в обеспечении войск продовольствием. И все же Паскевич был вынужден оставаться здесь, понимая, что нахождение в этих краях русских войск служит для неприятеля надежным остережением. Тем более что, несмотря на чувствительное поражение, персы не думали ослаблять военных усилий и надеялись на реванш. Особую непримиримость выражал сам Аббас-Мирза, а сбежавший из своей крепости Эриванский сардар постоянно подогревал ее. Хитроумный старец отслеживал движение русских войск, подводил наследника трона к карте боевых действий и убеждал его воспользоваться разобщенностью сил противника. Он предлагал тревожить Паскевича постоянными наскоками, что вынудит того еще больше распылить силы, а пока он, подобно отдыхающему льву, будет отмахиваться от укусов многочисленных слепней, войско правоверных следует двинуть к Эриванской крепости, чтобы истребить находящихся там гяуров. Аббас-Мирза поморщился.

– Ты уподобляешь Паскевича гордому льву, а мое войско слепням.

– Вовсе нет, повелитель! – воскликнул Амир-хан. – В здешнем краю много разбойного люда, они и будут слепнями...

Аббас-Мирза подумал и сказал:

– Вот и займись ими. Пусть эти безмозглые твари знают, куда лететь и кого жалить.

Самым опасным вожаком одной из разбойных шаек был Керим-хан. На него и сделал ставку Эриванский сардар, посулив богатый бакшиш и милость персидского принца. Тот, разумеется, обрадовался: раньше приходилось разбойничать на свой страх и риск, а теперь по указанию высокого покровителя. Первой его жертвой должен был стать давний приверженец России Насиб-Эксан-хан, владелец Урдабадский. Ему уже приходилось сталкиваться с Керимом, а недавно, во время осады русскими Аббасабада, даже основательно потрепать его. Теперь же усиленный персами Керим явился в Урдабад и после отчаянного сопротивления вынудил Эксан-хана запереться в своем замке. Тот обратился к русским с просьбой о помощи. Посланец обрисовал самое отчаянное положение нашего союзника, выдерживающего осаду многочисленного войска и не имеющего уже ни воды, ни боеприпасов.

Паскевич немедленно откликнулся и послал на выручку все, что находилось в непосредственной близости от Урдабада: часть Грузинского полка, сотню казаков, два орудия, армянскую сотню и конное грузинское ополчение. Едва явились русские, Керим-хан бежал за Аракс, показав непременные качества своей разбойничьей натуры не принимать открытого боя. Наши войска вошли в город и были поражены произведенными разрушениями – разбойники не оставили в нем камня на камне. Из подвалов и погребов стали выползать перепуганные насмерть жители, многие лишились от страха рассудка, иные не могли произнести и слова. Не лучше выглядел сам повелитель: его, израненного и обессилевшего, принесли на носилках. Защищать город более не имело смысла, и русские войска под командованием генерал-майора Багратиона в сопровождении несчастных жителей и их наиба двинулись в горы, где надеялись найти временный приют.

Войска двигались медленно, сопровождаемые огромным обозом из армянских семейств. Дорога была узкой, приходилось часто останавливаться. Этим и решил воспользоваться недобитый Керим-хан, которого усилили персидскими воинами. После очередного отдыха у деревни Ванант войска стали втягиваться в глубокий овраг – Ванантское ущелье. И как раз на выходе из него были встречены неприятельской конницей. Багратион послал вперед грузинскую милицию, чтобы под ее прикрытием провести обоз. Но персы оказались проворнее, конница подвезла сарбазов, и на пути русских встали грозные силы. Что делать? Возвратиться назад или идти вперед и потерять обоз?

Насиб-Эксан-хан, хорошо знавший местность, указал Багратиону на видневшуюся слева высокую гору. Там можно было продержаться день, а ночью Насиб-Эксан-хан брался провести отряд через горы. Приходилось жертвовать обозом, но иного выхода не было, и Багратион, прикрывшись ротой штабс-капитана Вретова и взводом гренадер под командованием прапорщика князя Чавчавадзе, повернул к горе, до которой было не более двух верст. Наши войска почти без потерь заняли подножие горы, но тут подоспели подвезенные конницей сарбазы и стали теснить правый фланг цепи прикрытия. Штабс-капитан Вретов скомандовал в штыки и сам возглавил атаку. Сарбазы плотно окружили его, солдаты бросились на выручку командира – закипела страшная рукопашная схватка. Багратион, пытаясь выручить храбрецов, послал роту гренадер под командованием капитана Подлуцкого. Они уже подступили к окруженному Чавчавадзе, когда тот получил смертельную рану. Схватка возле тела отважного князя продолжилась, капитан Подлуцкий уже добрался до него, но остановился, раненный. Персы устремились к нему, надеясь добить и завладеть его головой, однако на их пути встал унтер-офицер Кабанов. Силен и неистов оказался сей унтер, разметал окруживших сарбазов и, хотя сам получил несколько ран, поднял тело командира и вынес его из схватки.

В рукопашной схватке был ранен командир роты капитан Губский и убит прапорщик Северсамидзе. Пал капитан Вретов, преградивший путь озверевшим сарбазам. Персы набросились на него, чтобы отрезать голову, но фельдфебель Яковлев не допустил надругательства и на плечах вынес капитана. Ему помог Лавров, совершенный юноша, только что произведенный в прапорщики. Он прикрывал фельдфебеля с его ношей, пока не пал тяжело израненный и сам не оказался во власти кровожадных персов. Увидев неминуемую гибель юноши, которому накануне вручили офицерские погоны, во вражескую толпу врубился полковник Фредерикс и чудом вырвал его из рук неприятеля.

Встретившись с несокрушимой стойкостью русского отряда, сарбазы перегруппировались и решили попытать счастья на левом фланге наших войск. Там стояли казаки и три роты Грузинского полка. Персы остановились и открыли беспорядочную стрельбу. Наши берегли патроны; узнав о решительном отпоре врагу своих товарищей, они были готовы повторить их подвиг. Стало уже вечереть, когда в рядах неприятеля обнаружилось смятение – показалась рота Карабинерного полка, которую выслал Паскевич навстречу Багратиону. Неприятель принял ее за сильное подкрепление и поспешно отступил.

Похоронив павших и прибрав раненых, отряд продолжил движение, доведя спасенные семейства до безопасного прибежища и не потеряв пленными ни одного человека.

В это же время тридцатитысячное войско во главе с самим Аббас-Мирзой, совершив длительный марш в западном направлении, обошло с юга Эриванскую крепость и направилось к Эчмиадзину. Там стоял батальон Челяева и еще несколько мелких подразделений, всего около тысячи человек. Принц не захотел тратить время на такую малость и проследовал дальше, остановившись в деревне Аштарак. Севернее ее, в урочище Джангули, располагался русский лагерь, куда генерал Красовский отвел свое войско, спасаясь от нестерпимого зноя Эриванской долины.

Аббас-Мирза рассчитывал быстро разделаться с Красовским, у которого было менее четырех тысяч человек, однако действительность опрокинула его планы. За полтора месяца русские сделали свой лагерь неприступным, персы и их предводитель смогли в этом быстро убедиться. Единственно, в чем не преуспели наши войска, так это в борьбе с разной ползающей нечистью. Скорпионы, тарантулы, каракурты, фаланги и прочие твари яростно набросились на пришельцев, от их укусов пострадало несколько десятков человек. Пробовали с ними бороться, ограждаясь канавами и огневыми кольцами, но особого успеха не добились и были вынуждены смириться. Странно, но в отсутствие яростного противодействия утихла и нечисть.

Не то персы, они все более набирались яда, готовясь к сокрушительному поражению противника. Аббас-Мирза прикидывал разные варианты. Можно было запереть русских в их лагере, для его многочисленного войска это не составило бы труда, но принц не хотел ждать, памятуя, что в Нахичеванской области стоит Паскевич с основным войском. Тогда, не желая терять времени, он решил выманить Красовского в открытое поле и направился к Эчмиадзину, рассчитывая, что опасность, грозящая монастырю, вынудит русского генерала прийти ему на помощь.

Появление многочисленного неприятеля у стен монастыря не испугало его обитателей, им уже не раз приходилось выдерживать вражескую осаду. Комендантом Эчмиадзина был подполковник Линденфельден. На предложение о сдаче он ответил коротко: «Не сдам!» – и обратился к каталикосу Нарсесу:

– Благослови, святой отец, на защиту обители.

– Да поможет тебе Господь и святой Эчмиадзин, – ответствовал тот, – мы станем усердно просить их о помощи.

Но Нерсес не только молился, он обратился к братии с просьбой найти охотников добраться до Красовского и попросить его выручить монастырь. Вызвались двое, которые отправились в ту же ночь. Беднягам не повезло, персы перехватили их чуть ли не на пороге обители и подвергли жестоким пыткам: выкололи глаза, отрезали носы, обрубили уши и пятки. Утром их полуживых подбросили к стенам монастыря. Те, разумеется, не могли сказать и слова, но злодеям того и не требовалось, они просто хотели показать, что случится с защитниками в случае их упорства. Наши несколько приуныли, тогда вызвался Болдин. За время пребывания в монастыре он познакомился со всеми его обитателями, а с некоторыми и подружился, в том числе со старцем Григором, охочим до разных придумок. Пришел он к нему и попросил запустить свой воздушный шар – нужно, дескать, посмотреть на неприятеля, обложившего монастырь, и определить, где лучше всего через него пройти. А в помощь ему привел неизменного Равильку.

Григор охотно откликнулся. Когда начало темнеть, развел он с Равилькой костер и стал готовить свой шар к подъему. Это дело много времени не заняло, скоро шар с поручиком устремился вверх. В августе на Кавказе ночи темные, а эта и вовсе выдалась такой, что хоть глаза выколи. Земля скрылась из виду, что и позволило Павлу быстро преодолеть первоначальный страх. Нет ощущения высоты, так и бояться нечего. Тем ярче полыхали огни костров в стане персидского войска, обложившего монастырь. Как пробраться через них? Помолился Болдин и дал команду Равильке, как было между ними условлено. Тот рассуждать не привык – «раз бачка прыказал, делать нада», – взмахнул своим ножом и перерезал державшую шар веревку. В одном, правда, ослушался и из рук ее не выпустил, так вместе с шаром и взмыл в черное небо.

В мрачной неизвестности совершался этот полет. Благо ветер, который обычно начинался ближе к вечеру, продолжал прилежно дуть из Эриванской долины в сторону гор и потому нес шар в нужном направлении. Огни внизу скоро кончились, беззвучный полет продолжался в кромешной тьме, Павел потерял счет времени и не мог ориентироваться в пространстве. Ему не раз казалось, что все это происходит не с ним, он растирал щеки, проводил по молодой щетинке отращиваемых усов, что на некоторое время возвращало к действительности, а потом все начиналось сначала. Внезапно снизу до него донеслись какие-то звуки. Подумал, что почудилось, но звуки не прекращались, и он стал вслушиваться.

– Стой, бачка, падать буду... – наконец различил он голос Равильки. Бедняга из последних сил держался за кусок отрезанной веревки и, вероятно, уже готов был упасть на землю.

– Что ж ты наделал, дурья башка? – не смог удержать досады Болдин. Шар ощутимо дрогнул: и снизу донесся всплеск от падения тела – одеревеневшие непослушные руки уже не смогли удержать Равильку, и он полетел вниз, угодив в какой-то водоем. Болдин устыдился своего упрека, тут же мелькнула мысль: ведь бедняга не умеет плавать и, верно, камнем пошел на дно. Тогда, не рассуждая и не прикидывая, что надо делать, он сам разжал руки и полетел в неведомую темную бездну.

Повезло обоим: Болдину потому, что угодил в воду в десяти саженях от берега, а Равильке – что оказался не так далеко от своего «бачки». Им удалось довольно быстро выбраться на берег. Они в изнеможении растянулись на земле и через некоторое время пришли в себя. Выжали одежду и собрались было отдохнуть, но темная холодная ночь на давала такой возможности. Днем испепеляющая жара, ночью – холод, что за странный край? Повертевшись на каменистом ложе, решили продолжить путь. Но куда? Слава богу, Равилька, которому самой природой было заложено выходить из трудных положений, повел носом и указал: «Туда нада!» Болдин даже уточнять не стал куда. Не к персам же предлагает идти боевой товарищ. Они двинулись в указанном направлении, убыстряя ход, чтобы согреться. Сначала шли в кромешной тьме, но вот по ходу засветлело, и небо вдруг озарилось светом всходящего солнца. Болдин подумал, что только в этих краях переход от мрака к свету совершается так быстро. Следовало бы немного передохнуть, так как начинала сказываться бессонная ночь, и ноги отяжелели. Однако хотелось пройти как можно больше до наступления жары. Она и правда быстро приближалась, солнце жгло все сильнее, некоторое утреннее оживление в воздухе и в пожухлой траве перешло в безмолвие начинающего зноя. Где-то впереди синели горы, до них было вроде бы не очень далеко, хотя время шло, а они так и не приближались. Все застыло на месте и погружалось в сон: удручающее безлюдье, однообразие выжженного плато и угрюмые горы.

Они улеглись возле нескольких безлистных саксаулов, не дававших даже малейшей тени, и сразу опрокинулись в тяжелый сон. Сколько прошло времени, Болдин не ведал, когда же очнулся, Равильки возле себя не обнаружил. Куда мог подеваться этот непоседа? Вокруг было по-прежнему пусто и безмолвно. Он покричал и не услышал ответа, казалось, что громкие крики утонули в вязком зное. Болдин посидел, свесив голову. Временем на поиски пропавшего товарища он не располагал, нужно было спешить в лагерь за помощью осажденному монастырю. Пришлось продолжить свой путь в одиночестве. Лишь через четверть часа услышал он крики и увидел приближающегося всадника – то был Равилька, тащивший на поводе другую лошадь.

– Вот, бачка, – как ни в чем не бывало проговорил он, – пришел кобыл...

– Ты где был? – изумился Болдин.

– Там... – махнул Равилька куда-то в сторону, – лежал, перса слушал.

– Ну и что?

– Далеко был, не слышал...

Павел уже сумел узнать его нрав: если не захочет, ничего не скажет, сколько ни добивайся. Махнул рукой и сел на лошадь – седло с высокой лукой, не иначе как принадлежало какому-нибудь персу.

– Где взял?

– Аллах послал! Едем, бачка, шибко быстро...

Так и есть, мошенник увел лошадок и теперь ожидал погони. Болдин не стал продолжать расспрос и послал лошадь в карьер. Им повезло, преследователи, если они и были, потеряли след, езда проходила благополучно вплоть до самого Джангулинского лагеря.

Узнав об осаде монастыря, генерал Красовский призвал на военный совет командиров частей. Собственно, решение идти на выручку монастыря он принял сразу, оставалось только уточнить, какими силами. Их оказалось немного, в батальонах насчитывалось едва ли по 450 человек, а казачьи полки могли выставить что-то около 300 всадников. Всего годных к боевым действиям насчитывалось не более двух с половиной тысяч, остальные болели или пребывали в немощном состоянии. Однако в русской армии не прибегали к скрупулезным расчетам, когда речь заходила о выручке боевых товарищей, и командиры с решением Красовского о немедленном выступлении согласились безоговорочно. Отданный приказ предписывал войскам выступить на рассвете следующего дня.

Болдин обратился к генералу с просьбой определить ему место в предстоящем походе, и тот послал его в Крымский полк, где недостача офицеров была особенно большой.

Командир полка подполковник Головин имел типичную внешность русского офицера того времени: волосы бобриком, усы щетинкой, глаза с лукавинкой.

– У меня совсем нет артиллерийских командиров, – посетовал тот, – поможете? – И, увидев, что Болдин несколько замялся с ответом, быстро продолжил: – Вы, верно, хотите сказать, что не имеете необходимой практики? Но поверьте, сейчас это неважно. Вам не понадобится стрелять самому, вы должны определять, куда следует перемещать батарею и в какую сторону направлять пушки. Все остальное сделают фейерверкеры, они у нас весьма опытные. Ну, с Богом, голубчик, желаю вас завтра увидеть в здравии...

Знакомство Болдина с батареей произошло быстро. Временно командовавший ею пожилой фельдфебель искренне обрадовался появлению офицера. Штатные батарейные командиры выбыли из строя, кто по ранению, кто по болезни, и ему уже неделю приходилось командовать в одиночку. С довольствием и организацией службы он, понятно, справлялся, но относительно предстоящих боевых дел очень переживал и пожаловался:

– Я, вашбродь, при пушках чуть ли не с рождения, куды заряжать знаю, правда, пальнуть могу не в тую сторону по причине глазной слабости...

«Эх, старина, ныне твоя слабость не имеет значения – кругом супостат, и в какую сторону ни пальнешь, обязательно в него попадешь», – подумал Болдин, но вслух сказал то, что сейчас особенно тревожило:

– С довольствием как?

– Так что полный порядок.

– Вот и сделай, старина, мне удовольствие, – почти сутки не ел.

Фельдфебель, всю службу занимавшийся именно таким заряжанием, обрадованно крикнул куда-то в пустоту:

– Ковригин, котелок! – и пояснил: – Он у меня самый шустрый, что схочешь, враз достанет...

Тотчас, будто из-под земли, появился небольшой рыжеголовый солдатик с котелком, в котором позвенькивала ложка.

– Чего расшумелся? Громко знаешь, что гремит? – встретил его фельдфебель с показной строгостью.

– Понял, Гаврилыч! – радостно взвизгнул тот и исчез в мгновение ока. Скоро он появился с котелком, наполненным дымящейся кашей, поверх него лежала большая краюха хлеба.

– Вот, ваше благородие, извольте откушать, – сказал Гаврилыч, – а ежели с устатку хотите чем запить, то могу из манерки плеснуть для здоровьица...

Болдин отказался, попросил только накормить и его денщика.

– Про то не извольте беспокоиться, ваше благородие, – заверил его Гаврилыч, – он уже два котелка опроворил, татарский народ до нашей расейской каши очень злой.

Когда Болдин насытился, на него навалилась такая усталость, что ни о чем думать уже было нельзя, тем более что приказано было выходить на рассвете. Немногие оставшиеся часы он проспал как убитый, а при побудке обнаружил у своего ложа чистую рубаху – так заботливый Гаврилыч приготовил нового командира к смертельному бою.

Персы не ожидали столь раннего выхода русских, нашим войскам удалось без помех спуститься с гор и преодолеть большую часть Аштаракского ущелья. Только тут казачья разведка донесла о скоплении вражеских войск, и шедшему впереди Крымскому полку пришлось принять на себя первый удар противника. Подполковник Головин приказал выдвинуть вперед артиллерию, чтобы прорвать заслон противника, вздумавшего запереть выход русских из ущелья. Болдин со своей батареей поспешил во главу колонны.

Путь был тяжелым, пушки прыгали по камням, едва не опрокидываясь, от лошадей валил густой пар, трещали оси передков и зарядных ящиков, случалось, артиллерийские повозки опрокидывались и загромождали путь, тогда их безжалостно отодвигали в сторону, и они тотчас же становились хламом. Наконец указанный рубеж был достигнут, и Болдин приказал развернуть батарею фронтом к врагу. Во время перестроения персы сделали несколько залпов, земля впереди заклубилась, вспучилась буграми, визгливо засвистели осколки. Однако наших расчетов это не смутило, они уверенно заработали, перебрасываясь отрывочными командами:

– Хобот вправо! Стоп! Заряжай! Бомбой!..

Их огонь, оказавшийся не в пример точнее, вынудил неприятеля отойти и укрыться за небольшим бугром. Но эта первая победа не принесла больших выгод: чем более вытягивалась колонна русских войск из ущелья, тем сильнее подвергалась неприятельскому огню и наскоку вражеской конницы. Красовский приказал не замедлять движения и отрядил на поддержку крымцев один из пехотных полков. Сам же, возглавив другой полк, стал защищать колонну от нападения сзади. Ему пришлось лично водить в штыки ту или иную роту, чтобы дать остальным возможность уйти вперед.

Стоял кромешный ад, всюду слышались взрывы, свистели пули. Болдин еще никогда не испытывал такого страшного напряжения. Страх быть раненым или убитым давно прошел, вокруг него один за другими падали люди, смерть стала привычным, обыденным явлением и уже не пугала. Бесила кажущаяся безысходность, из-за гибели лошадей приходилось то и дело менять упряжь, тащить пушки на руках до полного изнеможения, а озверевшее солнце нещадно палило, принося излишние страдания. Люди изнемогали, многие падали у своих орудий, равнодушно отдыхая под градом пуль и осколков.

И это было только началом. Персы предприняли массированную атаку. Сотни всадников устремились на нашу колонну, их сабли сверкали в солнечных лучах, как молнии, и каждому казалось, что все они нацелены прямо на него. Поневоле тело сковывала оторопь, а внутри поселялся непреодолимый страх. Но так продолжалось лишь мгновенье, пересилив себя, Болдин подал команду:

– То-овсь! Прямой наводкой, по кавалерии, пли!

Раздался оглушительный залп, находящаяся поблизости пехота дополнила его дружной ружейной трескотней, и в приближающейся лавине всадников то здесь, то там образовались пустые промежутки. Новый залп оказался еще более удачным: первый ряд наступающих пал, точно скошенный, на него из облака пыли налетел второй ряд. Люди и лошади смешались в одну кучу, образовав судорожно копошащийся вал. Он пополнялся все новыми всадниками, наши пушки продолжали стрелять, им вторили ружья, но поверженные ряды персов непрерывно пополнялись новыми, и было такое впечатление, что им нет конца.

Упоенный ходом боя, Болдин перестал ощущать время и стал казаться себе механическим существом, способным только на то, чтобы подавать команды. Он стоял рядом с орудием, фейерверкером которого был тот самый разбитной и вездесущий Ковригин. Его яркая рыжая голова все время мелькала в пыли и сизой пушечной гари, создавая у Болдина ощущение несокрушимости своей, ставшей уже родной батареи. Он подавал команды, и орудие послушно отзывалось, изрыгая из раскаленного чрева очередное смертоносное ядро. И вдруг это ощущение прошло, после его очередной команды последовала тишина. Болдин подскочил ближе, Ковригин сидел неподвижно, прислоняясь к щитку и, похоже, даже не ощущал его жара.

– Ты что, ранен? – затеребил его Болдин.

Тот поднял воспаленные глаза.

– Еще покуда нет, вашбродь...

– Так какого?!

Ковригин повел глазами в сторону двух лежащих зарядов:

– Это все, это когда персы подойдут ближе...

Болдин оглянулся и, увидев поблизости Равильку, как всегда несущего свою охранную службу, послал его за новыми зарядами. Тот в мгновение ока исчез из вида. И спустя некоторое время появился, чумазый, сверкая глазными белками.

– Вот, бачка... – за ним, кувыркаясь в воронках и прыгая на камнях, тянулся на пристяжке картечный ящик.

Ковригин мигом пришел в себя и дико вскричал:

– Стой! – Потом уже к Болдину: – Вашбродь, остановите своего князя, погибать зазря неохота...

Пришлось остановить ретивца. Как бы то ни было, но пушка опять ожила и стала отзываться на команды Болдина. И продолжалось это до тех пор, пока прямо перед ним не вырос огромный столб вражеского разрыва и Болдина засыпало землей. Более он уже ничего не помнил.

Но русский отряд все еще жил и, хотя нес огромные потери, продолжал движение. Генерал Красовский появлялся на разных участках, ободряя войска своим присутствием и подвергаясь смертельной опасности. Лошадь под ним была убита, он пересел на другую, неприятельская граната осыпала его осколками и ранила в руку. Разорвавшийся прямо перед ним снаряд убил вторую лошадь и раздробил ему правую ключицу. Один из офицеров подвел генералу свою лошадь, но тот уже не мог сесть сам. Его кое-как взгромоздили, и он, едва придя в себя, поскакал к егерям, отражавшим очередной наскок озверевших сарбазов. Персы, увидев генеральскую форму, окружили его и были готовы торжествовать победу. Красовский с трудом отбивался своей тонкой шпагой. К счастью, пробившийся к нему рослый гренадер призвал на помощь находившихся недалеко казаков. Полусотня донцов бросилась на врага и спасла генерала.

Многим повезло меньше. Погиб сраженный тремя пулями командир Крымского полка подполковник Головин, когда лично повел крымцев в очередную атаку. Пал майор Севастопольского полка Белозор, снискавший славу своим бескорыстием. Он отдал раненому офицеру лошадь, а сам изнемог до того, что солдаты вели его под руки. Измученные, они стали отставать от отряда, тогда Белозер сел на камень, достал кошелек с деньгами и передал его сопровождавшим со словами: «Спасибо вам, братцы, за службу, а теперь спасайтесь, иначе вы погибнете вместе со мной совсем напрасно». Подскочившие персы сорвали с него эполеты и отрубили голову.

А вот Болдину повезло более, потому что его денщик и боевой товарищ своего «бачку» ни за что бы не бросил. Оправившись от своей контузии, вызванной тем же снарядом, он бросился на поиски Болдина и нашел его в засыпанной воронке. Поручик просто был оглушен близким взрывом и на время перестал воспринимать окружающее. Равилька пристроил его на какой-то повозке и заботливо сопровождал, пока тот не пришел в себя.

Бой все еще продолжался и гремел едва ли не с пущей силой. Наши уже не чаяли добраться до монастыря, хотя до него оставалось совсем немного. Красовский поместил орудия в середину колонны, чтобы враг не овладел ими. Вместе с ними двигались раненые и увечные. Шел и фейерверкер Ковригин. Тем же вражеским ядром ему перебило левую руку выше локтя и контузило в бок. Неся правой рукой левую, висевшую на коже, он говорил, что желает умереть возле своего орудия или дойти вместе со всеми до монастыря.

Священник Крымского полка с крестом в руках шел впереди и молил Господа о защите, «победы на супротивные нам даруя». Ему в это время вторил и весь монастырь, Нерсес простирал вверх копье, смоченное кровью Христа, и молил о помощи. Возможно, без всевышнего заступничества не обошлось, потому что монастырские ворота отворились, и весь гарнизон, в том числе больные и немощные, вышел навстречу своим избавителям.

Перед воротами Красовский остановил свое войско, чтобы собраться. Сбор оказался недолгим: был потерян весь транспорт, на поле боя пали 24 офицера и 1130 солдат. Живые держались из последних сил, многие легли в тени, да так и не встали – умерли от истощения. Казалось бы, враг должен был воспользоваться таким обстоятельством, а он, пораженный небывалой стойкостью духа, не посмел продолжить боевые действия.

Нерсес благословил дошедших и сказал:

– Горсть русских братьев пробилась к нам сквозь 30-тысячную армию разъяренных врагов. Эта горсть стяжала себе бессмертную славу, и имя генерала Красовского останется всегда незабвенным в летописи Эчмиадзина.

Святой старец сдержал свое слово: в память беспримерного подвига русских войск со временем был поставлен обелиск в виде часовни и установлен ежегодный праздник 17 августа с крестным ходом и панихидой.

А ближайшим следствием битвы 17 августа было снятие блокады с монастыря. Огромная армия не смогла остановить горсть русских, не давших ни одного трофея: ни пушки, ни знамени, ни пленных. Возможно, неверные действительно находились под высокой защитой...

Не все, однако, оценивали Аштаракскую битву положительно. И первым среди них был сам Паскевич, считавший понесенные потери чрезмерными, не соответствующими конечному результату. Если бы, дескать, Красовский дождался подхода резервов и действовал более осмотрительно, все сложилось бы иначе. Особенное неприятие вызвала у Паскевича победная реляция Красовского. Он писал Дибичу: «Я был поставлен в недоумение: в каком виде я должен представить реляцию генерала Красовского. Препроводив ее без всяких суждений своих, я дал бы повод думать, что оправдываю действия генерала Красовского и признаю изложение их в полной мере справедливыми, присовокупив же замечания свои, я боялся упрека, что строго разбираю поступки моего подчиненного, и без того обвиняемого самими обстоятельствами».

Но людская молва оказалась более справедливой. Действия русского отряда, прошедшего сквозь сонмище врагов, уподоблялись Швейцарскому походу Суворова, что особенно раздражало самолюбивого Паскевича. Когда три недели спустя он появился в Эчмиадзине сам, то уже не скрывал своего возмущения. Все участники похода и даже сам Нерсес удостоились его ядовитых замечаний. Впоследствии Красовский писал: «От меня никаких объяснений не принято. В Эчмиадзин не был пропущен ни один человек моего отряда, которому не было бы сказано с упреком: „Что вы мне наделали с вашим отрядным начальником?“ Таковые поступки могли уничтожить меня в глазах моих подчиненных, но я с душевным удовольствием видел, что ему не удалось поколебать со стороны их ни привязанности, ни доверия ко мне».

Справедливо оценили действия генерала Красовского и в Петербурге. Прочитав донесение об Аштаракской битве, Николай I написал собственноручно: «Дать Красовскому орден Св. Владимира 2 класса» и повелел занести событие в календарь со словами: «Столь смелое и удачное предприятие заслуживает быть причислено к достопамятнейшим подвигам храброго русского воинства».

Ну а Паскевич продолжал упрямо стоять на своем и объявил всем, что сам покажет, как надо бить неприятеля с малыми потерями. Как раз в это время прибыла осадная артиллерия, которая по его приказу была направлена под Сардарабад.

Сардарабад считался довольно сильной крепостью, с трех сторон ее опоясывала двойная каменная ограда, и лишь с южной стороны она прикрывалась одной стеной толщиною в пять аршин. Отсюда и решил штурмовать Паскевич, причем основную роль отвел артиллерии. 18 сентября заложенная в 200 саженях от юго-западного угла демонтир-батарея открыла интенсивный огонь. После 500 выстрелов разрушилась башня южной стены, на другой день рухнула она вся. Командиры просили разрешение на штурм. «Зачем жертвовать людьми? – отвечал Паскевич. – Крепость и так наша». Вскоре оттуда прислали парламентария с просьбой о перемирии, Паскевич отвечал отказом и приказал усилить огонь. Вечером гарнизон стал покидать крепость через северные ворота, нашим войскам осталось только преследовать беглецов. Из двух тысяч защитников четвертая часть пала, 250 сдались в плен, у нас потерь не имелось.

Справедливости ради следует отметить тонкий расчет русского главнокомандующего и его похвальную заботу о сбережении войска. Только сравнивать эту осаду с Аштаракской битвой не имеет смысла: там враг имел 15-кратное превосходство, а здесь противника по всем статьям превосходили мы.

Теперь у персов оставался последний оплот – Эриванская крепость.

23 сентября корпус Паскевича приблизился к Эривани и разбил лагерь на кургане Муханат-тапе, в двух верстах от крепости. Его корпус и прибывшие из России подкрепления, страдающие от болезней и зноя, выглядели куда хуже закаленных кавказцев, участвовавших в Аштаракской битве, и Паскевич был вынужден умерить свое недовольство.

После рекогносцировки 24 сентября состоялся военный совет, на котором обсуждались вопросы предстоящего штурма. Паскевич решил атаковать крепость с юго-восточной стороны, поскольку там имелась небольшая глиняная прогалина, позволяющая вести осадные работы. В остальных местах этому препятствовала каменистая почва.

– Как долго продлится осада? – спрашивал Паскевич военачальников и получал разные ответы. Но более всего его устроило мнение рядового Пущина, приглашенного на совет по личному распоряжению главнокомандующего:

– В Покров день покроем и крепость.

– Быть по сему! – радостно объявил Паскевич. Покров день – 1 октября, это значит всего через неделю. Как тому не радоваться?

25 сентября открылась пробная канонада, войска заняли восточный форштадт и начали осадные работы. В следующую ночь на Георгиевском холме была заложена первая демонтир-батарея из тяжелых осадных орудий. Отсюда хорошо просматривалась вся внутренняя часть крепости. Правее, в 150 шагах, начались работы по закладке уже другой батареи, и с утра началась непрерывная канонада. Крепостные пушки энергично отвечали, но их огонь был малорезультативен. Один из первых наших снарядов попал в мечеть, другой пробил стену дворца и повредил портрет шаха. В крепости началась паника, а русские только усиливали огонь.

В ночь на 27 сентября на расстоянии 200 саженей от юго-восточного угла была заложена параллель на 20 орудий. Затем орудия еще приблизились. Саперы действовали тихой сапой, то есть не показывая наружных работ, так что неприятель обнаруживал их только к утру. В результате непрерывного огня угловая южная башня и прилегающая к ней куртина обвалились. Паскевич послал парламентеров с требованием сдачи, Гассан-хан в учтивых выражениях просил разрешения снестись с Аббас-Мирзою. «Никаких сношений, – последовал ответ, – сдайтесь немедленно или узнаете всю силу русского оружия».

Канонада продолжилась. Крепость испытывала ужасную бомбардировку. День и ночь русские пушки сотрясали стены и здания, они рушились, окутываясь густыми клубами пыли, с треском валились обломки строений, разрушались амбразуры и бойницы. В крепости началась паника, обезумевшие жители метались по развалинам, их настигали русские снаряды и заставляли ложиться в каменные могилы. Наиболее отчаянные прорывались в Гассан-хану и умоляли его сдаться, он угрозами сдерживал ропот, и не только угрозами: сопровождающие его охранники нередко обнажали мечи и сносили самым надоедливым головы. Бедняги пытались вырваться из крепости, но им это не удавалось, поскольку Паскевич приказал заложить все крепостные ворота.

По его приказу в первые траншеи наших войск были отправлены сосланные на Кавказ офицеры и все разжалованные, чтобы дать им возможность отличиться и заслужить высочайшее прощение. Стороны затихли в ожидании решительного штурма.

Пока велись осадные работы, часть войск отвлекала внимание защитников крепости фальшивыми атаками с севера и со стороны Занги. Несколько раз принимал в них участие и Болдин. Принимал неохотно, ибо профессионалы, как правило, тяготятся подобной игрушечной войной. Но судьба приготовила ему новый урок лицедейства. Как-то после очередного рейда вызвал его к себе майор Челяев и с таинственным видом сказал, что есть дело чрезвычайной важности. Из крепости от нашего доброжелателя пришло сообщение, что местные жители, напуганные предстоящим штурмом, могут открыть перед русскими войсками крепостные ворота и тем самым избежать лишних жертв. Генерал Красовский, опасаясь возможного подвоха, приказал послать в крепость доверенного человека, способного оценить истинность такого предложения, и майор Челяев решил поручить столь важное дело ему, Болдину. Он не скрыл чрезвычайную опасность поручения и сказал, что дело это сугубо добровольное и от него можно отказаться без всяких негативных последствий для дальнейшей службы. Болдин, конечно, без раздумий дал согласие. Тогда Челяев изложил план действий.

Нужно выйти к юго-западному углу крепости, из которого к реке Занге ведет закрытый ход. Он намеренно оставлен, чтобы иметь тайные сношения с нашим доброжелателем. Попав через него в крепость, нужно будет добраться до церкви, где его встретят и сведут с нужными людьми.

– Но как я узнаю нашего доброжелателя?

– Если все пройдет благополучно, он узнает вас сам. Но для начала нужно переодеться. Вам случалось бывать на восточном базаре?

– Случалось... Так, из любопытства...

– Оденете платье армянского торговца...

– Но торговать мне не приходилось, в лучшем случае покупал. Инчарджи сох? Инчарджи бибар? Почем лук? Почем перец?

– Этого более чем достаточно. Будете действовать по своему усмотрению, но осторожно и в высшей мере ответственно. От вас, учтите, будут зависеть сотни жизней... И вот еще что: на переговорах держитесь уверенно, даже нахально, персы уважают силу, в противном случае будут дерзить и начнут ставить условия. Вы им на это так и говорите: никаких условий, не то погибнете все до единого.

Проникнуть в крепость оказалось делом несложным, но очень неудобным, так как лаз был узким и идти пришлось согнувшись в три погибели. Как добраться до церкви, ему подробно объяснили заранее, правда, путь затрудняли многочисленные руины, а также множество трупов, так как у жителей не было ни сил ни времени, чтобы их убирать. Церковь оказалась полуразрушенной, пушечные ядра не различали, где вражеское логово, а где Божий храм. Да и выглядела она очень скромно, не в пример мечетям, высившимся в центре крепости.

В церкви шла служба, несколько прихожанок слабыми голосами пели молитвы и повторяли за священником призывы к Всевышнему. Болдин недолго пребывал в роли одинокого слушателя, к нему приблизилась темная женская фигура и тихо спросила: «Павел Петрович?» Он машинально кивнул, тогда фигура жестом предложила следовать за нею и покинула церковь. Павел задал ей несколько безответных вопросов, только на один – как тебя зовут? – она чуть слышно проронила: Мария, и поднесла палец к губам. Скоро они пришли к развалинам какого-то дома и спустились в подвал. Там сидел человек неясной наружности, во мраке трудно было что-нибудь разглядеть. По говору мужчина и, по-видимому, перс, так как армянскую речь Павел узнал бы. Мария стала переводить. Речь перса сводилась к тому, что перед русскими они готовы открыть ворота, только хотят знать, сколько им за это заплатят. Болдин, вспомнив наставление Челяева, решительно сказал: ни копейки! Потом добавил: вы-де на краю гибели, торговаться в таком положении не пристало. Ежели не согласны, то не будем напрасно терять времени – и сделал попытку уйти. Твердость, с какой он это проговорил, произвела впечатление, и невидимый собеседник перестал торговаться. Он пояснил, что его сторонники готовы открыть ворота под северо-восточной угловой башней, там как раз находятся их караулы. «А можно ли взглянуть на это место?» – поинтересовался Болдин. Перс несколько замялся, что вызвало естественную настороженность: только хвалился, что там большинство его сторонников, почему же не хочет провести его туда? Однако спорить не стал, просто завязал узелок на память. В конце концов они договорились о том, что наши войска приблизятся к указанному месту и сигналом зеленой ракеты сообщат о своей готовности, после чего северо-восточные ворота будут открыты. На этом переговоры закончились.

Болдин остался в недоумении, все происходило как-то наспех и несолидно. Он попросил Марию показать ему северо-восточную башню. Она согласилась с видимой неохотой, но все-таки подвела его к нужному месту. Там было довольно оживленно, мелькали фигурки людей. В свете редких факелов удалось разглядеть, что они приносили какие-то мешки и, нырнув в подземелье, вскорости возвращались пустыми.

Крепость имела два ряда стен. Башня находилась в первом, внешнем ряду. От второго ряда ее отделяло не более десятка саженей. К удивлению Болдина, вторая стена имела узкие ворота, неспособные быстро пропустить большое войско. Выходит, здесь наши солдаты, беспрепятственно проникнув извне, могут оказаться в ловушке. А что в мешках, которые с такой таинственностью прячут в погребах?

Павел приказал спутнице остаться на месте, а сам приблизился к стене. К счастью, суета вокруг башни помогла осуществить это беспрепятственно. Вот мимо него проследовал носильщик, только что оставивший груз. Павел, недолго думая, прыгнул из своего укрытия и зажал ему рот. Бедняга съежился, обмяк от неожиданности и даже не пытался оказать сопротивление. Через минуту они уже были на месте, где осталась спутница. Павел велел ей расспросить о том, какого рода работы здесь выполняются. Пленник не стал запираться и сказал, что сюда переносится порох из ближайшего склада. Больше он ничего не знал и, кажется, не лукавил. Ну а кто руководит всеми работами? Пленник испуганно закатил глаза и назвал имя коменданта крепости – Суван-Кули-хан. Это был один из ближайших помощников Гассан-хана, известный своей беспощадностью не только к врагу, но и своим соотечественникам.

Все это вызывало большие подозрения, и Болдин приказал Марии отвести его к начальству, на что встретил самый решительный отпор. Сказала: мне не велено-де никого приводить, не поведу, хоть режьте. «Черт с ней», – подумал Болдин и резать не стал. Обратный путь прошел без приключений. Еще не совсем стемнело, как он предстал перед майором Челяевым. Тот выслушал доклад и отвел Болдина к генералу Красовскому. Пришлось повторить. Красовский задумался, более всего его озадачило странное перемещение рабочих возле ворот и что порох таскали с ведома коменданта крепости, известного своей приверженностью Гассан-хану. Не иначе как персы задумали какую-то каверзу. Но может быть, однако, они готовят взрыв внутренней стены, чтобы облегчить нашим войскам вход в крепость? Тогда Красовский решил так: войскам в крепость не входить, пусть поработает артиллерия. А там посмотрим...

Нашим батареям было приказано пристреляться к северо-восточным воротам. Когда те доложили об исполнении, пустили зеленую ракету. Прошло некоторое время, с четверть часа, и ворота под башней отворились. Туда, в открывшийся проем было приказано сосредоточить огонь наших батарей. Рассудили так: если персы устроили засаду, то пусть поплатятся за свою чрезмерную хитрость, а если нет, то их там быть не должно. Ну а порох, пусть он взрывается и расчищает путь нашему войску. После нескольких минут артиллерийского обстрела за воротами взметнулся огненный столб и раздался оглушительный взрыв. Все небо озарилось на некоторое время ярким светом, но команды нашим войскам так и не последовало, им было приказано находиться в полной боевой готовности. Красовский по-прежнему выжидал, опасаясь подвоха, а Паскевич мирно почивал в своей палатке, крайне утомленный событиями последних дней. Взрыв даже не разбудил его.

В то время когда русские войска выжидали, Гассан-хан готовился покинуть крепость. Опытный военачальник, он понимал, что самому, без помощи, крепости ему не удержать и на долгую защиту ее не хватит. Поневоле приходилось обращаться к Эриванскому сардару, который, по последним данным, находился в Хое.

По возрасту Гассан-хан годился ему в сыновья. Судьба свела их два десятка лет тому назад и с той поры не разлучала. Они хорошо дополняли друг друга. Амир-хан был мудр и выдержан. Он, подобно терпеливому охотнику, мог долго выслеживать дичь, чтобы поразить ее наверняка. Гассан-хан был отважен и хитер, склонный к приключениям в духе Харун-аль-Рашида: часто надевал одежды простолюдина и бродил среди толпы, чтобы узнать новости и услышать «глас народа». Однако в последнее время между ними все чаще стали возникать недоразумения. Сардар перестал заниматься делами ханства и порой проявлял наивность ребенка, хотя бразды правления из рук не выпускал. Его неожиданные, а порой опрометчивые решения вызывали сначала недоумение, а потом и недовольство Гассан-хана. Недавно он сообщил о том, что сформировал новый отряд из полутора тысяч отважных бойцов, с которыми скоро отправится на выручку своей столицы. Тут уж Гассан-хан и вовсе не смог сдержать негодования: полторы тысячи – это капля в море, не смеется ли повелитель? И где теперь окапывается принц Аббас? Не лучше ли послать сюда его, а не эту жалкую каплю?

У Гассан-хана возникла мысль: пробраться самому к Аббас-Мирзе и убедить его сейчас же напасть на русских, увязших в осаде крепости. Зажать их между двумя жерновами и растереть в мелкую пыль. Гассан-хан, конечно, знал, что крепость обложена со всех сторон, но надеялся, что прежний опыт, позволявший ему обманывать стражу и скрываться от нее в одежде простолюдина, окажется полезным и теперь. Он все рассчитал до тонкости. Когда по сигналу зеленой ракеты раскроются ворота северо-восточной башни и прогремит взрыв, русские должны будут стянуть туда свои силы и ослабить другие участки. После этого можно без особых помех воспользоваться старым ходом, который ведет от ханского дворца на песчаную косу перед Зангой.

Гассан-хан терпеливо ожидал начала задуманной операции. Он был уверен в успехе предприятия и рассчитывал обернуться в два дня. За эту малость крепость была способна выдержать самый отчаянный штурм, как уже бывало не раз. Он не взял с собой ничего лишнего, единственное, с чем не мог расстаться, с драгоценным мечом. Этот меч, по преданию, принадлежал самому Тамерлану и был его неизменным спутником во всех походах и битвах, принося славу и удачу. Именно от этого великого полководца меч попал к персам, став украшением шахской сокровищницы. А у Гассан-хана он очутился не случайно. После недавних блистательных побед над турками шах разрешил ему просить любую награду. Гассан-хан не постеснялся попросить этот меч и титул «Сер-Арслан», то есть «Предводитель львов». Шах удовлетворил просьбу, и понятно, что расставаться со столь высоким пожалованием Гассан-хану не хотелось. Ну а то, что одежда простолюдина, в которую он обрядился, совсем не вязалась с драгоценным мечом и богатыми ножнами, не захотелось принимать во внимание.

Когда прогремел взрыв, Гассан-хан начал действовать. Осторожно добрался до участка стены, где в потаенном месте была спрятана веревочная лестница. Сотворив короткую молитву, он пристроил ее для спуска и едва одолел несколько ступеней, как услышал короткую, как выстрел, команду: «Стой!» Голос был слаще гурии, но тон, каким это было произнесено, был явно не из райского сада. Рванулся Гассан-хан, что было сил в сторону, так что у нападавшего осталась в руках лишь его чалма. И все было бы хорошо, Аллах с ней, этой чалмой, да висевший в ножнах меч сдержал порыв, зацепился за лестницу, и так неудачно, что выскользнул из ножен и упал вниз. Разозлился хан, он вообще не привык себя сдерживать, выкрикнул ругательства и над ухом услышал щелчок пистолетного курка. Тут уж вовсе взбеленился, вырвал из-за пояса кинжал и ударил, не разбираясь, в сторону, откуда грозили пистолетом. Донесся слабый вскрик, разъяренный хан совсем потерял голову, внизу замелькали какие-то тени – свои ли, чужие? Слава Аллаху, гурия перестала грозить пистолетом, значит, путь наверх свободен, и тогда он быстро поднялся обратно, кляня себя за намерение покинуть осажденную крепость. Возможно, случившееся было знаком свыше, чтобы не искать выгод, а защищаться от врагов до самого конца. Уже совсем стемнело, когда Гассан-хан вернулся в свои покои с твердым намерением продолжить борьбу с неверными.

Приказал явиться коменданту крепости Суван-Кули-хану. Тот, привыкший к непоседливому характеру повелителя, не заставил себя ждать и с изумлением уставился на его наряд. Впрочем, изумление быстро прошло: Гассан привык удивлять свое окружение.

– Готов ли ты исполнить свой долг? – обратился он к Кули-хану.

– С радостью, мой повелитель! – воскликнул тот.

– Неверные не должны торжествовать победу. Им не должны достаться наше оружие и припасы, ты согласен?

– Конечно, мой повелитель.

– Тогда отправляйся к пороховым погребам и устрой гяурам веселый праздник.

Кули-хан бросился выполнять приказ. Однако скоро первый порыв прошел. Его ввел в сомнение странный наряд Гассан-хана: если он решил стоять до конца, то почему хочет предстать перед Аллахом в одежде простолюдина? Скорее всего, повелитель намерен обмануть неверных и выбраться из крепости. Но почему тогда должен жертвовать собою он, Кули-хан? Можно ведь найти способ выполнить приказ и остаться в живых.

Он скинул с себя золототканые одежды и приказал своему слуге Али принести что-нибудь попроще. Тот был приучен к немедленному исполнению приказов хозяина и взял то, что подвернулось под руку: свои шаровары да куртку, они были почти одинакового роста. Кули-хан поморщился и стеганул Али плетью, иного способа изъявления благодарности он не знал. Однако делать нечего, надел одежду и, почувствовав непривычный запах, снова поднял плеть. Али, что ж, привык, только ниже склонился.

Кули-хан отправил его к главному пороховому складу и приказал подготовить к взрыву. Сам же поспешил в свои покои, чтобы забрать деньги и ценности, пообещав скоро появиться на складе самому. Когда пришел, увидел, что к бочонку с порохом подведен длинный фитиль и озлился: дураком-де нужно быть, чтобы такое не заметить. Снова поднял плеть. Али согнулся, приготовившись принять очередную ласку хозяина, и сказал:

– Не сердись, ага, пусть заметят. Когда потушат фитиль, решат, что более ничего уже не угрожает, и успокоятся. Но когда сдвинут бочонок, тут и получат свой карачун.

– Покажи!

Подвел Али к бочонку и показал свою придумку. Кули-хан опустил плеть, значит, понравилось.

– А сколь времени фитилю гореть?

– Да как твоя милость прикажет: хоть полчаса, хоть четверть, а то и сразу...

Кули-хан взял в правило избегать точных указаний, чтобы иметь возможность обвинять исполнителей, и сказал:

– Сделай так, чтобы не очень долго и не очень быстро. Я скажу, когда зажечь...

Наступило утро 1 октября. Несмотря на ранний час, на восточной стороне крепостной стены, невдалеке от пролома, появились люди. Одни, преклонив колени, махали белыми платками и кричали, что сдаются, другие спускались в ров и под градом пуль сарбазов, получивших приказ стрелять в изменников, перебегали в наши траншеи. Русские войска, уже не ожидая приказа свыше, бросились в пролом и заняли северо-восточную башню. Дежурный по траншее генерал Лаптев с частью войск поспешил к северным воротам, вслед за ним генерал Красовский. Его сопровождал аудитор[7] Белов, хорошо знающий местные языки. Он громко передал приказ русского военачальника открыть ворота. Сначала по-персидски, потом по-армянски, по-татарски... Когда вздумал повторить, со стены прозвучал выстрел из фальконета, и голова Белова разлетелась на куски. Мозг обрызгал Красовского и сопровождавших его людей. Они, разъяренные гибелью товарища, вмиг разметали преграды, проломили ворота и бросились в крепость.

А майор Челяев удержал подчиненных от участия в атаке. Нам предстоит, сказал, иное дело: занять все склады с оружием и пороховым зельем, а также ханскую казну, не допуская ее разграбления. Все же остальное: личное оружие, амуниция и имущество есть по закону военная добыча и принадлежит победителям по праву. Тут никого не трогать, пусть наши солдатики берут себе в награду. К слову сказать, так повелось издавна, еще Суворов говорил: «Солдат не разбойник. Святая добыча: возьми крепость – все ваше».

Вскоре к главному пороховому складу приспел Болдин со своей командой. Охраны никакой там не было, сарбазы, предвидя неминуемое падение крепости, спешно оставили свои посты. Команда разбрелась по складу, в том числе поручик Лемякин, помощник Болдина. Это был громогласный офицер крепкого сложения. Именно ему вышло заметить Али, копошившегося у бочонка с порохом. Он подскочил к нему и перерезал горящий фитиль почти у самого бочонка. Еще несколько секунд – и последовал бы взрыв. Поручик хотел в досаде прикончить злоумышленника, но его остановил Болдин.

– Кто тебя послал?

– Кули-хан. – Бедняга даже не думал запираться.

– Ты можешь отвести меня к нему?

Али с готовностью закивал. Собрались было идти, но Али попросил остановиться. Подбежал к бочонку с порохом и, осторожно приподняв, перерезал незаметную бечеву. Оказывается, если бы его неаккуратно сдвинули, бечева опрокинула бы масляную чашу с горевшим фитилем. Огонь перекинулся бы на пороховую дорожку, ведшую к другому бочонку. Последовал бы взрыв его и всего склада, от чего пострадала бы едва ли не половина крепости. Болдин смог по достоинству оценить поступок пленника и вручил ему золотой реал. Тот даже не поверил своим глазам: всю жизнь получал от хозяина только удары плетью, а ныне враг удостоил невиданной награды. Теперь он с самым решительным видом двинулся вперед.

Путь много времени не занял. В крепости полыхал огонь и слышались выстрелы – наши войска подавляли очаги сопротивления. У каменных развалин Али остановился и указал на вход в подвал. Его хотели было пустить вперед, но он помотал головой и демонстративно сел – он всей душой был готов помогать этим удивительным русским, но предстать перед злобным хозяином у него недостало сил, лучше уж смерть. Тогда вышел вперед поручик Лемякин, перешагнул через Али и стал спускаться в подвал. Схватка там была недолгой, можно даже сказать никакой, это перед слугами Кули-хан мог махать плетью и грозить саблей, а перед силою вовсе хвост поджал. Скрутил его поручик и выволок на свет. Стали спрашивать через толмача: кто-де тебя надоумил склад взорвать? Тот даже не думал отпираться. Он, дескать, все он, Гассан-хан. Хорошо, пусть тогда посмотрит хан на своего коменданта и увидит, как он ханские приказы исполняет. И повели его к мечети, которую наши войска готовились штурмовать.

Генерал Сухтелен, руководивший штурмом, распорядился поставить Кули-хана на видном месте и велел толмачу крикнуть:

– Сдавайся, Гассан-хан! Вот твой комендант, взрыва главного склада не будет, надеяться тебе не на что. Сдавайся!

Из мечети прозвучал выстрел, его сделал лично Гассан-хан из тяжелого фальконета. Он не промахнулся, и коменданта разорвало на части. А через некоторое время появился и он сам, держа на вытянутых руках свою саблю. За ним следовали ханы: Марандский, Айрюмский, Тавризский, а также менее значительные лица и весь гвардейский батальон Аббаса-Мирзы.

Мирно почивавший все это время Паскевич вдруг проснулся от необычной тишины. Несколько дней стоял кромешный ад: пушечный грохот, взрывы, крики, стенания, от которых нельзя было укрыться, и вдруг – звонкая тишина. Вызвал колокольчиком денщика, приказал мыться, бриться, одеваться и, выполняя привычный каждодневный ритуал, между прочим спросил, почему так тихо.

– Слышно, наши басурманскую крепость взяли, – ответил денщик.

– Как? Что?! – вскинулся Паскевич.

– Говорят, к вашему превосходительству скакал с известием князь Голицын, да так спешил, что упал с лошади и разбился. Родная мать, говорят, не узнает. Помоги Бог сердечному...

Паскевич вскочил, не окончив туалета, и выскочил из шатра. Находчивый денщик не растерялся, поспешил вслед, вытер мыло с недобритой щеки и распахнул мундир – пожалуйте, ваше превосходительство.

– Коня! – крикнул Паскевич, посмотрев на дымящуюся и притихшую крепость. Вскочил в седло и помчался, не ожидая обычного сопровождения. Нет, не радость победы владела им в этот момент, а то, что такое событие произошло без его непосредственного участия. Похоже, что денщик не обманывал. Крепостные ворота были открыты, вокруг совершенно безбоязненно сновали сотни людей. Вот навстречу попался офицер, ведший на поводу лошадь, навьюченную персидскими коврами, за ним следовал солдат со штукой материи на плечах. Другой, уже изрядно хвативший хмельного, бессмысленно улыбался и с чрезмерной, но безуспешной старательностью пытался встать во фрунт перед приближающимся генералом. Паскевич попытался остановить безобразие, но его никто не слушал. Недаром говорится, что короля играет свита, а нет ее – и король голый.

С трудом найдя какого-то, сохранившего достойный вид офицера, Паскевич приказал отвести его к генералу Красовскому. Это оказалось не таким простым делом, и офицер наугад препроводил главнокомандующего к ханскому дворцу. Решение оказалось правильным, там генерал Красовский принимал пленных персидских начальников. Увидев Паскевича, он поспешил к нему с докладом о взятии Эриванской крепости.

– Ее начальник у ваших ног, – заключил он, указывая на Гассан-хана, – вот его шпага, которую я принял в отсутствие вашего превосходительства. Но, кажется, для вас он оставил иное, более ценное оружие...

Паскевич был вынужден сдержать негодование, нельзя же выказывать его прилюдно, тем более в присутствии поверженного врага. Подозвал к себе пленных и со всей любезностью начал разговор с Гассан-ханом. Тот между прочим сообщил о потере драгоценного меча Тамерлана, к чему Паскевич проявил необыкновенный интерес. Начал расспрашивать об обстоятельствах, Гассан-хан не счел нужным утаивать и рассказал все, в том числе о людях, сновавших у подножия стены и, по всей вероятности, подобравших меч. Тогда Паскевич тотчас распорядился закрыть все крепостные ворота и никого не выпускать без тщательного досмотра. Затем велел собрать всех городских старост, каких только можно сыскать: армянских, татарских, персидских, курдских, иудейских, прочих, – и объявить им, что если в течение двух часов меч не найдется, то весь город будет дан на разграбление и затем сровнен с землей. Вой и стенания были ответом на такую грозу, что, впрочем, ничуть не повлияло на решение русского военачальника.

– Два часа, время пошло! – твердо сказал он и распустил старост.

– Ну а где же все-таки тот, кто воспретил бегство Гассан-хана? – вспомнил Паскевич.

– Ищем, ваше превосходительство, – отвечала свита.

Не прошло и часа, как перед очами строгого русского начальника предстал татарский староста и объявил, что меч найден. С этим выдвинул вперед своего соплеменника, испуганного старика, не смеющего поднять глаза.

– Вот... – пробормотал тот и стал освобождать от тряпья свою находку. Блестящая сталь ярко сверкнула в солнечных лучах. – Прости, нашальник, мало-мало...

Паскевич жестом остановил его и приказал поднести меч. Один из свитских бросился выполнять приказ. Что может чувствовать человек, держащий в руках многовековую реликвию, которую касались легендарные полководцы? И сколько человеческих жизней оборвал смертоносный булат за эти века? Воистину такой ценностью может обладать лишь тот, чье могущество не уступает Тамерлану.

– Мы пошлем этот меч в дар русскому царю! – объявил Паскевич и после некоторой паузы спросил: – Но куда же делись ножны? Не в этой же тряпке его отсылать.

Староста сказал:

– Они биты, шалтай-болтай, но можно чинить...

– Вот и почините. Если сделаете пригоже, получите награду.

– Сделаем, однако! – воскликнули оба татарина, уже не надеявшиеся благополучно выбраться из дела.

А в это время батальон майора Челяева вместе с присланными в помощь людьми занимался пленными и трофеями. Челяев и Болдин засели в главной мечети, скрупулезно ведя подсчет, проверяли и перепроверяли. К вечеру картина стала проясняться. В плен было взято четыре тысячи сарбазов, 49 орудий, около полусотни фальконетов, четыре знамени, много ружей и боеприпасов, а также большие запасы продовольствия, одного зерна не менее десяти тысяч пудов. Что же касается наших потерь, то они оказались сравнительно невелики – около ста человек. Эти данные сообщили генералу Красовскому, который тут же доложил их Паскевичу. Главнокомандующий был доволен и, пожалуй, впервые выслушал доклад без привычного предубеждения. Красовский решил воспользоваться благоприятным моментом.

– Ваше превосходительство! Позвольте вам представить нашего отважного агента, который все это время находился в крепости и снабжал нас чрезвычайно ценной информацией. Благодаря ей нам удавалось принимать правильные решения...

– Благодаря информации?

– И ей тоже...

Паскевич недоуменно передернул плечами и кивнул. Но его недоумение быстро исчезло при виде этого самого агента. К нему приблизилась девушка в золотистом парчовом платье, с высокой по моде прической и сделала изящный реверанс. В одно мгновение вернулись навыки дамского угодника, Паскевич вскочил с места и поцеловал ей руку.

– Боже мой, откуда это чудо?

– Я дочь полковника Реута, – сказала девушка, – мы виделись с вами в Шуше, после ее освобождения.

– Да, да, мой друг, припоминаю, но с тех пор вы, кажется, еще похорошели.

Красовский подтвердил:

– Положение нашего резидента, безусловно, пошло ей на пользу.

– Положение?! Ах, оставьте! Впрочем, мы с вами обо всем еще подробно поговорим, а сейчас будьте моей гостьей и извольте отужинать в нашей дружеской компании. Будет небольшой круг лиц, и вы тоже, генерал.

Он проводил ее во внутренние покои, где за столом сидели несколько генералов.

– Господа, позвольте вам представить мадемуазель Антонину, дочь известного вам полковника Реута. Она оказалась здесь случаем, этаким экзотическим цветком среди страшных руин, и готова разделить с нами скромную трапезу.

Присутствующие разом оживились, стали возбужденно говорить разные комплименты; для них, уже долгое время видящих ежеминутно кровь, раны, увечья и смерть, появление красивой девушки было своеобразным праздником, напоминанием о прежней мирной жизни. Лишь один из сидевших – Гассан-хан, приглашенный к столу из уважения к его высокому положению, злобно уставился на гостью и, казалось, был готов просверлить ей грудь. А там ничего особенного не было, просто украшение в виде бриллиантовой ветви.

– Откуда взяла? – резко спросил хан, перекрыв шум любезных голосов. Наступила тишина, все с недоумением посмотрели в его сторону. Антонина спокойно смерила принца взглядом и ответила:

– Сняла с чалмы одного хана, пытавшегося убежать из крепости.

– А-а, так это я тебя ударил кинжалом?

– Да, поранил немного руку, и во искупление твоей вины я взяла эту брошь. – Она обвела взглядом присутствующих и спросила: – Справедливо?

Генералы дружно согласились. Им более всего нравилось, как вела себя эта красивая девица, не краснела, не жеманничала, а говорила достойно, как и полагается уважающим себя людям.

– Браво! – воскликнул Паскевич. – Мадемуазель напала на хана, тот на нее, произошла схватка – это военный трофей и принадлежит ей по праву. Господа! Я поднимаю тост за здоровье нашей прекрасной гостьи, показавшей себя ко всему прочему и храбрым воином. И вот еще что, – продолжил он, когда все пригубили бокалы, – усилиями мадемуазель Антонины мы обязаны удовольствием видеть здесь Гассан-хана, знаменитого своими военными подвигами и победами. Иначе он находился бы сейчас далеко и, возможно, доставил бы нам немало хлопот. А потому полагаю вполне справедливым наградить ее орденом Святого Георгия 4-й степени, возложить знак оного и носить по установлению.

– Браво! – закричали присутствующие. Адъютант вложил в руку Паскевича Георгиевский крест, который и был приколот к платью Антонины.

– А этот трофей, – указал он на брошь, – лучше носить на другой стороне.

В эти часы многие победители отмечали свою победу. Окончив предварительный подсчет трофеев, майор Челяев послал денщика за вином. Тот присовокупил кое-какую закуску, вышло, конечно, куда как скромнее генеральского застолья, впрочем, у наших офицеров стола как такого и не было. Расположились на ступеньках мечети, чтобы не осквернять чужого храма, и подняли манерки за победу. А когда немного захмелели и утолили первый голод, майор Челяев сказал так:

– Теперь настала пора открыть вам, Павел Петрович, небольшую тайну про вашу подругу мадемуазель Антонину.

– Она мне не подруга, – вспыхнул Павел, – и вообще не мадемуазель.

– Может быть, и так, но, прежде чем выносить приговор, нужно знать все обстоятельства. Наше командование, начиная поход на Эривань, было заинтересовано в том, чтобы иметь точные и достоверные сведения о положении в самой крепости. Возникла мысль послать туда своего человека, и выбор пал на Антонину – девицу отважную и предприимчивую. Как раз в это время был разоблачен персидский шпион князь Адамян. Перед угрозой быть расстрелянным он дал согласие работать на нас. Вот к нему мы и приставили Антонину Иосифовну. На самого не рассчитывали, князек человек нервный и ненадежный, а вот для прикрытия годился. Понятно, что он подписал соответствующие бумаги, которые, если предъявить персам, стали бы для него смертельным приговором. Те не привыкли церемониться, живо освежевали бы, как барана, это они умеют...

– А зачем же замуж ее было выдавать?

– Никто и не выдавал... Объявили просто так, для отвода глаз.

– Но...

– Князь женщин не любит, у него другие интересы, так что гарантия была полной. Он, кстати сказать, держался все время в свите сардара, и, с кем там любезничал, нас не интересовало, главное, чтобы службы не портил.

Болдин был подавлен услышанным. Прошло столько времени, он, возмущенный вероломством подруги, кажется, совсем убрал ее из сердца, и вдруг такой поворот. Он еще не решил, как будет себя вести, когда появилась Антонина – нарядная, с какой-то особенно гордой поступью.

– Господа офицеры! – весело проговорила она. – Приказано перевесить брошь. Павел Петрович, помогите.

Болдину не оставалось ничего иного, как выполнить просьбу, и тут, хотел не хотел, а хмурость пропала, только голос прозвучал по-казенному:

– Поздравляю вас, Антонина Иосифовна.

Челяев присоединился и воскликнул:

– Ну что же мы по-сухому?! У нас принято обмывать награду. Плеснем из манерки что осталось, – он наполнил водкой крышку, – а теперь, Антонина Иосифовна, прошу вас наклониться и погрузить полученную награду в этот священный для боевого офицера напиток. Так, так... Теперь прошу выпить, хотя бы глоток. У генералов было бы, конечно, слаще и вкуснее, а у нас просто, по-солдатски, и закуски никакой, так, корочка хлебца. Если кушать, на всех не хватит, а понюхать, так на целый полк достанет. За нового георгиевского кавалера, вернее, кавалершу!

Антонина не стала церемониться и пригубила из крышки. Сразу запершило в горле, на глазах выступили слезы, еле удержалась от кашля, а когда понюхала корочку хлеба, стало легче. Процедуру повторили боевые товарищи.

– Что там говорят ваши друзья генералы? – поинтересовался Челяев.

– Паскевич хочет устроить завтра торжество по случаю взятия Эривани.

– О, тогда у нас еще будет случай отметить это событие, и не только корочкой хлеба. Поручик, проводите нашу георгиевскую кавалершу, ей теперь без свиты ходить не полагается. А мы будем готовиться к завтрашнему празднику, – заключил Челяев.

Болдин отправился выполнять приказ начальника. Он все еще не мог прийти в себя, выразить радость не позволяла обида, которую пришлось долго таить, необходимо было время, чтобы изгнать ее окончательно. Девушка, кажется, понимала его состояние и с объяснениями не торопила. Так и расстались молча, Болдин только больше, чем требовалось, задержал ее руку.

На другой день с раннего утра войска стали занимать Ираклиеву гору на берегу Занги. Суетились командиры, стараясь придать подчиненным пристойный вид, ибо требовательность главнокомандующего к обмундировке и выправке была хорошо известна. Это стоило им немалых усилий, поскольку затянувшийся поход, вчерашний штурм и его последствия мало способствовали этому намерению. Слава богу, в этот день Паскевич оставил обычную придирчивость. Он стоял с генералами на вершине горы, откуда крепость смотрелась особенно хорошо. Даже сейчас, полуразрушенная, окутанная чадящими дымами, она сохраняла грозный вид, и сознание того, что такая махина пала, сокрушенная мужеством русских солдат, наполняла его гордостью. Войскам зачитывали приказ главнокомандующего:

«Храбрые товарищи! Вы много потрудились за царскую славу, за честь русского оружия. Я был с вами днем и ночью свидетелем вашей бодрости неусыпной, мужества непоколебимого: победа везде сопровождала вас.

В четыре дня взяли вы Сардарабад; в шесть – Эривань, эту знаменитую твердыню, которая слыла неприступным оплотом Азии. Целые месяцы ее прежде осаждали, и в народе шла молва, что годы нужны для ее покорения. Вам стоило провести несколько ночей без сна, и вы разбили стены ее, стали на краю рва и навели ужас на ее защитников. Эривань пала перед вами и – нет вам более противников в целом персидском государстве: где ни появитесь – толпы неприятельские исчезнут перед вами, завоевателями Аббасабада, Сардарабада и Эривани; города отворят ворота свои, жители явятся покорными, и угнетенные своими утеснителями соберутся под великодушную защиту вашу. Россия будет вам признательна, что поддержали ее величие и могущество. Сердечно благодарен вам...»

После объявления приказа по традиции начался молебен. Тысячи хриплых и восторженных голосов затянули праздничное молитвословие «Тебе Бога хвалим». Грянул залп осадных орудий, выстроенных на берегу Занги. Один, второй – казалось, неслыханный доселе небесный гром расколол небо над крепостью. И она не выдержала. Часть западной стены дрогнула под ногами приветствующих людей, среди них раздались испуганные крики. Еще один залп, усиленный уже ничем не сдерживаемыми воплями, и стена начала медленно оседать. Это был воистину суеверный ужас, огромный столб пыли повис над только что казавшейся вечной стеной. Грохот разрушения заглушил крики раздавленных и изувеченных людей. Молитва и торжественный салют сделали то, что оказалось не под силу многодневной пушечной канонаде. Паскевич приказал остановить торжество и срочно направил людей на спасение пострадавших. Все были немало смущены таким оборотом. Некоторым утешением служило лишь то, что трагедия произошла во время молебна, и из молящихся никто не пострадал. Но почему Божий гнев обрушился на невинных, на тех, кто приветствовал своих освободителей? А возможно, Господь просто захотел разорить разбойничье гнездо, чтобы на этом месте возвести светлый и чистый город... Впрочем, заниматься исследованием причин случившегося в то время не хотелось. От огня, ядер, пуль и под развалинами во время осады погибли тысячи людей, и сотня жертв сегодняшней трагедии мало повлияла на общую картину. Такова страшная логика войны.

Торжеств по случаю взятия Эривани никто отменять не стал. Это был день русской славы, когда, по традиции, открывались все двери, и всякий становился желанным гостем. Правда, дверей как таковых в лагере не было, в лучшем случае палаточный полог. Но обычно сидели не в палатке, а собирались дружеской компанией вокруг бивачного костра. Вино лилось рекой, звучали многочисленные тосты за товарищей и командиров, не забывали и главнокомандующего, как прежнего, так и нынешнего. Звучало немало песен и стихов. В одной компании сочинилась песня:

Как пошли ребятушки

Против персиян

В землю Эриванскую

Выручать армян.

Генералы славные

Повели солдат

К Эриванской крепости,

Во кромешный ад.

Соседи поддержали, добавили новые куплеты:

Обложили ворога,

А пришла пора,

Крикнули мы дружное

Русское «ура!».

Крикнули, ударили,

Понеслись на брань

И в секунду с четвертью

Взяли Эривань.

Откуда-то послышался еще один:

За свои нелепости

Поплатился враг —

Вознесли над крепостью

Мы россейский флаг!

Этот пели уже все.

Покорение Эриванского ханства произвело большое впечатление в Петербурге. Государь не поскупился на высокие награды, которых были удостоены тысячи участников боевых действий. Паскевич получил Георгия 2-го класса, Красовский – бриллиантовые знаки ордена Анны 1-й степени, Челяев – орден Владимира 3-й степени, Болдин – Владимира 4-й степени, а Пущин – чин унтер-офицера со специальным указанием «не употреблять выше оного чина». Впоследствии было еще одно награждение: Паскевич удостоился титула графа Эриванского. Но так он величался только в официальных документах. Большое распространение получил другой титул, высказанный генералом Ермоловым. По древней легенде, стены города Иерихона пали от гласа труб еврейских завоевателей, и когда прославленного полководца спросили мнение о новом графе, он небрежно обронил:

– Генерал Паскевич вполне заслуженно получил титул графа Ерихонского.

С тех пор многие его так и звали.

На пути к Туркманчаю

Отправляясь на штурм Эривани, Паскевич оставил под Нахичеванью небольшой отряд под началом генерал-лейтенанта Эристова. Этот грузинский князь до сих пор командовал ополчением, по-русски говорил плохо, но отличался добродушным характером. К солдатам проявлял отеческую заботу и обращался не иначе как «бгатишки», поскольку не выговаривал буквы «р». А те в ответ ласково называли его «батушкой».

Отряд должен был защищать южные границы и создавать у персов видимость нашего военного присутствия. Но этим дело не ограничивалось. Очевидные успехи русских войск в Эриванском ханстве породили у населения реальную надежду на освобождение от ненавистного персидского владычества. Когда же стало известно о скором падении главной крепости, к русскому покровительству стали прибегать многие местные властители. Князь никому не отказывал, всем улыбался и в ответ на просьбы милостиво наклонял голову.

Действия под Нахичеванью тянулись вяло, что вполне устраивало русских, а персы по-другому воевать не привыкли. Аббас-Мирза, узнав о малочисленности наших сил, попытался было потеснить их, но события под Эриванью поколебали его решимость. Эристов же, наоборот, преисполнился отваги и предпринял наступление на разрозненные силы персов. Ему сопутствовал успех, Аббас-Мирза начал отступать, Эристов стал его преследовать, перешел Аракс, и 2 октября, когда Паскевич праздновал покорение Эривани, вступил в Маранду. Это было богатое место, куда Аббас-Мирза на несколько месяцев отправлял свою конницу для кормления. Персы оставили здесь недобрую память, и население встретило русских как избавителей. Аббас рассердился, вздумал истребить немногочисленный русский отряд, но тут стало известно о падении Эривани, и принцу поневоле пришлось оставить мысли о мщении. А Эристов тем временем, воспользовавшись паникой в персидском войске, решил овладеть Тавризом, центром Восточного Азербайджана.

Он доложил о своем намерении Паскевичу, и тот встревожился. Если Эристову повезет, то слава покорителя этой огромной персидской провинции минует Паскевича. Завистники и так все делают для того, чтобы умалить его заслуги. Хитрый Красовский вошел в Эриванскую крепость, дожидаясь, когда он, главнокомандующий, на минуту прикрыл глаза, не выдержав многодневного бодрствования. Неужели и теперь придется довольствоваться ролью наблюдателя? Как раз в это время прибыл посланец от Аббас-Мирзы с предложением начать мирные переговоры. Вот! Теперь самое время решать государственные дела, а не заниматься разбойничьими набегами. Был составлен строгий приказ Эристову остановиться и ожидать дальнейших указаний. Для его доставки требовалось найти расторопного офицера, и выбор пал на поручика Болдина. Тот с небольшой командой немедленно отправился в путь.

Однако князь Эристов оказался проворнее, чем можно было предположить. Не ожидая одобрения своих действий главнокомандующим, он 11 октября выступил из Маранды. Путь шел по унылой местности, со всех сторон тянулись обожженные солнцем красноватые горы, только Арарат оживлял картину своими белыми шапками. 13 октября войска остановились на реке Аджи-чай в двух верстах от Тавриза. Передовые разведывательные дозоры докладывали, что город охвачен паникой, жители его покидают, а правитель Аллаяр-хан жестоко расправляется с теми, кто предлагает сдаться, грозя отрезать носы, уши и губы. В городе, по уверению беглецов, насчитывалось не менее шести тысяч защитников, но они, испуганные известием о падении Эривани, не намерены его защищать, опасаясь не столько силы русских, сколько ненависти жителей. Их страх подогревался главой тавризского духовенства, убеждавшего не оказывать сопротивления.

Болдин прибыл, когда русские войска готовились к штурму города. Эристов ознакомился с приказом Паскевича и надолго замолчал. Шло время, он неторопливо прохаживался возле своей палатки и лишь изредка поднимал голову, оглядывая изготовившиеся войска. Его окружение терпеливо томилось в ожидании, Болдин тоже молчал, удивляясь странному поведению генерала. Но вот где-то рядом забил большой барабан, его тотчас поддержали раскатистой дробью малые барабаны, и Эристов встрепенулся.

– Слишишь? – подскочил он к Болдину. – Нет, ти слишишь? Вот начальник! Сам Сувогов багабан слюшал и нам велел... Впегед, бгатишки!

Бравый генерал почти исчерпал запас русских слов, но и того было достаточно, чтобы войска пришли в движение. Прозвучало всего лишь несколько выстрелов, когда над крепостными стенами замелькали белые флаги, затем растворились ворота, и в них показался глава тавризского духовенства Мир-Феттах-Сеид. Это он убедил правителя Аллаяр-хана не противиться воле русских и сдаться на милость победителя. К полудню русские войска с музыкой и барабанным боем вступили в город. Кроме шеститысячного гарнизона, им достался богатый арсенал, 40 орудий, 2 знамени, пороховой и литейный заводы, построенные англичанами.

На другой день состоялись молебен и парад войск.

Падение Тавриза было равносильно потере всей северной половины персидского государства, оно кардинальным образом повлияло на настроение местного населения. Ближайшие ханства стали приходить с выражением покорности и желанием перейти в русское подданство. Эристов потребовал от них прежде всего возвратить всех русских пленных. Тотчас было освобождено 22 офицера, в том числе и те, что томились в неволе со времени поражения батальона Назимки в самом начале войны.

Получив известие о падении Тавриза, Паскевич поспешил к нему и 19 октября триумфально вступил в город. Еще на подходе его торжественно встречали знатные люди города, представители христианского и мусульманского духовенства. Население устилало дорогу цветами и поливало ее горячей кровью быков, которых тут же закалывали в честь победителей. Выстроенные на гласисе крепости русские войска приветствовали главнокомандующего пальбою, барабанным боем и криками «ура». Устроенное торжество несколько смягчило Паскевича, однако он не смог удержаться, чтобы не сделать Эристову выговор за проявленное ослушание. Тот не стал оправдываться, посчитав, что на это без всякой надежды на успех ушла бы остальная часть известных ему русских слов. Вместо оправдания он просто вручил ему ключи от крепости и склонился в почтительном поклоне. «Повинную голову меч не сечет», – заметил Паскевич, заключил генерала в объятия и великодушно объявил, что будет ходатайствовать о награждении его орденом Александра Невского. Были удостоены наград и другие участники похода.

По случаю взятия Тавриза 24 октября состоялся большой парад, с большим восторгом встреченный населением. Оно вообще выказывало русским явную благожелательность, что отразилось в военном журнале Паскевича: «...народ изъявляет здесь к нам большое усердие, что впоследствии может сделаться для нас затруднительным». Затруднение состояло в том, что десятки персидских ханов просились в российское подданство вместе со своими владениями, а это грозило полным распадом персидского государства и свержением правящей династии Каджаров. Данное обстоятельство было отмечено в очередном послании императору, от которого последовало указание воздер-жаться от устройства дел в землях за Араксом и сосредоточить основное внимание на скорейшем окончании войны. Российский самодержец не хотел искать приключений в удаленном уголке империи, опасаясь неожиданных политических последствий.

Пока русские торжествовали, персидская сторона пребывала в большом унынии. Гнев шаха был беспределен, в такие минуты он не выделял ни правых, ни виноватых – карал всех. Весть о падении Тавриза пришла к нему в тот момент, когда шах в который уже раз любовался даром российского императора – хрустальной кроватью, сиявшей, подобно тысяча одному солнцу. Он даже отважился впервые взобраться на нее, но все прелести ощутить не успел и после услышанного слетел с нее, как с норовистой лошади. Тут же приказал убрать несчастную кровать с глаз долой, будто она была виновата в военных неудачах. Потом обратил внимание на всегда сопровождавшего сановника, женатого на одной из его дочерей и носившего титул Соломона государства.

– Ты слышал, что неверные овладели Тавризом?

– Великий шах! Я слышал, что твоя непобедимая армия ущерблена проклятыми неверными, и сердце мое растаяло от горести.

– Но в этом виноват ты сам.

– Избави Аллах! Могу ли я, ничтожный раб, недостойный лобызать прах туфлей твоих, быть причиною такого несчастья?

– Не ты ли мне советовал начать войну с русскими?

– Правда, я был среди тех, кто советовал тебе, падишах, стяжать рай и прославить оружие уничтожением злых. Но успех зависел не от меня.

– Врешь, ты уверял, что войско мое непобедимо.

– Да кто же может противостоять силе падишаха, убежища мира?

– Молчи! Я научу тебя впредь подавать мне мудрые советы и знать толк в делах.

Шах хлопнул в ладоши, явились слуги с колодкой и палками. Они повалили государственного Соломона на ковер и расправились с ним так, что сановник пролежал три недели в постели с распухшими ногами.

Потеря Тавриза внесла решительные перемены в ход войны. Еще когда пал Сардарабад, шах приказал Аббас-Мирзе без замедления заключить мир, уступив русским Эривань и Нахичеванскую область. Но Аббас-Мирза скрыл шахский фирман, рассчитывая, что Эривань устоит, а когда наступит зима, требования русских будут умереннее.

Так или иначе, наследнику был отдан немедленный приказ договориться с русскими относительно заключения мира. От Аббас-Мирзы прибыл посланец с предложением начать переговоры. Они должны были происходить в Дейкаргане, в 60 верстах от Тавриза, куда и переместился Паскевич со своим штабом. Непосредственно в Тегеран был послан наш представитель Вальховский.

Дипломатия – та же война, только воюют не силой, а умом и выдержкой. Паскевич в таких играх не поднаторел и не привык себя обуздывать, потому на первых порах пошли разные недоумения. Обсуждалось дело об уплате персидской стороной военных издержек. Русские в самом начале переговоров требовали уплаты 10 куруров (20 млн. рублей серебром), персы решительно возражали. Этот вопрос был для них самый щепетильный, они не так держались за земли и целые провинции, как за деньги. Объяснялось это просто: государственной казны как таковой в персидском государстве не было, все находилось в личном владении шаха. И попробуй кто-нибудь из переговорщиков уступить хотя бы лишний динар, все сразу стало бы известным шаху, вызвав его личное недовольство. А на расправу «солнцеподобный» скор, вот и мелочились до неприличия.

Теперь же, когда пал Тавриз, Паскевич потребовал уже 15 куруров и заявил, что, если деньги не будут уплачены в течение двух месяцев, России должен отойти Азербайджан.

При обсуждении этих самых болезненных вопросов Паскевич высказал попутную претензию: стало известно, что в Тегеране какой-то хан меняет наших пленных на лошадей. И тут же пригрозил Аббас-Мирзе: если этот хан не будет подвергнут взысканию, то он променяет зятя Аббас-Мирзы, взятого в плен при занятии Тавриза, на осла. Аббас-Мирза, донельзя возмущенный неуступчивостью русских в вопросах контрибуции, обиделся и прервал переговоры. Наши дипломаты начали мирить переговорщиков, попытались даже склонить Паскевича на то, чтобы сбавить несколько миллионов из контрибуции в ответ на его неосторожное слово. Но тот еще более возмутился и на уступки не пошел. Даже пригрозил персидской стороне: будете упорствовать, продолжу наступление прямо на Тегеран.

И действительно, продолжил. Войска начали наступать не только в центре, но и на флангах. Напуганные персы уже не думали о сопротивлении, крепости раскрывали свои ворота, и тогда переговоры снова возобновились. Так происходило несколько раз: как только возникали разногласия, русские демонстрировали силу и на отдельные направления спешно высылались отряды. Они действовали жестко, и персидская сторона поневоле переставала упрямиться.

К счастью, подобные операции не требовали большого войска. Основная часть действующего корпуса, расположившаяся в завоеванных городах, пребывала в довольно беспечном состоянии и терпеливо ожидала окончания войны. Правда, такая участь ожидала не всех.

Быть на чужой территории даже в роли победителей – задача неблагодарная. Того и гляди, получишь удар из-за угла. Когда для поддержания порядка в самом Тавризе Паскевич приказал создать комендантскую службу, опять вспомнили про майора Челяева. Вот всегда так: кто-то расслабляется и отдыхает после трудов праведных, а кому-то покоя нет ни днем, ни ночью. Чтобы пресекать разбойные нападения и предотвращать стычки с местным населением, майор организовал круглосуточное патрулирование. Тут случались разные происшествия.

Болдину пришлось как-то патрулировать в одном из отдаленных городских районов. Команда привычная: урядник Корнеич, пара солдат и, конечно, Равилька. Тот, пока состоял при «бачке», в службе так и не преуспел, но Болдина никак не оставляла мысль сделать из него настоящего солдата. Из ружья он стрелял хорошо, со своим кинжалом управлялся мастерски, разведчиком тоже был превосходным: все увидит и себя не обнаружит, а вот к строю никак не мог привыкнуть. Болдин попросил Корнеича позаниматься с ним, надеясь, что опыт старика преодолеет бестолковость Равильки, да куда там! Он на строевых учениях сразу превращался в нелепого новобранца: и ходил косолапо, и сгибался в три погибели, и руками не в такт махал. А уж с поворотами и вовсе не мог сладить – ни направо, ни налево. Корнеич по старой проверенной методе совал ему в руки сено с соломой; сено в правой, солома в левой. Бывало так и кричит: «Се-но! Соло-ма!» Кажется, уже приучил, а на следующий раз Равилька опять все перепутает. Корнеич готов был отступиться и не раз советовал Болдину: не надо-де парня учением портить, но тот велел продолжать. Тоже оказался упрямцем.

Так вот, однажды во время патрулирования кто-то надоумил наших проверить один квартал, там, дескать, образовалось нечто вроде разбойничьего гнезда: производятся вылазки и грабеж горожан. Начали обходить дома – ничего подозрительного. А в одном из домов чуткий слух Равильки уловил странный звук, исходящий откуда-то снизу. Не поленился отодвинуть сундук и обнаружил под ним земляной лаз, ведущий в подвал, а в нем двух русских пленников. Их, отягченных празднованием по случаю взятия Тавриза, подобрали злоумышленники две недели тому назад на одной из городских улиц и теперь склоняли к тому, чтобы перейти на службу в шахскую гвардию. Персы часто прибегали к такому способу ее комплектования и не всегда безуспешно, потому что к дезертирам в русской армии относились очень строго, и те, случалось, предпочитали чужеземную службу суровому отечественному наказанию.

Пока разбирались с бедолагами, во дворе дома собралась разгоряченная толпа. Кто-то умело настраивал ее против русских, в них полетели камни и палки. Болдин, приказав закрыть окна и двери, отправил одного солдата за подмогой, а сам начал организовывать оборону. Толпа принялась ломиться в дверь, пришлось дать команду на открытие огня. С нашей стороны прозвучали выстрелы, и несколько нападавших получили ранения. Но это не стало остережением для остальных, они еще более усилили натиск. С их стороны тоже открылась стрельба, один из наших был серьезно ранен, досталось и Болдину: вражеская пуля, срикошетив, попала ему в голову, вызвав сильное кровотечение. Увидев залитое кровью лицо своего «бачки», Равилька дико вскричал и бросился к двери. Там громко скомандовал сам себе: «На руку!» – и, четко выполнив прием, твердым шагом направился на нападавших. Два перса, попытавшихся преградить ему путь, тотчас же пали, один от штыка, другой, с раскроенным черепом, от удара прикладом. Толпа в ужасе отпрянула, за Равилькой в образовавшийся коридор двинулись остатки нашего патруля. Их бесстрашие так поразило персов, что они более не отважились продолжать нападение. Тем более невдалеке уже раздавалось громкое «ура», это наши солдаты спешили на выручку своих товарищей.

Когда Паскевич узнал о случившемся, он выразил в приказе благодарность всей комендантской службе, а на Равильку собственноручно надел Георгиевский крест. Относительно младших чинов он имел такое право.

Подобных происшествий оказалось не так уж много, большей частью персы вели себя довольно мирно. Они с рождения были приучены безоговорочно подчиняться властям и особых различий между теми, от кого она исходит, не видели. Никакая власть еще не приносила им блага.

Главные силы русских находились в Тавризе, ставшем центром нашего военного присутствия. Тем, кто в начале похода шел в авангарде корпуса, повезло более всех, они заняли лучшие квартиры, и прежде всего обширный дворец Аббас-Мирзы. В нем образовалось нечто вроде офицерского клуба. Здесь устраивались шумные вечера, играли в карты, обменивались новостями; развлечений в чуждом краю было немного, потому особенно ценилось личное общение. Нередко на огонек заглядывали и высокие чины, особенный авторитет собранию придавало присутствие членов английской миссии во главе с полковником Макдональдом. Об англичанах ходили разные слухи, за ними установилась репутация чопорных, коварных людей, презирающих другие народы. На самом же деле они на первых порах вели себя без всякого зазнайства и быстро оказались равноправными членами образовавшейся компании.

Иногда офицерские собрания оживлялись присутствием Грибоедова, который вместе с князем Обрезковым представлял дипломатическую миссию при штабе Паскевича. Обычно он находился в Дейкаргане, где участвовал в ведущихся переговорах, но когда обстановка обострялась и переговоры прерывались, вырывался сюда, чтобы, по его словам, «глотнуть свежего воздуха». Грибоедов уже долгое время находился на Кавказе и пользовался среди офицеров высоким авторитетом. Его знаменитую комедию «Горе от ума» знали многие, несмотря на то что она еще нигде не представлялась и не была опубликована. Но ценили Грибоедова не столько как писателя (на Кавказе это обстоятельство имело второстепенное значение), ценили прежде всего за высокие человеческие качества. Он приходился родственником генералу Паскевичу (тот был женат на его двоюродной сестре), но никогда этим родством не похвалялся и к своей выгоде не использовал, а кроме всего прочего, несмотря на положение штатского человека, старался ни в чем не уступать кадровым офицерам.

Все знали его рассказ о том, как он изгонял из себя робость:

«В персидскую кампанию во время одного сражения мне случилось быть вместе с князем Суворовым. Ядро с неприятельской батареи ударилось подле князя, осыпало его землей – я подумал, что он убит. Это развило во мне такое содрогание, что я задрожал. Князя только контузило, но я чувствовал невольный трепет и не мог прогнать гадкого чувства робости. Это ужасно оскорбило меня самого. Стало быть, я трус в душе? Мысль нестерпимая для порядочного человека, и я решился чего бы то ни стало вылечиться от робости. Я хотел не дрожать перед ядрами в виду смерти и при первом же случае стал в таком месте, куда доставали выстрелы с неприятельской батареи. Там сосчитал я назначенное мной самим число выстрелов и потом тихо поворотил лошадь и спокойно отъехал прочь. Это прогнало мою робость. После я не робел ни от какой военной опасности. Но поддайся чувству страха – оно усилится и утвердится».

Этот рассказ бывалые офицеры приводили новичкам, и те не раз прибегали к подобному способу самовоспитания.

Присутствие Грибоедова, хотя и кратковременное, положило начало истории, призванной сыграть заметную роль в нашем повествовании.

В офицерском клубе шла большая игра в карты, играли в «фараон». Эта игра была в те годы весьма популярной из-за своей простоты и невозможности жульничества. Судите сами. Игрок выбирал из колоды карту, клал рубашкой кверху на стол и ставил на нее деньги. Банкомет раскладывал из другой колоды карты налево и направо. Если карта, выбранная игроком, ложилась у банкомета направо, он платил игроку его ставку, если налево – забирал ставку в банк.

Игра не требовала умственного напряжения, все сводилось к простой, заурядной удаче, к благосклонности судьбы. В тот вечер судьба не очень благоволила Грибоедову, проигрыш был невелик, но все равно неприятен. Он в раздражении оставил игру и вышел в большую кальянную комнату, где обычно собирались игроки, чтобы успокоить взбудораженные нервы. Невдалеке от входа на удобных диванах, в окружении высаженных пальм сидели англичане: Гарт, Монтес, Шее, Кембель и Макдональд. Он был знаком с ними и хотел было подойти, однако тема их беседы вынудила остаться на месте. Разговор шел на английском языке, малоизвестном в тогдашнем обиходе; за карточной игрой общались в основном по-французски, а иногда, в случае крайней досады, прибегали к русским словам, не требующим перевода. Говорил в основном Кембель, рыжеволосый, с одутловатым лицом на короткой шее – типичный британский торговец, хотя и упакованный в военный мундир. Зычно, уверенно, без всякого стеснения он клеймил русских за хитрость и склонность к примитивным развлечениям. Грибоедов вспомнил, что англичанину нынче тоже не повезло в игре, его раздражение было вполне объяснимо, но зачем было связывать собственный проигрыш с характеристикой всего народа? Подобный вопрос задал один из англичан, на что Кембель раздраженно ответил:

– Я не осуждаю русских за то, каковы они, но я порицаю в них притязание казаться теми же, что и мы. Они еще совершенно некультурны, стремятся по-обезьяньи подражать другим нациям и в то же время осмеивают тех, кому подражают. Им, застрявшим на полпути между первобытным состоянием и цивилизацией, изощренным в искусстве лицемерия, неведомы законы чести, они лгут с самым естественным видом, оттого и преуспевают в примитивных карточных играх. Попробовали бы состязаться с нами в винт, вист или другой интеллектуальной игре, так у них для этого не хватило бы мозгов.

– Вот и показали бы им класс, – заметил кто-то из слушателей с явным желанием подвигнуть Кембеля на новое приключение.

– Это совершенно бесполезно, – отмахнулся тот. – У русских отсутствует научный дух, нет творческой силы, а ум по самой природе ленивый и поверхностный. Если берутся за что-нибудь, то только из страха.

– А как же их военные успехи? Они же несомненны.

– Скорее случайны. Русские просто необузданны, их храбрость пассивна, без должной отваги. Солдаты, блистающие дисциплиной и выправкой на парадах, грязно одеты в казарме. Россия, грозная в борьбе с азиатскими народами, будет сломлена в тот день, когда затеет войну с европейскими державами.

– Постойте, прошло всего лишь пятнадцать лет, когда она победила самого Наполеона.

– Случайность, всего лишь случайность! Точно так же как грубая сила может сломать тонкую и изящную вещь...

Грибоедов с трудом удержался от того, чтобы вступиться за соотечественников. Только выработанное на дипломатической службе терпение и необходимость искать аргументы, более весомые, чем те, что возникают при первом порыве, позволили сохранить спокойствие. Он вернулся к игорному столу и отозвал Пущина, непременного и большей частью везучего участника карточных игр. Рассказав о только что услышанном, спросил: можно ли наказать надменного британца его же оружием?

– Ты насчет того, чтобы сыграть в винт? – живо откликнулся тот. – Если постараться и если повезет, то можно... Составишь компанию?

Грибоедов тотчас же отправился к англичанам и обратился к Кембелю:

– Слышал, вы большой мастер игры в винт, не научите ли нас, диких?

Тот заметно смутился, стал мямлить. Куда девался апломб, куда пропал голос?

– А может быть, кто-нибудь из вас, господа, наберется отваги?

Отозвался полковник Макдональд:

– Мистер Кембель и мистер Гарт принимают ваше предложение. Игра обещает быть интересной, мы с удовольствием посмотрим ее.

Все перешли в игорную залу. Составились пары: оба англичанина и Пущин с Грибоедовым. Сначала нашей паре не везло, шла мелкая разномасть. Пущин, однако, не думал досадовать. Как опытный игрок, он знал, что нужно стойко выдержать временные неудачи, и тогда терпение будет вознаграждено. Действительно, карты словно устыдились и взамен надоевших двоек вдруг пошли одни картинки. Пущин понял, что настала пора поймать игру. После очередной сдачи карт англичанином он долго не раскрывал карты, прося мысленно лишь одно: «Господи, не ради своего обогащения, но для поддержания российской чести, пошли мне карту, чтобы побить супостата». Партне-ры уже стали проявлять нетерпение и собирались укорить его за затяжку игры, когда Пущин раскрыл свои карты и едва удержал дыхание – на руках было двенадцать взяток: червы и трефы от туза до десятки и бубновый туз с королем. Если теперь он купит пикового туза, выйдет большой бескозырный шлем.

– Два без козыря, – как можно спокойнее произнес он.

– Три пики, – бесстрастно откликнулся Кембель.

– Четыре червы, – отозвался Пущин. Немного помедлил и повысил игру на малый шлем, то есть на двенадцать взяток.

Кембель, у которого на руках находились почти все пики, начиная с короля, не хотел уступать игру. Он сделал небольшую паузу и вдруг совершенно бесстрастным голосом объявил большой шлем в пиках. Пущин тоже раздумывал, внутренний голос подсказывал, что нужно рисковать – сейчас или никогда, тогда он торжественно и весомо произнес:

– Большой шлем в бескозырях!

Кембель покраснел, на лбу высыпала испарина. Он явно рисковал, назначая ставку, и не знал, радоваться или нет такому обороту дела. Теперь одна надежда на прикуп, все взгляды устремились на банкомета. Тот торжественно открыл карту – это был туз пик!

Все бросились к Пущину с поздравлениями.

– Как не в войне, а в мире брали лбом... – произнес кто-то фразу Чацкого из грибоедовской комедии, и все вокруг радостно рассмеялись. Кроме, конечно, англичан.

Проигрыш Кембеля оказался довольно значительным, и он попросил небольшой отсрочки. Пущин поморщился и буркнул:

– Когда идет война, играют на чистые, а не на мелок...

Грибоедов дернул его за мундир – пощади, дескать, британца. У него были какие-то свои соображения, и Пущин нехотя отступился, дал должнику две недели. Правда, на слово не поверил и потребовал расписку.

Как раз в это время пришлось возобновить мирные переговоры, и Грибоедов поспешил в Дейкарган. Наш представитель Вальховский сообщал из Тегерана, что наконец-то был принят шахом. Тот вел себя любезно, говорил, что война начата против его воли пограничными начальниками, но сам он желает дружить с русским императором. Обещал не затягивать с подписанием мира и высылку денег ускорить, нужно только подождать несколько дней. Сам Вальховский в кратковременную отсрочку не верил и высказывал предположение, что шах, медля с высылкою денег, рассчитывает на какие-то новые обстоятельства и что хорошо было бы предупредить его решительным ультиматумом.

Опытный дипломат, он нутром чувствовал обострение обстановки вокруг шахского престола. Аббас-Мирза по-прежнему придерживался неуступчивой позиции, на сцене появился и другой сын шаха – Хасан-Али-Мирза. Вступив в Тегеран с 8-тысячным войском, он начал призывать к продолжению войны и выступать против разбазаривания казны: «Я скорее умру, чем позволю неверным вывезти хотя бы червонец». Однако главная и самая весомая опасность пришла из Турции.

Незадолго до этого, 20 октября 1827 года, турецкий султан отказался от условий прошлогодней Аккерманской конференции. Тогда России отошел ряд черноморских городов, в частности Сухум, определилась разграничительная линия по Дунаю, а русским торговым судам предоставлялось право свободного плавания в турецких водах. Теперь же, рассчитывая на поддержку Великобритании и Франции, султан призвал к «священной войне» против России. И хотя между Турцией и Персией сложились далеко не дружественные отношения, турецкий правитель рассчитывал, что шах тоже откликнется на этот призыв. Английская миссия в Персии всячески содействовала такому намерению и, создавая видимость прекрасных отношений с русскими, убеждала шаха и его окружение в необходимости продолжения войны. Вот уж действительно – делала хорошую мину при плохой игре.

Все эти обстоятельства сломали нерешительного шаха, и он попытался поиграть в воинственность. Уже готовящийся к выходу из Тегерана транспорт с деньгами был задержан, а к Паскевичу явился очередной шахский представитель с заявлением, что, если русские немедленно не уберутся за Аракс, шах не заплатит денег и не ратифицирует договор о мире.

Надежды на скорое завершение переговоров растаяли, и Паскевич разозлился. Ведь в своих отчетах государю он докладывал об их успешном продвижении и скором окончании. Теперь каждый день промедления вызывал у него особенное раздражение. Близились холода, оставлять войска зимовать в суровых условиях Армянского нагорья с его безлюдными просторами – значит обрекать их на незаслуженные страдания. Но и поступаться достигнутым не хотелось. Услышав новое заявление шаха, Паскевич даже не захотел его обсуждать. Новые переговоры не продолжались и десяти минут. «Деньги или война!» – воскликнул Паскевич и вышел, не сочтя нужным тратить время на пустую болтовню.

Русские войска стали готовиться к тому, чтобы продолжить военные действия.

Не дремали и наши дипломаты. Было ясно, что между агрессивным заявлением султана и коварным поведением персидских правителей существует взаимосвязь. Ее следовало найти и разрушить, в противном случае Россию в этом регионе могут ждать большие неприятности. Грибоедов нечасто прибегал к помощи родственных связей, но теперь было не до гордости. Он явился перед Паскевичем и изложил свои соображения. Тот поморщился. Представителям Министерства иностранных дел, как и самому Нессельроде, он не слишком доверял, считая их чванливыми, далекими от реальной жизни деятелями. Исключение делал только для Грибоедова и то, когда тот не касался дел своего ведомства.

– Так чего ты хочешь, Александр Сергеевич?

– Турки должны послать к персам своего представителя для переговоров о совместных действиях. Следовало бы воспретить их встречу.

– Только и всего?

– Этого немало. Sublata causa, tolitur effectus – устраните причину, пройдет и следствие.

Паскевич покачал головой.

– Удивляюсь господам штатским, все-то у вас просто: найти и воспретить. А где искать? Все равно что иголку в стоге сена. И что это даст?

– Ваше превосходительство знает, что персы деморализованы и не способны к решительному сопротивлению. Соглашение с турками – не более чем жест отчаяния, они примут все наши условия, если только лишить их этой надежды. Ну а где искать, наши офицеры немало в том преуспеют, да и путей-дорог немного, а скоро, когда все занесет снегом, и вовсе не останется.

Паскевич немного побурчал насчет все тех же штатских, которые лихо передвигаются на бумаге, но все же распорядился выделить в распоряжение Грибоедова батальон Челяева с непременным обязательством докладывать ему о каждом шаге.

Челяев держал своих людей в полной готовности. На случай внезапных выходов у него все было предусмотрено, начальство еще только подумывало, как он уже делал необходимые разнаряды: кому идти и что с собой брать. А на вопрос о времени выступления отвечал всегда одинаково: нужно слушать барабанщика, он-де укажет. Правда, ныне направление и час выступления следовало еще определить.

На очередном клубном собрании, когда во дворце появился Кембель, Пущин вместе с Грибоедовым подошел к нему и напомнил о долге. Тот пробормотал извинение за задержку, ссылаясь на то, что пока не получил запрошенных денег. Кредиторы отговорок не приняли, напомнили о законах чести и пригрозили Кембелю большими неприятностями. Его и без того румяное лицо раскраснелось, хоть блины пеки. Стал умолять о милосердии и отсрочке. Пущин показал расписку:

– Нам действительно неведомы ваши законы, позволяющие уклоняться от принятых обязательств. Мы руководствуемся своими, предписывающими отдавать проигранное в срок.

А когда Кембель вовсе закручинился, Грибоедов сказал:

– Я слышал, что вы занимаетесь поставками стрелкового оружия. Сбываете персам всякую дрянь, хотя случается, дразните их и современными ружьями. Вот и дали бы нам пару образцов. А в благодарность мы могли бы урезать ваш долг или даже простить его.

Кембель вовсе переменился в лице. Стал напыщенно говорить о присяге, которая не позволяет ему, верноподданному слуге английской короны, даже обсуждать подобное предложение. Печальные обстоятельства, в которых он очутился, не дают права подозревать его в предательстве. Кембели уже несколько веков честно служат Англии, добывая для нее товары, рабов и славу...

Грибоедов решительно прервал монолог потомственного купца и работорговца.

– Не будем напрасно терять время, – сказал он. – Мы предлагаем вам честную сделку, ни-сколько не затрагивающую ваших патриотических чувств, ибо она не касается любезной вам английской короны. За нужную информацию мы платим приличную сумму. Если не согласны, найдем другого продавца, но относительно вашего долга более не будем проявлять терпения и потребуем его сполна. Выбирайте!

– Я ничего не знаю об этом, – сказал англичанин уже более миролюбиво.

– Узнайте, сумма достаточно большая, и ради нее стоит потрудиться. Мы слышали также, что скоро в этих краях должен появиться посланец турецкого султана на своем пути в Тегеран... Потрудитесь своевременно известить нас и об этом. И учтите, мы платим только за настоящий товар и достоверную информацию. Вернем вам записку, лишь когда убедимся в этом.

По всему было видно, что предложение принято, и Пущин предложил выпить шампанского.

– Нет, нет, – всполошился Кембель и опять покраснел, – я пью только воду.

– Да вы самозванец! – воскликнул Грибоедов. – Как смеете носить на своем лице признаки, вами не заслуженные?

Кембель только пожал плечами, варварского юмора он не понял. Пущин тоже не сумел оценить всю выгодность сделки.

– На кой черт тебе сдались эти ружья? – в сердцах воскликнул он и получил туманный ответ:

– Некоторые пилюли приходится завертывать в блестящие облатки, иначе они могут показаться излишне горькими.

Пущин только пожал плечами – известно, эти дипломаты привыкли дурачить и себя, и людей. Но друзей-то зачем?

На другой день от верноподданного английской короны были доставлены образцы новейших винтовок, а чуть позже поступили сведения о том, что из Эрзерума в сторону персидской границы отправилось турецкое посольство во главе с Мустафой-пашой. Оно должно было договориться с персидским шахом о совместных действиях против России. Никаких других сведений Кембелю узнать не удалось, их следовало добывать самим русским. За ними в начале декабря и отправился отряд майора Челяева.

Стали гадать, каким путем пойдет посольство. Прямой и самый короткий – через Тавриз, да ведь кто ездит прямо, дома не ночует. Это даже турки знают, потому скорее всего они предпочтут двинуться в обход. Дорог зимой мало, по козьим тропам посольство не ходит, остается только обойти занятый русскими войсками Тавриз и затем уже выйти на прямую дорогу к Тегерану. На этой дороге в двухстах верстах от Тавриза Челяев и намеревался встретить гостей. Однако решение пришлось скоро уточнить. Местные жители сообщили, что здесь существует еще одна дорога, тянущаяся рядом с главной, которую иногда используют караванщики. Что, если посольство воспользуется ею? Тогда Челяев решил разделиться: сам с основными силами встал на главной дороге, а Болдина послал на вспомогательную. Теперь оставалось только ждать.

Отряд Челяева расположился в небольшой деревушке из нескольких занесенных снегом саклей. В них набились до отказа, и все равно большая половина осталась на холоде. Развели костры и принялись гонять «чаи» из походных фляг. Ну а где такие чаи, там и долгий разговор. Тех, кто жаловался на холод и отсутствие жилья, урядник Корнеич по привычке вразумлял:

– Не слушай, где куры кудахчут, слушай, где Богу молятся. Холод ничаво, плохо, что святого отца рядом нету, кому исповедаться можно и от кого наставление получить.

Майор Челяев, решивший сполна разделить тяготы своего воинства у костра, хмыкнул:

– Не в ту сторону заехал, старина. Вернемся, тогда и намолишься вдоволь.

– Не скажи, ваше высокоблагородие. Все под ним ходим, аще не Боже, кто нам поможет? Вот был случай... Шли мы с обозом – бабы, детишки, старичье да казаков пара десятков. Вдруг чечены вылезли в великом множестве, нам воевать супротив них – проще сразу в петлю лезть. Одна надежа, чтоб продержаться до подмоги. Стали отходить в ближний лесок, который вдоль болота шел. Батюшка с нами был Илия, маленький да хроменький, царство ему небесное. Встал на полянке и стал молитвы сохранительные читать. Кругом пули свищут, а он знай себе читает. Дождался-таки, что мы все в леску сокрылись, тут и получил чеченскую пулю. Бросился я к нему, наклонился, вижу глаза закрыты, только ручка вздрагивает, ток-ток-ток... Чуток прошло, открыл он глаза и поглядел на меня – Иван?..

– Это ты, что ли? – послышались удивленные голоса.

– Я... Как вчера, так и сегодня, неужто по роже не видно? – вскинулся Корнеич. – А батюшка так ясно прошептал: «Водою...» Снял я с пояса флягу, открыл и приложил ее к губам, он же качнул головою и вновь закрыл глаза. Не схотел, значит, потому как преставился... Отнесли мы батюшку в лесок, а схоронить нет времени, чечены жмут, как ошалелые. Просто забросали ветками. Держимся из последних сил, понял я, что наступает конец, и начал читать отходную. Тут мне в голову и ударило, но не как отцу Илие, просто мысль пришла: о какой, думаю, воде батюшка поминал? Поглядел, а там за поляной ручей бежит в болоте. Проверил – дно твердое, и вдруг понял: водою! Водою велел уходить нам отец Илия. Вернулся я к своим и объявил волю батюшки. Бабы в рев: «Родимый, он и перед смертью о нас думал». Все разом уверовали, что от него пришло к нам спасение, и точно: как пошли, так и вышли все до единого...

Пошли новые истории, все такого же плана, как Господь служивому человеку помогает, угомонились только к полуночи, и то потому, что Челяев приказал стихнуть. Всех уложил спать, а сам остался на дежурстве и казака взял в помощь, чтобы костры поддерживать. За работой время быстро идет, хотя к утру сон стал одолевать. Казак так и сяк, дозвольте, дескать, за сменой послать. Челяев посмотрел на него и нахмурился. Спрашивает:

– Ты Петр Соколов?

– Так точно, ваш-бродь.

– Я слышал, ты жену в станице оставил, верно? – Казак подтвердил. – А когда при жене состоял, просил смены?

– Никак нет.

– Так для тебя жена важнее службы?

– Никак нет, ваше высокоблагородие, служба поважнее.

– Ну так и служи!..

Скоро, однако, Челяев решил прилечь, а вместо себя оставил Корнеича. Старик явился бодренький, свеженький, пары часов ему оказалось вполне достаточно. Спрашивает у казака: чего, дескать, зажурился? Тот уж и не знает, что сказать – спать охота и башка не варит. Кое-как передал свой разговор с начальником.

– У тебя, кажись, турчанка в женах и ты язык ихний знаешь.

Петр пожал плечами.

– Что ж с того?

– А то, что ныне будешь нам оченно нужен и велено тебя пуще ока беречь. Мы с утра воевать начнем, а тебе спать велено. Как турка побьем, придется с ним тары-бары устраивать, тут твой черед и придет, понял? Ну иди отдыхать, да чтоб без дураков, нам от тебя голова ясная нужна.

Лег казак у костра и сразу же затих, как умер. А утром дозорные сообщили о движении по дороге большого отряда. Все решили: не иначе как турки, значит, надо готовиться к бою. Хотели было вступить в переговоры и уговорить их на сдачу. Мы-де с посольским народом не воюем и крови его проливать не хотим. Но те на показанный белый флаг ответили стрельбой и переговорщика нашего поранили. Странное какое-то посольство. Корнеич первый засомневался и сердито проговорил:

– Ишь, собачьи дети, не иначе как курды!

– Почему думаешь, что курды? – спросил Челяев.

– Дак пуля, смотрите какая, настоящая курдская: короткая, толстая и без оболочки!..

Челяев посмотрел и удивился: невиданное это дело, чтобы турецкое посольство курды сопровождали. Но, как ни удивительно, воевать надо, с курдами переговариваться – зря время терять. Стал он располагать своих в цепь и готовиться к отражению атаки. Дело казалось нестрашным: глубокий снег будет препятствовать стремительной атаке, а стреляют курды плохо, не в пример нашим, так что Бог поможет, ныне он на нашей стороне. Вот только где же посольство? Хорошо, если пошло другой дорогой, там, где остальная часть отряда, Болдин его остановит. А если нет, если каким-то образом проскользнуло мимо? Тогда выйдет скверно, тогда позора не миновать. Кликнул Корнеича.

Тот в это время решил испытать ружья, что наши посольские получили от англичан. Вручил одному из застрельщиков и приказал сбить курдского командира, который красовался на белом коне.

– Далековато будет, – засомневался солдатик, – шагов четыреста.

– Я тоже так соображаю, что не больше.

– А как нащет ихнего прицела? Я, Иван Корнеич, его не знаю.

– Вот дурень-то! Прицел обнаковенный: вот одна точка, вот другая, третья, четвертая... Это, должно, и есть четыреста шагов. Валяй!

Раздался выстрел – курдский предводитель свалился в снег.

– Ну молодец, недаром нашивку за стрельбу носишь...

Курды завизжали и бросились к своему предводителю. Корнеич со знанием выполненного долга произнес:

– Теперича и нам к начальству можно, курд более не полезет.

Челяев недовольно попенял ему за задержку.

– Виноват, ваше высокородие, задор времени не знает, зато теперь, когда жальце вынули, и курд утихомирится.

Точно, огонь с их стороны почти прекратился, и наши двинулись вперед. Если бы не глубокий снег, живо бы их догнали, а так, покуда выбирались к дороге, основную силу упустили. Хотя бывает, печаль ноги вяжет, некоторым из них не удалось далеко уйти, в том числе и знаменщику. Его живо доставили Челяеву, только без особой прибыли, тот говорить не захотел ни по-своему, ни по-нашему, только глазами зыркал, ровно спутанный волчонок. Ну с ним возиться не стали, зато знамя пригодилось.

Челяев приказал Корнеичу, взяв в помощники Петра Соколова, идти к Болдину, сообщить ему об одержанной победе и знамя показать, пусть-де и он постарается, глядит в оба и посольство не пропустит.

В отряде Болдина события развивались более мирно. Деревня, в которой остановились на ночлег, оказалась многолюдной, места хватило всем. На воле оставались только часовые да высланные окрест разведывательные дозоры. Поэтому встали позже, со светом. После скудного завтрака столпились между убогими, заваленными снегом саклями, ожидая указаний начальства. Солдаты стояли вперемешку с казаками, кто в полушубке, кто в шинели поверх черкески, кто в теплой вроде кучерской поддевке. На головах такой же разнобой – папахи, серые, черные, бурые, мохнатые, гладкие, высокие, низкие... Вид совсем не парадный, слава богу, нет рядом Паскевича, не обойтись бы командиру без строжайшего выговора.

День выдался солнечный, хотя и морозный, к терпеливому ожиданию никак не располагал. Общее напряжение так и чувствовалось в воздухе, хотя зримо вроде бы все спокойно: говорили негромко, сворачивали самокрутки и смолили безбожно, сизый дым так и вздымался к синим небесам. Наконец дверь одной сакли со скрипом отворилась, оттуда вырвался столб смрадного теплого воздуха и кизячного дыма, а из него – урядник.

– Ну, чаво переминаетесь, словно голодные вороны! Живо по местам, щас господа офицеры выйдуть!

Отряд быстро построился, побросал цигарки. Слышно только, как храпят и нетерпеливо стучат копытами озябшие кони да звякает котелок о перекинутое через плечо ружье.

Но вот скрипнула дверь сакли, и из темноты вынырнул Болдин.

– Все готово? – обратился он к почтительно вытянувшемуся уряднику.

– Так точно, ваш-бродь, все в справности!

Болдин вышел на середину строя и громко заговорил. Мороз проникал в глотку, дыхание вырывалось белым паром, но командиру нельзя показать слабость.

– Друзья! Дозорные сообщили, что турки в трех верстах отсюда. Людей у них немного, чуть поболе нашего, ну да нам не впервой бить врага и меньшим числом. Главное – поспешить и встать у них на пути. Догонять будет труднее. Потому вздохнули, плечи развернули и марш-марш вперед, останавливаться не будем, пока не займем позицию. Все ясно? Ну, с Богом!

Болдин снял папаху и истово перекрестился, он чувствовал себя уверенно. Время на молитву тратить не стали, просто осенились крестом и тронулись в путь. Под ногами ни дороги, ни тропы. Бесконечное снежное море с застывшими волнами-холмами. Ни следа жилья, ни кустика, ни дерева; одни покрытые белым саваном утесы и глыбы. Хорошо, что впереди опытные проводники из местных жителей, они каким-то неведомым чутьем выбирали правильное направление. А идти все равно тяжело. Лошади утопали в снегу и тех, кто шел впереди, приходилось часто сменять. Искрящийся на солнце снег слепил глаза, смотреть было трудно и больно.

Не прошло и часа от начала движения, как люди и кони притомились. А тут еще стало припекать поднявшееся над головой солнце, в тяжелой зимней одежде становилось жарко, тело покрылось испариной. Хотелось снять папаху, распахнуть одежду, но нельзя, – мороз накажет, да и унтера приметливы, тоже не спустят за ослушание.

Но вот наконец и дорога. Впрочем, что за дорога – едва обозначенная тропа. Последовала команда, и отряд занял позицию. Теперь надо набраться терпения. Слава богу, ждать пришлось недолго, скоро показался медленно ползущий караван. По-видимому, посольские каким-то образом известились о засаде, остановились и тоже стали развертываться в цепь. Раздалось несколько выстрелов, но Болдин приказал не отвечать. И то верно, на такой дали, да еще когда солнце в глаза, цель не поразишь, так что нечего тратить заряды. Сейчас бы в штыки, чтобы подогреться и сохранить уходящее тепло, да команды нет, а командир хоть и молод, но строг.

Равилька, а он от своего «бачки» ни на шаг, следовал за ним, будто на привязке, вдруг заговорил:

– Снегом шатал, шибко устал, дозволь, барин, турка причесать...

Болдин не понял и вникать не захотел, просто отмахнулся, а тот, приняв это за разрешение, вдруг дико вскричал и выскочил из цепи навстречу супостатам с ружьем наперевес. Наши в крик и в свист, да разве такого взбалмошного остановишь? Стали ждать, что выйдет. Та сторона тоже притихла, и вдруг от них выскочил турок, большой, много больше Равильки. Скоро они сошлись и закружились, желая обойти друг друга. Внезапно Равилька бросил свое ружье и обхватил турка сзади. Тот от неожиданности выронил кинжал и отбросил Равильку в сторону. Этого оказалось достаточно, чтобы Равилька «шибко рассердился», быстро вскочил и, изловчившись, ударил турка в лицо. Он дико вскричал и подмял Равильку под себя. Наши так и ахнули – неужто конец пришел георгиевскому кавалеру? Но нет, глядят – выскользнул кавалер из-под турка, схватил с его головы феску и бросился бежать. Турок за ним, да разве нашего провору догонишь? Он и ружье свое успел схватить, прежде чем добежал до нашей цепи. А турок что ж? Постоял немного на месте, поднял свой кинжал и медленно пошел к своим. Наши, понятно, веселились по случаю устроенной потехи, добытый трофей пошел по рукам, кто-то даже напялил на себя красную феску, а Болдин нет, стал отчитывать Равильку за глупое представление. Но за него дружно вступились:

– Прости, ваш-бродь, татарина, нам потешно, а туркам – беда. Вона как спужались!

И точно, со стороны вражеской цепи показался белый флаг. Ну давно бы так: чем с ружей палить и балаганить, лучше по-доброму переговорить. Выслали они переговорщика, мы своего. Один говорит: пропустите миром, другой: не пропустим. Вот и конец переговорам, пришла пора для начальства. А тут как раз Корнеич поспел со своим казаком.

Болдин приказал им следовать за собой и вышел на переговоры сам. Ему навстречу Мустафа-паша – дородный и чванливый. Набросился он на наших с упреками: почто, дескать, разбойничаете и мирным людям препоны чините. Болдин, однако, не смутился. Я, сказал, русский офицер, а Россия с персами воюет, потому вы мои пленники и ведите себя подобающим образом. Мустафа, конечно, возмутился, стал угрожать, но Болдину терпения не занимать. Храбрись, не храбрись, а от нас боронись. Коли мало штыка, дадим прикладом... Может быть, не совсем так говорил, но казак Петр Соколов на дипломата не учился, переводил своими словами и довел ими Мустафу до белого каления. Тот уже вздумал прервать переговоры, была у него, видать, какая-то надежда, да, слава богу, вмешался Корнеич и курдское знамя показал, а Соколов пояснил: вот, дескать, и вся ваша надежа, поколотили мы ваших помощников, и с вами то же будет, коли станете упрямиться. Делать нечего, сник Мустафа и отдался в наши руки с условием, что все его посольство в целости и сохранности доставят в Тавриз. Ну, а мы-то что, чай, не разбойники на большой дороге, пожалуйте, господа хорошие, на отдых...

Известие о задержке турецкого посольства чрезвычайно обрадовало Паскевича. Еще несколько решительных действий, и упрямство шаха будет сломлено. Он поинтересовался, кто пленил турецкого посла, и тут же приказал представить поручика Болдина к награждению Георгиевским крестом. Позже рассказывали, что император, увидев знакомую фамилию, поинтересовался, не тот ли это поручик, что сбежал от невесты на Кавказ. Докладывающий ему чиновник не знал наверняка, но на всякий случай подтвердил: да, тот самый. (Николай не любил, когда подчиненные отговаривались незнанием.)

– Вот видите, как полезно посылать молодежь на боевое дело, – заметил император, – здесь, у нас бил «комарей», а там поймал важную птицу.

Высочайшая шутка сразу облетела столицу.

Известия в ту пору шли медленно, в лучшем случае со скоростью вестового казака. Батальон Челяева уже преградил путь турецкому посольству и конвоировал его в обратном направлении, а персы все еще надеялись на чудо и затягивали переговоры. Нетерпеливому Паскевичу надоело выжидать, он приказал готовиться к походу и, как только наступил новый 1828 год, двинул войска вперед по всему фронту.

Стояла суровая холодная зима с глубокими снегами и совершенным бездорожьем. Сильные вьюги терзали людей, было много случаев обморожения и гибели, доставалось и животным – лошадям и быкам. Пущин предложил изготовить треугольники – толстые сплоченные бревна, окованные железом. Их тащили по четыре пары быков, которых приходилось сменять через каждые два часа. Так верста за верстой расчищали путь, и ничто не могло препятствовать упорству русских войск. В короткий срок были взяты важные персидские города: на правом фланге Урмия, в центре Мераге и Миане, на левом фланге Ардебиль. Паскевич подгонял войска, рассчитывая, что их неумолимый ход вынудит шаха пойти на скорейшее заключение мира. В Тегеране действительно началась паника, и сам шах готовился покинуть столицу. Особое впечатление произвело падение Ардебиля.

Придавая большое значение этой крепости, Паскевич поручил ее взятие генерал-лейтенанту графу Павлу Петровичу Сухтелену, недавно назначенному начальником штаба корпуса. Это был опытный генерал, хорошо проявивший себя в войне с французами и даже обласканный Наполеоном за храбрость под Аустерлицем. В войну 1812 года он командовал Волынским уланским полком, получил много орденов и генеральский чин 26 лет от роду. С началом Персидской войны попросил Николая отправить его в район боевых действий, и тот согласился с условием, чтобы по окончании войны Сухтелен вернулся к своей должности генерал-квартирмейстера Главного штаба.

25 января Сухтелен стоял перед Ардебилем. Город был раскинут в долине, окаймленной Таврскими горами. Его защищали сыновья Аббас-Мирзы Махмет и Джанхор. Думая, что воинственный пыл родителя передался сыновьям, генерал начал располагать осадные батареи и готовиться к решительному штурму, но тут ему доложили о приходе парламентера.

Тот назвался Мирзой-Нешат-ханом. Маленький, высохший от времени старик, едва держащийся на ногах, чуть слышно заговорил:

– Генерал – большой начальник, да будет его слава соответствовать его силе. Мои господа, сыновья великого Аббас-Мирзы, тоже большие начальники, никто до сей поры не мог их победить. Они готовы заплатить выкуп, чтобы ты отошел от нашего города. Тогда мы все останемся непобедимыми.

Сухтелен усмехнулся.

– Старик, ты не в меру витийствуешь, а я не приучен к долгим речам. Хочешь поглядеть на мой ответ?

Он вынул белый платок и взмахнул им. С развернутых позиций прозвучали шипящие звуки, три конгревовы ракеты, оставляя за собой огненные хвосты, унеслись в направлении крепости.

– Вай, вай, вай! – воскликнул пораженный старик. – Воистину нельзя не покориться твоему страшному огню. Нет, больше не надо подвергать наш город разрушению. Постреляй немного обычными пушками, чтобы было очень громко, и лучше всего куда-нибудь в сторону. Тогда мы поневоле покоримся твоему могуществу.

Сухтелен покачал головой:

– Я солдат, а не комедиант.

Он снова взмахнул платком, и страшный див опять выпустил свои огненные стрелы. Этот залп оказался более удачным: одна из ракет попала во дворец их высочеств, а другая в цитадель, где заперлись непобедимые принцы. Прошло совсем немного времени, и из города прибежали несколько жителей, рассказавшие о том, что горожане, бросившиеся в цитадель, начали обезоруживать сарбазов, а старшины вот-вот откроют ворота. Пусть только русские прекратят пускать свои страшные огненные стрелы.

Вскоре действительно оба принца сдались со своим двухтысячным войском. Победителям достались также 27 орудий. Увы, их ожидали и более печальные трофеи. Недалеко от города, на высоком кургане возвышались шесть каменных пирамид, воздвигнутых по приказу шаха. В них заключались головы русских солдат, павших при вторжении персов в Карабах. Сухтелен приказал устро– ить общий молебен. 31 января на кургане были выстроены русские войска. Пропели поминальные молитвы, и священник громогласно провозгласил слова из Евангелия от Иоанна:

«Истинно, истинно говорю вам: наступает время и настало уже, когда мертвые услышат глас Сына Божия и услышавши оживут... И изыдут творившее добро в воскресение жизни...»

Тогда под ружейный салют останки павших были опущены в братскую могилу, и долго потом на этом месте стоял высокий православный крест.

Помня о добровольной сдаче города, русские вели себя очень осмотрительно. Прослышав, что здесь в поминальной мечети шейха Сефи находится древняя гробница основателя храма, Сухтелен захотел посетить ее. Служители рассказали, что этому святому месту поклоняются магометане-шииты со всего мира и что добровольная сдача города была вызвана главным образом тем, чтобы спасти от возможного разрушения это святое место. Лютеранин Сухтелен особого трепета при осмотре гробницы не ощутил, его более заинтересовала находящаяся по соседству библиотека. В ней хранились действительно ценные древние рукописи и книги.

Он решил приобрести их для России, но дело повел тонко, не как завоеватель. Сначала подарил мечети огромный ковер. Затем призвал знатных представителей мусульманского духовенства и объявил, что Россия, озабоченная духовным воспитанием своих мусульманских подданных, нуждается в книгах знаменитых писателей Востока, и посему ему поручено передать просьбу российского императора временно переместить библиотеку в Петербург для снятия копий. После этого подлинники будут возвращены обратно. Шейхи начали совещаться, среди них находилось немало строгих ревнителей веры, которые посчитали это святотатством и решительно возражали относительно перемещения книг. Были, однако, и те, кто верил в добропорядочность русских. Ведь они по праву завоевателей могли завладеть всей библиотекой без всякого разрешения. Но когда Сухтелен отправился в мечеть и возложил на гроб шейха Сефи парчовый мешок с 800 червонцами, сказав, что это дар русского императора, сомнениям пришел конец. Золотой молоток, говорят, и твердые ворота проламывает, книги были тотчас сданы Сухтелену.

Это было воистину счастливое приобретение. На следующий день пришло известие, что шахом приняты все условия мира, предложенные русскими.

По дороге из Тавриза на Тегеран, в 43 верстах от Миане, под которым было задержано турецкое посольство, лежит деревня Туркманчай. Трудно сказать, почему ее выбрали местом для подписания договора об окончании войны. Деревушка бедная, ни одного приличного места, и пришлось старосте предоставить для постоя высоких сторон свое убогое жилище: одну комнатку отдали Паскевичу, другую – Аббас-Мирзе. Правда, ни тот, ни другой особых претензий не предъявляли. Паскевич не был разбалован условиями походной жизни, а кроме того, близившийся конец победоносной войны, к которой он имел самое непосредственное отношение, наполнял его гордостью и способствовал прекрасному настроению. Обычные капризы никак не проявлялись, ближайшее окружение недоумевало и радовалось. Зато наследник персидского престола пребывал в таком унынии, что даже не обратил внимания на бедность окружающей обстановки. Условия договора, уже долгое время обсуждавшиеся сановниками, были наконец согласованы и приняты, оставалось только облечь их в официальный документ, а принц терзался, словно изнеженный купальщик на берегу водоема: войти надо, но все равно боязно.

Персия в самом деле поступалась многим: она отдавала России Эриванское и Нахичеванское ханства, не должна была препятствовать переселению армян, давала свободу плавания по Каспийскому морю и обязывалась выплатить в возмещение военных издержек 10 куруров. Последнему условию Паскевич особенно радовался: Нессельроде известил его, что российское правительство удовольствуется и пятью курурами, но он продолжал настаивать на первоначальной сумме и настоял. Уже на подходе был вышедший из Тегерана транспорт с первыми пятью тысячами, за ним вскоре последует и другая половина – все вышло по его желанию, пусть знают хваленые дипломаты, как следует вести переговоры. Видя крайнюю удрученность Аббас-Мирзы, Паскевич предложил вписать в договор особый пункт, по которому Россия признавала его наследником престола. В благодарность тот признал за русскими купцами право свободной торговли по всей Персии.

И вот наконец с 9 на 10 февраля, ровно в полночь, в момент, объявленный персидскими астрологами самым благоприятным, мирный договор был подписан. 101 залп из орудий возвестил об этом войскам и народу. Персы выражали живейшую радость, мало согласующуюся с условиями подписанного документа, они поздравляли друг друга, сам принц тоже перестал показывать уныние и по обыкновению раздавал леденцы присутствующим, подчеркивая, как у них было принято, сладость происшедшего.

В Петербург с донесением о заключении мира был отправлен Грибоедов. По традиции, вестникам приятных событий полагалась высочайшая награда. «И как не порадеть родному человечку?» – Паскевич тоже был знаком с грибоедовской комедией. В личном письме императору он не поскупился на дополнительную похвалу: «Я осмелюсь рекомендовать его как человека, который был для меня по политическим делам весьма полезен. Ему обязан я мыслию не приступать к заключению трактата прежде получения вперед части денег, и последствия показали, что без сего долго бы мы не достигли в деле сем желаемого успеха».

Одновременно в Тегеран с известием о столь радостном событии поспешили персидские чиновники. К ним, с нашей стороны, присоединился генерал-майор Розен, он должен был, как предписывал договор, собрать пленных, захваченных персидской стороной. Один из персидских чиновников, напросившись на прием к Паскевичу, сказал, что шах был бы очень доволен получить от русских в честь столь достославного события памятный подарок. И чтобы русский военачальник не ломал голову, подсказал: пяти тысяч червонцев было бы довольно. Паскевич удивился: персы только что отправили нам десять миллионов рублей в счет уплаты за военные издержки. Малость, о которой говорил чиновник, была несоизмерима, неужели даже ее достаточно, чтобы подсластить горькую пилюлю? Впрочем, что ж, нам подарка не жалко. Паскевич приказал собрать означенную сумму непременно новыми червонцами, уложить их в парчовый мешок и вручить шаху 10 марта, в день нового года по магометанскому летосчислению.

Розен прибыл в Тегеран 1 марта. По пути его встречали с почестями. Возможно, шах был уже извещен о грядущем даре и таким образом выражал свое удовольствие. Не ожидая назначенного срока, он распорядился о немедленном возвращении русских пленных, а после вручения парчового мешка проявил неслыханную любезность и велел освободить русских женщин из своего гарема.

Русские войска стали готовиться к возвращению. Еще в Туркманчае начал составляться праздничный приказ. Паскевич желал, чтобы он был необычайно торжественен, придирчиво гонял помощников и не раз пожалел о том, что непредусмотрительно отправил Грибоедова, тот обязательно нашел бы подобающие случаю высокие слова. Наконец сложилась первая половина приказа:

«Храбрые товарищи! Поздравляю вас с заключением мира в Турманчае, славного для России, для возлюбленного знаменитого отечества вашего. Вы завоевали мир сей великодушными усилиями, в боях – пылкой храбростию и величайшим терпением в перенесении трудов утомительных.

Возблагодарите Бога, мы совершили великое дело. Всякий офицер, всякий солдат Отдельного Кавказского корпуса может сказать себе с благородною гордостию: и я послужил верою и правдою великому Царю. Имя Его громко ныне в краях, куда прежде не доступали русские вооруженною рукою. Зной лета и суровость зимы перенесли мы бодро, чтобы исполнить Державную волю Государя Императора...»

На остальную часть Паскевич решил пока не тратить время и закончить приказ в пути.

Передовой отряд российских войск начал поход в обратном направлении. Было еще холодно, но в воздухе уже пахло весной. Полуденное солнце временами пригревало так сильно, что снег начинал подтаивать. Правда, ночью мороз брал свое, и к утру дорога покрывалась ледяной коркой. Паскевич спешил, не позволяя войскам расслабляться. Однако самый строгий окрик не мог нарушить радостного настроя людей, возвращавшихся домой после одержанной победы.

Покорители горных вершин знают, сколько опасностей таит после восхождения обратный путь. «Трудно на гору взбираться, будет спуск еще трудней», – предупреждал известный грузинский поэт, но Паскевич не внял предостережению и поплатился: на одном из горных уклонов его лошадь поскользнулась и свалила седока на острые камни. Дальнейший путь до Тавриза пришлось проделать на носилках. Разбитое тело доставляло страдания, но, видя, как бережно ступают носильщики, стараясь избежать тряски, он проникался к ним чувством благодарности и корил себя за ту возможную несправедливость, которую допускал к подчиненным. Воистину полезным бывает очутиться на самом краю, чтобы посмотреть и оценить себя со стороны. И тогда сами собой стали складываться строки отставленного приказа, обращенные к войскам Кавказского корпуса:

«Вам я обязан и славою личною, и милостями Государя. С растроганною душою благодарю вас, храбрые друзья мои. Умею ценить мужество, подчиненность, дух воинственный и кротость с побежденными, добродушное обхождение в городах завоеванных, наконец, все те прекрасные качества, которые упрочили успехи ваши и столько чести делают русскому имени в войнах Кавказского корпуса...»

Ко времени прибытия в Тавриз приказ был готов полностью, соответствующим образом оформлен и скоро уже зачитывался в войсках. Главнокомандующего со всеми возможными удобствами отправили дальше, в Тифлис. Чувствовал он себя по-прежнему скверно и в письме к великому князю Михаилу Павловичу признавался: «Бессонные ночи в течение долгого времени, отсутствие спокойствия, смена беспрерывных происшествий, неприятности всякого рода, которых никаким человеческим расчетом ни предвидеть, ни отвратить невозможно, наконец климат, после несносных жаров стужа такая, как в России, все это преобразило меня совершенно, и я устарел прежде времени...»

Ну а русские войска, верные условиям подписанного договора, готовились к своему последнему походу. Они оставили Тавриз, и вслед за ними в свой дворец тотчас же въехал Аббас-Мирза. После обхода он послал за нашим генералом, ответственным за вывод войск, и, поприветствовав его, обратился к свите:

– Несчастия, ниспосланные нам Аллахом, да послужат для нас уроком. Взгляните на этот дворец, здесь зимовала казачья бригада. И что же? Прутика не тронуто, как будто я поручил мой дворец лучшему хозяину. А вас, негодяев, куда ни поведу, вы везде грабите, жжете и убиваете. Вас встречают и провожают проклятиями. Может ли быть над вами благословение неба?

Свита привычно кланялась и прославляла мудрость солнцеподобного. Да им-то что – как с гуся вода...

Получив известие о заключении мира, Николай 15 марта 1828 года обратился к войскам Отдельного Кавказского корпуса:

«Десница Всевышнего увенчала подвиги ваши достославные для России миром! Праведность дела нашего восторжествовала. Храбрость Российских войск укротила надменность врагов, воздала им за неправедное вторжение в наши пределы! Ваше мужество, ревностное усердие и постоянство, с коими перенесли вы и зной лета, и суровость зимы, и все трудности похода в стране дикой, борясь с врагами и с самой природою, снискали вам признательность Мою и благодарность возлюбленного нашего отечества. Но более еще достохвальны: кроткое обращение ваше с побежденными, охранение стран и городов завоеванных, постоянное соблюдение самого примерного воинского порядка и подчиненности. Сами враги ваши, ниспроверженные победоносным оружием России, изумились великодушием победителей! Вы в полной мере оправдали ожидания мои.

В ознаменование толиких заслуг ваших Престолу и Отечеству повелеваю: носить всем воинам в делах против персиян в 1826, 1827 и 1828 годах особую утвержденную Мною медаль за Персидскую войну на соединенной ленте орденов св. Великомученика Георгия и св. Равноапостольского Князя Владимира. Да послужит знак сей памятником мужества и примерного кроткого поведения вашего! Да будет он новым залогом верной службы Российского войска и Моей к вам признательности».

Всем офицерам, участвовавшим в кампании, было пожаловано не в зачет годовое жалованье, а нижним чинам – по 5 руб. Нижегородский драгунский полк получил Георгиевский штандарт, 42-й егерский – знамя с надписью «За оборону Шуши против персиян в 1826 году», полки Кавказской гренадерской бригады – надпись на кивера: «За отличие». Паскевич был возведен в графское достоинство, а шах препроводил ему украшенный бриллиантами орден Льва и Солнца с предоставлением права носить этот знак отличия его старшим в фамилии потомкам. Не позабыли и того, кто доставил счастливое известие: Грибоедов, удостоенный императором личной аудиенции, получил высокую награду и пост резидент-министра (посла) в Тегеране.

Последний акт Персидской войны совершился 29 июля 1828 года под стенами только что покоренной русскими турецкой крепости Ахалкалаки. В этот день, когда спала жара, весь генералитет и офицеры, находящиеся при главной квартире, собрались в ставке главнокомандующего; тут же были выстроены 42-й егерский полк и дивизион сводного уланского полка в парадной форме. В 7 часов вечера музыка возвестила о прибытии персидского посланника мирзы Джафара. Он нес в руках под золотой парчой ящик. В нем на малиновом бархате, украшенном пятью золотыми орлами, хранились три свитка Туркманчайского договора. Войска отдавали честь.

Сводный гвардейский полк, посланный на Кавказ из-за событий 14 декабря, получил приказ о возвращении в Москву, имея при себе захваченные в боях вражеские знамена. Первопрестольная первой узнала о вторжении персов и первой увидела знамена побежденной Персии. Николай распорядился хранить их здесь, в Оружейной палате.

Примечания

1

Милый друг (фр.).

2

Моя сестра (фр.).

3

Милая тетя (фр.).

4

Каждому свое (лат).

5

Равное равному (лат.)

6

Последний довод королей (лат.).

7

Аудитор – военный делопроизводитель и законник.

Content

Игорь Лощилов
Батарея держит редут

Из огня да в полымя

Первые победы

Подковерная борьба

Падение Эривани

На пути к Туркманчаю

Примечания