Ярослав Чейка

Дела закулисные

Jaroslav Čejka

Kulisáci

КОРОТКО ОБ АВТОРЕ И ЕГО ПОВЕСТИ

Ярослав Чейка (род. 1943) — известный, признанный широкими читательскими кругами поэт, прозаик и драматург. Многие его произведения отмечены наградами: поэтические сборники «Сентиментальная любовь» (1979) и «По секрету всему свету» (1980) — премией Иржи Волькера; «Книга жалоб и предложений» (1981) — первой премией на общегосударственном конкурсе; «Карманный свод законов, фраз и параграфов» (1983) — премией Союза чешских писателей.

После окончания средней школы Ярослав Чейка пошел на стройку чернорабочим. Был проектировщиком, монтировал декорации в театре, писал пьесы и ставил их в молодежном клубе. Окончил Высшее техническое училище в Праге, сменил несколько профессий. В семидесятые годы активно участвовал в деятельности Союза социалистической молодежи. Позже работал главным редактором еженедельника «Творба» («Творчество»).

Повесть «Дела закулисные» (дословное название «Кулисаки» — так называют в Чехии рабочих сцены) — первое крупное произведение Ярослава Чейки в прозе, первая серьезная заявка в чешской литературе на исповедь определенной части молодого поколения шестидесятых-семидесятых годов, периода политического кризиса. Действие происходит в некоем вымышленном пражском театре. Сцена! Артисты! Калейдоскоп театральных постановок, пыль кулис, рабочие сцены — «кулисаки» — и среди них герой повествования, юный Франтишек Махачек, которого не приняли в институт по причине мелкобуржуазного происхождения. Казалось бы, тема в литературе отнюдь не новая. Однако речь в повести идет не только и не столько о театральной жизни. Нет. Театр лишь фон, на котором автор живописует этические и социальные проблемы и испытания, захлестнувшие общество, а главное молодежь, в те нелегкие шестидесятые-семидесятые. В трудные времена, когда рядом с извечным вопросом «Быть или не быть?» возник еще один: «С кем быть?»… Он-то и представляется главной темой повести. Само время, метания молодого поколения, становление характеров подвигли автора, дали ему импульс и право на ответственную, первую (среди произведений, вышедших в свет в самой Чехословакии) попытку выступить от имени этого поколения, которое училось плавать, подхваченное бурными волнами событий…

При всем при том «Дела закулисные» — книга добрая и веселая. Она захватывает читателя динамикой повествования, заставляет смеяться над ситуациями, порой довольно фривольными, в которые попадают герои. Но за юмористическими коллизиями, за лихим театральным сленгом не остается незамеченной глубокая эрудиция автора, серьезное его отношение к трудному, переломному времени, к счастью, без морализаторства.

С улыбкой понимания наблюдает Ярослав Чейка за своими героями, отделяющими зерна от плевел. Людям разумным — говорит он своей повестью — невозможно навязать готовые убеждения, каждый ищет и проходит собственный путь к правде.

Переводчик

ДЕЛА ЗА КУЛИСНЫЕ

Глава первая

ПРЕЛЮДИЯ СЛАВЫ

Франтишек Махачек, если верить анкетным данным, происходил из рабочей семьи, «рос в нормальной обстановке и был воспитан в любви к своему отечеству». Так по крайней мере он указывал в автобиографии, оригинал которой заботливо хранил, добавлял по мере надобности все новые и новые подробности и тем самым выстраивал в упорядоченный лад свою не слишком долгую, но тем не менее пеструю жизнь.

На самом же деле папаша Франтишека числился в «бывших», а матушка, начав дамской портнихой и положив десяток лет жизни на чужие туалеты, в сорок пятом смогла наконец открыть собственный магазинчик — естественно, не без ощутимой папашиной финансовой поддержки. Готового платья после войны не хватало, качественных тканей тем более, и потому даже ее барахло раскупали, словно это были медовые пряники.

Но не прошло и пяти лет, как матушка лишилась и своего магазинчика, и мастерской. Их съел кооператив «Модева». Матушка пережила крах настолько тяжело, что навсегда порвала отношения со своей младшей сестрой Аничкой, которая опозорила это распрекрасное семейство почтенных ремесленников тем, что подалась к коммунистам. Позже Аничка сделала головокружительную карьеру, став не только заведующей ОТК, но и председателем завкома профсоюзов.

Папаша презрительно называл ее «Анной Пролетаркой», и если раз в сто лет — на турецкую пасху — о ней заходила речь, то сразу же поспешал к холодильнику, чтобы смыть добрым глотком пльзеньского пива гадкий привкус во рту.

По причинам, указанным выше, и еще потому, что Франтишеков папаша после денежной реформы пятьдесят третьего года лишился последних сбережений, зашитых в мочальный матрац, он не пожелал «ишачить на коммунистов» и выклянчил себе инвалидную пенсию, ссылаясь на расширение вен, заработанное на службе у фирмы «Вольф и Шлем», и потому как матушка, также не лишенная чувства собственного достоинства, не позволяла себе обращаться за помощью к родственничкам, причин для скандалов в семействе Махачеков было более чем достаточно. Деньги, как известно, портят людей, а их недостаток портит настроение. Франтишеку в том возрасте, когда его однокашники уже натягивали на себя свои первые джинсы, приходилось носить в школу и в кино габардиновые брюки, перешитые из каких-то старых костюмов, заначенных папашей у фирмы еще до ухода на пенсию. А когда приятели Франтишека уже вкушали в ресторанах от своих первых порционных блюд, он питался кнедликами с яичницей прямо из кастрюльки, ибо в минуты особо яростных вспышек гнева матушка колотила тарелки, а на покупку новых, скажем прямо, денег не хватало.

Такова была «нормальная семейная обстановка», в которой рос Франтишек, а папашины проклятья типа: «Только война избавит нас от этой банды негодяев!» — должны были являть собой любовь к отечеству, в которой, как указывалось в автобиографии, воспитывался его сын.

Так и рос наш Франтишек, пригибаясь пониже, подобно горному стланику, и разнообразные политические течения и общественные мнения гнули и лепили его по своему образу и подобию. Франтишек научился жить тихо, не высовываться, старался по возможности никому не возражать, хотя втайне у него на все была своя точка зрения. К родителям он не испытывал ни любви, ни ненависти, но в своей любимой «Книге джунглей» он частенько обращал пытливый взор не только к Багире, Акеле и голенькому Маугли, но и к случайно обнаруженной им и спрятанной здесь фотографии изгнанной из семьи Анички, которой не знал и никогда в жизни не видел. На фото военных лет эта самая Анна Пролетарка была молодой и красивой девчонкой в купальнике (видимо, снималась где-то на городском пляже), и Франтишек обращался к ней как бы за поддержкой всякий раз, как ему казалось, что трудности переходного возраста уже вышли за пределы его терпения.

Свое будущее Франтишек представлял туманно. Правда, раз или два в жизни он возгорелся желанием вступить на лучезарное поприще служителя муз, но это было еще в те школьные годы, когда на экранах шли «Прелюдия славы» и «Зов судьбы», а несколько позже — биографический фильм «Миколаш Алеш»[1]. Увы, очень быстро выяснилось, что у Франтишека полностью отсутствует музыкальный слух, да и талантов к изобразительному искусству тоже не густо.

Из девятого класса Франтишек пошел в гимназию, потому что того желали родители, а перед окончанием гимназии подал заявление в экономический институт, ибо таково было решение папаши. «Окончишь институт и сможешь зацепиться в международной торговле, — заявил папаша в решающий момент. — Попадешь в какую-нибудь международную организацию, разок-другой съездишь за границу, а когда пошлют на Запад, там и останешься. Заживешь себе райской жизнью. Самое выгодное дело — конфекция. Намотай себе на ус: черномазые не станут бегать всю жизнь в чем мать родила, а сами пока что шить не умеют. Твое место и твоя судьба — там. Заведешь автомобиль, купишь виллу во Флориде, а нам с мамой подкинешь доллар-другой на похороны. От этих, — сказал он и сделал неопределенный жест, от этих всего можно ожидать, еще бросят в яму под забором, как самоубийц!»

Необходимо заметить, что родители Франтишека были отнюдь не молоды, единственный сын появился на свет после десятилетнего супружества, заключенного на самом рубеже среднего возраста, и потому их мысли все чаще обращались к последним, несуетным заботам. По причине того, что в своей ненависти и полном неприятии существующего строя папаша проявлял большую последовательность, газет он не читал и потому чуть было не пропустил сгустившиеся в воздухе эпохальные события и дунувший было ветер новых надежд.

В августе 1965 года Франтишек поступил в гимназию «Над штольней», а в июне 1969 года уже сдавал экзамены на аттестат зрелости. На экзамене по произвольно избранному им самим предмету — а Франтишек предпочел историю — председатель комиссии, иначе говоря заместитель директора конкурирующей гимназии имени Яна Кеплера, поинтересовался, какую роль сыграли Габсбурги в чешской истории, чем нанес Франтишеку удар ниже пояса, поскольку сформулированного таким образом вопроса в экзаменационном вопроснике не было. Франтишек, однако, не посрамил чести своего второго полусреднего веса и, слегка наклонившись, словно боксер на ринге, выдал всю историю рода Габсбургов в сжатом виде. Начав с герцогов и эрцгерцогов, он прошелся по Рудольфу I, затронул раздел на испанскую и австрийскую ветви, не забыл Рудольфа II и его знаменитые коллекции, а также Фердинанда II и Белую гору, отметил Марию Терезию и прагматические реформы, кольнул Иосифа II и его так называемый просвещенный абсолютизм, а на десерт подал мексиканскую авантюру императора Максимилиана, завершив свой экскурс падением Австро-Венгерской монархии и Отто Габсбургом. Ошеломленный председатель экзаменационной комиссии вскричал: «Я полагаю, Махачек, вы пойдете на философский?!»

Но Франтишек, который не любил противоречить вышестоящим авторитетам и лгал лишь в случае крайней необходимости, на этот раз сказал правду: «Нет, пан профессор, я пойду на экономический».

Увы, все кончилось не философским и не экономическим, куда после выпускных поступал Франтишек, а театром; но тут необходимо сразу внести ясность — в театр его взяли не практикантом-актером, не помощником режиссера и даже не суфлером, ибо все эти должности требуют таланта или опыта, Франтишек же не имел ни того, ни другого, он стал монтировщиком декораций, или, как их называют в театре, монтом.

Случилось это вот как: весной 1968 года и до ушей Франтишекова папаши дошло наконец, что вокруг что-то происходит. В очереди за мясом пан Тихий, бывший владелец игорного зала «У желудя», шепнул ему, будто там, наверху, уже тянут из последнего и мелкие предприятия собираются вернуть частнику. Подобная возможность была на грани фантастики, но тем не менее папаша поверил. По зрелом размышлении он стал выделять из скромного семейного бюджета по сто крон в месяц на мультисервис, и в их двухкомнатной дейвицкой квартирке появился телевизор марки «Даяна». С его помощью папаша снова подключился к политической жизни (некогда он был членом Народной партии), не выходя, однако, за узкие рамки Муховой улицы и близлежащих питейных заведений. Теперь Махачек-старший, сидя за кружкой «Великопоповицкого козла» или «Пльзеньского Праздроя», произносил всякие-разные слова. Более того, однажды было замечено, что он, сидя за столом своей излюбленной пивной «В амбаре», грозит кулаком опущенным железным жалюзи на ее окнах и приговаривает: «Придется вам самим поднять эти решетки, не то заставим силой! И все дела!»

Эти слова определили судьбу Франтишека. Махачек-младший был обречен. В домкоме их порядком обветшавшего доходного дома нес службу некий пан Котятко, по совместительству юрисконсульт какого-то кооператива по использованию чердачных помещений под жилье. Сын бывшего владельца этого дома, он в том бурном шестьдесят восьмом исповедовал почти те же политические взгляды, что и Франтишеков папаша. Апрельские перемены, случившиеся без малого через год и вопреки всем прогнозам принесшие резкое изменение погоды, повергли пана Котятко в страшный шок и оглушили страхом. Подчиняясь инстинкту самосохранения, юрисконсульт Котятко настрочил письмо, хотя, естественно, его об этом никто не просил, и весьма оперативно отослал его в институт, куда поступал Франтишек. В письме в соответствии с истиной отмечалось, что Франтишек происходит из семьи классовых врагов, к чему он, д-р Котятко, от себя добавляет, что вышеуказанный абитуриент ни разу не продемонстрировал политической сознательности в той мере, чтобы рабочий класс мог ему доверять и дать в руки самое мощное оружие — образование.

Однако внезапно пробудившаяся и неумолимая бдительность и энтузиазм не спасли автора заявления от заслуженного вышибона с должности юрисконсульта, зато Франтишеку надежно перебили хребет. Было это, скажем прямо, не слишком справедливо, так как Франтишек против рабочего класса ничего не имел и, будь на то его воля, вывешивал бы Первого мая на окнах соответствующие лозунги, и не только в шестьдесят восьмом, но папаша, который в свое время запретил ему даже вступить в пионеры, этого ему просто-напросто не позволял. Франтишек, правда, хорошо учился, показывал отличные результаты на добровольных субботниках — «Даешь Прагу еще более прекрасную!», но этого сочли недостаточным для поступления в институт и вполне достаточным для монтировщика декораций, или, как принято говорить на театре, монта. Все, как видите, зависит от точки зрения.

— Что делать-то умеешь, парень? — гаркнул старший машинист сцены пан Кадержабек, к которому Франтишек явился первого сентября шестьдесят девятого, держа в руке газету с отчеркнутым карандашом объявлением. — Ну, скажем, держать баланс сможешь? — И, заметив полное непонимание в его взгляде, похлопал Франтишека по плечу. Это была первая рабочая рука, с которой тот пришел в соприкосновение. Приподняв шестиметровое полотнище, изображавшее стену мастерской с окном — декорацию из оперы Пуччини «Богема», бригадир показал на другой ее конец и сказал — Давай, друг, правой приподними, левой поддерживай и двинули вперед!

И они двинули вперед.

Но едва они выбрались из кармана — длинного коридора, соединявшего закулисье с примыкающей к нему специальной театральной автостоянкой, — легкий, скорее еще летний, нежели осенний, ветерок уперся в высокое полотнище, перевернул стену мастерской из оперы «Богема» вместе с окном, будто страничку любовных виршей, и Франтишек, вцепившийся клещом в ее край, взлетел следом за ней на воздух. Впрочем, земного притяжения ему перехитрить не удалось, так что в конце концов он приземлился на тонком разрисованном полотнище, не способном смягчить твердости тротуара.

— Вот видишь, парень, — сказал пан Кадержабек, помогая Франтишеку подняться и ощупывая шишку величиной с яичный желток на его лбу, — по этому же принципу действует парусник. — И пан Кадержабек блаженно улыбнулся, обратив взгляд куда-то вдаль, как будто видел там подернутую легкой рябью гладь Махова озера. — Я всегда мечтал стать моряком, да в общем-то я и есть моряк. Эти кулисы и декорации — наши паруса, а сцена наша палуба. И управлять поворотным кругом куда как больший фокус, нежели крутить штурвал корабля!

После этой тирады пан Кадержабек вернулся взглядом к Франтишеку и, критически осмотрев его с головы до ног, добавил:

— Валяй домой, попроси у мамы старые отцовские штаны и пиджак. В четыре ровно чтоб был на месте. И гром меня разрази, если я не сделаю из тебя настоящего монта!

Вот вам и все собеседование.

Глава вторая

ВНАЧАЛЕ БЫЛ «МАКБЕТ»

Первым спектаклем для Франтишека стала знаменитая трагедия Шекспира «Макбет», которая, так же как и «Гамлет», «Отелло» и «Король Лир», почти не сходила с репертуара театра. Великая драма страстей, жажды власти и больной совести и вместе с тем один из труднейших спектаклей, если говорить о постановочной части.

— Ну дак как, студент, неужто ножки заболели? — крикнул Франтишеку старший машинист сцены пан Кадержабек, пробегая мимо с двадцатикилограммовой частью декорации на плече, и Франтишек, ноги которого действительно гудели от всего этого бутафорского великолепия, стиснув зубы, поднялся со свернутого в рулон задника, куда завалился на полминутки передохнуть, и отрешенно кинулся к казавшемуся бездонным чреву трейлера.

В тот первый день, когда Франтишек поднялся «на подмостки, кои есть не что иное, как целый мир», три часа кряду ставили декорации для «Макбета» и, лишь окончив работу, отправились в душевую, где, смыв с себя пот и пыль кулис, принялись ладить причесочки с пробором à lа Родольфо Валентино или начесывать челки à lа Ринго Стар — каждый в соответствии со своим кредо и годом рождения, — после чего уселись кто за карты, кто к телевизору, а кто двинул в театральный клуб.

Франтишека взял на себя Тонда Локитек. В отличие от Франтишека это был монтировщик — или, как говорят на театре, монт — многоопытный. Его цыганские усики шевелились на высоте добрых ста семидесяти сантиметров от пола, что значит на высоте Франтишекова лба. Если же к этому вы приплюсуете орлиный нос, высокий бетховеновский лоб и шевелюру бывшего слушателя Академии изобразительных искусств, то лишь тогда сможете получить хотя бы отдаленное представление о его импозантной внешности. В театре Тонда — Антонин Локитек — работал уже семь лет, точнее говоря, с апреля 1962 года, когда вместе с четырьмя однокурсниками был отчислен из Академии: они уговорили голенькую натурщицу на семинаре по ваянию лечь на пол и обмазали гипсом руки и ноги для слепков, дали гипсу затвердеть и разрисовали ее живот сюрреалистическими картинками. После чего удалились в ближайшую пивную «У соек», начисто позабыв про несчастную натурщицу. Лишь на следующий день ее вызволил ассистент Воржишек, также повинный в случившемся, ибо означенный выше семинар он покинул преждевременно, попросту говоря, смылся. Ассистент Воржишек сделал попытку утихомирить натурщицу, пообещав деньгами возместить моральный ущерб. Но опоздал, так как взбешенная натурщица уже успела подать жалобу в суд на развеселых студентов, покусившихся на свободу ее личности. Это был конец.

Тонда Локитек свое падение пережил, не утратив жизнелюбия и спокойствия духа. Он ставил декорации, будто сажал юные деревца в лесном заповеднике, малевал за десяток крон портреты завсегдатаев и случайных посетителей в винных погребках, а сейчас тащил ошалевшего и потрясенного всем виденным, а потому податливого Франтишека в театральный клуб и еще в дверях кричал прелестной барменше, которая разливала за стойкой красное вино и подогревала белые вареные колбаски-тальяны:

— Кларочка, гляди, кого я привел! Это Франтишек — наше молодое пополнение! Он сегодня же в тебя влюбится, как влюблены все мы! Но! Будь с ним поделикатней, Кларочка! Будь с ним поаккуратней, ведь он у нас еще девственник!

Актеры и актрисы, одни в цивильных костюмах, другие еще в гриме, с интересом оборачивались, а когда Тонда безжалостно добавил: «Ему всего восемнадцать, и зовут его Франтишек Махачек», к нему уже были обращены все взгляды.

Кларка мазнула Франтишека взглядом, который исходил, казалось, откуда-то из самых недр ее обширного декольте, налила им с Тондой два по двести красного и записала убытки на Франтишека — Тонда Локитек поспособствовал ему открыть счет в кредитной книге пани Клары. Впрочем, как сообщил по секрету Тонда, она была дама вполне обеспеченная, супруга весьма пожилого ученого с европейским именем, и работала в театральном клубе исключительно из любви к театру и молодым рабочим сцены: осветителям, оформителям и монтам. Тонда погладил ее вполне профессиональным жестом по тонкой, обнаженной выше локтя руке, подхватил оба бокала и уселся на самое лучшее место, на угловой диванчик, откуда был виден весь клуб. Притянув к себе Франтишека, он сказал:

— Садись, пей да гляди в оба, чтоб хоть немного понять, что собой представляет здешнее общество.

Франтишек послушно отхлебнул из бокала, как будто в бокале было не вино, а лимонад, и стал внимательно слушать высококвалифицированные отзывы и сообщения хорошо осведомленного Тонды. И, как он понял многим позже, его рассказ оказался насыщеннее и полнее любой театральной энциклопедии. Франтишек внимал, и блаженные волны познания убаюкивали и несли его от берегов серого и будничного существования в прошлом к пока лишь желанным горизонтам истинной жизни, полной большого искусства и приключений.

— Вон там, подле нас, — начал Тонда, снизив голос до шепота, — сидит Ярослав Вейр, в миру — Виммер. Он сидит один, потому что всех не переносит и все не переносят его. Сегодня он играет Макбета и, обрати внимание, пьет только содовую. И так из вечера в вечер. Но раз в квартал является сюда в театр, даже если в тот день у него нет репетиций и он не занят в спектакле, выпивает стопочку, но на одной не останавливается и надирается как свинья. Ходит на четвереньках и хватает статисток зубами за ноги. На другой день Вейр ничего не помнит, нас, работяг, величает «дети мои», а на сцене он — сам господь бог, сошедший с небес на грешную землю! Короче говоря, пан Вейр совсем другого поля ягода, чем, скажем, вон тот рыцарь печального образа, что сидит напротив нас и делает вид, будто повторяет роль. Уж этот не надерется ни в жисть! Ко всем обращается только «пан» или «барышня», в дверях всегда пропускает вперед, и никто ни разу не слыхал от него грубого слова. А вот это — Честмир Кукачка, его амплуа — садовники, камердинеры и прочие оруженосцы. Пока что все его роли сводились к «Кушать подано» или «Ваше величество, вам письмо» — ни словом более, и потому он считает себя жертвой интриг и строчит анонимки в Министерство культуры и приемную президента. От этого типчика держись подальше и будь всегда начеку. С нами, закулисной братией, Кукачка высокомерен и готов сожрать с потрохами.

Франтишек с ужасом разглядывал человека, на первый взгляд вполне благопристойного, о котором только что получил столь исчерпывающе нелестную информацию. Но Тонда любезно предупредил:

— Не лупи на него глаза, а лучше обрати внимание на кое-что поинтереснее, — и мотнул головой к двери, в которой в этот момент возникла высокая брюнетка.

Ее волосы блестели ярче, нежели грива победителя дерби, она была смугла и тонка, словно копченая рыбка-сиг, но у этой рыбки брюшко не было выпотрошено, и потому ничто не нарушало гармонии и совершенства. Ее красоту венчала теплая и нежная улыбка, открывающая зубки, белизной не уступавшие кусочкам сала в кровяных колбасках домашнего приготовления.

— Ну, что скажешь? — спросил Тонда Локитек тоном владельца беговых конюшен, выводящего на старт свою лучшую кобылку-трехлетку, и Франтишек не обманул его ожиданий, выдохнув обалдело:

— Полный отпад! Ну, я тащусь!

— Это Дарина Губачкова, получешка-полусловачка, самый красивый бабец в нашем театре, — продолжал Тонда дрожащим голосом и вдруг умолк, ибо каждое последующее слово могло бы стать лишь богопротивным кощунством.

В тот вечер благодаря Тонде Локитеку Франтишек узнал также старенького Эмиля Слепичку, народного артиста, которого помощник режиссера выволакивал на себе к самому выходу на сцену, а потом, когда тот заканчивал свою роль, подхватывал сразу же в боковых кулисах — Слепичка почти ничего не видел и не мог ориентироваться в полумраке закулисья. Сподобился Франтишек узреть также заслуженного артиста Милана Пароубека, который до последней минуты травит за кулисами анекдоты, а потом, как ни в чем не бывало, вылетает на сцену с воплем:

— Аминь!

................................

К несчастью.

Страна неузнаваема. Она

Уже не мать нам, но могила наша.

Улыбки встретишь только у блажных.

К слезам привыкли, их не замечают.[2]

Познакомился, по крайней мере шапочно, с помощником режиссера, реквизиторами, осветителями и с самим режиссером Пржемыслом Пискачеком, инфарктного возраста холериком, который насиловал старушку Талию с неистовством пьяного моряка, лапающего подавальщицу в портовой харчевне.

«Макбет» в его интерпретации более походил на ярмарочный кровавый балаган, где летают жестяные бокалы и отрубленные тряпочные головы, хлещет клюквенная кровь из пластиковых пузырей, скрытых в костюмах актеров, и хор ведьм визжит, словно торговка в порыве страсти.

Покамест леди Макбет побуждала своего супруга к злодейским и властолюбивым акциям, Тонда Локитек успел прогулять Франтишека по всем помещениям за сценой, а в те минуты, когда Макбет пред духом Банко, уютно расположившимся в его кресле, извивался в судорогах страха и укоров совести, Тонда спустился с ним в трюм, а незадолго до того, как Бирнамский лес устремился к Дунсинанскому холму, взобрался по винтовой лестнице на самый верх к штанкетам, откуда, словно сверкающие нетопыри, свисали стальные тросы с закрепленными на них декорациями. На обратном пути они заглянули в репетиционные на втором и третьем этажах, в гримерные и раздевалки, и на всем пути их сопровождали характерные театральные запахи пыли, грима, дезинфекции и пропитанных потом костюмов. Франтишек дышал глубоко, как дышат в горах, и голова его кружилась от этого терпкого духа и выпитого вина. После спектакля монты опустили занавес, крикнули осветителю, чтоб гасил огни на сцене, переоделись и отправились в трактир на углу Долгой улицы и Староместской площади. По причине соседства с похоронным бюро с незапамятных времен ее прозывают харчевней «У гробиков». Здесь они заказали пива и рольмопсов, которых, естественно, не оказалось, закурили, скинули кто пиджак, кто свитер и заняли целых два стола, но места все равно не хватило. Там были Тонда Локитек с Франтишеком и пан Грубеш, бывший дантист, ныне коллекционирующий картины, подле них расположились юрист-недоучка Вацлав Марышка и поэт-песенник Йожка Гавелка. За соседним столом сидел писатель-неудачник Гонза Кноблох, этот все время заводился и возникал, покрикивал на художника и беглого учителя — молчаливого Ладю Кржижа; над всеми ними витали их судьбы, несбывшиеся мечты и неутоленные желания, в их разговоры вплеталось жужжание бормашины, звенели гитары и шипел пар. Да, пар, ибо среди них находился также бывший машинист, не заметивший красного глаза семафора и пустивший под откос скорый, битком набитый школьниками. И хотя он давно уже отмотал свой срок и документы у него были чистые, ему мерещились синие мигалки санитарных машин и белые носилки. Он отгонял эти жуткие, преследующие его повсюду видения, на работе вкалывал что было сил и глушил себя алкоголем.

— Итак, господа, — вскричал Тонда Локитек голосом, сделавшим бы честь самому народному артисту Эдуарду Гакену, — кому позволяет здоровье и чьи финансы не поют романсы — прошу!

Левой рукой он сгреб кружки, сдвинул их на край стола и прочно уперся в столешницу локтем правой.

— Я жду, господа, я жду! — выкрикивал он, как на конском аукционе в Напаедлах, и отбрасывал волосы со лба. — Для начала ставлю десять поллитров против трех! Но впредь работаю только за монету, в натуральную величину!

— Ну, давай, обреченно откликнулся Ладя Кржиж. Все свободные дни он покорял песчаниковые холмы и горы Чешского Рая, а по вечерам писал их маслом — на полотне, вырезанном из старых, отработанных декораций, — придавая им формы обнаженных женских тел. — Угомонишься по крайней мере, бросил он, — иначе от тебя житья не будет.

Он уселся напротив Тонды и тоже уперся локтем в стол, сцепил замком свои пальцы с его пальцами и начал пригибать руку Тонды с такой силой, что на лбу у него вздулись жилы, но рука Тонды даже не шелохнулась. Она возвышалась над столом, подобно скалам Чешского Рая с не забранных в рамы картин Лади, зато Ладя притомился, как альпинист, слишком долго цеплявшийся за выемку скалы при подъеме, и лапа его стала медленно, но верно крениться в сторону, прямо противоположную той, куда были устремлены его сила и воля.

— Держись за канат, сейчас будет спуск, — скомандовал Тонда и одним рывком с такой мощью вжал руку Лади в столешницу, что можно было бы не удивляться, если б через миллионы и миллионы лет некий новоявленный Барранд обнаружил, подобно трилобиту, отпечаток на окаменевшей доске. Но Тонда его руку поднял и дружески похлопал по плечу, после чего, получив свои три кружки, раздумчиво прикончил одну за другой и, оглядевшись вокруг, промолвил:

— Значится, так. Поиграли в детские игрушки, теперь можно переходить к делу. Кто следующий?

Желающих оказалось сразу двое. Первым вызвался детина метров эдак двух росточком, с лапищами под стать китовым плавникам. Он похвалялся, будто когда-то ходил в штангистах тяжелого веса, и поставил сто крон против ста крон Тонды. Нашлись и еще такие, кто поставил. Но через пять минут двухметровый мужик оказался побежденным, вылез из-за стола и, с явной досадой выдув свое пиво, испарился из харчевни, как испаряется дух огуречного рассола. На улице бывший штангист остановился и долго разглядывал свою правую руку, словно это была вовсе не его родная рука, а новенький протез. Между тем на его место уже влез другой бойцовский петушок. Это был раздобревший мясник со Староместского рынка, уговоривший Тонду принять на кон вместо денег два кило сырой вырезки. Он боролся доблестно, будто валил быка на бойне, но, увы, Тонда отвоевывал сантиметр за сантиметром и в конце концов прижал к столешнице профессиональную мясницкую руку. Все кричали «Ура!», как на первомайской демонстрации, а Тонда, протянув упакованную в вощеную бумагу вырезку официантке, сказал: «Тащи на кухню, Амалька, да скажи, чтоб нам изобразили роскошные бифштексы по-татарски и к ним не меньше корыта поджаренных хлебцев с чесноком!»

У мясника, как ни странно, душа оказалась спортивной, и свое поражение он перенес мужественно. Он лишь недоверчиво разглядывал Тонду, фигура которого никак не соответствовала столь чудовищной, но тщательно утаиваемой силе. Мясник то и дело одобрительно повторял: «Ну, скажу я вам, и молоток же он. Ну, скажу я вам, шляпу перед ним долой!»

Когда компания подобрала горы хлебцев с чесноком и холмы бифштексов по-татарски, Тонда окинул тяжелым взглядом харчевню и воскликнул:

— Неужели не найдется стоящего парня, который попробовал бы одолеть меня? И вы отдадите меня на растерзание не имеющей выхода энергии, возникшей во мне от пива и бифштексов?

Никто не отозвался, хотя взгляд Тонды цеплялся за каждого из сидящих. Тонда изучал их лица, как Эркюль Пуаро, только что явившийся на место преступления. Кто-то, не выдержав взгляда, конфузливо прятал нос в пивную кружку, другие в замешательстве громко делали заказы официантам, пока наконец дерзкий, изучающий взгляд Тонды не добрался до последней, если не сказать самой последней, особы — до маленького, хрупкого Франтишека и не остановился на нем с внезапно вспыхнувшей надеждой и вожделением:

— Ну а ты, малый? Не желаешь попытать счастья?

Подчиняясь первому властному импульсу, Франтишек вывернул голову, тщетно высматривая, к кому относится этот призыв, но, когда наконец до него дошло, обреченно вернул ее в исходное положение, с некоторой робостью, но все же сопротивляясь укоризненным взглядам Тонды.

— Я?.. — переспросил он.

— Ты, ты… Даю сорок пять градусов форы, — ответствовал Тонда ободряюще, открыв в ласковой улыбке два ряда крепких белых зубов, которыми запросто перекусывал цепочку карманных часов.

— Что ж, ладно, — вздохнул Франтишек, который вообще не мог никому ни в чем отказать, а тем более Тонде Локитеку, подчинив ему себя с первого же дня знакомства.

Франтишек перебрался на противоположную сторону стола, уперся локтем в стол, как это делали Тонда и его соперники, переплел свои тонкие пальцы, почти утонувшие в его лапище, с его пальцами и привел руку в боевую готовность. Лишь половина прямого угла оставалась Тонде, чтобы удержаться в славном звании силача милостью божьей. Ни у кого не было ни малейшего сомнения в исходе действа, да и Франтишек не строил никаких иллюзий относительно собственных шансов на успех, однако готов был выложиться до предела, лишь бы не остаться должником своего друга и учителя.

— Ну, кто ставит на меня? — громко выкрикивал Тонда и с едва заметным усилием тянул руку Франтишека миллиметр за миллиметром вверх. Или, может, вы мне не доверяете?

В ответ на его слова на стол посыпался дождичек десятикроновок и двадцатикроновок и даже легла одна зеленая стокроновая купюра. Банк держал Ладя Кржиж, которому достаточно было лишь единожды глянуть на участника пари, чтобы навсегда запомнить, кто и сколько поставил. Впрочем, ставили только чужие, монты дали задний ход и лишь ободряли Франтишека возгласами вроде: «Не дрейфь!» и «Всыпь ему по первое число!» — ибо болеть следует за слабейших.

Подобные выкрики действовали на Франтишека, как бальзам на раны. Еще никто в жизни за него не болел, еще никогда в жизни он не был в центре внимания таких интересных и сильных парней. Все его прежние схватки и бои были мизерны и ничтожны, и потому Франтишек вложил в эту дуэль всю душу и всю силу без остатка. Он истово отжимал руку Тонды, словно ставкой была жизнь, и — о чудо! — рука Тонды замерла, остановив свое продвижение, качнулась и сначала почти неуловимо, а потом все явственней и явственней стала терять завоеванные миллиметры.

— Вот это да! Вот это дела! — орали монты. — Не сказать, что такой уж силач, но стоит троих! Жми, Франтишек, не давай ему продыху!

Перед глазами Франтишека уже крутились огненные колеса, в голове взрывались фейерверки, спину пронизывала боль, словно это его, а вовсе не Иисуса Христа приколачивали к кресту. Но прежде чем он рухнул в муках, сознание его успело зафиксировать оглушительные вопли восторга. Франтишек покинул отверстые врата вечности, в которые уже стучался, пришел в себя, глянул — и не поверил своим глазам: медвежья лапа Тонды, опрокинутая и покоренная его ручкой, похожей на ручонку маленького Моцарта, которому в детстве не раз приходилось помогать ей своим носом, столь мал был ее предел, — лапа Тонды, побежденная и беззащитная, лежала на столе. Над ней склонилась его голова, склонилась как над неким незнакомым и загадочным предметом. А Ладя Кржиж тем временем сгребал ставки и выплачивал выигрыш единственному игроку, который осмелился поставить на Франтишека, — старому подслеповатому церковному служке из Тынского храма, состоящему сторожем при гробнице Тихо де Браге.

— Во, где все это у меня сидит! — заявил Тонда смятенному и взволнованному обществу и резанул ребром ладони по тому месту, куда устремлял свой меч кат Мыдларж во время казни чешских дворян-оппозиционеров. — Ладно, я пошел… — сказал он, явно разочарованный и обозленный столь неожиданным и унизительным поражением, и, поднявшись, двинулся к двери.

Вслед за ним поднялись почти все монты. Ладя Кржиж заплатил по счету за себя и за Тонду, схватил Франтишека за плечо и молвил тоном, не терпящим возражения:

— Давай двигай!

Говоря честно, у Франтишека такое обращение особого энтузиазма не вызвало. Разве так обращаются с победителями! Но привычка — это железная рубаха, и он послушно поплелся вслед за остальными.

Однако прохладный ночной воздух быстро остудил его увенчанное еще свеженькими лаврами потное чело. Законную гордость победителя сменили тоска и сомнения. Уж не оскорбил ли и не унизил он своего лучшего друга, если не брать в расчет обстоятельство, что Тонда был его другом всего-навсего один вечер. Франтишек нагнал Локитека, шагавшего во главе дружины монтов подобно королю, идущему домой после триумфальной победы. Это казалось странным, принимая во внимание факт его позорного поражения. Итак, Франтишек догнал Тонду и мягко тронул за руку. Тонда, чуть повернув голову, бросил ему через плечо: «Погоди, сейчас поговорим, только отойдем подальше!»

Они пересекли Староместскую площадь, уже безлюдную в эту ночную пору, вышли на Капровку и лишь там, где пересекались улицы Капрова, Майслова и Урадницы, остановились. Бронзовый Франц Кафка строго взирал на них. И Ладя Кржиж, сунув руку в карман, выгреб оттуда скомканные купюры.

— Значится, так, тут около трех сотенных, объявил он, — по стольнику на брата, — и протянул одну стокроновку Тонде, одну Франтишеку и одну, поплевав на счастье, сунул обратно в карман.

— Получай свой гонорар, — сказал Локитек изумленному Франтишеку и дружелюбно похлопал его по спине. — Ты, браток, его честно заработал. Сыграл, что твой Гарри Купер, упокой господи его душу грешную! Теперь мы с тобой начнем грести деньгу лопатой! Ну, давай, давай, ступай себе с богом, двигай домой да выспись, чтоб завтра опять был в форме.

И, подняв лицо к звездам, захохотал.

Так петух своим «кукареку» оповещает мир о том, что на своей навозной куче хозяин он, и никто иной.

Глава третья

НАШИ СПЕСИВЦЫ

Обманутые надежды — хуже менингита.

Первого мая 1968 года папаша Франтишека вытащил из специального сундука, обитого жестью от моли, несколько обветшавший легионерский мундир, доставшийся ему от отца, а следовательно, деда Франтишека, и при неизбежной помощи матушки втиснул в него свой изрядный, взращенный и доведенный до столь солидных размеров регулярным потреблением бутылочного пива живот, нацепил на грудь все дедушкины регалии и двинулся на первую и последнюю в своей жизни демонстрацию. Совершенное им кощунственное мошенничество ничуть его не тяготило. Дедушка давно почил в бозе, и папаша Франтишека рассматривал свое участие в первомайской демонстрации как нечто весьма сходное с военной свадьбой, где на месте жениха выступает подставное лицо. Он гордо вышагивал вместе с остальными, в большинстве своем настоящими легионерами, по улице На Пржикопе и отдавал честь трибуне, установленной напротив Славянского дома. На трибуне стояли высшие представители партии и правительства, впрочем, нельзя сказать, чтобы он им доверял, ибо там стояли одни коммунисты. Однако надежда, что они с матушкой на старости лет снова откроют собственное дело, была сильнее врожденной недоверчивости.

Сейчас, когда с того дня прошло уже более года, папаша уже скумекал, что возмечтал абсолютно беспочвенно и что в этой игре, в которой он совсем не разбирался, ставкой было нечто большее, нежели салоны мод и игорные дома. В полном расстройстве чувств, вызванном последними событиями, Махачек-старший вышвырнул за дверь доктора Котятко, явившегося агитировать его за участие в первомайской демонстрации. Год назад никто за это не агитировал, но при нынешнем раскладе доктор Котятко, не поленившись, незамедлительно состряпал тот самый донос на Франтишека, о котором уже говорилось выше.

Строго говоря, клещевой энцефалит, сваливший папашу вскоре после сообщения о том, что Франтишек не прошел на приемных экзаменах, явился для Махачека-старшего неким искуплением.

Таким образом, свой последний летний отдых перед работой Франтишек провел у постели выздоравливающего папаши. Повязав носовым платком голый сократовский череп, отец медленно приходил в себя, собирая осколки разбитых надежд. «Бог долго ждет, да больно бьет!» — грозился папаша высокому летнему небу над бродским лесом, в синеве которого время от времени, громыхнув, исчезал «МиГ-21». Отец почему-то был убежден, что именно Франтишек станет орудием мести в его руках. Одному богу известно, что могло вселить в Махачека-старшего подобную уверенность. Потому что Франтишека в тот период больше всего волновала собственная абсолютная — как он считал — девственность, но отнюдь не вопросы консолидации, и вместо газет он втайне зачитывался записками Джакомо Казановы, выпущенными недавно издательством «Одеон» и приобретенными за деньги, сэкономленные на школьных обедах.

Вот почему на работу в театр Франтишек пришел более подкованным в вопросах любви, нежели политики, хотя если не кривить душой, то и тут лишь теоретически. И не удивительно, что в первые дни и недели своей театральной деятельности он выискивал компанию, где разговоры вертелись вокруг секса, а не политики, хотя театр сотрясали страсти обоих направлений.

Помимо Тонды Локитека, все стремительней приобретавшего в глазах Франтишека черты античных героев, начиная с Ахилла и кончая Тезеем, и Лади Кржижа, на картинах которого многие скалы имели ярко выраженные женские формы и который любое девичье сердце мог завоевать своим молчанием и взглядами легкими, как прикосновение кисти, его притягивал к себе, словно магнитная гора из «Тысячи и одной ночи», также и некий Иржи Птачек, фантом театрального закулисья, пражских пивнушек и парков, лицедей с замаранной репутацией, но вместе с тем великолепный рассказчик, живописующий свои невероятные похождения и обладающий невероятной фантазией. Франтишек с открытым ртом выслушивал его утренние байки о ночном Петржине, Стромовке или Кампе и трепетал от пока не воплощенного и потому еще более страстного желания.

— Ты можешь мне не верить, — нашептывал ему Иржи Птачек, и глаза его, освещенные внутренним светом ночных похождений, горели, но сегодня ночью я видел парня с девчонкой, которые занимались любовью прямо у памятника Махе на Петржине. Она прижималась к памятнику, и видать по всему, эта работа была ей явно по вкусу, потому что она все время блажила: «Гинек, Ярмила, Вилем!» Ты можешь себе такое представить?

И Франтишек, даже в столь нехудожественной передаче Птачеком ночного монолога незнакомой чтицы, провидчески распознал вдохновивший прославленную поп-группу источник — Эмиля Франтишека Буриана, о чем он недавно где-то читал, — и вздрогнул в священном восторге пред величием любви и искусства. Ведь из подобных бесценных минут познания и прозрения и состоит человеческая жизнь. Это и есть тот самый уток, что бежит поперек нитяной основы будничных впечатлений, формирующих охват и эластичность полотна нашей памяти. И Франтишек каким-то шестым чувством определил его, хотя словами, вероятно, не сумел бы выразить. И он как лунатик побрел в клуб, чтобы столь драгоценный, быстротекущий миг удержать чем-то прочным и основательным. Более опытный человек на его месте забился бы, видимо, в уголок, чтобы свои ощущения спокойно проанализировать. Возможно даже, доверил бы их дневнику, но Франтишек, ослепленный и обалдевший, вместо этого взял коньяк.

Легкий мыльный аромат ударил через нос в голову, и почти тут же в его сознание пробился сначала слабый и далекий, но, как летняя гроза, стремительно приближающийся и нарастающий рокот разъяренных мужских голосов.

Двери клуба разлетелись настежь, и в помещение, словно боевой газ иприт, от которого тело покрывается волдырями, ворвалась толпа яростных «спесивцев», чья кровь еще пенилась и бродила и лица были свирепы. Толпой верховодили и задавали тон господа артисты Грубеш и Зивал, высокие и плотные телом, что особенно подчеркивали деревенские синие казакины и желтые рейтузы их костюмов.

— Ты девка продажная! — орал пан Грубеш своим пропитым голосом. — За пару крон с тобой может переспать каждый! Тьфу! — И он ловко послал плевок прямо на кожаный сапог пана Зивала, багрового, словно омар под майонезом.

— И это говоришь мне ты?! — взвизгнул неестественной фистулой пан Зивал. — Ты, печально известный тем, что хватаешься за все без разбору, лишь бы заработать на кусок хлеба?! Господа, этот лауреат Государственной премии в «Швейке» играет Пепика Выскоча и блеет козой!

Исполнитель Пепика Выскоча дал ответный залп цитатой:

— Нет маленьких ролей, есть лишь маленькие актеры! Такие, как ты! Не брезгуют ничем, именно такие, как ты!

— Бедняга, — презрительно бросил Йозеф Зивал, в новой постановке «Наших спесивцев» исполняющий роль магистра Якуба Бушека, и повернулся к барменше Кларе, чтобы заказать две бутылки шампанского в честь премьеры, успешно бредущей к концу.

— Ты кого это обзываешь беднягой, карьерист несчастный! Если угодно, я — человек чести и на театре, и в жизни!

— Ты и честь? — мрачно хохотнул Зивал — советник Бушек в лицо Грубешу — советнику Шмейкалу. — Да знаешь ли ты, что такое честь?

Тут Вацлав Грубеш подскочил к своему оппоненту и стремительно, будто отбил теннисную подачу, влепил ему пощечину. Пан Зивал покачнулся, а лауреат Государственной премии пан Грубеш победоносно вскричал:

— Десять флаконов шампанского за мой счет! Денежки я заработал честно! А в твоей пене я даже ноги мыть не стану! — И он брезгливо оттолкнул бутылки, заказанные паном Зивалом.

Увидав столь вопиющую несправедливость, ненавидящий всякое физическое насилие, Франтишек поднялся со стула и, вдохновляемый примером Виннету, мстителя и защитника слабейших, а также Маржика и Васька Трубачева — любимых героев его давних детских книжек, уже готов был кинуться и пресечь этот безобразный конфликт, как вдруг почувствовал на своем плече чью-то дружелюбную, но твердую руку. Да, вы угадали, это был Тонда Локитек, появляющийся рядом с ним в минуты наибольшей опасности, подобно ангелу-хранителю.

Если б не своевременное вмешательство Тонды, Франтишек попал бы в ужасную историю и вся его жизнь пошла бы, наверное, совсем по другим рельсам. Но он подчинился Тонде и успел вовремя дать задний ход.

— Да нас..ть на них, — молвил Тонда философски. — Сорвут на тебе злость. А уйдут в обнимку. Они сроду друзья и останутся ими по гроб жизни!

— Что-о-о? — протянул Франтишек с недоверием. — Эта вот парочка — друзья?

— И были, и будут, — ответствовал Тонда и, усадив Франтишека обратно к столу, принялся вносить дополнения и уточнения в свой первый инструктаж о театральных кадрах, расцвечивая его новыми любопытными деталями.

— Дитя мое, эта парочка играла в театре, когда нас с тобой еще не было на свете. Что бы там ни было, но они окончили рабфак, потом ДАМУ и всю жизнь бежали в одной упряжке. Однако дальнейшие события развели их в разные стороны. Грубеш метил на место директора театра, да только ему дали от ворот поворот, и он вообще едва удержался в труппе. Естественно, теперь он не может спокойно слышать имя Зивала, ведь тот всегда был реакционером, а сейчас вылез в звезды первой величины.

Франтишек слушал Тонду, разинув рот, не спуская при этом глаз с героев его рассказа. После пощечины они уселись по разным углам и каждый занял противоположный конец стола. Пан Зивал, он же советник Бушек, уселся под портретом незабвенного Индржиха Мошны, а Грубеш — Шмейкал под портретом Эдуарда Вояна. Они наливали шампанское своим коллегам актерам, демократично переходящим от одного к другому, и чванливо ярились, словно два петуха, которых после боя с ничейным результатом хозяева держат на безопасном расстоянии друг от друга.

— Эх, Грубешу надо бы Зивалу пятки лизать, потому что именно Пепичек Зивал удерживает его на плаву.

Тонда раздумчиво отхлебнул «Св. Лаврентия» и деликатно, словно попочку новорожденному младенцу, промокнул платочком усы и губы.

— Все дело в том, что Грубеш практически на дне, и уже не первый годочек. С тех пор как женился и стал основательно закладывать за воротник. Эти его давешние политические амбиции просто взбрыки. А ведь был когда-то Номер Один! Куда Пепичеку Зивалу до него! А сейчас, если Зивал не подкинет ему до получки чирик-другой, так ему и кусать будет нечего, потому как ни в кино, ни на телевидении никакой ролью ему больше не разжиться…

— А как же пощечина? — осмелился усомниться Франтишек.

— Не первая, — хмыкнул Тонда, — и не последняя. Впрочем, им обоим все это до лампочки. Погоди, сам увидишь.

И действительно. Едва раздался первый из двух звонков, оповещающих конец антракта, «спесивец» Вацлав Грубеш вскочил со стула, хрипло объявил:

— Ну-с, господа, шутки в сторону, — и удалился в направлении сцены.

Остальные стали подходить один за другим к стойке и кричать Кларе, что, мол, хотят платить или чтоб записала на их счет, пока Йозеф Зивал не остался один. Он прошептал Кларке, опустив очи долу:

— За шампанское плачу я.

Франтишек удивленно вытаращил глаза.

— Вот видишь, — удовлетворенно хохотнул Тонда Локитек, — что я говорил? — И, похлопав Франтишека по спине, двинулся по своим делам.

До конца спектакля у Франтишека было время пораскинуть мозгами. И когда после поклонов с непременными корзинами цветов, которые, как объяснил Франтишеку Тонда, актеры частенько посылают себе сами, руководство театра пригласило всех, кто участвовал в премьере, в соседнее административное здание отметить это событие, Франтишек и тут продолжал пялиться исключительно на эту парочку трагикомических героев.

Пан Грубеш и пан Зивал передвигались по вощеному паркету зала, где были накрыты столы, свободно и непринужденно, как истинно светские люди. Более того, на физиономии Вацлава Грубеша поигрывала пьяненькая улыбка, Йозеф же Зивал, то и дело оборачиваясь, озабоченно бросал в сторону своего заклятого друга-врага взгляды, какими обычно смотрят вторые по рождению трудяги сыновья на своих перворожденных шалопаев братцев. Итак, завороженный столь сложными взаимоотношениями двух людей, между которыми стеной встала политика, Франтишек не заметил и чуть было не сшиб с ног старенького народного артиста Эмиля Слепичку. В «Спесивцах» тот не участвовал и спутал из-за своего вконец ослабленного зрения Франтишека с Вацлавом Дубским, точнее, с его исполнителем Павлом Лукашеком и потому, обхватив трясущимися руками Франтишека за плечи, радостно заверещал:

— Молодчина, мальчик, рад, рад тебя видеть. Рассказывай, как тебе игралось! Я в театре не был, сам понимаешь, все равно бы ни черта не разглядел!

Франтишека это нежданное обращение и доверительные объятия настолько сбили с толку, что он мог лишь топтаться в отчаянии на месте и глядеть по сторонам, нет ли поблизости Тонды, который в подобной ситуации наверняка бы не растерялся. Но Тонды не было, и Франтишек трусливо выдавил:

— Но ведь я вовсе никого не играл, Мастер!

— Что-о! — возмутился Мастер Слепичка. — Они тебя не поставили на премьеру?!

Этот вопрос лишь усугубил замешательство Франтишека. У него вдруг появилось ощущение, что его приняли за оскорбленного футболиста, которого незаслуженно удалили с поля. А старенький артист все не унимался:

— Не огорчайся, мой мальчик, альтернатива есть альтернатива: сегодня — другой, завтра — ты, да и роль не такая большая, какую ты заслуживаешь! Ты непременно дождешься своей роли. — И он повел своего пленника в угол, где стояли несколько стульев и кресел. — И у меня когда-то была полоса неудач. Целых два года не давали приличных ролей, и знаешь, что я делал? Сам назначал себя на самые лучшие роли, в самых знаменитых спектаклях. Сам определял день премьеры и дома тайком эти роли штудировал!.. Для прогонов и генеральных я сам доставал себе костюмы и сам для себя перед зеркалом в назначенный день играл премьеру, а после отправлялся в пивную к «Пинкасам» и там ее отмечал. Так я сыграл Гамлета, мельника Вавру в «Марише» и Хлестакова в «Ревизоре». И, представь себе, позже меня на эти роли действительно стали ставить, и режиссеры только диву давались, как это так — уже на первых репетициях я знаю текст и все мизансцены назубок.

Тут наконец появился ангел-хранитель Тонда Локитек — совсем как некогда однокашник Павел Ружичка, увидавший на балу, что его друга тащит на «белый танец» самая опасная из учениц танцевальной школы «Паладио», он, поклонившись, заявил: «Разрешите?» — и потащил Франтишека в коридор.

— Спятил, что ли? — спросил его Тонда, как тогда Павел Ружичка, и сам же ответил — Не умеешь сказать «нет», вот в чем твоя беда, да еще и чувствительный, словно барышня. Если не научишься владеть собой и настаивать на своем, жизнь всегда будет лупцевать тебя по мордасам слева направо и справа налево. Слепичка перепутал тебя с молодым Лукашеком, которого когда-то опекал, потому что дружил с его папой. Но Лукашек-младший не стоит того, а ты в это дело лезешь, да еще конфузишься. — И он, утащив Франтишека подальше от ушей непосвященных, добавил: — А теперь пошли со мной. Стоящую выпивку дают совсем в другом месте.

Вскоре оказалось, что всезнающий Тонда прав, как, впрочем, был прав почти всегда. «Стоящей выпивкой» оказались «Столичная» водка и армянский коньяк «Арарат», подавали их в Синем салоне, где паслось лишь руководство и кантовались актеры, игравшие в «Наших спесивцах». Франтишек инстинктивно запнулся на пороге, а Локитек безжалостно, но с любезной миной, подтолкнул его к режиссеру Кубелику, создателю спектакля, и просиял ослепительной, словно горное солнце, улыбкой.

Мастер Кубелик, — молвил Тонда учтиво, — Мастер Слепичка и пан Лукашек просят две рюмки коньяку. Дело в том, что Мастер Слепичка предпочитает оставаться в большом зале, там не так накурено. Глаза, сами понимаете!

Мастер Кубелик великодушно раскинул руки и произнес:

— Не потащите же вы сами эти два стопаря! Еще раздрызгаете по дороге. Берите для Эмиля целый пузырь, передайте привет да скажите, что я через минутку приду с ним пообщаться…

В коридоре Франтишеку пришлось присесть, так у него дрожали коленки. Он смотрел на свое божество с укоризной:

— Ты что надумал? А вдруг Лукашек там только что был? А вдруг Слепичка скажет Кубелику, что никакого коньяка ему не приносили?!

— Не тушуйся, братец, — затрясся Тонда в беззвучном смехе, — Лукашек уже лыка не вяжет. Разбит наголову, как в битве у Липан. Я только что самолично укладывал его на скамейку в проходной и вызывал такси. А Слепичку Кубелик обходит стороной за километр. Знает, если тот его достанет, то ему уже не вырваться, все уши прожужжит. Брось ты, это он просто так. Одни обещания, агитация и пропаганда. А коньяк — наш военный трофей. Слепичке все равно нельзя пить — почки. А ты, кроме всего прочего, на сегодняшний день не Махачек, а Лукашек. Не боись, давай-давай, приобщайся!

Что касается их военного трофея, то все остальные монты проявили к нему столь живой интерес, что вскоре опустошили бутылку до дна. Франтишек же, мучимый угрызениями совести, собрался уходить. Он еще раз окинул взглядом места недавних событий и еще раз внимательно поглядел на порядком траченного жизнью пана Грубеша и его верную тень, незаметно следующую за ним по пятам.

Франтишек двинулся к дому и добрался до него, сам не ведая как.

Утром он обнаружил себя в кухне на своем диванчике, в рубахе и вельветовом пиджаке, однако без брюк и трусов. Папаша сидел у стола, с важностью кивал головой и похлопывал рукой по развернутой газете, без которой теперь уже не мог обойтись.

— Это великолепно! Это прекрасно! — повторял он. — Это, я понимаю, уровень. Народ истекает кровью, его лучшие сыновья уходят в эмиграцию, чтобы оттуда продолжать борьбу за временно утраченную свободу, а наш молодой господин изволит напиваться до немоты. Более того, наш молодой господин заодно с этими… Он заодно с «товарищами», которые лет двадцать назад ходили с протянутой рукой. Теперь он вместе с ними строит потемкинские деревни! Тьфу! И тебе не совестно?!

Но Франтишек, вспомнив своего друга Тонду Локитека, хотя его все еще сжимали клещи привычной покорности, опустил глаза долу и ответил:

— Неправда, папа, большинство лучших представителей нашего народа осталось здесь. Большинство!

Глава четвертая

РЕЦИДИВ «БЕЛОЙ БОЛЕЗНИ»

Жизнь в театре текла, подобно Влтаве под Чешским Крумловом. Грязная пена с бумажного комбината в Ветржной тоже виднее, нежели серебряный ветер над водной гладью.

Франтишек ставил и демонтировал декорации, выколупывал из ладоней занозы и смотрел из-за кулис, как проходят главные и генеральные репетиции, когда артисты играют в костюмах. После работы ходил в «Гробики», к «Тыну», в «Зеленую улицу» и к «Золотому тигру», в надежной режиссуре Тонды Локитека ломал комедию, прижимая его руку к столу, научился под его высокопрофессиональным руководством применять не только захваты, замки, финты и прочее и прочее, но и употреблять «Пльзеньский Праздрой», «Смиховский Старопрамен», «Раковницкого бакалавра» и «Великопоповицкого козла». Мир, в котором он теперь пребывал, был настолько живее и ярче того, где он прозябал до сих пор, что он безо всякого сопротивления ринулся в жизнь, вкушая от всей ее полноты, и был счастлив.

В середине ноября по театру пошли гулять слухи, будто труппа едет в Братиславу на гастроли и на сцене театра им. Гвездослава дважды покажет «Белую болезнь» Карела Чапека, спектакль весьма любимый исполнителями и зрителями, но только не рабочими сцены: декорацией для него служил гигантский задник, состоящий из тридцатикилограммовых металлических конструкций, крытых листами двухмиллиметровой жести. В конструкциях автогеном были вырезаны рваные дыры, напоминающие броню, покореженную противотанковыми орудиями, и скрученные-перекрученные останки сбитых самолетов. Монтаж декораций для этого спектакля пользовался исключительно дурной славой и почитался злодейством против рабочих сцены. Тонда Локитек то и дело исчезал. Он пропадал в гримерных и в клубе, карабкался на колосники и спускался в трюм, довольно туманно объясняя причину своего отсутствия, ибо причины, на которые он ссылался, были весьма сомнительными. А Ладе Кржижу — художнику и скалолазу — приходилось вкалывать и выкладываться за двоих, так как именно он был ответственным за монтаж и установку декораций на левой половине сцены, и Франтишек, понимая, что возможная задержка может окончиться печально для обоих его любимых друзей, тоже вкалывал и выкладывался за двоих, вознаграждая нехватку физических силенок скоростью. Он лез из кожи вон, чтобы поспеть всюду, где в нем была нужда.

Благодаря своему рвению Франтишек был замечен и попал в списки рабочих сцены и технического персонала, которых предполагали взять в гастрольную поездку. Если установка декораций предстояла нелегкая, то борьба за участие в гастролях была яростной и проходила в жестоких закулисных схватках. Франтишек радовался неимоверно, но радость его омрачал факт, что Тонды Локитека в списках не значилось, и Франтишеку не оставалось ничего иного, как удовлетвориться наличием Михала Криштуфека, правдолюбца и яростного поклонника женской красоты.

Братислава отнеслась к их приезду благосклонно. Вопреки поздней осени небо над Дунаем раскинулось синее и высокое, деревья на Петржалке ревностно сохраняли остатки багровой листвы, белоснежные пароходики сновали по реке, преодолевая течение. Общая панорама подводила мысль к сравнению с несколько вылинявшей трехцветной лентой, и Франтишек, наблюдавший все это со старого и в те поры пока единственного братиславского моста, ощущал, как его обволакивает не вполне поддающееся определению умиление. Что ж, иррациональный патриотизм в описываемые нами времена наличествовал во всем, как это имеет место с инертным газом в атмосфере.

Необходимо подчеркнуть, что Франтишек попал в Братиславу впервые в жизни. Прибыв ранним утром на братиславский Центральный вокзал вместе с остальными монтами, осветителями, реквизиторами, машинистами и другими рабочими сцены, он отправился в порядком обветшавший и траченный молью «Карлтон» и теперь в кафе этого видавшего виды отеля дожидался, пока появятся актеры. Они летели самолетом во главе с заместителем директора драматической труппы театра, режиссером Яном Кубеликом, широко известным тем, что его нервы находятся в состоянии перманентной вибрации и постоянно натянуты, как струны на скрипке его знаменитого однофамильца. В десять утра означенный выше пан режиссер Кубелик уже обрушился на отель, словно горная лавина, сметающая все на своем пути. Первым делом он накинулся на старшего машиниста сцены, администраторшу и трех горничных и завершил свой истерический ор несколькими взаимоисключающими распоряжениями, из которых монты приняли к сведению одно-единственное: сцена должна быть готова к трем часам пополудни. Остатком свободного времени каждый мог распорядиться по своему усмотрению. Реквизиторы, эти седовласые, заматеревшие театральные волки, завалились спать, осветители, которые признавали лишь свои ватты, киловатты, рефлекторы и прочие светоустановки и считали солнце лишь технически несовершенным источником света, но не более, потопали в древнюю винарню «У маленьких францисканцев», монтировщики — на театральном жаргоне монты — и здесь, как на сцене, разделенные воображаемой линией на правых и левых, разбежались в разные стороны: правые отправились пить бурчак, то бишь молодое, несбродившее вино, а левые, возглавляемые Ладей Кржижем, поначалу направили свои стопы к Дунаю, в картинную галерею, решив взяться за бурчак только после культурной программы. Оказалось, однако, что время бурчака истекло, теперь он стал обычным молодым вином, и ребятам пришлось заказать два жбана лимбахского сильвана и мясо «по-разбойничьи». Они ели и пили, переполненные сладким предвкушением дел грядущих, и лишь Франтишек тихо вспоминал Тонду Локитека, оставшегося в Праге. Ему не хватало его, как не хватает внезапно исчезнувшего духовного лидера.

Но свободное время промчалось незаметно, настал час ставить декорации. Франтишек надрывался за себя и за отсутствующего Тонду Локитека, и контейнеры с декорациями стараниями Франтишека пустели, словно цилиндр в руках фокусника. Покончив с разгрузкой, Франтишек вместе с Михалом Криштуфеком принялся таскать их или волочь волоком на сцену и ставить уже привычными, отработанными движениями. Медленно возникал задник с рваными дырами, прямоугольниками дверей и окон, которые вместе с мебелью создавали нужный изобразительный ряд и художественный фон для отдельных сцен и картин, чтобы помочь зрителю понять, где и что происходит. Простые белые двери вели в приемную доктора Галена, облезлые коричневые отворялись в квартиру счетовода, белые инкрустированные украшали приемную надворного советника Сигелиуса, а коричневые — но опять же с богатой отделкой — кабинет самого Маршала.

К семи часам в зрительном зале театра им. Гвездослава яблоку негде было упасть. Артисты, подуставшие от дневной репетиции, допивали в клубе свои тоники и кофе, помреж нервозно припадал к «глазку» в занавесе. За плотным, тяжелым занавесом было натянуто белое полотно для демонстрации короткометражек, чтобы заполнить паузу во время молниеносной перемены декораций — или, как говорят на театре, чистых декораций — между картинами, а пан режиссер Кубелик в портале дозубривал речь, которую ему предстояло произнести перед спектаклем вместо замещаемого им директора:

— Уважаемые и дорогие братиславские зрители, милые гости…

Но вот окончились речи, раздвинулся занавес, и полотно легко, как по маслу, поехало вверх. В братиславском театре, в отличие от родного пражского, сцена была оборудована современной техникой.

На просцениум вышел 1-й больной:

— Это мор, мор! На нашей улице в каждом доме он уже по нескольку человек свалил! Я говорю: «Гляньте-ка, сосед, ведь и у вас на подбородке белое пятно», а он отвечает: «Ну и ладно. Мне не больно». А сейчас у него, как у меня, кусками мясо отваливается. Это мор!

Белая болезнь ширилась, подобно кори. И пока за кулисами ревели моторы танков и бронетранспортеров, набирали скорость тяжелые бомбардировщики, готовые неукоснительно выполнять приказы Маршала, все больше и больше людей обнаруживали на своем теле белые, нечувствительные к боли пятна, первые признаки болезни «Morbus Tshengi»[3]. Барон Крюг переоделся в поношенное пальтецо, чтобы выдать себя за пациента-бедняка, надворный советник профессор Сигелиус успешно боролся с источаемым хворью зловонием в своем санатории, а доктор Гален продолжал стоять на своем. Его кабинет покидали исцеленные бедняки, но сильные мира сего, вроде Крюга, тщетно домогались чудотворного снадобья.

В зрительном зале никто не распространял проказу и не делал прививок Галена. Но белая болезнь лютовала и ширилась, приняв несколько иную, более скрытую форму. Кожа постигнутых болезнью оставалась чистой, но в памяти тех зрителей, кого поразил мор, с чудовищной быстротой расплывались белые пятна, а сердца загнивали от злобы.

Антивоенная пьеса Чапека в тот день возымела такое же действие, как вакцина, неосторожно введенная пациенту-аллергику.

Когда Маршал в исполнении народного артиста Сватоплука Пшенички, раскорячившись на балконе, подобно Муссолини, с его квадратным подбородком, бросил свою реплику в разъяренную толпу статистов: «Я войной пошел, не утруждая себя унизительными переговорами с этим маленьким, ничтожным государством, которое вообразило, будто может безнаказанно провоцировать и оскорблять наш великий народ», зрительный зал вдруг поднялся в пароксизме и корчах внезапно вспыхнувших бурных оваций.

Весьма возможно, что в этом зале среди зрителей были и такие, которых не коснулась проказа Ченга и память которых работала безотказно! И никакая ложь и слепая злоба не в силах были вытеснить из их сердец симпатию и благодарность за возвращенную свободу, ведь с той поры не прошло и двадцати пяти лет. И в толпе на сцене тоже наверняка были такие, кто знал, что Маршал не прав. Но, увы, среди публики не случилось доктора Галена, у которого хватило бы отваги открыто заявить свой протест. Не исключено, конечно, что те, другие, все равно стерли бы его в порошок…

Итак, обливаясь потом, Маршал — пан Пшеничка — после окончания второй картины, ничего не понимая, выскочил за кулисы. Перепуганный насмерть режиссер Кубелик, словно павиан в клетке, метался по гримерной Мастера и, призывая громы и молнии на головы зрителей, клял свою судьбу, «Белую болезнь», ее автора и директора театра, который мудро уклонился от гастрольной поездки.

Происшедшее было рассмотрено на экстренном совещании руководства театра сразу же после окончания спектакля, но Франтишек об этом ничего не знал. Вместе с остальными монтами он демонтировал после нервно доигранного спектакля декорации и носился, подхваченный столичным вихрем, от одной вехи[4], не находя свободных мест, к другой и рванул наконец в ночную винарню «Перуджа», где тогда еще в полном блеске царил секс: «Striptease non stop»[5] — орали неоновые буквы, а у входа висело неприметное объявленьице: «Обязательный ассортимент блюд на сумму 100 крон». Франтишек скрепя сердце обменял зеленую стокроновку на бланк, который ставил в известность, что при его утере взимаются дополнительные пятьсот крон, и был допущен в зал с соблюдением некоей тайны, словно член масонской ложи.

Представление было в самом разгаре. В центре на площадке, отведенной для танцев, тесно сдавленной овальными столиками, рассеянно скидывала с себя одежки «парижская» продавщица фиалок, полагая, очевидно, что подобной самодеятельностью сможет увеличить свой жалкий заработок. Увы, тщетно. Никто ее не подозвал, не купил цветов и не сделал никакого иного предложения. Впрочем, ее фиалки были искусственными, и бюст, несомненно, тоже. Наконец, слегка расстроенная, она собрала одежки и скрылась со своей корзинкой за кулисами. Художественную эстафету приняла экстравагантная модельерша. Она наряжала в пестрые яркие тряпочки трех голеньких девчонок, стоящих на площадке в довольно странных застывших позах, словно манекены в витрине модного салона. У Франтишека перехватило дыхание, он отхлебывал кислое «Вельтлинское зеленое» и глубоко затягивался американской сигаретой «Мальборо», пока наконец от всего этого у него голова не пошла кругом.

Поздней ночью, засыпая в гостиничном номере на постели, примятой сотнями тел, он рапидом прокрутил в памяти случившееся за прошедший день. Сейчас, естественно, он играл в своих воспоминаниях абсолютно иную, многим более достойную роль, которая наконец привела его на сцену театра им. Гвездослава: Франтишек был молодым талантливым артистом, сменившим потерпевшего полное фиаско Маршала — Пшеничку, а потом оказался в «Перудже». Теперь он видел себя восходящей звездой эстрады, пробуждающей в угасших сердцах несчастных герлс доселе невиданные и нежданные страсти и надежды. Но Франтишек обращает внимание лишь на бедняжку-неудачницу — парижскую цветочницу, которая, впрочем, вовсе не бедняжка, а ни более ни менее как внебрачная дочь венгерского аристократа, потерявшего после февральских событий все свои поместья и пустившего пулю в лоб именно тут, на танцевальном паркете многогрешной «Перуджи». Франтишек уводит цветочницу к себе в отель, естественно расторгнув ее унизительный контракт, и вместе с толстой пачкой банкнот швыряет обрывки контракта в физиономию хозяина этого сомнительного заведения. В отеле Франтишек предлагает бедной девушке свое ложе, а сам собирается пристроиться на плющевой софе, но благородная красотка стерпеть этого не в состоянии. Опытной рукой она стелет фривольное гостиничное ложе, после чего заключает своего спасителя в благодарные объятия и прижимает к своему упругому и явно импортному бюсту. В этой победительной позе Франтишек наконец погружается в сон.

Разбудило Франтишека полуденное солнце, проявив при этом максимум терпения, в отличие от горничной, безуспешно ломившейся в дверь. Душ поставил его на ноги, а поздний завтрак окончательно сделал человеком, имя которого, возможно, и не звучит гордо, однако вполне прилично.

Второй день пребывания в Братиславе, точнее, вторая половина второго дня промчалась, словно весенние каникулы. Не успел Франтишек оглянуться, как наступил вечер, а вместе с ним и спектакль «Белая болезнь», которому предшествовал военный совет всех административных звеньев театра. Присутствующих ознакомили с тактическим планом и конкретными боевыми задачами, исполнение коих долженствовало воспрепятствовать повторению вчерашней политической обструкции Маршалу.

— Задача ясна, — гремел, взгромоздившись на свернутый задник посреди репетиционной, где проходило импровизированное собрание, режиссер Кубелик. — Наша задача не дать классовому врагу проявить себя и навязать нашему спектаклю смысловую нагрузку, которой он не несет. Мы обязаны любой ценой не допустить, чтобы горсточка провокаторов стравливала нас с Чапеком!

Послышались скромные аплодисменты, к которым Франтишек, не слишком вникая в слова оратора, охотно присоединился. После выступления режиссера Кубелика все разбрелись по своим местам.

— Прошу внимания, — послышался из репродуктора тихий, вкрадчивый голос помрежа, ведущего спектакль. — Внимание! Начинаем! Первый больной, второй больной — на сцену! Массовке занять места, господам Пшеничке, Кокешу и Колинскому приготовиться, техника — даю первый, даю первый!

— Уж очень ты что-то рвешь пупок! — сказал кто-то над самым ухом Франтишека. Он в удивлении оглянулся, но успел заметить лишь черный рабочий халат, исчезающий во тьме закулисья. Он смотрел вслед и тщетно прикидывал, в чем успел провиниться или нарушить неписаный закон монтов, который велит никогда и ни при каких обстоятельствах не выслуживаться перед начальством. Но тщетно пытал он свою совесть. Нет, ни единый проступок против товарищеской этики не приходил ему на ум, ибо если он и вкалывал подчас за двоих, то тихо и неприметно. И кроме старшего — бригадира Кадержабека — едва ли кто это приметил. А пан Кадержабек, в конце-то концов, вовсе не начальство, хотя он руководит работами, но сам тоже не сидит сложа ручки, а это, как известно, имеет решающее значение.

Тактический план режиссера Кубелика зиждился на факторах быстроты и натиска. Игра, в которую он хотел сыграть нынешним вечером с идейно незрелой публикой, или, точнее сказать, с ее худшими представителями, оказалась чем-то вроде блицтурнира, и потому спектакль набрал темп, похожий скорее на хоккейный матч, нежели на солидный, более того, подчас ревматический чешский драматический театр. Больные, пораженные белой болезнью, двигались шустро и проворно, совсем как при замене игроков на ледяном хоккейном поле, а доктор Гален ни в чем не уступал новенькому игроку на первенстве мира, ведущему шайбу и бесстрашно и упорно отбивающему сыплющиеся на него со всех сторон тычки и подножки.

Темп, заданный актерами на сцене, вскоре передался и всем остальным за кулисами. Костюмерши в костюмерной метались совсем как продавщицы в универмаге «Белая лебедь», реквизиторы и монты то и дело возникали из-за кулис на просцениуме, подобно мальчишкам, собирающим мячи возле теннисных кортов.

Вот уже окончилась четвертая картина второго акта. Франтишек с Михалом Криштуфеком незаметно сняли с петель белые двери приемного покоя доктора Галена и в тот момент, когда, отринутый Галеном, потерянный и отчаявшийся, барон Крюг собрался покинуть его скромный кабинет, рванули вперед со скоростью, заданной всем спектаклем. Но и барон Крюг заслуженный артист Богумил Кокеш, — едва угасли софиты, тоже взял темп, абсолютно не соответствующий глубине его переживаний, и тоже кинулся к дверям, где вместо них уже зиял черный провал. И вдруг во тьме на его пути появилось нечто огромное и белое, оно надвигалось прямо на него, и сам он безудержно мчался ему навстречу. Крюг — Кокеш взревел от ужаса и неожиданности. Точно такой или по крайней мере весьма сходный вопль, надо полагать, издал капитан несчастного «Титаника», когда перед ним в каше из тумана и тьмы возник блуждающий айсберг. Впрочем, в обоих случаях столкновение было неотвратимым и неизбежным.

Удар оказался, как говорится, лобовым. Франтишек в последнее мгновенье попытался предотвратить надвигающуюся катастрофу и подался чуть влево, успев сдавленным голосом крикнуть: «Атас! Кокеш!», но Михал, которому спина Франтишека загораживала перспективу, ничего не понял и продолжал рваться вперед. Массивные белые двери развернулись вокруг своей оси, и стокилограммовый заслуженный артист, ставший жертвой массы собственного тела плюс ускорения, уже не имея возможности притормозить, врезался в дверь своим высоким, впрочем, в данный момент склоненным челом, будто разъяренный бык в развевающуюся мулету на арене во время корриды.

Но ведь двери не мулета! Послышался глухой удар и вслед за ним вопль. Михал с Франтишеком от испуга выпустили двери из рук и кинулись, чтоб подхватить рухнувшую было надежду и гордость театра, Мастера Кокеша, но тот в последнюю минуту каким-то образом все-таки удержался на ногах и, словно раненый бык, которому бандерильеро всадил-таки в холку две бандерильи, вскинув голову, издал воинственный рык, инстинктивно стремясь уйти от опасности, и развернулся на сто восемьдесят градусов. Но счастье не способствовало ему, и падающие двери, поддав в спину, вытолкнули Мастера Кокеша в сторону авансцены, где в этот момент спускалось вниз, словно атакующий истребитель, серебристое полотно, утяжеленное по нижнему шву массивным брусом, целью которого было оттягивать полотно вниз, чтобы не было не единой морщинки. Эта раскачивающаяся корабельная рея приласкала бедолагу актера по голове с такой силой, что ноги его подломились. Мастер Кокеш сделал по инерции еще несколько шагов, и, когда уже казалось, что он вот-вот рухнет в объятия седеющей дамы в первом ряду, мирно поглощавшей шоколадные конфеты, он развернулся влево и встал на колени.

А спектакль продолжался, и все шло своим чередом. Осветитель в своей ложе о последних событиях на полутемной сцене не имел ни малейшего понятия и спокойно делал свое дело. И вот на серебристом полотне сначала появилась колючая проволока, затем собаки, натасканные на людей. Собаки рвались к стоящему на коленях Мастеру Кокешу с раздирающим нервы и душу рычанием, лаем и воем.

И тут Богумил Кокеш не выдержал. Он вскрикнул и закрыл лицо руками, но на просцениум уже выскочил помощник режиссера и при активной помощи перепуганного машиниста, на ком, естественно, в этой истории не было никакой вины, подхватив разжиревшего трагика под мышки, выволок его в боковую кулису.

Спектакль окончился без каких бы то ни было дальнейших неприятностей, но барон Крюг вел себя сдержанно и производил впечатление человека, находящегося то ли в трансе, то ли во власти наркотиков. Впрочем, это соответствовало истине, ибо доктор Когоутек сделал ему укол, всадив в него все имеющиеся под рукой успокоительные средства, чтобы хоть как-то поставить на ноги. Говоря по правде, и Маршал держался значительно осторожнее, и потому его моральное перерождение под занавес выглядело правдоподобнее, нежели обычно. Художественная сторона спектакля, таким образом, ничуть не пострадала, но что с того? «Инцидент есть инцидент и требует разбирательства». Режиссер Кубелик приказал Франтишеку и Михалу сразу же после спектакля явиться к нему в артистическую. И вот они стоят на пороге, словно две сиротинушки, а начальство, возглавляющее гастрольную поездку, мечет в них взгляды, острые, как стрелы. После минутного молчания режиссер Кубелик отправил в нос щепотку голландского табака, на который только-только перешел с сигарет, потому что стал бояться рака легких, тихонько отфыркнулся и приступил к допросу.

— Мы с вами уже знакомы, не так ли? — атаковал он слабейшее звено, которым, несомненно, являлся Франтишек.

— Да, Мастер, — покорно согласился Франтишек.

— Это вы после премьеры «Наших спесивцев» относили коньяк Слепичке и Лукашеку?!

— Да, это я относил коньяк, но дело в том… — начал было мямлить Франтишек.

— Если, конечно, вы этот коньяк не выпили сами, — продолжал Мастер Кубелик мрачно, — на пару со своим дружком! С вас станется и не такое.

Франтишек стал белым как полотно. В голове вертелись известные пословицы насчет того, что «у лжи короткие ноги», а «правда всегда победит», и он уже собрался во всем честно и до конца покаяться, как последовал вопрос:

— Вы давно работаете у нас в театре?

— Два с половиной месяца, пан режиссер.

— И какой же, скажите на милость, идиот включил вас в гастрольную поездку, если вы на театре без году неделя?

Франтишек сглотнул слюну и, скорее всего, ответил бы молчанием, но тут в разговор вмешался Михал Криштуфек и невозмутимо ответил:

— Вы, Мастер, — и, подняв руку, словно желая остановить возможные возражения, продолжал: — По рекомендации пана Кадержабек, естественно.

— Ага, — молвил режиссер, чуть насторожившись, — кстати, а как долго на театре вы?

— Пять лет, — заявил Михал с преувеличенной гордостью.

Режиссер Кубелик, чуть свесив голову набок, глядел на них, видимо размышляя, как ему поступить. Он рассеянно отхлебнул вина из бокала, стоящего перед ним на столе, и со все возрастающим подозрением снова вперил испытующий взгляд в глаза Михала.

— Почему же я вас никогда не видел?

— А потому, вероятно, что я стремлюсь не привлекать к себе излишнего внимания, — ответствовал Михал с оттенком высокомерия в голосе.

Режиссер Кубелик только и смог ответить:

— М-да, — но тут же вскочил со стула, словно во внезапном озарении, и, нацелив указательный палец в сторону провинившихся, заорал: — Вы все это проделали нарочно! Вы хотите уничтожить меня! Немедленно признавайтесь, кто вам это приказал!

Но Михал не оробел и решительно, будто рапортуя о ходе боевых действий, воскликнул:

— Вы сами, Мастер! Этот приказ мы с Локитеком получили от вас во время первой генеральной репетиции три года назад. Вы сказали: «Эй, вы, парочка! Как только барон Крюг повернется и двинется прочь из кабинета, снимайте двери и, едва сцена начнет погружаться во тьму, тут же бегите с ними к левому краю. Да не вздумайте копаться. Вам на все отводится тридцать секунд!» Вот мы и не стали копаться. Правда, теперь двери вместе со мной таскает не Локитек, а Франтишек.

Режиссер Кубелик отнюдь не был идиотом. И, хотя считал всех и каждого, от актеров и до технического персонала, многим ниже себя, тем не менее, нарвавшись на сообразительного противника, тут же давал задний ход.

— Ага, — снова сказал он, — у вас есть желание сделать из меня дурака!

— Что вы! Я себе такого никогда не позволю, — ответствовал Михал, оскорбленный в самых лучших чувствах, а Франтишек тем временем лишь потел и сглатывал слюну. — Я, — продолжал Михал, — между прочим, считаю вас после пана Пискачека вторым по величине режиссером в нашем театре.

— Одна-а-а-ко, — протянул режиссер Кубелик и удивленно поднял брови, — но я всегда полагал, что первый по величине — я! — Он какое-то время снисходительно переводил взгляд с Михала на Франтишека и обратно и вдруг добавил — Чтобы у вас не было причин считать меня тщеславным и мстительным, на этот раз мы обойдемся без штрафа. Ступайте!

— Что все это значит? — растерянно спросил Франтишек, когда они удалились на безопасное расстояние, но тем не менее воровато озираясь. — Ведь не мог же он подумать, что мы сделали это специально?!

Михал вздохнул с подвывом.

— Ах ты, божий человек. Неужели все еще не сечешь, что кто-то нас подзаложил?

— Но кто и зачем?

— «Зачем да почему», как говорится — кое-что по кочану! Эх ты, дитя малое. Оглянись вокруг. Главное, поглядывай направо. Все! Дружище, больше ты от меня ничего не добьешься!

И действительно, больше от него Франтишек ничего не добился. В ту ночь ему спалось в гостиничном номере намного хуже, нежели накануне. Впервые с того дня, как пришел в театр, Франтишек почувствовал, что все не так-то просто и он снова одинок. Он вспомнил Тонду, и тоска снова навалилась на него. И, лишь сообразив, что утром они возвращаются в Прагу, Франтишек наконец повеселел.

Глава пятая

ДОН ЖУАН И ДЖЕМИНИ 8

Когда в «Главе второй» Тонда Локитек сообщил барменше Кларке, что Франтишек еще девственник, он полагал, что позволяет себе лишь некую поэтическую вольность, ибо ничего такого не знал, да и знать не мог. Дело в том, что разговорчики, касающиеся его сексуальной жизни, Франтишек переносил с большим трудом, по той простой причине, что его опыт в этих делах пока ограничивался лишь чтением любовной литературы и собственной чрезвычайно буйной фантазией.

Тем не менее информация, полученная от Тонды, Кларку весьма заинтересовала и с первого же дня она почувствовала неодолимые позывы взять эротическое воспитание Франтишека в собственные руки. Она терпеливо закидывала крючок с наживкой из двусмысленных улыбочек и однозначных взглядов в тот угол, где обычно сиживал Франтишек с Тондой Локитеком и другими монтами, но пока что без особого успеха, потому как Франтишека никто, кроме Тонды Локитека, не интересовал. Тонда был тот самый монумент, тот гений, который закрывал пред взором Франтишека все горизонты и виды на многочисленные достопримечательности этого мира. Кларка Зарубова, несомненно, к ним принадлежала, как в некоторой степени все, что ее окружало и было с ней связано. Как, скажем, помимо ее личных достоинств, и автомобиль супруга— белый «мерседес» с красными кожаными сиденьями, куда Кларка, случалось, усаживала какого-нибудь счастливчика из театрального персонала и увозила в свою комфортабельную квартиру с лоджией на шестом этаже модернового дома, что на Штепанской улице. На этой лоджии, летними солнечными деньками она потчевала визитеров холодным шампанским, смешанным с водкой, в пропорции две к одной, этим пагубным нектаром, именуемым в народе «белый медведь». Да и сама тоже попивала сей чисто российский коктейль, растянувшись в раскинутом шезлонге, подобная «Олимпии» Мане, скрывая от солнечных лучей под широкими полями черной соломенной шляпы, привезенной преуспевающим супругом из самого Парижа, одно лишь лицо…

Но сейчас стоял конец ноября, доцент Заруба завершал научную работу, на которую возлагал большие надежды, и целыми днями торчал в своей лаборатории в институте, а целыми вечерами дома. Все запланированные командировки он отменил, от всех приглашений на научные конференции и симпозиумы вежливо отказывался, а Кларка медленно, но верно утрачивала бронзовый загар, приобретенный на острове Венеры — Кипре и закрепленный в августе и сентябре частым возлежанием в лоджии. Лицо ее покрывала интересная бледность, улыбку украшал оттенок грустинки, взгляды же, все чаще устремляемые к столу, где сидели монты, были серьезны и, похоже, взывали о помощи.

Менее чем через месяц после возвращения из Братиславы, в дни предрождественской суеты, когда магазины и рестораны трещат по швам от нашествия посетителей, Франтишек, как и все граждане страны, двинулся в неизбежный поход по лавкам и универмагам покупать подарки для близких, которых, как нам известно, у него было совсем немного. Тем не менее Франтишек испытывал сильнейшую потребность дарить и потому покупал сувениры просто так, не ведая заранее, кому их потом вручит. В «Доме спорта» он приобрел отличнейший охотничий нож с длинной стальной рукоятью и легчайшую удочку из полого слоистого пластика. В магазине «Люкс», том самом, что на Целетной улице, купил рубашку цвета морской волны — импорт из Греции, в универмаге «Белая лебедь» — широкополую мужскую шляпу и чемоданчик из телячьей кожи и, наконец, на Железной улице, которую называют также «улочкой любви», на первом этаже фешенебельного магазина дамской модной одежды «Фемина», попросил показать итальянские чистошерстяные свитерочки, сама по себе цена которых обрекала их на принесение в жертву максимально близкому существу женского пола. Франтишек благоговейно прикасался к этим розовым, фисташковым и лимонно-желтым эфемерным шерстяным комочкам, напоминающим скорее холмики мороженого, нежели предметы, предназначенные быть надетыми на тело и снятыми, как вдруг из толпы женщин, взявших Франтишека в плотное кольцо и волнующе теснящих к прилавку, послышался неповторимый, с миндальным привкусом горечи женский голос:

— И кому же, Франтишек, предназначен ваш подарок?

Франтишек, повернув голову, увидел, как безошибочно предполагал, сияющую легкой улыбкой Кларку. На долю секунды он смутился, но, спохватившись, ответил честно:

— Еще и сам не знаю.

— Что-о, как же это так? — изумилась Кларка и кончиком языка коснулась небольшой щелочки между верхними зубками — диастемы — так стоматологи называют этот незначительный дефект, который является, как принято считать, признаком легкой врожденной дегенерации. Однако мужчине, пробуждавшемуся во Франтишеке, этот дефект казался неимоверно трогательным и волнующим.

— Не иначе большая любовь, если вы покупаете ей такой красивый, дорогой свитер!

И Франтишек поддался мгновенному взлету мысли, тому самому импульсу, что придает жизни остроту. Он взял с прилавка розовый свитерок и через головы толпящихся женщин протянул Кларке, было похоже, будто над их головами пронесся фламинго.

— Пожалуйста, очень прошу, примерьте!

Пани Кларка колебалась всего лишь мгновенье и, улыбнувшись, спросила:

— У нее такая же фигура, как у меня?

И, не дожидаясь ответа, взяла свитерок и стала пробиваться сквозь толпу к примерочной кабинке. Франтишек со стыдливой улыбкой, раздавая налево и направо «пардон» и «позвольте», следовал за ней, подобно личной охране. Перед портьерой, закрывающей кабинку, он взял у Кларки из рук сумочку и туго набитую свертками сумку и оглянулся вокруг, словно изучая, откуда могла вынырнуть неожиданная опасность. Он чувствовал себя сильным, он дышал глубоко, он сдвинул на затылок воображаемую шляпу, грудь его высоко вздымалась от волнения, и нельзя было поручиться, что в нагрудном кармане пальто он не прячет пистолет калибра 7,65 мм.

Близился полдень, и предрождественский наплыв покупателей достиг пика. На Франтишека никто не обращал ровным счетом никакого внимания, но, говоря по правде, его это нимало не трогало, волнение комом встало в горле, и руки, слегка вспотев, дрожали. Вполне возможно, так же потели и дрожали руки у внешне невозмутимого Гарри Купера, шагавшего пыльной и безлюдной улицей с забаррикадированными окнами навстречу полуденному поезду с мчащимися к городку четырьмя головорезами.

Шторка на кабинке вдруг дрогнула, и сбоку выглянула Кларкина рука, приглашая Франтишека войти внутрь.

— Ну-ка, Франтишек, взгляни.

Франтишек втиснулся в кабинку, тесную, как телефонная будка. Сердце громко бухало. Близость Кларки в светлой фланелевой юбке и розовом свитерочке, натянутом прямо на голое тело, отчего он стал совсем прозрачным, окончательно добила Франтишека. От смущения он не знал, куда девать глаза.

— Ну как, ничего? — Кларка повернулась к нему сначала передом, потом в профиль.

Франтишек мотал головой: да, мол, все отлично — и уже собирался выскочить из кабинки, где ему почему-то не хватало воздуха, но в последнюю минуту Кларка, схватив за руку, задержала его и сказала:

— Постой, я тебе его дам, а пока буду одеваться, ты ступай в кассу платить.

И, подхватив свитерок за нижний край, волнообразным движением тела подняла его к плечам и стала осторожненько стаскивать через голову. Франтишеку открылся великолепный вид, знакомый пока лишь по фотографиям в «Плейбое» и кое-каким кинофильмам. Голова у него закружилась, в ушах зазвучали — холя поручиться за точность трудно — слова поэта:

Нобелевскую премию дайте

Той,

Которая движением легким

Поднимает юбочки край.

Какому поэту

Такое под силу?

Увы!

В полуобморочном состоянии, держа в руках свитерок, Франтишек добрел до продавщицы, выписал чек, потом спустился в кассу на первый этаж, заплатил и получил съехавшую, подобно тобоггану, со второго этажа по деревянному желобу уже завернутую покупку.

Увидав спускавшуюся по лестнице Кларку, он двинулся ей навстречу и молча протянул сверток размером чуть более коробки шоколадных конфет.

— С чего бы это вдруг! — изумилась Кларка. — Зачем?

— Он ваш, срывающимся петушиным голосом воскликнул Франтишек, хотя, надо отметить, мутация у него прекратилась добрых четыре года назад.

— Почему мой? Ты же покупал его для своей девушки?

— Да нету у меня никакой девушки, — с тоской произнес Франтишек, — я купил его для вас!

Кларка взмахнула искусственными ресницами и безотчетно отбросила со лба прядь волос цвета красного дерева.

— Но почему? — прошептала она, и пространство почти заглушило ее шепот. — За что ты мне даришь его?

— Как это — за что? — взбунтовался Франтишек. — Разве подарки дарят только за что-то? Мне хочется сделать вам приятное. Или он вам не нравится?

— Но, Франтишек… — произнесла Кларка и, смущенно потоптавшись на месте, опустила глаза. После короткой паузы, которая показалась Франтишеку вечностью, она добавила — Да брось мне «выкать»! Прошу тебя!

И, застыв на месте, умолкла и опять опустила глаза долу. Но тут прочие страждущие и ропщущие покупатели вовлекли их в водоворот и потеснили друг к другу. И тогда Франтишек, словно пробудившись от глубокого сна, крепко схватил Кларку за локоть, развернул к дверям и воскликнул:

— Пошли… пойдем…те отсюда!

И они пошли.

Холодный, влажный декабрьский воздух охладил их разгоряченные головы, но ничто уже было не в силах что-либо изменить.

И, несмотря на то что Франтишек торопился в театр, а в Кларкины планы входил визит к парикмахерше, бог знает почему они свернули налево, прошли по Железной улице, миновали Староместскую ратушу вместе с ее курантами, оставили позади Карлову улицу, ту самую часть, где находится винный погребок «У лисички-сестрички», потом площадь Яна Гуса, вернулись обратно в центр, на Петршине обогнули пепелище стародавнего деревянного строения, на месте которого несколько позже вырастет универмаг «Май», и продолжили свой путь по улицам Спаленой, Лазарской, Водичковой и В Яме. Они плелись медленно, Кларка висела на Франтишеке, а он, хоть и тащил в левой руке ее сумку и свои свертки, тем не менее походил почему-то на воздушный шар, на котором Сайрус Смит и его друзья сбежали из осажденного Ричмонда, и было похоже, что в любой момент могут лопнуть канаты и Франтишек взовьется в небо. Но Франтишек, в отличие от героев Жюля Верна, не стремился перебраться через линию фронта, его целью был таинственный остров, которым в данном случае являлась легендарная квартира с лоджией на Штепанской улице.

О чем они с Кларкой говорили по дороге, для нашей истории решающего значения не имеет. Кроме того, они сказали друг другу не так уж много. Франтишек после неожиданного поступка в «Фемине» словно бы замкнулся в себе и теперь произносил лишь какие-то незначительные слова, чтоб удержать завоеванные позиции. Он рассказывал о себе, о школе, о театре, о товарищах, но главное — о Тонде Локитеке, и Кларка его слушала молча, время от времени задавая наводящие вопросы, типа «кто?», «где?» или «что?» и «когда?», чтобы было видно, что она ему внимает, но про себя твердила одну-единственную фразу: «Кой черт меня дернул напялить сегодня эти сапоги на шпильках!» Она хоть и была одного роста с Франтишеком, но злосчастные сапоги делали ее почти на десять сантиметров выше.

Вероятнее всего, в тот момент ни Франтишек, ни Кларка не были способны полностью оценить происшедшего. Они, как говорится, плыли по течению событий, правда незапланированных, но, несомненно, неантагонистичных их ожиданиям и желаниям. Впрочем, какая-то разница в их настрое, безусловно, существовала.

Кларка, как уже было сказано выше, первоначально предполагала, что возьмет инициативу в свои руки, но Франтишек, который десятки вариантов подобных сцен не раз проигрывал на видике своей фантазии, никогда не представлял себе Кларку в главной роли. Честно говоря, ему такое и в голову не приходило.

Естественно, Кларка имела пятидесятилетнего мужа и в вопросах любви, как говорится, съела собаку, став в этом деле не меньшим профессором, нежели ее супруг-доцент в вопросах органической химии. Потому на подходе к своему дому она вытащила руку из-под руки Франтишека, остановилась, обернулась к нему и объявила:

— Дальше тебе нельзя, нас может кто-нибудь увидать, — после чего чмокнула Франтишека в щеку и, прежде чем тот успел вымолвить хоть слово, исчезла в подъезде, коротко махнув на прощанье рукой.

Франтишек остался стоять, словно оглушенный громом. К подобным штучкам-дрючкам в любовных делах он был непривычен. Впрочем, если говорить откровенно, в любовных делах он не был привычен вообще ни к чему, и по этой причине ему не пришлось попусту ломать голову в догадках.

С глубокой благодарностью за случившееся, в радостном предчувствии грядущих наслаждений он повернулся на сто восемьдесят градусов и поспешил в театр.

На тротуаре перед театром, где уже разгружали декорации, он услыхал плаксивый голос второго машиниста сцены Богумила Цельты. В одной руке тот сжимал схему размещения декораций, а в другой огромный электрический фонарь. Его брюхо было похоже на гигантский свисающий зоб. Почти не видный за своим брюхом, он рявкнул Франтишеку:

— А-а! Явился-таки наконец! Видать, молодой пан кушал на обед костлявую рыбу! Спасибочки, что вообще пришел поглядеть на нас, бедных! — после чего засунул фонарь под мышку и свободной рукой достал из кармана застиранного синего халата блокнот, чтобы рядом с фамилией Франтишека поставить штрафные очки. Но Франтишеку сегодня это было до лампочки, и вопли Богумила Цельты в данную минуту значили не более, нежели шепот фена, которым он ежедневно доводил волосы до причесочки à lа Ринго Стар. С нескрываемым моральным превосходством Франтишек надел спецовку и погрузился в работу, как рыба в воду.

— Ты где пропадал? — поинтересовался Тонда Локитек, когда они тащили на сцену свернутые задники. Но надо отметать, его любопытство было умеренным. — А Цельта уже собрался вставить тебе дыню…

Франтишек лишь рукой махнул — дескать, этот Цельта может катиться куда подальше — и ушел от прямого ответа, ибо даже перед Тондой Локитеком не осмелился бы похвастать сегодняшними событиями. То, что с ним произошло, вдруг стало ему казаться слишком хрупким и уязвимым и абсолютно не подходящим для ушей монтов.

Франтишек с трудом дождался вечера, точнее, минуты, когда Кларка откроет в клубе бар, что обычно случалось где-то за час до начала спектакля. Но вот наконец в клубе зажегся свет и на стойке бара зазвенели первые рюмки и тарелки. Проголодавшиеся рабочие сцены тут же хватали их и тащили к своим столам, пока их места не заняли статисты и актеры. Но обретенный было кураж вдруг покинул Франтишека, и он ни с того ни с сего угас, словно перегретый котел, из которого вырвался пар и задушил огонь под колосниками. Франтишек сидел у стола за кулисами и прикидывался, будто смотрит телевизор, но фигуры героев «Саги о Форсайтах» на сей раз расплывались перед глазами, не проникая в душу. Там безраздельно и властно царила Кларка, Кларка осуждаемая и вызывающая восхищение, Кларка — посмешище и любовь всех без исключения монтов в театре.

Одному богу известно, что творилось в эту минуту в душе Франтишека. Об одном лишь можно сказать с уверенностью: Франтишек не в силах был взглянуть Кларке в глаза и тем более заговорить с ней в присутствии стольких чужих людей, иные из которых, что было ему отлично известно, совсем недавно были с ней в достаточно близких отношениях. Еще до обеда этот факт Франтишека ничуть не трогал. И даже более того — совсем наоборот. Скорее всего, он в жизни не решился бы на свою гусарскую выходку, если б Кларкина репутация оказалась увенчанной ореолом неприступной крепости. Но жизнь, как известно, полна неожиданных поворотов и сюрпризов. И уже вечером сей факт его задевал. И основательно.

— Что ж, Фаноушек, пошабашили, — донесся до него спустя добрых два часа низкий голос Тонды Локитека. — Муза Талия отправилась на боковую, а мы отправимся в пивную! Вставай, Гамлет, как сказал поэт. Что с того, что сейчас вечер. Артисты, монты и поэты живут в ночи, подобно совам и летучим мышам. А потому, приятель, давай пошевеливайся!

Франтишек поднял на Тонду тоскливый взгляд скотчтерьера, которому впервые в жизни придется ослушаться своего любимого хозяина.

— Я сегодня не пойду, сказал он убито. В его словах дрожала невысказанная мольба избавить его от дальнейших объяснений, и Тонда открывшимся вдруг в нем шестым чувством все это понял.

— Нет так нет! Ничего не поделаешь, — бросил он с полным безразличием, — тогда приветик. Двинули, ребята, — отдал он приказ своей верной дружине, толпившейся вокруг, и зашагал к дверям с видом человека, несущего на своих плечах ответственность не только за свой народ, но и за все человечество.

— Чао, — шепнул Франтишек, считая себя предателем.

Ночь была ясная и холодная. Франтишек приплясывал на тротуаре, дышал в ладони и все поглядывал то на белую луну, что светила над староместскими крышами, то на белый «мерседес», похожий среди теснившихся вокруг «шкод» и «вартбургов» на квочку среди цыплят.

Вслед за пролетариями сцены, в большинстве своем уходящими из театра первыми, из дверей высыпали артисты. Сначала — помреж и дежурный по спектаклю, следом — помощники режиссера и оркестранты, за ними статисты, им еще надо было переодеваться, и артисты, которым надо было не только переодеться, но и снять грим. Кто-то топал пешком, иные гоняли застывшие моторы своих машин и, разогрев, один за другим исчезали в легком тумане. Лишь «мерседес» стоял на своем месте, потому что торговля уходит последней. Деньги есть деньги и, что ни говори, всегда и повсюду любят счет.

С зимнего неба опускались редкие снежинки: святой Мартин явился на своем белом коне с основательным опозданием. Удивляться не приходится, ведь на лошади не пускают ни на одно приличное шоссе.

Если бы святой Мартин ездил на белом «мерседесе», то наверняка поспевал бы вовремя. Как, например, Кларка. Она вышла из здания театра и, не взглянув ни вправо, ни влево, влезла в свою машину, повернула ключ, мотор сразу едва слышно замурлыкал, и белый «мерседес» взял с места так же тихо, как айсберг, подхваченный теплым течением Гольфстрим.

Франтишек стоял на углу возле театра, напротив въезда на стоянку, на том самом месте, где обычно стоит статуя Командора из оперы «Дон Жуан» в ожидании перевозки. Озорные монты, невидимые за его спиной, при помощи стального тросика приводят в движение могучую голову Командора и кивают проезжающим водителям.

— Si, si — да, да, — сопровождал это движение на сцене пением пан Мартен, но оживший Командор никогда не вгонял Дон Жуана в такой ужас, как управляемый расшалившимися монтами Командор водителей на улице. Сейчас Франтишек, подобно Командору, кивал головой подъезжающей Кларке. Она, возможно, не заметила его, но тем не менее почему-то притормозила, нажала на щитке управления кнопку и, высунув голову из автоматически опустившегося окошка, недоверчиво прошептала:

— Это ты, Франтишек? Что ты тут делаешь?

— Жду тебя, — ответил Франтишек, все еще продолжая ждать.

— О господи, — молвила Кларка, — почему же ты не пришел в клуб? Ты что, вообще не был на работе?

— Был, — признался Франтишек честно, а потом чуть-чуть прилгнул: — Не хотелось тебе мешать…

Кларка посмотрела на него долгим взглядом, в котором преобладала, пожалуй, материнская нежность, но не выдержала:

— Скорее полезай сюда, — и распахнула правую дверцу. — Что-нибудь придумаем.

Франтишек обошел «мерседес», бросил рассеянный взгляд на здание театра, будто прощаясь с ним навеки, и опустился в глубокое красное кресло рядом с Кларкой. Такое чувство испытывал, вероятно, космонавт Армстронг, занимая свое место на «Аполлоне-Н». Кларка второй раз за короткое время повернула ключик, скосила глаза на Франтишека, сидящего справа от нее, улыбнулась и прибавила газку. Белый «мерседес», превратившийся в космический корабль «Джемини-8», тут же преодолел земное притяжение и вместе с экипажем — двумя пилотами абсолютно разного возраста, пола и опыта — рванул в фантастический путь к звездам.

Глава шестая

КРИКИ И ШЕПОТЫ

— Франтишек, — в ужасе ахнула Кларка, — ты действительно еще никогда… не был с девчонкой?!

— Никогда, честно признался Франтишек и, наверное, впервые в жизни пожалел, что не умеет лгать, но тут уж, как говорится, ничего не поделаешь.

В однокомнатной квартире Кларкиной подружки Зузаны, барменши из «Сект-павильона», редко возвращавшейся домой раньше шести утра, была включена одна лишь цветная кинетическая лампа. Она излучала причудливый, то появляющийся, то исчезающий, принимающий разнообразные очертания свет, и это казалось Франтишеку похожим на его собственные ощущения, чувства и состояние духа.

Его успехи с той минуты, как он вошел в это уютное тепленькое гнездышко любви, оборудованное в микрорайоне Панкрац II, были весьма скромны: он всего-навсего отважился поцеловать Кларку и провести рукой по ее груди, в отличие от утренних событий в универмаге «Фемина» теперь упакованной в импортный бюстгальтер, но и тут потерпел поражение, не сумев совладать с застежкой. Вот пока и все.

— Я тебе помогу, — шепнула Кларка, столкнувшись с непредвиденной реальностью. Факты, как говорится, упрямая вещь. Впрочем, она не слишком удивилась, ибо само по себе это было лишь подтверждением брошенных как-то Тондой слов. Кларка не только сама выскользнула из платья, у которого Франтишек сумел все-таки с божьей помощью расстегнуть молнию, но и сама движением пловца на старте расстегнула строптивый бюстгальтер и освободилась наконец от него быстрым и четким жестом, за который в любом фешенебельном стриптиз-клубе ей был бы обеспечен немедленный расчет! Она скинула и белые хлопчатобумажные трусишки с английским текстом «Kiss mе»[6], который Франтишек все равно не понял, потому как по-английски не знал ни слова, и отшвырнула в сторону вместе с фривольным приглашением, сейчас уже больше ненужным.

В миру Кларка слыла рыжеволосой, но сейчас, когда настал момент истины и она явилась Франтишеку нагой, расслабленной, с руками, разведенными в стороны, как перед районным врачом, Франтишек, к изумлению своему, обнаружил, что Кларка натуральная блондинка, а волосы ее выкрашены «Igor’ом Royal», «Pallet color’oм» или, может статься, даже старой доброй хной. Лоно ее нежно кучерявилось светлым пушком, как головки ангелочков Боттичелли, а соски, подобные мордочкам любопытных котят, торчали чуть вверх и были сладостно розовыми, что свойственно лишь натуральным блондинкам.

Франтишек беспомощно и растерянно пялил глаза и сглатывал слюну. Визуальное наслаждение, предоставленное ему Кларкой, приглушило на время его жгучее, хотя и несколько робкое желание.

— Ты красивая, — горячо зашептал он, облизнул губы, обтер их тыльной стороной руки, и было ему сладко и кружилась голова, как много лет назад, когда он стоял на коленях перед святым Антонием под строгим присмотром родителей, ожидая первого причастия.

Кларка тихонько засмеялась. Смех был радостным и вместе с тем слегка недоуменным.

— Ну, иди сюда, если я тебе нравлюсь, — сказала она и сделала два шага вперед, как доброволец, вызвавшийся на опасную акцию в тылу врага. Кларка протянула к нему руки и стала расстегивать пуговицы на рубашке. — До чего же ты горячий, — прошептала она, когда наконец после сложного маневра добралась вместе с Франтишеком до широкой тахты, покрытой большой овечьей шкурой, — а руки холодные как лед, их надо согреть, милый, положи их сюда, нет, вот сюда…

И, так как Франтишек беспрекословно повиновался, то вскоре ладони его, покрытые мозолями и занозами от работы с декорациями, и пальцы, грубые и неповоротливые, задвигались в нужном направлении и медленно, но верно начали знакомиться с клавиатурой, совсем как в музыкальной школе, где обучение ведется самыми современными методами по системе знаменитого Карла Орффа: никаких нот и лишь минимальное количество указаний. Наконец Франтишек понял, что эта школа зиждется на обучении игрой, и с восторгом обнаружил, что само прикосновение уже рождает звук, а ряд правильно вызванных звуков творит мелодию. Какая радость и какое счастье быть исполнителем и инструментом одновременно!

— Ах, боже, — вздохнула Кларка, — до чего же ты утонченный, просто не верится, что может быть такое…

Но такое было.

Прошло что-то около часа, когда Кларка поднялась и объявила, что приготовит поесть. Она отодвинула в сторону занавеску, отделявшую кухоньку от комнаты, распахнула холодильник и, присев на корточки, принялась изучать его утробу. Перед глазами Франтишека возникла картина, несомненно заслуживающая внимания. Больше всего она напомнила супермодерный натюрморт с изящной золотисто-коричневой грушей дюшес на переднем плане, значительно превышающей натуральную величину, и бутылками кока-колы, джина, тоника, шампанского, заиндевелыми коробками консервов — на заднем. Франтишек вперил было свой взор в сие волшебное олицетворение упадочных идей поп-арта, но внезапно почувствовал толчок и странный переход всей энергии организма в один из многочисленных органов тела, совсем, казалось бы, незначительный, однако обладающий способностями, возможностями и поступками абсолютно непредсказуемыми. Нарушение кровообращения, вызванное активной реакцией на увиденное, сопровождалось слабым шумом в ушах, припоминающим отдаленный рокот морского прибоя или, быть может, горного потока в период таяния снегов. Перед глазами плыли багровые круги.

Франтишек приподнялся на локтях, уселся в позу, которую йоги именуют «цветок лотоса», и стал медленно спускать ноги на пол. Он вставал медленно и тихо, совсем как Голем, которому вставили посреди лба шем. Мягкий коврал глушил его шаги, и потому Кларка, увлекшись изучением содержимого холодильника, их не слыхала. Вскрикнув было от испуга, когда Франтишек вдруг с силой обнял ее за плечи, она тут же безропотно покорилась, подчиняя себя его рукам, их нежному и настойчивому, неотвратимому принуждению, и, вскочив на ноги, наклонилась, раскинув руки, и обхватила холодильник. И в позе перевернутого распятия приняла в свое лоно Франтишека, возгоревшегося новой вспышкой желания. Так принимает палитра прикосновения кисти художника или тетрадь — энергичное перо поэта.

Таким образом Кларкино тело превратилось в датчик и усилитель колебаний двух видов — слабых с высокой частотой, исходящих от компрессора холодильника марки «Саlех-120», и мощных, источником которых был двухтактный двигатель Франтишековой любви. И когда две этих волны, эта двойная вибрация, совмещенная с искусственным охлаждением и естественным обогревом, наложившись одна на другую, соединились в Кларкином теле, Кларкино возбуждение и восторг достигли точки, когда от величайшего наслаждения ей оставалось лишь закричать «а…а…ааа!». Франтишек, отдав ей вдруг то драгоценнейшее, что таит в себе каждый истинный мужчина, после внезапной судороги вздрогнул, остановился и замер, как локомотив перед шлагбаумом. От сильного толчка вздрогнул и холодильник, звякнули бутылки, мотор всхлипнул и смолк. А консервные банки, таящие в себе печень трески, анчоусы и копченого лосося, посыпались из его распахнутой дверцы на пол. Кларка наклонилась к этим благословенным дарам природы, хлынувшим на пол из рога изобилия двадцатого века, и молвила сдавленным голосом:

— Завтрак лейб-гвардейцев — икра и шампанское!

— Ты вся потная, — сказал Франтишек Кларке несколькими минутами позже, когда они, уже устроившись на тахте, хрумкали поджаренные ломтики белого хлеба с кусочками подтекающего масла и немногочисленными оранжевыми дробинками икры, — тебе надо принять душ. — И сделал большой глоток из бокала, где, подобно праздничному фейерверку, лопались пузырьки шампанского.

Кларка, которая знала и чтила принцип, что настоящим мужчинам не следует возражать, а значит, и тем мальчикам, которые еще только становятся настоящими мужчинами, допила свое шампанское, поднялась и направилась к маленькой ванной комнате возле кухни. Встав в сидячую полуванну, она включила душ, но дверь за собой не закрыла и клеенчатую шторку не задернула, и потому Франтишек мог снова сколько угодно пялиться на нее со своего ложа, что он, конечно, и делал. И надо сказать, было на что пялиться, поворачивалась ли Кларка правым или левым боком, передом или спиной, зрелище ласкало взор, ибо Кларка была чудом природы, ангелом, сошедшим с небес на землю в поддержку веры всех верующих, но вместе с тем живым доказательством победы материи над духом, утехой всех материалистов мира.

— Хочешь тоже принять душ? — крикнула полуослепленная от ударов воды Кларка, зажмурив глаза и смывая с себя вторую порцию мыльной пены. — До чего же здорово!

И Франтишек с восторгом согласился. Он очертя голову ворвался к ней в душевую, словно бычок в сад, где пасется очаровательная телочка. Кларка старательно намыливала его тело туалетным мылом высшего качества, а потом растирала голой намыленной рукой.

— О-о-о-о! — вопил Франтишек, когда она дотрагивалась до самых чувствительных и деликатных местечек. О-о-о, щекотно-о, не надо!

И Кларка, притворившись обиженной, заявила:

— Ну, если не надо, так не надо.

Но Франтишек поспешил исправить свою оплошность:

— Нет, нет, я не то хотел сказать — надо, дорогая, надо, это просто твоя обязанность!

Блочные дома имеют, конечно, свои преимущества, но, естественно, и свои недостатки тоже. Звукоизоляция в них ни к черту, особенно в санузлах, и потому не приходится удивляться, что вскоре соседи сверху стали стучать ногами в пол, а нижние — шваброй в потолок. Но Франтишек с Кларкой в очищающем шуме воды ничего не слышали, а покинув наконец душ, оба укутались в одну махровую простыню, напоминающую своими размерами пожарный брезент, и включили музыку, чем создали между собой и окружающим миром еще одну, более непреодолимую звуковую преграду.

«…Там в дальних далях средь мрачных елей…» — тянул тенор мелодию, рвущую душу. Кларка громко вздыхала:

— Ах, ты делаешь мне больно, дорогой, чуть-чуть выше!

«…у тяжелых и черных монастырских дверей…» — уточнял певец, а Кларка блаженно мурлыкала:

— Теперь так, вот теперь самое оно, теперь хорошо, теперь прекрасно, бо-оо-же, до чего же ты прекрасно это делаешь!..

Широкая тахта с овечьей шкурой превратилась в «Пьяный корабль» Артюра Рембо, ее швыряли мощные приливы, уносили течения и вздымали морские волны, она скрипела, и края ее терлись о меловые утесы стен.

«У тяжелых и черных монастырских дверей!..» — тянул певец.

— Нет, нет, дорогой, не смей, потерпи еще немножко!

«Девчонка, — пел тенор, — бледная стоит…»

— Люби меня, люби… — кричала Кларка, — убей меня, а-а-а… Я хочу умереть!..

«Не дай той бедной девочке, — молвил певец, — пропасть…»

И Франтишек, словно желая заверить певца, что относится к его предложению серьезно, кричал, дыша прерывисто как бегун на марафонской дистанции:

— Любовь моя, я тебя никому не отдам, слышишь… я тебя… никому… не отдам!..

Но его слова не достигли слуха тенора, и потому тот продолжал:

«Пусть жизнью насладится всласть…

Спеши, беги, беги за ней,

Верни ей радость прежних дней…»

И тут, словно в подтверждение этих слов, Кларка перешла от сладострастных всхлипываний к счастливому, свободному смеху, а Франтишек, который высился над ней, словно молодой бог, вдруг понял, что слова этой песни льются из его души:

«…И счастье сладостной любви ты ей верни, верни, верни…»

— Ах ты мой птенчик-голубенчик, — шептала Кларка, и глаза ее были полузакрыты, как при наркозе, — ты моя птичка-синичка, иди ко мне, — и притянула к себе голову Франтишека движением, каким баскетболисты «Harlem Globetrotters» отбирают мяч у соперника.

Игла медленно двигалась к концу по дорожкам грампластинки фирмы «Supraphon».

Мелодия оборвалась, и на смену ей пришел финальный речитатив:

«Испей ее до дна, до дна…»

И тут раздался стук в дверь, сопровождаемый отнюдь не поэтическим ревом:

— Я вам такую чашу любви покажу, что до самой смерти не забудете! Четыре утра: люди спать хотят! Бездельники чертовы!

Кларка испуганно съежилась, зато Франтишек боевито приподнялся и уже готов был сбросить простыню, чтобы ринуться на дерзкого незваного гостя, но Кларка, в последний момент удержав его, прошептала на ухо:

— Оставь его, умоляю, не ходи, это дядька из соседней квартиры, грузчик, драчун, задира и страшный хам! Он каждый раз сюда лезет…

Франтишек замер. Причиной была не столько Кларкина рука на его плече, сколько ее последняя реплика, которая все еще звучала в наступившей неожиданно тишине. Лишь иголка адаптера подпрыгивала на последней бороздке диска, словно кто-то невидимый снова и снова перечеркивал все, что было сказано ранее. Хам сосед, видно, удовлетворился результатом своего посольства. Вполне возможно, он еще какое-то время подслушивал под дверью, но тишина продолжалась, и потому он возвратился обратно в свою согретую постель, только что в бешенстве покинутую. Но Франтишеку возвращаться обратно почему-то уже расхотелось.

— Что значит «каждый раз»? — спросил он, уставившись в пустоту.

Кларка готова была откусить язык, потушить его в скороварке и подать под польским соусом, но это, увы, было нереально, и Франтишеку не оставалось ничего иного, как удовлетвориться лишь изюминками словес и сахаром виноватых поцелуев:

— Ну, дорогой, — мурлыкала Кларка не очень уверенно, — ну, не будь таким ревнивым! Ведь у Зузаны постоянно собираются. Она и меня иногда приглашает. Ты понимаешь, мой олененочек?

Однако Франтишек уже не реагировал на ее слова и поцелуи с прежним рвением. Он стал вдруг вертеться на тахте, поглядывать на часы и достаточно явно демонстрировал недовольство и нетерпение.

— Птенчик, что с тобой? — подлизывалась Кларка мягко и настойчиво, как будто умасливала ему кожу кремом «Нивея». Но это уже было искусством профессионалки. Ею руководили опыт и навыки, ибо и ей тоже передалось испорченное настроение Франтишека. «Не надо связываться, — говорила она себе, — с желторотыми птенцами, — и тут же сама себе вне всякой логики возразила: — Только этот птенчик — сказка, за что ни возьмись — первый класс! А главное — он мой, и только мой!»

Франтишек же, пока Кларка вела сама с собой спор и прикидку, упрямствовал, повернувшись к ней спиной и упершись в стенку лбом, и стенка охлаждала его разгоряченный лоб, ревнивые мысли отступали и рассеивались, а настроение улучшалось прямо пропорционально тому, как Кларкино ухудшалось. Но многоопытной Кларке этот эффект песочных часов был хорошо известен, и потому, не дожидаясь, пока раздражение Франтишека все-таки передастся ей, она взяла его за руку и словно невзначай взглянула на водонепроницаемые, антиударные часы марки «Glashütte» и воскликнула с хорошо отрепетированным удивлением:

— Ежиш-Мария, да ведь уже черт знает сколько времени! Нам давно пора линять! — И, соскочив с тахты, принялась одеваться.

Прага тем временем принарядилась в зимний наряд. Улицы, тротуары, крыши — все стало девственно белым, лишь к автобусной остановке стекались, как во время оттепели, первые ручейки следов. Это спешили на службу трамвайщики, водители автобусов и заводские рабочие. Конторы, торговля и обслуга еще сладко спали, исключая, пожалуй, молочные и продуктовые универсамы. Кларка и Франтишек присоединили свои следы к тем следам, а «мерседес», соответствующий цвету нежданного снежного гостинца, оставили парковаться перед домом, так как Кларка опасалась проверки на алкоголь. Проверка в столь ранний час хоть и была маловероятной, но тем не менее не исключалась.

Франтишек не расспрашивал, куда они едут. Проиграв в дуэли амбиций, он выпустил из рук свою временную неустойчивую инициативу и снова отдался на милость Кларкиного лидерства и того сладостного ощущения, которое овладевает каждым мужчиной, о ком заботится и балует вниманием любящая женщина.

— Итак, за что мы пьем? — поинтересовалась Кларка, когда официант в знаменитом трактире «У Календов», который открывается в 6 утра, поставил перед ними по тарелке похлебки из рубцов и две запотевшие кружки пива. — За продолжение или, может, совсем наоборот?

В глазах Франтишека померк свет.

— Ты что этим хочешь сказать? — спросил он шепотом, чтобы она не заметила, как у него дрожит голос.

— Не более того, что сказала, — фыркнула Кларка с эдаким холодком. — Меня интересует, будем мы пить за повторение нашей ночи или не будем? Откуда мне знать, — Кларка мотнула головой и вызывающе огляделась вокруг, — может, я тебе не понравилась? Пока еще ты ничего хорошего мне не сказал…

Завсегдатаи из тех, что начинают стекаться в Подскали многим раньше шести, ибо «Нарцисс», «Барберина», «Гнездо дрозда» и прочие злачные места, где собираются пражские совы, сычи и сарычи, закрывались самое позднее в пять, пялились на Кларку, будто она была привидением. Такой товарец здесь встретишь не часто.

— Понравилась, конечно, понравилась, — вконец растерявшись, бормотал Франтишек. — Просто ужас, до чего понравилась, и тебе это отлично известно… — И в подтверждение своих слов звякнул своей кружкой о Кларкину кружку, как юнга в корабельный колокол, войдя в туман, и произнес как можно громче: — Пьем за следующую ночь!

Кларка чуть подняла брови и усмехнулась не менее загадочно, чем Мона Лиза и Мата Хари, вместе взятые, поставила кружку на картонный подносик с надписью «Сердце Праги стобашенной и гостеприимной» и принялась за похлебку, красную от перца и горячую, как горнило печи в кладненских сталелитейнях «Полди Кладно», похлебку, которую можно сравнить лишь с лезвием бритвы «Astra Superior».

— Ладненько, — сказала она между двумя глотками, когда ей удалось наконец одолеть длинный белый лоскут требухи, свисавший изо рта, как чересчур крупная рыба из клюва фламинго, — только не вздумай качать права, а уж трепаться об этом, особенно в театре, и подавно. Не забывай, что я там была до тебя и буду после тебя, если ты однажды из театра уйдешь. Ведь не станешь же ты ходить в монтах всю свою жизнь. И потому не порти мою.

— А ты не хочешь, — внезапно вскричал Франтишек, вознесенный валом вдохновения на самый гребень, и положил свою ложку на край тарелки, — однажды уйти из театра вместе со мной?

— И куда же, скажи на милость?

— А куда-нибудь. — Франтишека несло. — Неважно. Куда-нибудь, где мне дали бы квартиру.

Кларка не спеша доела, оттолкнув тарелку, кликнула официанта и попросила принести по сто граммов «Охотничьей» и еще по кружке пива. Подперев рукой подбородок, она глубоко вздохнула:

— Эти глупости из головы выбрось! Ты исключительно милый мальчик, ну а я исключительно избалованная тварь. Студенческая любовь не по мне. Кроме того, для тебя я стара. Наступит час, и ты взвоешь, что со мной связался, а мне такого счастья и задаром не надо. — Кларка подняла свою рюмку с «Охотничьей» водкой и подождала, пока Франтишек поднимет свою. — Ты меня любишь? — спросила она, подняв вдруг брови чуть не к потолку этой чадной забегаловки. — Говори, любишь?

— Не знаю, — ответил Франтишек убито, но честно.

— Вот видишь, — печально усмехнулась Кларка и залпом осушила рюмку.

За соседним столиком одобрительно загомонили, раздались восторженные хлопки и поощрительные восклицания. Кларка оглядывалась вокруг, гордо подняв голову и ослепительно улыбаясь. В эту минуту она была подобна цирковой наезднице, что мчится галопом, стоя на спине белой лошадки, по манежу и бросает в публику воздушные поцелуи. Франтишек почувствовал, как сердце его сжалось, а тело пронзила странная, доселе неведомая боль.

Тьма за окнами полуподвальной харчевни «У Календов» начинала бледнеть, и свет уличных фонарей медленно растворялся в поднявшемся с реки тумане. Где-то на Влтаве кричал буксир. Франтишек взглянул на часы и с удивлением обнаружил, что стрелки показывают семь. Через час, и ни минутой позже, он должен быть в театре.

Глава седьмая

СИРАНО ДЕ БЕРЖЕРАК

Адольф Горски пришел в театр вскоре после Нового года. От своего отца, именитого чешского кинорежиссера, он получил в наследство лишь имя и склонность жить на широкую ногу, зато от матушки, не менее известной чешской киноактрисы, славной своей красотой, глупостью да еще тем, что во время войны она сотрудничала с немцами, унаследовал внешность и интеллект.

Благодаря этим генетическим качествам Ада внушал ближним преувеличенные надежды, которые всегда и повсюду начисто обманывал. Бурные события шестьдесят восьмого года застали Адольфа Горского на не слишком перспективном посту вагоновожатого пражского трамвая и потому не удовлетворенного жизнью, влив в его жилы большой заряд оптимизма. Он продал свою обшарпанную «шкоду», оставил ключи от квартиры лучшему другу и западным экспрессом через Пльзень, Марианске-Лазне, Хеб, Нюрнберг и Мец добрался до предела своих мечтаний — Парижа, где собирался развить и реализовать все еще тщательно скрываемые таланты.

Но даже такой потаскун, как Париж, не открывает своих объятий даром, и потому притязания мсье Горского увенчались непрестижной деятельностью обкатчика автомобилей на заводе «Рено». И, хотя Ада поселился в романтическом пансионе неподалеку от Монмартра, завтракал в пресловутых парижских бистро, а ужинал под звуки мандолины в итальянских тратториях, никаких чудесных превращений с ним так и не случилось. В Париже проживает около двух миллионов иностранцев всех рас и национальностей, и чехи особой благосклонностью не пользуются. После августовских событий интерес к «Tchécoslovaquie» быстро падал. Студентки из Нанта и Сорбонны, те, что еще совсем недавно поджигали на улицах Латинского квартала собственноручно опрокинутые автомобили, вдруг озаботились совсем другими делами; продавщицы и официантки, известные своей доступностью, имели о своем будущем совсем иные представления, чтобы проявлять серьезный интерес к какому-то красавчику из Праги, а цены у профессионалок с улицы Сен-Дени все ползли и ползли вверх.

Ада стал подумывать о возвращении домой. И потому рождественская амнистия, объявляемая Родиной в шестьдесят девятом году, на сей раз прямо-таки вмастила ему. Он продал побитый «рено», вернул портье ключ от комнаты в пансионе и восточным экспрессом через Мец, Нюрнберг, Хеб, Марианске-Лазне и Пльзень явился обратно в Прагу. Это случилось тридцать первого декабря, за неполных шестнадцать часов до окончания срока амнистии.

Поначалу он не успевал удивляться. Лучший друг в доверенную ему Адой квартиру вселил свою последнюю подружку, и перспектива жить втроем не вызывала у него ни малейшего энтузиазма. Ада подал заявление, требуя выселения, а пока снял номер в ближайшем отеле «Регина» и занялся поисками подходящей службы. Именно службы, но ни в коем случае не работы, ибо предметом забот Ады была прежде всего печать в удостоверении личности, и не более того. Деньги он предполагал зарабатывать совсем иным способом, нежели трудом своих рук. Этого Аде и во Франции хватало выше головы. Тем более что дома ему улыбнулось везение с первой же минуты. Сейчас ему пригодилось знание французского, приобретенное во Франции, и еще не совсем забытый, полученный в школе разговорный немецкий. «Wechseln bitte» и «Voulez-vous changer» — «Не желаете ли обменять» — останавливал он во время своих обеденных перерывов и по выходным дням иностранцев на Староместской площади и на площади Вацлавской. В его руках шелестели кроны, франки, доллары и марки. Наконец-то Ада оказался в своей стихии. Наконец-то, как говорят спортивные комментаторы про хоккеистов, он нашел свое поле.

Правда, это поле было скользким и могло вот-вот уйти из-под ног. Поскользнувшись, иные заканчивали свой полет лишь в исправительной колонии строгого режима. Но Адольфу Горскому крепко везло. Фартило настолько, что вскоре он ощутил потребность поделиться с кем-нибудь своим, можно считать, нежданным успехом и возмечтал о такой малости, как человеческое тепло и признание. Вот почему после трехмесячного безделья в театре и удач на черном валютном рынке он посетил отдел объявлений газеты «Свободное слово», где дал объявление следующего содержания:

«Молодой, инт. мужчина 30/171, недавно верн. из Франции, не имея др. возможн., ищет знакомства с молод. женщ. или девушк. Возраст значения не имеет, ребенок не препятствует».

Девиз «Верный»

Франтишек в этот, как принято говорить, период времени переживал самый пик роскошной, упоительной и стремительной, как Лаба в Пардубицах, любви. Кларка с той памятной ночи, завершившейся похлебкой из рубцов в трактире «У Календов», покончила со всеми прежними знакомствами, перестала посещать заведения сомнительной репутации, парикмахерский салон мастера Матушки и даже модный салон «Ева». Все сэкономленные деньги она вкладывала в совместные с Франтишеком поездки и пикники на Карлштейн, в Кокоржин и Рабыни. Там в отелях можно было положиться на снисходительных администраторов, которые на все закрывали глаза, ибо до начала сезона было еще далеко, а на чаевые Кларка не скупилась. Благодаря всему этому Франтишек рос не по дням, а буквально по часам и, можно сказать, прямо на глазах превращался в почти стопроцентного мужчину. Естественно, такое не могло остаться незамеченным, ускользнуть от внимания его менее удачливых приятелей и сослуживцев: Тонды Локитека, Лади Кржижа, Михала Криштуфека и в первую очередь Ады Горского.

В один прекрасный день Ада притащил с собой большой конверт, туго набитый ответами на помещенное им в газете объявление, и в кармане сцены подстерег Франтишека, тащившего полотняное дерево, то самое, под которым будет изливать свои чувства, изъясняться в стихах Сирано де Бержерак Ростана. Вцепившись в локоть Франтишека с заговорщицкой миной, Ада зашептал: «Рванули на минуточку в раздевалку!» — и поволок его за собой, словно торговец наркотиками клиента. В раздевалке Ада сперва заглянул в душевую и умывальную, тщательно притворил за собой дверь и лишь тогда достал толстенный конверт, спрятанный под рубахой. Он высыпал содержимое на стол, разгреб десятки писем и открыток жестом рекламного деятеля, раскинувшего веером колоду роскошных проспектов, и воскликнул, с трудом подавляя волнение:

— Читай!

И Франтишек прочел:

— «Уважаемый незнакомец,

Мне двадцать восемь лет, рост 165 см, работаю лаборанткой, имею однокомнатную отдельную квартиру в Праге, дачу на Сазаве и автомобиль марки «шкода», полученные в наследство от родителей. Но мне недостает в жизни самого главного…»

«Мой милый неизвестный, извините за столь интимный тон, но я читала Ваше объявление в «Свободном слове» столько раз, что эти несколько строк вызвали у меня ощущение, будто мы давно и коротко знакомы…»

«Пишу Вам без обращения, все равно Вы едва ли ответите на мои сбивчивые слова. Мужчина, подобный Вам, наверняка имеет множество предложений. К чему тогда отвечать тридцатилетней разводке с пятилетним сыном, которая когда-то играла по мастерам в баскетбол, любила танцы и бывала в обществе, а теперь вечерами и по выходным торчит дома одна или с сыном и тщетно пытается объяснить ему, почему у него нету папы…»

Франтишек читал письмо за письмом, и сердце его сжималось. Его вдруг охватило чувство стыда и вины. Он подсознательно пытался оградить себя от них дешевым и безболезненным сочувствием, в то время как Ада, сидящий напротив, самодовольно барабанил пальцами по пластиковому покрытию стола и выглядел как американский миллионер, только что возвратившийся из Африки после удачного сафари, похваляющийся своими трофеями.

— Кошмар и тихий ужас, — неуверенно пробормотал Франтишек, и Ада, словно ожидавший именно такой, а не иной реплики, страстно зашептал:

— Отпад, а, приятель?! Это же золотое дно! Надо же, чтоб так подфартило! Но мне нужна твоя подмога. Самому не управиться. Еще хорошо, если смогу обзвонить тех девочек, у кого есть телефон, остальным надо отвечать письменно, а что касается писанины, тут я, сам знаешь, не секу. Возьми на себя. Кладу тебе стольник за каждое письмо. И еще — там, где я сам не смогу поспеть, можешь заняться ты. Ну, ты как, Ринго? Что скажешь?

Франтишек, заслуживший новенькое с иголочки прозвище Ринго своими ослепительными успехами у Кларки и своей еще более совершенной прической, которая также была делом Кларкиных рук, лихорадочно размышлял.

Мысль, что придется взять на себя любовную переписку Ады, большой радости не доставляла, но предложенный вполне приличный гонорар ему, еще не приобретшему иммунитет от материальной заинтересованности, тем более сейчас, когда он оказался в унизительной роли любовника-содержанта, это предложение выглядело весьма соблазнительным. Претензии Франтишека к жизни были не так уж велики, да и свою зарплату, если учесть его скромные потребности, он считал вполне приличной, однако на ужин в замке «Мельник» или в Охотничьем зале мотеля Конопиште двух тысяч в месяц убийственно не хватало.

— Ну как, берешься или нет? — напирал Ада, и в его голосе звучали нетерпеливые нотки поднаторевшего в ведении деловых переговоров человека. Колебания Франтишека стремительно взвинчивали цену.

— Берусь. Но только если дело ограничится письмами и останется между нами, — решился наконец Франтишек.

— Заметано, — обрадовался Адольф и выловил из кармана записную книжку. — Можешь на меня положиться. Давай записывай!

Продиктовав имена, адреса и свои выходные, Ада покинул Франтишека, оставив его разбираться в своих сомнениях самостоятельно. Это уже была тактика — вовремя исчезнуть со сцены.

Коммерция быстро одержала верх над совестью, и Франтишек вступил в новую должность с удивившим даже его самого энтузиазмом. Сам себе исполнитель, сам себе режиссер. Он накупил писчей бумаги и копирки — Ада пожелал иметь копию каждого письма, — откопал старую, давно бездействующую мамину фирменную пишущую машинку марки «Ундервуд» и углубился в работу.

«Уважаемая барышня, — писал он и видел пред собой Кларку, попивающую свой любимый шипучий мельницкий сект Crémantrosé из широкого бокала на высокой тоненькой ножке, — не стану скрывать, что, читая первые письма с предложениями, пришедшие в ответ на мое объявление в «Свободном слове», я отложил Ваше как наименее интересное. Видимо, поначалу оно меня ничем не привлекло, и, лишь вернувшись к нему во второй раз и прочитав внимательнее, я оценил Вашу искренность и безыскусность и понял, что ценности, которые я ищу, найду скорее в Вашей надежности и стремлении к горячему ответному чувству, нежели в эффектных словесах, привлекательной внешности и общественном положении прочих моих корреспонденток. Если у Вас нет возражений, мы можем встретиться в следующую субботу днем, от трех до четырех, в кафе «Саварин». Передо мной будет лежать роман Флобера «Мадам Бовари». А пока от всей души Вам шлет привет одинокий Адольф Горски».

— Уж больно литературно, — заметил Ада критически, дочитав свеженькое произведеньице Франтишека и задумчиво ковыряя спичкой в зубах, — а вообще-то очень даже неплохо. Следующее пиши по-простому, по-рабочему, чтобы я при встрече мог разговаривать с ней как человек с человеком. А в общем-то здорово у тебя получается. Держи свои три сотни. Гонорар за сегодняшнее и аванс за два следующих. И тащи мне эту, как ее — «Мадам Бовари»! Идет? А то где я ее возьму?!

…Кларка смеялась тихим смехом и просовывала кончик языка в соблазнительную щелочку между передними зубами.

— Тс, тс, — присвистывала она, — значит, завтра везешь меня в Кокоржин. Очень мило. Только не знаю, могу ли я выбраться. — И на глазах у всех чмокнула Франтишека в щеку. Франтишек понес к столу свои двести граммов красного, прямо-таки продираясь сквозь перекрестный огонь завистливых мужских взглядов.

— Когда же вы сможете отужинать со мной, Кларка? — воскликнул лауреат Государственной премии драматический актер Клечка в костюме влюбленного, однако лишенного красноречия кавалера Кристиана де Невилля, и Кларка ответствовала ему с профессиональной улыбкой:

— Мне очень жаль, пан Клечка, но боюсь, это не понравится Франтишеку, правда, Франтишек?

И пан Клечка лишь сокрушенно качал головой:

— Такой молодой и уже такой жадный!

В этот момент послышались звонки и голос помрежа:

— Пан Клечка и пан Пароубек — на сцену, молодежь и пан Зивал — приготовиться.

И господа Клечка, Пароубек и прочие устремились к выходу, а Франтишек, успев послать в сторону Кларки телеграфный взгляд, тоже исчез во тьме закулисья. Ада Горски, воспользовавшись всеобщей суматохой, удрал еще до окончания спектакля, потому что в половине десятого Аду должна была ждать одна из семидесяти шести женщин, рассчитывающих на его серьезные намерения.

На следующий день Франтишек принял душ и, не реагируя на укоризненные взгляды родителей, до сих пор не смирившихся с общественным Faux pas[7] его работы монтировщиком, притворил за собой дверь каморки в 3 кв. м, предназначенной неким асоциальным архитектором для прислуги, снял клеенчатый чехол с маминого «Ундервуда», вложил лист чистой бумаги и принялся за дело. Письма Сирано де Бержерака подсознательно роились в его голове, и Франтишек стучал и стучал на старенькой машинке. Эти письма давно уже были для него не просто поденщиной, но поистине художественным творчеством, в котором нашли воплощение прошлые успехи и неудачи, победы и поражения, включая также еще не реализованные и, вполне вероятно, безотчетные и подсознательные мечты и желания.

«Милая пани Вера, — отстукивал Франтишек и на кончике языка ощущал соленый привкус моря, арахиса и слез, — Вы пишете, что Вам жизнь не отказала ни в чем. Есть все, нет лишь близкого человека, для которого стоит жить. Какой парадокс: Вы, несомненно, заслуживаете любви и счастья, но до сих пор не нашли их, а мне, человеку, вряд ли достойному любви, они встречались на каждом шагу. Но я, увы, не ценил их. Относился как к чему-то само собой разумеющемуся, как к солнцу, воде и воздуху. И ныне, оказавшись на пороге средних лет, я пожинаю плоды своего легкомыслия. Меня охватывает ужас пред близящимся одиночеством…»

Дописав послание пани Вере, обманутой и брошенной разводке, Франтишек напился холодного пива из холодильника и принялся строчить письмо медсестре Ирене, которой, скорее, нужны были интрижки, нежели любовь. И, наверное, именно потому в жилах Франтишека взыграла кровь, несколько сгустившаяся от той литературной бурды, что он замешивал по старым добрым рецептам Магдалены Добромилы Реттиговой и Попелки Билиановой. С медсестрой Иреной разговор велся по-свойски, на языке джинсового поколения, вечеринок и любви, языке девчонок, которые раскатывают автостопом.

С двумя письмами в кармане Франтишек отправился в «Свичкарню», на самый последний этаж «Славянского дома» — излюбленное толковище пражских плейбоев, их девиц и тех девиц, которые плейбоев содержат. Именно здесь проводил время Ада Горски в редкие минуты передышки. Франтишек начал с того, что отхлебнул из бокала, предложенного ему новым работодателем, и только потом достал из кармана густо исписанные листы бумаги. Он чувствовал себя едва ли не Александром Дюма-старшим в молодости, когда по приезде в Париж он впервые читает свою пьесу директору «Comédie Française». Ада удовлетворенно кивал головой и, похлопав по страничкам ладонью, изрек:

— Самое что ни на есть оно, — и продолжал — Ничего не скажешь, ты у нас молоток. Мы с тобой на пару способны вершить великие дела. Таскаться по кабакам и зарабатывать на «жиме рукой» — работенка не для твоей персоны. Держись за меня, Локитек для тебя просто компрометаж…

Последние слова хоть и заставили сердце Франтишека сжаться и почувствовать себя почти предателем, но, если смотреть на вещи реально, придется признать — этот комплимент его потешил и согрел. Человек — хрупкий сосуд, и Мефистофелям двадцатого века отлично известно, что нынешних Фаустов, невзирая на их высокий интеллект, надо брать лестью и хитростью.

Уверенность в своих силах продержалась до второй половины дня, когда Франтишек встретился с Кларкой на площади И. П. Павлова. Пришлось дожидаться на целых тридцать минут дольше, чем обычно, когда он ждал ее перед отелем «Кривань». Слова похвалы все еще грели его душу, а карман отягощали пять стольничков аванса за последующую пятерку любовных излияний. Будущее светилось розовым светом, сомнения не терзали, он их просто к себе не подпускал. Франтишек так погрузился в приятные и ничем не обремененные размышления, что вздрогнул всем телом, когда перед его носом мягко притормозил «мерседес».

— Куда изволите, сударь? — профессиональным тоном спросила Кларка и, только он успел усесться, мгновенно оторвалась от тротуара, коротко мигнула левым подфарником, просигналила неизвестному смельчаку, который, рискуя жизнью, возник на ее пути, и помчалась в неизвестность.

— Будьте любезны, в отель «Долина Кокоржин», — улыбнулся Франтишек, удобно развалившись на переднем сиденье, будто настоящий платежеспособный пассажир.

— Обязательно в Кокоржин? А нельзя ли куда-нибудь еще?

Франтишек, подумав, сказал:

— В таком случае полагаюсь на вас. Похоже, вы в подобных вопросах сечете.

Кларка и впрямь секла в этих вопросах. Лавируя вдоль Нусельской долины, мимо площади Братьев Сынеков, она вывернула на Панкрац и с Панкраца помчалась по шоссе Е-14 на Чешске-Будейовице. «Ага, — решил Франтишек, — наверное, на Конопиште, в «Охотничий».

Но когда они проскочили поворот на этот популярный мотель, оставив позади Бенешов, он понял, что ошибся, и рассудил, что катят, видимо, в отель «Гразаны». Оказалось, однако, не в «Гразаны» и не в «Живогошть». «Мерседес» летел все дальше и дальше, стрелка спидометра жужжала, словно кинокамера, километр мелькал за километром, они уже миновали Вотице, где рекламный щит предлагал покупать стекло марки «Кавалер», и Миличин, где с рекламы моторесторана «Чешская Сибирь» с нагловатым видом поглядывал официант, оставили позади Собеслав и Табор. Кларка включила свет, потому что стало смеркаться, и, лишь миновав плакат с надписью «Добро пожаловать в Индржихув-Градец», сбросила свою бешеную скорость, обратила к Франтишеку чуть отстраненный взор и, словно возвращаясь откуда-то из дальней дали, глуховатым голосом сказала:

— Еще пятнадцать минут, и мы на месте.

Свет фар выхватил из темноты дачку, приютившуюся в зелени, словно ядро лесного орешка в скорлупе. Вековые каштаны протягивали друг другу поверх красной крыши ветви, как государственные мужи на мирной конференции свои длани. Франтишек обалдело таращился на неожиданную идиллию и, лишь когда Кларка сказала: «Вот мы и приехали, сударь ты мой», очнулся от своего безмолвного оцепенения, отстегнул ремень безопасности и глубоко, с облегчением, вздохнул:

— Как это надо понимать?

— Много будешь знать, скоро состаришься, — отрезала Кларка, вылезла из машины, открыла багажник и принялась извлекать оттуда дорожные сумки, корзинки, а под конец и многообещающую бутыль.

Франтишек подскочил и кинулся было ей помогать, но Кларка мягким движением руки отодвинула его, со словами:

— С вашего позволения, сударь вы мой, я сама. Услуги входят в общую стоимость… — и потащила багаж к садовой калитке, а от нее на крыльцо. Потом закрыла машину и отперла двери дачи. Из передней дохнуло промозглой сыростью, характерной для нежилых помещений, но, как только Кларка щелкнула выключателем и запалила в камине приготовленный штабелек дровишек, комната сразу наполнилась теплом, а с ним пришло и приятное расположение духа. Франтишек, уютно устроившись в плетеном кресле-качалке, углубился в раздумье.

Кларка воспользовалась наступившей паузой, надела синий льняной передник с аппликациями-медалями «За выдающиеся рецепты», «За заслуги в правильном питании», «За умение варить кофе» и принялась колдовать в кухоньке, соседствующей с комнатой. По дому разлился аромат куриного бульона. Кларка возвратилась, налила из бутыли в керамические бокалы вина и, поставив на деревянный, ручной работы поднос, поднесла Франтишеку со словами:

— Не изволите ли отведать французское сухое, сударь?

Но Франтишек вышел из игры и деловитым, абсолютно не соответствующим спектаклю вопросом разрушил очарование момента:

— Это ваша дача?

Раздосадованная Кларка поставила на стол поднос с невостребованными бокалами, опустилась на пол к ногам Франтишека и, вздохнув, устало промолвила:

— Наша, наша, а что, собственно, значит «наша»? Сейчас она наша с тобой, а значит, принадлежит только нам.

— Ты отлично понимаешь, что я имею в виду, — ответил Франтишек с упорством, достойным лучшего применения.

— Ну да, да, — опять вздохнула Кларка и разочарованно отпила из своего бокала. — Чья же еще? — добавила она через какое-то время. — Сам понимаешь, что наша. Точнее, моего удачливого и обожающего недвижимость супруга.

Франтишек снова погрузился в задумчивость, потом сделал большой глоток вина, словно желая придать себе смелости, зажег Кларкину сигарету марки «Rothmans» от ее же газовой зажигалки марки «Ronson», пустил дым вверх, к балкам выкрашенного в цвет бычьей крови низкого потолка, и лишь тогда вкусил от терпкого яблочка, что уже столько времени мусолил во рту:

— А ты смогла бы жить без этого?

— В каком смысле без этого? — насторожилась Кларка.

— Ну, без всего этого, — ответил Франтишек и описал горящей сигаретой магический и всеобъемлющий круг. — Без автомобиля, без дачи, без этого недвижимого имущества твоего удачливого супруга.

— Ну, — сказала Кларка с некоторой осторожностью, впрочем не слишком преувеличенной, — сам знаешь. Человек ко всему такому очень быстро привыкает. Удобства, понимаешь ли, чертовски приятная привычка.

— Значит, не смогла бы!

— Смогла не смогла, — Кларка строптиво мотнула головой, — конечно, смогла бы, если была бы необходимость. Но, к счастью, такой необходимости не имеется.

— Даже ради меня? — спросил Франтишек, и голос его, который должен был звучать строго, убедительно, но в то же время насмешливо, неожиданно дрогнул и сломался.

Кларка попыталась выиграть время. Она тоже закурила, тоже пустила дым, как положено у индейцев при ритуальном обряде, опять отпила вина, которое хоть и было цвета густой марганцовки, но не обладало ее дезинфицирующими свойствами. И в конце концов принялась хрустеть соленой северо-чешской соломкой из «Пекарен и мельниц» в Либерце.

— Это как же надо понимать? Как предложение руки и сердца? — произнесла она, когда уже стало невозможным растягивать молчание, и тон ее был легче, чем яблочный мусс.

— А хоть бы и так, — ответил Франтишек норовисто.

— Ты прелесть какой милый, — выдала Кларка свою любимую фразу и, наклонившись, погладила Франтишека по щеке, — но не забывай, я тебе уже один раз говорила: я безнадежно испорченная дрянь. Не думай, что я тебя не люблю. Люблю и даже очень. Но у меня нет никакой охоты менять собственный автомобиль на битком набитые автобусы, где любой подонок может меня облапить, неохота также бросать трехкомнатную квартиру с лоджией и снимать какую-нибудь занюханную комнатенку с общей ванной и сортиром и уж вовсе нет ни малейшего желания возиться на кухне, рожать детей и стирать твои грязные рубашки. А ты этого наверняка хочешь, уж такой ты человек. Верный семьянин. Тебя, такого хорошего, жалко на меня тратить.

Она закончила свой монолог и удалилась на кухню, откуда принесла полную супницу, бутерброды от «Паукерта» и бриоши от «Штерды», ибо по опыту знала, что нет лучшего бальзама на раны несчастной любви, чем работа и добрая еда. Но ведь они сюда приехали не для работы! И, конечно же, не затем, чтобы поесть.

Следует заметить, что Франтишек перенес этот ледяной душ мужественно, съел шесть бутербродов и шесть бриошей. И еще кое-чем сумел доказать Кларке, что стал настоящим мужчиной… Кларка блаженно вздыхала, постанывала и смогла накричаться вволю, не опасаясь, что вызовет гнев кого-нибудь из соседей. И уснула на плече Франтишека с чувством хорошо сделанного дела, сочтя, что опасность потерять его на этот раз счастливо миновала. Но Кларка жестоко ошиблась.

В час ночи Франтишек с нежностью переложил Кларкину голову со своего плеча в ямку на подушке, похожую на гнездо чайки, и выскользнул из теплой постели. Не зажигая света, он натянул джинсы, рубаху и на цыпочках выбрался на крыльцо. Здесь он надел башмаки и влез в стеганую куртку, похлопал в последний, видимо, разок по капоту белого «мерседеса» и пустился в обратный нелегальный путь.

Ночь была светлая, луна освещала узкую дорогу лучше, нежели рассеянный свет муниципальных фонарей, а указатель оповещал, что бензоколонка находится на расстоянии всего трех километров. Франтишеку повезло. Когда за полчаса быстрого хода он добрался до бензоколонки, то обнаружил, что в силу некоего необъяснимого чуда она еще открыта и здесь по дороге в Берлин заправляется болгарский камион. Водители сменяли друг друга за рулем, они везли свежие овощи, за скорость доставки — то есть за снижение лимита времени — их ожидала премия, и они не возражали против того, чтобы подбросить случайного, но предлагающего мзду пассажира до Праги.

В шесть утра Франтишек был уже дома. Более того, в ванне. Кларка у себя на даче, на расстоянии без малого ста пятидесяти километров, в это же самое время, глубоко вздохнув во сне, повернулась на правый бок и поискала рукой Франтишека. Не нашла, но продолжала спать дальше. Ее ожидали еще два часа ничем не нарушаемого сна, а потом пробуждение, подобного которому она и представить себе не могла.

А Франтишек? Когда он наконец, чистый и согревшийся, улегся в постель, его взгляд упал на текст «Сирано де Бержерака», после окончания спектакля прихваченного домой тайно от суфлера. Он открыл томик, выпушенный «Театральным и литературным агентством «Дилия», наобум, как открывают молитвенник, и случай пожелал, чтобы это оказалась последняя страница:

— …Что говорите вы? Считаете смешною,

Ненужной выходку мою?

И сам я признаю,

Что в бой вступать со смертью бесполезно.

Передо мной уже открылась бездна.

Но на врага идти, когда в руках успех, —

Достойно труса лишь. Но кто передо мной?

Вас сотни? Тысячи? Стоите вы стеною?

Ага! Я узнаю вас всех!

Вы, старые враги! Ты, ложь!

(Поражает шпагой воздух.)

Вы, предрассудки!..

Ты, подлость! Вот тебе!.. А, змеи клеветы?

Вот вам!

(Снова поражает воздух.)

Чтоб я вам уступил? Оставьте шутки!

А, глупость, страшный враг, вот, наконец, и ты!

Я знаю, что меня сломает ваша сила,

Я знаю, что меня ждет страшная могила,

Вы одолеете меня, я сознаюсь…

Но все-таки я бьюсь, я бьюсь![8]

На этом месте глаза Франтишека сомкнулись, и он уснул, прежде чем шпага успела выпасть из рук Сирано.

Глава восьмая

«ТОМАС БЕККЕТ», ИЛИ ПОЛОЖЕНИЕ ВНЕ ИГРЫ

Доцент Гуго Заруба, Кларкин супруг, известный ученый с именем и обладатель недвижимости, отличался кроме образованности и упорства в достижении цели еще и ненасытной жаждой приобретательства, а также самонадеянностью, исключавшей не только ревность типа «Отелло», но и любую, даже незначительную тень подозрения ко всему, что касалось его жены. Доцент Заруба пребывал в плену неколебимой уверенности в собственных совершенствах, в чем его усердно и неустанно утверждали десятки юных дебютанток как в лабораториях, так и на кафедрах факультета. И потому он просто не допускал мысли о возможном конкуренте. Тем более что рядом с Кларкой он мнил себя в какой-то степени профессором Хиггинсом, ибо встретил свою будущую жену, когда та была простой работницей на фабрике «Триода», где по восемь с половиной часов в день строчила бюстгальтеры за тысячу четыреста крон в месяц. На нынешнюю экономическую и общественную ступень доцент Заруба возвел ее за один-единственный год. Но все это было так давно!

Сейчас доцент сидел в паршивеньком «фиате-600» — до чего же унизительно шпионить за женой в эдакой смехотворной «тачке», тем паче что жена раскатывает в твоем «мерседесе»! Вцепившись руками, привыкшими подписывать техническую документацию и валютные чеки, в руль, он поигрывал правой ногой педалью газа, и тормоза для него вроде бы вовсе не существовало. Он пристально вглядывался в предрассветную мглистую дымку, растревоженную фарами его «фиата».

Рядом с ним, на том сиденье, которое в народе зовется местом смертника, лежало отпечатанное на машинке письмо в канцелярском конверте, вчера вечером обнаруженное в почтовом ящике, когда он возвращался домой из института.

«Уважаемый пан, — писал ему неизвестный друг, утверждавший, что желает ему лишь только добра, — наш коллектив больше не в силах глядеть, как Ваша жена бессовестно обманывает такого человека, как Вы. Вам следует проверить, чем она занимается в свободное от работы время. И где проводит вечера, а часто и целые ночи. Не будьте близоруким! Науке нужен настоящий человек, а не какой-то неудачник и посмешище…»

Цвет лица доцента Гуго Зарубы, пока он читал этот текст, менялся, словно лакмусовая бумажка, опущенная в кислую среду. Теша себя надеждой, что письмо лишь дурацкая шутка завистливых коллег, он брезгливо швырнул исписанный лист бумаги на крышку холодильника «Саlех-120», точно такого же, как тот, который Кларка так страстно сжимала в объятиях в квартирке барменши Зузаны — о чем доцент Заруба, естественно, не знал, не догадывался и догадываться не мог, — и углубился в поиски чего бы это поесть, ибо даже ученые мужи время от времени нуждаются в восполнении затраченной энергии, особенно если они чем-то взволнованы. Но доцент искал тщетно, что в последнее время случалось, увы, не однажды, и потому вполне закономерен факт, что в его безупречно функционирующем мозгу произошло короткое замыкание и он снова схватил в руки роковое письмо. На этот раз чтение вызвало бледность и сердцебиение. Это его потрясло. Он себя любил и боялся инфаркта.

Но, изучив письмо во второй раз, он его снова отбросил, убежденный, что заниматься подобной чепухой ниже его достоинства, и принял мудрое решение выпить рюмку-другую и посмотреть теленовости. Однако из бара исчезла не только бутылка коньяка, но и ключи от дачи, неизменно лежавшие на своем постоянном месте подле сберкнижек и шкатулки с Кларкиными драгоценностями. Доцент Заруба сначала окаменел, потом ринулся к телефону и посвятил остаток вечера звонкам по всем известным ему номерам, а ночь — беготне из угла в угол своей трехкомнатной, опустевшей, как скворечник по осени, квартире и лишь в пять утра решительно прогрел мотор Кларкиного «фиата» и помчался в направлении Индржихова-Градца. Близился час истины, сейчас все встанет на свои места.

И встало.

Без пяти восемь поступью мужа, явившегося отомстить за поруганную честь, он ворвался в незапертую, хорошо протопленную дачу и обнаружил там Кларку, спящую под одеялом сном праведных, совсем одну.

— Гуго, что ты тут делаешь? — с безграничным изумлением спросила разбуженная Кларка и, оглядевшись, мгновенно оценила ситуацию. Она натянула на плечи стеганое одеяло жестом Наполеона, набросившего плащ на рассвете под Аустерлицем.

— Это я тебя должен спросить, — отразил атаку Гуго, и лицо у него приобрело такое выражение, какое бывало на госэкзаменах по органической химии, где он возглавлял приемную комиссию. Да только Кларка не робеющий студент с сомнительными познаниями.

— Я? Что до меня, то я притащилась сюда ради твоей идиотской козлятины! Ты каждый год морочишь мне голову, потому что у вас на Рождество, видите ли, всегда подают козлятину! А я и без нее прекрасно обхожусь, можешь мне поверить!

— Ах, вот оно что! Ага! Ну-ну, да-да, — мямлил доцент Заруба обалдело. — Но почему ты мне ничего не сказала? Я тебя прождал всю ночь!

— По-твоему, я должна была развернуться и мчать без продыху обратно? Ну, знаешь, ты меня извини, но я не автомат!

Следует заметить, что даже если бы Кларка была автоматом, то этот автомат отличался бы неиссякаемым очарованием и совершенством и при любых обстоятельствах действовал бы соответственно основному закону роботов по Айзеку Азимову, который вменяет им в обязанность не только никогда не вредить человеку, но и не допускать, чтоб его обижали.

— Ты машину закрыл? — спросила Кларка невинно, чтобы помочь своему доценту выбраться из затруднительного положения.

— Нет, кажется, не закрыл.

— Тогда беги, а то еще угонят, а я пока приготовлю завтрак.

Доцент по имени Гуго Заруба поплелся исполнять приказ, и на лице его вдруг явственно обозначились все его полных пятьдесят, а Кларка молниеносно влезла в ночную рубашечку, такую ненужную вечером, и стала устранять рискованные следы: винные бокалы, кофейные чашки, тарелки, бульонные чашки и окурки из пепельницы.

Когда Гуго вернулся, он нашел ее в кухоньке склонившейся над луковицей: Кларка шинковала лук, и слеза, бесконтрольно стекавшая по ее щеке, была вполне объяснимой.

Итак, Кларка поднялась сравнительно рано и, едва проснувшись, была вынуждена выкручиваться из достаточно щекотливой ситуации. Франтишек проснулся лишь около полудня. Сегодня он мог себе это позволить, потому что ради поездки с Кларкой поменялся с Адой сменами и впереди у него был свободный, без каких бы то ни было обязанностей день. Но и радостей тоже не предвиделось. Сразу же после обеда он взялся за любовные письма. Его собственные переживания вызвали всплеск эмоций, и потому из Франтишекова «Ундервуда» один за другим выскакивали маленькие шедевры, которым, увы, предстояло, как это нередко водится в искусстве, служить недобрым целям.

Ближе к вечеру Франтишек отправился в театр, хотя, как мы уже заметили, тот день у него был свободным. Он уселся в клубе и стал дожидаться появления пана архитектора Адольфа Горского. Да, именно так велел титуловать себя Ада, чтобы производить на клиенток большее впечатление и стричь купоны с благоприобретенных познаний в области монтировки декораций.

Но Ада все не шел. Не появлялась и Кларка. Трудно, однако, сказать, что волновало Франтишека сильнее — само ли Кларкино отсутствие или что после ночного бегства придется смотреть ей в глаза, изображая безразличие, спрятав сердце в карман.

Около семи часов вечера в театре возникла паника. Если на работу не выйдет гримерша, это досадно, но ее подменит другая, если не явится помреж, за дело возьмется второй помреж, если прихворнул исполнитель небольшой роли, ее передадут тому, кто окажется под рукой. В случае неожиданной неявки одного из главных исполнителей, не имеющего дублера, спектакль отменят или перенесут. Но если не явилась барменша — это уже катастрофа. Подменить ее не может никто, ибо ни у кого из присутствующих нет ключей от холодильников и склада. Отменить по этой причине спектакль? Пожалуй, не годится. И по театру в растерянности засновали взад-вперед подданные короля Генриха II. Заслуженный артист Богумил Кокеш, играющий Джильберта Фолиота, епископа Лондонского, в последнюю минуту, пообещав щедрое вознаграждение, отрядил одного из костюмеров за бутылкой красного, а монты, поняв, что пробил их последний час, организовали спасательную экспедицию и ринулись с двумя бидонами в ближайший ресторан за пивом.

Спектакль «Томас Беккет» в тот день был отмечен нервозностью, которая безо всякого снисхождения и жалости собирала свою дань со служителей Талии.

Первый инцидент произошел, когда гитаристу и автору песенок Йожке Гавелке, обслуживающему еще и лебедку, и круг, посчастливилось так развернуть его, что на сцене неожиданно возникла Гвендолина — Дарина Губачкова, в этот момент безуспешно вырывающаяся из объятий Тонды Локитека. Тонда решился на этот безумный поступок, вдохновленный недавней репликой короля Генриха II — пана Пароубека: «Господа, мир полон людей, еще о себе не заявивших!»

Конечно же, Тонда Локитек овладел критической ситуацией на пятерку. Он моментально отпрянул от перепуганной актрисы, с поклоном протянул ей переносный реквизит, что валялся на ее ложе, и со словами: «Ваша лютня, мадам», пятясь, удалился со сцены. Йожка Гавелка, над головой которого отчаянно пульсировала красная мигалка, а возле уха жужжа, будто оса в кружке пива, надрывался зуммер, опомнился и поспешно привел круг в движение. Гвендолина, очаровательно пунцовая, мягко перебирая струны лютни, опять исчезла за кулисами. Ее сменил обрюзгший, подвыпивший Джильберт Фолиот, и, надо признаться, публика, поклонница искусства, приняла эту смену без особого восторга.

Смятение, вызванное инцидентом, еще не улеглось. Но уже приближалось второе действие, а с ним и сцена, где небезызвестная стриптерка Иветта из «Таран-бара» исполняла небольшую по объему, но с точки зрения демонстрации экстерьера исключительно трудоемкую роль француженки, фаворитки короля Генриха II. Массовка не могла упустить такой случай. Парни, одетые в костюмы солдат, монахов и офицеров, облепили деревянные ступеньки, ведущие на авансцену из закрытой оркестровой ямы, в неутолимой жажде потешить свой взор роскошным обнаженным бюстом любовницы Генриха II. Но кто-то из монтов, видимо ушибленный незапланированным пивом, забыл вставить шплинты в петли, и, не выдержав непривычной тяжести, в самый пикантный момент ступеньки рухнули вниз вместе с солдатами, офицерами и монахами.

Актерскую братию охватил ужас. Обычно олимпийски спокойные трагики стали нервно подтягивать пояса и хвататься за жестяные мечи. Великий артист, непревзойденный исполнитель и знаток анекдотов пан Пароубек, играющий короля Генриха II, терял нить своих погудок, которыми потчевал за кулисами коллег актеров и простых рабочих сцены, и кидался из-за кулис на сцену после первого же звонка, что было фактом сверхъестественным, такого на театре никто не помнил. А пан Пукавец, существо столь же сложное, как друг Генриха II Томас Беккет, позднее ставший архиепископом Кентерберийским, от волнения возвышал голос более, чем это было необходимо, и по театру разносился его разгневанный баритон, подобный гласу, собирающему грешников на Страшный суд.

Кризис, казалось, миновал, и спектакль, невзирая на все препоны, двигался к благополучному концу, когда произошел инцидент, вопреки своей пустячности едва ли не потрясший основы самого театра.

В критическую минуту Ладя Кржиж стоял за второй кулисой и ждал, когда круг подвезет к нему привернутые четырьмя болтами двери французского собора и ключ, чтобы он снял их с петель и вместе с бывшим дантистом паном Грубешем унес прочь, потому что до конца спектакля двери больше не потребуются. А пока суд да дело, смешивал в уме краски, обдумывая свою новую картину. Пред его внутренним взором дефилировали охра, берлинская лазурь и парижская зелень, изумрудная зелень, кобальт холодный и кадмий желтый. Ладя Кржиж отбирал из них самые подходящие, чтобы ночью, возвратясь из театра в свою полуподвальную мастерскую, нанести их жирными мазками на загрунтованный холст, вырезанный из старых, выбракованных декораций, и воплотить тем самым свои беспокойные идеи и чувства. Выбирая яркие, ослепительные краски, он постепенно утрачивал ощущение времени и пространства, и, когда с вращающегося круга соскочил пан Пукавец и громко, голосом Беккета крикнул: «Сейчас вернусь и сообщу!», Ладя нахмурил брови, недовольный, что кто-то посмел нарушить его погружение в творческий процесс, и возмущенно рявкнул:

— Не орите тут у меня над ухом!

Пан Пукавец решил, что ослышался.

— Что вы сказали?! — ошеломленно переспросил он.

— Чтобы вы не орали у меня над ухом! — повторил Ладя Кржиж, медленно и неохотно покидая воображаемый мир, полный ярких красок и нежных форм. Возвратившись к грубой реальности тридцать шестой репризы Томаса Беккета, он обошел вокруг остолбеневшего актера и вернулся к своим обязанностям.

Пан Пукавец очнулся наконец от столбняка, но Ладя успел исчезнуть долой с его глаз, и потому артист направился в клуб, где, не в силах вынести обиды, стал изливать душу каждому, кто желал его выслушать.

Есть, правда, обиды, подобные раковой опухоли, которые склонны к стремительному и губительному буйному росту. Именно подобного рода были все кривды, встречавшиеся на пути пана Яромира Пукавца. К тому же он тяжело переживал обстоятельство, что в свои пятьдесят все еще не получил «заслуженного», хотя большинство его сверстников в театре ими уже были. И неудивительно, что его обида все росла и разбухала. С каждым новым изложением фактов, с каждым повторением рассказа усугублялось коварство злого умысла и разрасталась его подоплека. С неслыханным оскорблением, нанесенным пану Пукавцу, были уже ознакомлены все артисты, оба помрежа и второй режиссер. Когда же не хватало ушей творческих, им на смену приходили уши костюмеров и гримеров.

— Вы только представьте себе, — начинал тираду пан Пукавец, — я работаю свою сцену в соборе, подаю последнюю реплику и направляюсь в кулису. Как вдруг какой-то монтировщик кричит мне, чтоб я не орал у него над ухом! Я тридцать лет на театре! Но такого со мной еще не случалось!

Когда с этим происшествием уже познакомился весь театр, когда милосердный занавес после трагической тридцать шестой репризы из драмы Ануйя, знакомящей нас с английской историей, закрылся, пан Пукавец снова кинулся в театральный клуб, где собрались его крайне утомленные коллеги вместе с монтировщиками, осветителями, радистами и машинистами сцены в ожидании великого чуда — в данной ситуации открытия бара, и ястребиным взором окинул печальное общество. В углу притулился бедолага Ладя Кржиж, похожий сейчас на поджавшего хвост Максипса Фика[9], преотлично понимающего, что ему не миновать выволочки за то, что вместо газеты он по ошибке приволок хозяину весь газетный киоск.

— Так вот вы где, — молвил пан Пукавец голосом архиепископа Кентерберийского, отлучающего еретиков от церкви, — наконец-то я вас отыскал!

Ладя Кржиж съежился в комочек и повесил нос.

— Послушайте, — продолжал пан Пукавец, — вы вообще-то отдаете себе отчет в происшедшем?

— Я… — осмелился ответить непризнанный художник, — я хотел бы перед вами извиниться. Задумался, знаете ли, и совсем позабыл, где нахожусь. Спонтанная реакция. Так бывает, когда в трамвае кто-то наступит вам на ногу. Я даже не понял, с кем говорю.

— Что-что? — ужаснулся великий артист, в котором слово «спонтанная» возбудило подозрение, что его хотят разыграть. Пан Пукавец принадлежал к тем людям искусства, которые не предполагают у рабочего класса никакой духовной жизни, и утверждение, будто виновник, стоящий перед ним с опущенными глазами, вообще мог задуматься, счел издевательством и увертками. — Очевидно, вы просто не осознаете всей меры своего проступка. Ведь вы, сударь мой, поставили под удар весь спектакль!

С физиономий присутствующих постепенно исчезал налет усталости, сменяясь пробуждающимся интересом. Мастер Пукавец, известный исключительно развитым талантом копания в собственных потрохах, явно готовился к одной из своих показательных игр.

Но событиям суждено было свернуть на другой путь. У незлобивого и покорного Лади Кржижа тоже была своя ахиллесова пята искусство всех видов, жанров и направлений, начиная с античной поэзии и включая кинетическое искусство и фильмы Феллини. Надо отметить, что искусство Ладя Кржиж почитал величиной несомненной и постоянной, всех же тех, кто наносил искусству урон, ненавидел до глубины души и страстно с ними боролся. Сам он служил искусству честно и скромно. И сейчас, когда против него было выдвинуто публичное обвинение в том, что он поставил под угрозу один из своих самых любимых спектаклей, кровь и желчь вскипели в жилах Лади Кржижа, мускулы напряглись и лицо побагровело от негодования и гнева.

— Пан Пукавец, — вскричал он прерывающимся от волнения голосом, уж если кто и поставил под удар сегодняшнее представление, так это вы! Я оскорбил вас, это правда, но лишь по рассеянности, а не злонамеренно. Более того, приношу вам свои извинения. Я полагал, что артист вашего масштаба оставит выходку какого-то монта без внимания, что инцидент такого рода ниже вашего достоинства. Но вы бегаете по театру, будто истеричная старая дева, и выкладываете всем и каждому эту историю. Не забывайте, здесь театр, а не радиостудия. Своими причитаниями и жалобами вы только мешаете коллективу работать. Признаться, вы меня удивили, я был о вас лучшего мнения! — И Ладя Кржиж, повернувшись, прошел между рабочими сцены и артистами, расступившимися пред ним, подобно Красному морю пред народом Моисеевым.

Пан Пукавец онемел. Огромный ком поднялся по его пищеводу и застрял в глотке, не давая ни вздохнуть, ни охнуть, ни даже сглотнуть слюну. Коллеги актеры и труженики иных театральных цехов, ставшие свидетелями его разгромного поражения, смущенно отворачивались — так обычно избегают людей, которых хоть и жалеют, но тем не менее стыдятся. Все с преувеличенным интересом заговорили о футболе, о погоде и о следующей репетиции, понемногу покидая оставленное победителем поле боя.

И мэтр Пукавец, всеми позабытый и одинокий, как король Ричард III после роковой битвы, когда он произносит свою знаменитую фразу «Полцарства за коня!», оказался в клубе один. Но он ничего подобного не произнес, он тихо испарился, и если после него и остался серный запах, то это был отнюдь не адский смрад, а весьма определенное зловоние тухлого яйца.

Однако со своим фиаско он не смирился. Дело в том, что Пукавцы, живущие среди нас, никогда не смиряются с поражением. Вот почему Ладю Кржижа через три дня вызвал к себе сам директор театра, народный артист Ярослав Пржевозник, он предложил Ладе стул и сигарету и тяжело вздохнул.

Сами знаете, товарищ Кржиж, времена сейчас у нас тяжелые. Не в обычаях директора театра приглашать к себе рабочего сцены, чтобы влепить ему выговор или уволить с работы. Но мне очень хотелось бы все спокойно обсудить и решить с вами вместе. И пусть наш разговор останется между нами.

Он взглянул на Ладю Кржижа. Тот сидел выпрямившись, с поднятыми плечами, изящно стряхивал пепел с дорогой сигареты и ничего не предпринимал, чтобы хоть как-то облегчить директору его неприятную миссию.

— Итак, — вздохнул отставной артист, поставленный временем во главе театра, — на вас жалуется товарищ Пукавец. Причина вам, конечно, известна. Я, естественно, пытался его урезонить, объявил, что лишу вас премии и оштрафую, но, увы, тщетно. Коллега Пукавец требует, чтобы вы покинули театр. Из принципиальных соображений! Или вы, или он. Выбора при таком раскладе у меня нет. Надеюсь, вы понимаете…

— Я все понимаю, пан директор, — сказал Ладя Кржиж величественно и гордо. — И никому не собираюсь усложнять жизнь. В конце концов мы, люди искусства, должны поддерживать друг друга.

И он поднялся, собираясь уйти.

— Как-как? — переспросил с некоторым изумлением бывший исполнитель ролей Канифоли, водяного Михала и Трепифайскла.

— Можете рассчитывать, что к первому мая я уйду, — не расслышал его вопроса только что уволенный монтировщик декораций, или, как говорят на театре, монт, и художник Ладя Кржиж. — Расторжение трудового соглашения пойдет, естественно, официальным путем. Я подам заявление об уходе.

Жизнь в театре быстро возвращалась в наезженную колею. Наезженную до такой степени, что брюхо иногда елозило по земле. Кларка явилась через неделю и свое отсутствие объяснила больничным листом с банальным диагнозом — грипп. Но после этого гриппа она как-то присмирела, ушла в себя и больше не метала взглядов во все стороны, совсем наоборот, стояла, потупив покрасневшие глаза в пол — видимо, грипп сопровождался острым конъюнктивитом — и в рюмки, все чаще наполняя их до самых краев. Монты подобную перемену приветствовали — разумеется, из низких побуждений, — сердце же Франтишека обливалось кровью. Однако его закушенные губы не издали ни единого звука и не раскрылись для просьб о примирении.

Дарине Губачковой был записан штраф и объявлен выговор. Узнав об этом, Тонда Локитек послал ей с посыльным тридцать алых роз и гигантскую коробку конфет. Но сей королевский жест пропал втуне. Прекрасная Гвендолина, скомпрометированная Тондой, отдала розы своей костюмерше, а конфеты парикмахершам и гримершам. Тонде об этом доложили, когда он сидел в своем любимом трактире «У гробиков». Он помрачнел, победил с чистым счетом всех участников экскурсии «По историческим местам» из совхоза Сушице, выдул шесть кружек пива и четыре стопки рома и на ночь глядя отправился в полуподвальную мастерскую Лади Кржижа, где и заночевал, укрывшись большим холстом, предназначенным для картины «Песчаниковые скалы Чешского Рая в конце осени».

Франтишек продолжал вести странную корреспонденцию Адольфа Горского. Гонорары, которые ему теперь не с кем было тратить, он пустил на покупку нового пиджака и галстука, что дало ему возможность радикально изменить свою внешность. Теперь он походил на студента из состоятельной семьи, и на улице на него все чаще поглядывали женщины, которым больше не импонировали свитеры, джинсы и пустые кошельки. Но их взгляды проливали лишь слабенький бальзам на его раны, в сердце Франтишека зияла черная дыра, по сравнению с которой все известные человечеству дыры во вселенной можно считать лишь дырочками в свежем эмментальском сыре.

Но, как это водится, если перемены в экстерьере Франтишека не ушли от внимания монтов, став мишенью для острот тех, кто придавал особое значение своей расхристанной внешности и презирал плейбоев типа Ады Горского, радикальная перемена в расположении духа Франтишека осталась почти незамеченной. Лишь Ладя Кржиж видел, что с Франтишеком что-то происходит. Собственные беды часто обостряют внимание к несчастьям других. Но Ладя оставил свои наблюдения и выводы при себе.

Апрель близился к концу. Тридцатое выпало на четверг, и в репертуаре театра стоял «Месяц над рекой» Франи Шрамека. В тот день Ладя Кржиж явился в театр около полудня, выполнил все формальности у вахтера, включая печать в удостоверении личности, надел в последний раз комбинезон и рабочий халат, забрался сначала в трюм, потом в оркестровую яму, вылез к рампе, зашел в кабину к осветителям и закончил обход у реквизиторов и мебельщиков. Где-то принял рюмочку рома, где-то бокал вина, а кое-где и бутылку пива. Это не было пышным прощанием, и вместо громких слов сыпались шуточки. Подарков ему не вручали, но пан Новачек — тот, что поднимал-опускал занавес, — достал коробку советских консервов «Печень трески», стал открывать ее складным ножом, лезвие, скользнув по высококачественной жести, резануло его по пальцу, и несколько капель крови смешались с оливковым маслом откуда-то из Гагры, и когда они принялись за сдобренную луком печень трески, тыча хлебом в масло, то ритуал стал похож на причастие.

Никто в тот день никуда не спешил, времени хватало, большинство ребят не ходили ужинать, декорации были поставлены раньше обычного и сцена уже готова! Пан Пукавец, артист божьей милостью, примчался в театр в последнюю минуту, сгреб на бегу с полки в проходной свою корреспонденцию — две открытки от поклонников и одно заказное письмо — и поспешил в свою уборную. Но человек, выползший оттуда через четверть часа, был не разочарованный жизнью и приближающейся встречей с однокашниками, нежданно мобилизованный Ян Рошкот, это был убитый судьбой, раздавленный и сломленный Пукавец, похожий на Наполеона Бонапарта после битвы под Ватерлоо. Глаза его остекленели, зрачки и ноздри расширились, бледные губы подергивались в лихорадочной дрожи. И если его вид не полностью соответствовал предложенному описанию, а впечатлял еще сильнее, то мы тут ни при чем, ибо наше перо не всесильно.

Пан Пукавец мотался по коридорам, несколько раз заглянул в клуб и в гримерные, во время представления то и дело пробирался вдоль задника и, подобно Полонию, прятался в кулисах. Но тщетно. Он не обнаружил того, кого искал. Ладя Кржиж, художник и бывший монтировщик, тихо и незаметно исчез из театра сразу же после начала спектакля. Впоследствии он, правда, заглядывал изредка в клуб, но продолжал хранить все же верность трактиру «У гробиков» и столу, где сиживают монтировщики. И никогда никому не открыл тайны своего письма на двенадцати страницах, по вине которого тридцатого апреля тысяча девятьсот семидесятого года зрители покидали театр, убежденные, что стали свидетелями необъявленной перемены спектакля и вместо «Месяца над рекой» Франи Шрамека смотрели в высшей степени депрессивный спектакль «Смерть коммивояжера» Артура Миллера.

Лишь Франтишек Махачек мог похвастать, что Ладя Кржиж, положив ему на прощанье руку на плечо, назидательно изрек: «Запомни, дружище, нетерпимость есть признак низкого интеллекта!»

Увы, Франтишек понятия не имел, что этим хотел сказать художник и поэт. Такова подчас судьба поэзии.

Глава девятая

МАМАША КУРАЖ И ЕЕ ДЕТИ

Адольф Горски поставил свою коммерцию на широкую ногу. Изо дня в день он названивал незнакомкам по телефону, через день отправлял по два-три письма, и в течение рабочего дня вахтер то и дело кричал: «Горски к телефону!» или «Пан архитектор Горски, вас ждут у входа!» — в том случае, если пан архитектор разрешал адресатке на себя посмотреть.

В свободные от театра дни Ада возвращался домой в состоянии полнейшего изнурения, а однажды вовсе не явился на работу, и вместо него пришла телеграмма: «Прошу три дня отпуска тчк возвращение работу понедельник тчк Горски», а по понедельникам Ада таинственно жмурил глаза и плотоядно улыбался.

—  Слышь-ка, друг, — приглушенным голосом докладывал он Франтишеку во время обеденного перерыва, — ну, скажу я тебе, не баба — мечта. Двадцать пять лет, незамужняя, вилла в Добржиховицах — наследство от родителей. Кроме нее никого, спальня карельской березы, в гараже «рено-16», бар, холодильник с шампанским. Девчонка хотела показать себя в полной красе и написала, чтоб я приехал в пятницу, на весь уик-энд, и оценил ее, так сказать, со всех сторон, а значит, и кулинарные таланты тоже. В субботу к обеду был жареный гусь с кнедликами и капустой, супчик из потрошков. На ужин бифштекс по-английски, толстый, что твой поролоновый матрац. В воскресенье серна под винным соусом с картофельными крокетами и к ней настоящий божоле. В полдень бисквит на еврейский манер с изюмом и цукатами. Только не подумай, что она толстуха! Ни в коем разе! Не девчонка — орешек! Она землемер и за неделю все, что наест, сбросит, ведь целыми днями мотается по полям. Да, чтоб не забыть: оклад три тысячи в месяц и на сберкнижке восемьдесят кусков. И не жмотничает! Нет, не жмотничает. Когда уезжал, сунула мне три сотни на билет и на мелкие расходы. Ну что я могу тебе сказать? С какой стороны ни глянь — бабец что надо.

Франтишек слушал, недоверчиво усмехался и поглядывал с завистью, а больше ничего и не требовалось. И вдруг Ада завершил свой несколько нудный панегирик предложением, в достаточной степени неожиданным:

— Слышь, Ринго, — спросил он по своему обычаю с придыханием. — Ты в эту субботу чем занят? Может, подсобишь в одном дельце?

— В каком, например? — осторожно поинтересовался Франтишек.

— Хочу еще разок смотаться к той, в Добржиховице, а у меня еще с одной договорено. Может, сходишь вместо меня на свиданку?

У Ады железный принцип навещать своих корреспонденток не более одного раза, чтобы, чего доброго, не стали его домогаться, и тот факт, что свой принцип он собирался нарушить, был сам по себе удивителен и вызывал самые смелые предположения. Но еще большего внимания заслуживало предложение подменить его, хотя при желании встречу можно было бы отменить или перенести на другой раз. Но Франтишек в последнее время фантазии волю не давал и спокойно кивнул головой — ладно, мол, схожу на свиданку с неизвестной, которая по стечению обстоятельств оказалась на очереди в любовном списке Ады. Подробностями Франтишек не поинтересовался. Если не Кларка, то без разницы, о чем тут говорить!

В пятницу под руководством Ады он повторил свою роль. Разрыв в возрасте надо будет надлежащим образом объяснить, да и звание архитектора, присвоенное себе Адой, Франтишеку тоже не подходит, но с другой стороны у молодости есть несомненные преимущества.

— Не дрейфь, сказал Ада, — это разводка. Такие любому рады. Ей выбирать не приходится. Подумаешь, дело, не понравишься — уйдешь! Я не смог прийти, вот ты и явился вместо меня, по собственной, так сказать, инициативе.

В субботу вечером Франтишек надел свой новый пиджак и повязал галстук. Майские вечера были теплые и сладкие, как парное молоко. В Хотковых садах он наломал сирени, в дневной винарне «У Крестоносцев» для храбрости выпил рюмку «бехеровки» и с легким сердцем ровно в семь уже сидел за первым свободным столиком у окна, в известном кафе «Славия».

Ева Машкова, разведенка, кассирша из сберкассы на Мелантриховой улице, Прага I, явилась вскоре после семи. Столь незначительное опоздание свидетельствовало о ее немалой заинтересованности. Франтишек дал ей обежать несколько раз взглядом зал, дважды продефилировать взад-вперед вдоль кафе и, только когда ее беспокойство достигло нужной кондиции, достал из кармана журнал «Млады свет» и с притворным интересом углубился в чтение. Вскоре кассирша уже покашливала возле его столика, зажимая под мышкой журнал «Власта». Франтишек с готовностью вскочил и предложил ей стул, на который она опустилась так тяжело, будто отказали ноги. Глубоко вздохнув, она произнесла: «Вы меня извините, но, видимо, произошло недоразумение».

Франтишек, на какой-то миг устыдившись роли, которую с таким легкомыслием взял на себя, тем не менее продолжил игру и в соответствии с выработанным планом признался в своем дублерстве. Он и не подумал открывать истинное место своей работы. И Ада Горски с его подачи превратился в ассистента кафедры архитектурного института, на прошлой неделе волей судеб уже обретший после долгих поисков партнершу. Себя Франтишек произвел в его ученики, нет, скорее, в младшего коллегу и друга, накинул себе два года и четыре семестра учебы, заказал дважды по двести граммов чинзано со льдом, и весьма явственное поначалу разочарование Евы стало понемногу таять, как лед в бокале с волшебным итальянским напитком.

Пани Еве было двадцать восемь, разведена уже более года, бывший муж, гитарист бит-группы «Black Power», в шестьдесят восьмом не вернулся из гастролей в ФРГ и теперь посылает ей нерегулярно, с большими интервалами, символические алименты, каталоги «Неккерман» и журнал мод «Бурда». Франтишек с некоторым злорадством подумал, что такая дамочка не больно нужна Аде, блаженствующему где-то в Добржиховицах. Но, сообразив, что пани Еве прежде всего необходим слушатель, приготовился слушать. Он кивал головой, иногда задавал наводящие вопросы, а время бежало и бежало.

— Честно говоря, — созналась пани Ева, приняв уже три раза но двести вермута, — я не то чтобы совсем не хочу замуж, но пока не спешу. Наверное, боюсь, а может быть, что-то еще, но приятеля завела бы. Да. Такая тоска, особенно по выходным и в зимние вечера… И в летние ночи тоже, — добавила она чуть слышно и отбросила прядь волос, упавшую на подозрительно покрасневшие глаза.

У Франтишека, в чем мы уже не раз успели убедиться, сердце было мягкое, словно датский плавленый сыр «Буко», и потому он пригласил пани Еву поужинать «У лисички-сестрички». После ужина они усидели жбанчик Müller Thurgau, после второго жбанчика Франтишек взял ее за руку, и пани Ева руку не отдернула. Она стерпела и то, что он позволил себе обнять ее за талию, а позднее, уже на улице, на темной Карловой улице, в проходе с «Малого рыночка» на Михальскую, и кое-что еще. Под аркой на Гавельском Тржище они уже курили последнюю сигарету — из уст в уста, — и пани Ева шептала Франтишеку на ухо, наверное, в десятый раз:

— Ты, факт, мировой парень, Фанда!

Лестничные ступени дома, в котором жила Ева Машкова, были стерты многими поколениями жильцов и квартиросъемщиков, и Франтишеку приходилось не только подниматься с осторожностью, но еще помогать своей новой приятельнице, не очень твердо стоящей на ногах и сильно кренившейся набок. Электроавтомат в подъезде не работал, они поднимались при свете спичек, и это походило на ночное восхождение на Снежку. Но вот наконец достигнут четвертый этаж. Появилась связка ключей, и за дверью — квартира, ванная и явно не в полную силу используемая спальня с супружеским ложем.

Утро, слишком раннее и прохладное, застало Франтишека невыспавшимся и не понимающим, где он находится, пока из ванной комнаты не появилась пани Ева с мокрыми волосами, укутанная в красную махровую простыню.

— Как спалось? — спросила она чуть виновато, и Франтишек простонал, что у него трещит голова.

— Сейчас сделаю яичницу с гренками и крепкий черный кофе, сразу взбодришься, — заторопилась заботливая хозяйка, исчезая на кухне.

Франтишек огляделся и с удивлением отметил, что квартира не такая уж мещанская, как можно было ожидать. Он уже стал чувствовать себя как дома, но вдруг двустворчатые двери за портьерой, которых он не заметил, стали с тихим скрипом растворяться.

Мороз пробежал по его спине — столь потусторонней показалась ему эта медлительность. Киногерой схватился бы, вероятно, за карман пиджака, переброшенного через спинку стула, и выхватил револьвер, но Франтишек киногероем не был и на ношение оружия разрешения не имел. Ему оставалось лишь подтянуть одеяло к самому подбородку и замереть в такой недостойной позе, словно заяц, залегший в борозду, в надежде, что охотники и гончие его не заметят.

Но в дверях появился не ревнивец-любовник и не разъяренный супруг и уж вовсе не печальной памяти граф Дракула, а мальчуган лет пяти, с ангельски светлыми волосенками и невыразительным личиком. Он посмотрел не по годам взрослыми глазами на Франтишека и деловито спросил:

— Ты тот самый дядя, с которым у мамочки вчера было свидание?

— Ну да, — ответил Франтишек, с трудом приходя в себя, — похоже, что так! Это я и есть.

— И как вы провели время? — продолжал мальчик с явным знанием дела.

— Гм, — Франтишек смутился еще больше, — а почему ты спрашиваешь?

— Просто так. Потому что тетя, которая вчера вечером со мной оставалась, сказала маме: «Хоть время проведешь, коли ничего другого не выйдет».

— Ай да тетя! Ну что за тетя, — лепетал Франтишек, — видно, во всем разбирается, а?

— Нет, она не во всем разбирается, она из деревни, — ответил мальчонка серьезно, не замечая робких попыток Франтишека иронизировать.

— Н-да, значит, из деревни, — произнес Франтишек вежливо.

Кто знает, насколько суждено было затянуться этому диалогу, если б не распахнулись двери из передней и в комнату не вошла пани Ева с аппетитным завтраком на мельхиоровом подносе, вообразившем, будто он серебряный. Скорее всего, это был сувенир, оставшийся от более счастливых и менее сложных времен.

— Миша, — всполошилась пани Ева, — ты что тут делаешь? Кто тебе позволил сюда входить? Ты же отлично знаешь, что не должен сам вылезать из кровати!

Она поставила поднос на ночной столик и рванулась к мальчику, нимало не реагирующему на ее слова. Вторую часть вопроса он вообще оставил без внимания и откликнулся лишь на первую:

— Я беседую с дядей, — и безо всякого перехода снова обратился к Франтишеку: — А ты у нас останешься?

Франтишек покосился на пани Еву, подобно актеру, который забыл роль и ждет помощи от суфлера. Но пани Ева его позорно предала, и Франтишеку пришлось самому выкручиваться из двусмысленной ситуации.

— Наверное, нет, — мямлил он, ерзая под одеялом, — ты же понимаешь, мне надо ходить на работу и зарабатывать денежку.

— Мама тоже ходит на работу и зарабатывает денежку, — с гордостью объявил мальчуган и добавил: — Вот и ходили бы вместе.

— Навряд ли. Дело в том, что я работаю не там, где твоя мама.

— А где?

— В школе, — сказал Франтишек, стыдясь сейчас своей лжи намного больше, чем той, вчерашней.

— А-а-а, — протянул мальчик, и Франтишеку показалось, что в этом «а-а-а» прозвучало не только разочарование, но и доля презрения. — Я тоже пойду в школу… на тот год… А пока хожу в детский садик… здесь, за углом, — и он ткнул пальчиком в окно. — Приходи за мной. Ну, хотя бы в четверг. У мамы в четверг две смены.

Пани Ева наконец опомнилась и утащила мальчика обратно в детскую. Яичница и гренки успели подостыть, но есть еще можно. Черный кофе, сдобренный рюмкой рома, тоже был неплох, но настроение пропало, и после завтрака Франтишек поспешил проститься, вынудив себя пообещать заглянуть при первой же возможности.

Естественно, он этого и в мыслях не держал. Тут же за дверью поздравив себя, что удалось отделаться лишь легким испугом, он дал страшную клятву никогда более не подменять Аду и не участвовать в подобных авантюрах.

Прошло около месяца, и Ада вручил Франтишеку письмо.

— Тебе, — хмыкнул он, бросив на его стол в раздевалке розовый конверт с цветочками в левом нижнем углу, — пришло на мое имя, но для тебя. Пользуешься успехом, и никуда от этого не деться. Прими мои поздравления. Чао!

Ада не стал задерживаться и ушел. В последнее время ему было не до разговоров. Свою игру он закончил с выигрышем, превышающим пятьдесят процентов затрат. Он больше не давал объявлений и ездил только в Добржиховице. Франтишеку, лишившемуся левых заработков, оставалось лишь, пожав плечами, вскрыть розовый конверт.

«Дорогой Франтишек, — стояло в письме, — вот уже целый месяц жду, что ты наконец объявишься, как обещал, но, увы, тебя все нет. Я пробовала звонить в институт, но там ни тебя, ни твоего приятеля «ассистента» — пана архитектора Горского — никто не знает. В конце концов, это не так уж существенно, все равно в твои байки я верила середина на половину. Дай хотя бы о себе знать. У меня нет твоего адреса, я не знаю, где ты работаешь (может, правда, в школе), помню лишь твои руки и глаза, которые, как мне подумалось, не умеют лгать. Понимаю, я всего-навсего глупая баба, клюнувшая на ваш крючок. Вы, наверное, так поступаете со всеми, но что мне сказать Мише? А он все время спрашивает, когда же к нам опять придет в гости тот дядя из школы. Не знаю, как ему объяснить, и вместе с тем тяну с ответом, а вдруг ты все-таки однажды… Не хочу утомлять тебя длинными, ненужными излияниями разочарованной в жизни бабы, в конце-то концов, ничего не стряслось, просто к моим обидам прибавится еще одна. Тебе, как и большинству мужчин, нужно было, наверное, только одно. Мне больно, что у тебя не хватило честности и ты подкинул мне сумасбродную надежду. Мог бы сказать все честно, ведь мы оба взрослые люди и могли бы расстаться по-людски. Хочу посоветовать тебе лишь одно: когда в следующий раз вы с паном Горским станете помещать объявление, не ставьте подпись «Верный», а — «Пересплю и брошу». Так будет честнее!»

И ниже постскриптум:

«Это письмо я попытаюсь переслать через отдел объявлений на имя Горского. Если не откажут. Адрес мне, конечно, не дадут, соблюдение тайны прежде всего. Надумаешь, позвони мне на работу или приходи. Где живу — знаешь».

Подпись «Ева Машкова» едва видна. Расплылась от слез или, что вероятней, от капли джина или водки, потому что от бумаги исходил слабый запах алкоголя. Франтишек изорвал послание на мелкие кусочки и выбросил в туалете в унитаз. Он стоял над гудящим в унитазе водопадом хлорированной воды из Желивки, и ему казалось, будто вместе с письмом от него уходит что-то, чему он не в силах подобрать названия. Ясно было лишь одно: произошла какая-то невозместимая утрата.

Так теперь было почти во всем. Франтишек медленно, но верно утрачивал некоторые черты своего «я», которые были неотъемлемой частью его личности, а может быть, отличительными свойствами его возраста. Теперь он их терял, как теряют молочные зубы или старую кожу. Процесс, конечно, вполне естественный, но отнюдь не такой уж безболезненный.

Весна была в полном разгаре, стремительно близилось лето, и рабочими сцены стало овладевать то особое, близкое к инстинкту беспокойство, которое заставляет перелетных птиц оставлять свои зимовья и пускаться в долгий, полный опасностей путь, к далеким и смутным целям.

Вскоре после Лади Кржижа из театра ушел и Гонза Кноблох, ушел тихо и незаметно, отказавшись и от амбиций стать новоявленным Грабалом или Ярославом Гашеком. Вместо литературного поприща он избрал рекламный отдел универсальных магазинов «Приор», и теперь в левой кулисе осталась зияющая пустота как после вырванного зуба, и потому ее техническим работникам пришлось перенести сложный монтаж декораций на правую. Впрочем, каждая рана со временем затягивается, а при значительных потерях на помощь приходит протез. Так на место Лади Кржижа пришел новый монтировщик декораций Руда Ружичка, а вместо Гонзы Кноблоха — поэт Иван Гудечек, поклонник и знаток Рембо, Верлена, Малларме и иных проклятых богом поэтов. Иван Гудечек все репетиции и дежурства во время спектаклей проводил в раздевалке, склонившись над томиками стихов не только новых, благоухающих свежей типографской краской, но и над старыми, пожелтевшими и потрепанными книжками, приобретенными у букинистов. Таким образом, одного адепта литературы сменил адепт другой.

Но едва пестрая семейка монтов успела свыкнуться с эксцентричным поэтом, из театра ушел Йожка Гавелка. Этот перешел из театра в «Морозильные установки города Праги», желая, видимо, сменить жар театральных рефлекторов на успокаивающий и замедляющий жизненные процессы холод морозильных боксов. Вместо него появился некий Пепа Куна, могучий, коротко остриженный детина, лет тридцати пяти, только что возвратившийся из мест не столь отдаленных, где мотал свой четвертый срок в небезызвестной тюрьме «На Борах».

Пепа Куна принес с собой в театр растленный дух изрядно изученного им уголовного кодекса. Но, говоря по правде, ребята привыкли к Пепе быстрее, чем к поэту Гудечку. Это проявилось кроме всего прочего еще и в том, что к концу недели Пепа удостоился прозвища Маленький Мук — деликатнейший вариант из всего набора кличек, к которым за многие годы своего пребывания в исправительных колониях Чехии, Моравии и Словакии он успел привыкнуть. И его огрубевшее сердце смягчилось на целый градус международной шкалы твердости, если, конечно, подобная шкала вообще существует. Впрочем, должна бы существовать.

Франтишек, однако, всем этим переменам едва внимал и новых «матросов на палубе» почти не замечал. Франтишек переживал первое в своей жизни тяжелое похмелье, и было ему только до себя.

Теперь у него вошло в привычку во время репетиций и представлений вместо клуба и раздевалки сидеть где-нибудь в портале или, пристроившись в кулисах, наблюдать за тем, что происходит на сцене. Он вдруг стал находить удовольствие в том хаосе, который так великолепно описал Карел Чапек в своей миниатюре «Как ставится пьеса». Некоторые роли Франтишек знал наизусть лучше, чем иные актеры, и вполне смог бы заменить суфлера в случае необходимости. Сам бригадир пан Кадержабек стал поговаривать: «Да ведь нашего Франтишека вполне можно в программку вставлять: «Дежурный режиссер по спектаклю».

Но Франтишека интересовал не только текст, но также игра артистов и работа режиссера, монтаж и ритм, в котором проходит смена декораций во время действия, звуковые эффекты и манипуляции осветителей. Теперь он понемногу стал разбираться в окончательном решении и постановке многих спектаклей. «Беккет» для него был уже не просто конструкция со сменными дверями и готическими окнами на вращающемся круге, и про «Белую болезнь» он знал сейчас намного больше, чем просто тот голый факт, что декорации в этом спектакле составлены из металлических задников с рваными дырами, которые он перетаскивает в темноте; кроваво-красные бархатные кубы в «Макбете» и для него теперь обрели эстетическую функцию, а металлические части конструкций для «Мамаши Кураж» вдруг стали обретать в его глазах назначенную им роль с таким же мастерством, как нестареющий Якуб Темпл, когда он появляется на сцене, опираясь на костыли, с подвязанной к собственному бедру левой ногой.

Итак, близился один из последних спектаклей сезона — «Мамаша Кураж». Трудный в постановке и до сих пор технически не отработанный. Бригадир Кадержабек, феноменальная и целенаправленная память которого хранила монтаж декораций в спектаклях, лет десять назад сошедших с репертуара, уехал с оперой в гастрольную поездку по Италии, и на сцене вместо него стал хозяйничать Богумир Цельта.

Респектабельная внешность и надменные манеры этого типа уже однажды нами обсуждались. Но самого по себе этого недостаточно, чтобы нарисовать его полный портрет. Богумир Цельта был экземпляр примечательный и принадлежал к тому сорту людей, которые способны удержаться на плаву в бушующих водах любого тревожного или смутного времени. Он был из тех, что всегда кстати оседлывают любое бревно либо крепкую бочку в надежде выбраться из политического водоворота на залитый солнцем брег некоей земли обетованной, где станут проводить свои дни в прочном гамаке под сенью пальм. Работать же на них, естественно, будут другие.

Делать Цельта ничего не умел, не хотел и был на редкость ленив, зато имел влиятельных знакомых. Возглавляя некогда Контору по ремонту, он занимался отделкой квартир высокопоставленных мужей, что за прошедшие два года регулярно сменяли один другого у политического кормила, и обнаружил при этом исключительную способность — с мгновенной готовностью забывать тех, кого уже спустили вниз, в камбуз, чистить картошку. Но самое существенное — Цельта никогда не позволял себе роскоши иметь собственное мнение. Итак, схожий во многом со знаменитым трактирщиком Габриэлем Шевалье, дослужившимся аж до министерского чина, Цельта в подходящий момент предъявил кому-то свои права на какую-нибудь должность повыше. Конечно же, заслуги маляра ни в какое сравнение с заслугами трактирщика идти не могут, хотя трактирщик был, как ни верти, предпринимателем, в то время как Богумир Цельта всего-навсего возглавлял Контору но ремонту, и потому ему отвалили лишь должность бригадира. Почему именно эту — навсегда останется тайной, но Цельта тем не менее надеялся на быстрое восхождение по служебной лестнице и собирался достичь по меньшей мере поста замдиректора театра. Однако роста не предвиделось, и честолюбивый карьерист Цельта сообразил, что его провели на мякине. Он с крайним озлоблением волок свое бремя, которое к тому же было многим выше его сил. Пока в театре находился пан Кадержабек, еще куда ни шло, но, когда того не было, Цельту охватывала паника, какая, несомненно, охватила бы поручика Дуба, если бы государь император Франц Иосиф приказал ему в горниле Восточного фронта командовать дивизией.

В критический день Богумир Цельта объявил монтам, чтоб начали ставить декорации в три часа дня, хотя ставить декорации для «Мамаши Кураж» обычно начинали в четыре. Приказ, естественно, вызвал активное недовольство и ропот монтов, похожий на глухой гул, предупреждающий о приближении лавины. Но Цельта, надежно огражденный тупой самоуверенностью, стоял на своем и в три часа дня возник на тротуаре перед театром с фонариком в кармане, карандашом в руке. Он отмечал в школьной тетрадке тех, кто явился на работу вовремя, и тех, кто опоздал. Эта богоугодная деятельность заняла у него около получаса. Ошибочно полагая, будто монты за его спиной уже вкалывают не покладая рук, Цельта потерял значительную часть временного резерва, на который уповал. Монты, естественно, не работали. Они сачковали. Но, швейкуя, втаскивали тем не менее тяжелые конструкции на сцену — тут не придерешься — и, прислонив их к переборкам, посиживали себе на свернутом заднике, а между спорадическими экспедициями за следующими частями декораций позволяли себе курнуть в раздевалке, попить пивка в душевой, охладив его под краном. Когда Цельта, наткнувшись на сачков, набрасывался с нудной угрозой скостить премиальные, монты напускали на себя непонимающие и оскорбленные мины, а Тонда Локитек, так тот даже объявил тоном Швейка, узнавшего, что фельдкурат Кац проиграл его в карты: «Но, пан мастер, дык вас же здесь не было! Да рази мы могём ставить декорации, коли нами никто не руководит?!»

Цельта изменился в лице, надулся как индюк и, обнаружив вдруг неожиданную начитанность, заорал:

— Вы, мужики, мне тут не швейкуйте, а давайте работайте! Каждому известно, что именно он должен делать! А кому не известно, пускай катится домой! Я ему запишу прогул!

Работа кипела. Суета походила на пыхтенье и выпусканье паров готового к отходу древнего паровозика «Наздар», некогда возившего любителей пешего туризма в Писковице, а ныне тоскливо ржавеющего в зале Национального технического музея в Праге на Летне. Обеим бригадам — и той, что ставит декорации с левой стороны сцены, и той, что с правой, — на время позабывшим свое извечное соперничество, достаточно было разок-другой перемигнуться и мимоходом перекинуться парой слов, как все семафоры на путях выдали красный свет, стрелки повернули на тупики и отдельные части декораций, словно заблудившиеся вагоны, оказались не там, где им надлежало быть, винты и шурупы не попадали в петли, отвертки сгибались, а шплинты загадочно исчезали.

Цельта в отчаянии метался по сцене, раздавая налево и направо бессмысленные указания, к тому же не тем, кому надо, усиливая суматоху, которая и без того благополучно ширилась, захватив теперь не только сцену, но и закулисье, колосники и даже зрительный зал, где уже стали появляться билетерши и гардеробщицы; их опытное око углядело зарождающуюся панику, и они шестым чувством безошибочно предугадали надвигающуюся катастрофу.

Цельта все это тоже видел и понимал, и паника медленно, но верно охватывала его. Но уже не в силах чему-либо помешать или что-либо предотвратить, он поддавался ей, словно опьянению, навалившемуся на мозг и тело, и лишь минутами делал жалкую попытку встряхнуться и накидывался на кого-нибудь из монтов. Увы! Ребята в комбинезонах, джинсах и вельветовых брюках отвечали ему лишь взглядами, где наличествовал адресочек, куда они его посылают… Монты продолжали суетиться, делая дело бестолково и медленно — так бывает, если у людей имеются на то серьезные причины.

В каждой порядочной трагедии кульминация сменяется кризисом, после чего наступает катарсис. В данном конкретном случае кризис достиг пика, когда Тонда Локитек, взглянув на часы, крикнул: «Парни, уже полшестого! Шуточки побоку, за час не управимся!»

И в то же мгновение Цельта для них перестал существовать. Вендетта окончилась, наступило перемирие, ибо закон всех законов для монтировщиков декораций, дорожащих своей честью, — вовремя приготовить сцену, чтобы спектакль начался в положенный час и ни минутой позже.

Но все оказалось не так-то просто. Моряки кинулись к реям, когда буря, которую они сами вызвали, уже рвала паруса в клочья и грозила переломать мачты. Такой момент требует человека решительного. И он нашелся. Им совершенно неожиданно оказался Франтишек. Хотя он не слишком отличился во время описанных выше необъявленной забастовки и саботажных акций, однако сейчас был единственным человеком на сцене, умудрявшимся разыскать запропастившиеся куда-то блоки декораций, обнаружить на «подмостках сцены, которая, как известно, есть целый мир», нужные гайки и отвертки. Он ловко справлялся с рулонами ковров, смог разделить их между новичками, объяснить, где надо пройтись по краю компостером, чтобы пани Стрдлицка — мамаша Кураж, не дай бог, не зацепилась и не споткнулась вместе со своей маркитантской повозкой.

Работа медленно, но верно набирала нужный темп и ритм, но Богумир Цельта был начисто сражен, безнадежно оттеснен на задворки и начисто уничтожен. Он просто-напросто больше не существовал. События окончательно вышли из-под его подчинения и стали неуправляемы. И наконец, осознав это, он возгорелся страстным желанием вернуть себе власть, взять дело в свои руки и направить в нужное русло, а главное — наказать виновника. Он больше не отвечал за себя, ибо состояние патологического аффекта полностью лишило его благоразумия. Конечный результат стал ему безразличен, а оскорбленная гордыня требовала отмщения.

— Махачек, так тебя растак… Вы что тут делаете? — возник он вдруг перед Франтишеком, который, стоя на четвереньках, раскатывал задники, неразборчиво маркированные разноцветными буквами и цифрами.

Франтишек поднял голову и вежливо ответил:

— Разбираю задники, пан старший бригадир Цельта.

Но подобное обращение, видимо, несло в себе явные следы едкой иронии или, быть может, Цельту оскорбил тот факт, что Франтишек взялся за его работу, но ответ Цельту не только не удовлетворил и не успокоил, наоборот, Франтишек, похоже, плеснул в огонь высокооктановый бензин.

— Нечего тут ошиваться, Махачек, мотайте отсюда прочь, работами руковожу я, — истерически взвизгнул Цельта и направил луч фонарика прямо в лицо Франтишеку, как при допросе.

Франтишек поднял глаза и чуть-чуть повысил голос:

— Я, пан бригадир, тут не ошиваюсь, а делаю дело, а вот вы руководите куда как дерьмово!

Если б в Татрах сошла лавина, если б у трамвая на спуске с Ходковского шоссе на Кларов отказали тормоза, если б разорвало перегревшийся котел голешовской ТЭЦ, то и тогда не последовало бы взрыва такой силы, с какой взорвался доведенный до точки Цельта.

— Ты что это себе позволяешь, сопляк, — обезумев, блажил он, и с губ его слетала пена. Лучик фонарика, все еще бьющий в лицо Франтишеку, метался в темноте, подобно светлячкам. Ах ты, мерзавец этакий! Я вам всем покажу! Вы у меня еще попляшете!

Франтишек не спеша поднялся и уставился Цельте прямо в глаза, как знаменитый иллюзионист и гипнотизер Келльнер.

— Светите своим фонариком кошке в ж…, а не мне в лицо, — в наступившей вдруг тишине сказал он устало, но достаточно громко. — Для меня вы никакой не бригадир, а полный идиот. А теперь убирайтесь с дороги, иначе мы никогда не закончим!

Цельта оглянулся вокруг, ища свидетелей столь неслыханной дерзости и нарушения дисциплины, и нашел их. Монтировщики, побросав работу, беззвучно хохотали. Но это было еще не все — судьба, похоже, не пожелала удовлетвориться его и без того ужасным позором. Из зала эту сцену наблюдали первые зрители, одни ужасаясь, другие придя в неописуемый восторг. Было без пятнадцати семь, и билетерши уже делали свое дело.

— Занавес! — завыл Цельта голосом безумной Офелии, и занавес пошел вниз, чтобы хоть с опозданием, но все-таки скрыть от посторонних глаз кухонный скандал в благородном театральном семействе.

— После летнего отпуска сюда не возвращайтесь, — прошипел Цельта, как император, которого обстоятельства вынуждают отречься от престола, но в последнюю минуту он еще успевает отправить в отставку предателя-генерала.

А на поле боя уже появились реквизиторы с тележкой мамаши Кураж и орудийными стволами. Коротко взметнулся штандарт шведского короля Густава Адольфа, а из репродуктора рассыпалось карканье голодного воронья: карр, карр, каррр!

Глава десятая

В ТЕАТРЕ КАНИКУЛЫ

В тот год, полное солнца и дождя, лето было подобно перезревшему арбузу. Утром землю окутывала мглистая дымка, туман ползал в росистой траве, будто длинношерстная такса, а выше, метрах в двадцати-тридцати, его верхняя кромка, словно заливная рыба, подрагивала в лучах восходящего солнца. К полудню пейзаж превращался в омлет с подгоревшими краями, и лишь к вечеру и по ночам изнемогающую от жары и жажды землю захлестывали проливные дожди и скрещивали над ней свои лиловые стрелы молний.

Все, кто мог, удрали из города. Одни к рекам и озерам, другие в горы и леса. Те, у кого счет на сберкнижке был повнушительней, отправлялись за границу, чаще всего к морю. Но были такие, кто мог себе позволить лишь сменить один город на другой. Доцент Гуго Заруба с той роковой ночи, когда, получив анонимное письмо, совсем потерял голову и кинулся на удаленную от Праги дачу, уже не сумел вернуть себе прежней самоуверенности и потащил Кларку от греха подальше аж на Лазурный берег, на юг Франции. Тонда Локитек удалился на Живогошть, где фланировал между спортотелем, плавучим баром «Кон-Тики» и «Юниоркемпингом». Михал Криштуфек отправился по стопам предков в Восточную Словакию, а Ладя Кржиж, так и не устроившись после ухода из театра ни на какую работу, предпочел масляные краски хлебу с маслом и, уложив свой альпинистский инвентарь — канаты, скобы и карабины, — потопал к скалам Чешского Рая.

И только Франтишек не знал, куда ему податься. На сберкнижке у него было всего-навсего две тысячи, на дачу к родителям не хотелось, а куда-нибудь еще никто не позвал. В раскаленной Праге он хоть и почитал себя кем-то вроде отрока в геенне огненной, но каким образом убить два свободных месяца, просто-напросто не имел понятия.

Итак, Франтишек торчал в пустой квартире, старательно поливал оставленные на его попечение фикусы, мальву и тещин язык, ходил на утренние сеансы в кинотеатры «Альфа» и «Бланик», после обеда посещал картинную галерею Штернберкского дворца или Городскую читальню. Заходил посидеть и попить пивка то к «Бонапарту», то к «Коту», а то и к «Флекам», а по вечерам чаще всего отправлялся в подвальный театрик «У Орфея» на Малостранской площади, где можно было остаться и после представления и где Эрвин Кукачка потчевал ночных посетителей своим знаменитым жареным сыром.

Еще год назад в Праге кипели политические страсти, но сейчас по пражским улицам сновали лишь падкие до сенсаций заезжие туристы, соблазненные эмигрантскими сплетнями и авантюрными мечтами запечатлеть на пленке своих „Asahi Pentax“ советские танки. Но в Праге, уж если очень повезет, можно было встретить разве что двух-трех советских солдат, торопливо шагающих от Ратуши с ее курантами к Карлову мосту и дальше на Градчаны. «У Флеков» за столами на открытой террасе из вечера в вечер немецкая речь мешалась с французской и английской, разочарованные японцы чертили на столах мокрыми от пива пальцами карту Дальнего Востока, а кодлы баварских горлопанов, которых даже тренировки в мюнхенских пивнушках не смогли подготовить к достойной встрече с флековским тринадцатиградусным, горланили «Deutschland, Deutschland über alles»[10]. Но официанты, быстренько получив с них по счету, решительно выставляли горлопанов прочь. Франтишек ходил и наблюдал, что творится вокруг. В политике он не разбирался, политикой не интересовался, испытывая к ней подсознательное отвращение, выпестованное многолетними регулярными порциями обывательского пойла, круто замешенного на мещанских взглядах родителей и прописных гимназических истинах и лозунгах, в смысл которых распрекраснейшим образом ухитрялся не вникать, ибо, скажем прямо, собственного политического опыта не имел, а в газетах, как, впрочем, большинство его сверстников, читал лишь спортивную рубрику да брачные объявления, хотя к спорту был равнодушен и ни знакомиться, ни тем более вступать в брак не собирался. Франтишек вспоминал Кларку, и душу его захлестывали любовь и ревность, томила горечь невосполнимой утраты.

Однажды, одиноко бродя июльским пополуднем по Праге, он столкнулся с развеселой компанией, топавшей посреди Целетной улицы по направлению к Прашной бране. Издали компашка походила на горланящих туристов из ФРГ, и Франтишек, когда агрессивного вида ребята приблизились к нему, свернул было на тротуар, как вдруг услыхал вопль:

— Чао, Ринго!

Не успел Франтишек сориентироваться, как чей-то кулак нанес ему дружелюбный удар в грудь и обладатель кулака, раскатывая «р», проорал прямо в ухо:

— Где твоя пр-р-режняя улыбка, ты, стар-р-рый, добр-рый чешский лев!

Бывший монт Тесарек, апологет поп-арта, сделавший театру «ручкой» задолго до прихода туда Франтишека, однако в последнее время все чаще заглядывающий в театральный клуб и к «Гробикам», где для разнообразия прощался с коротким конъюнктурным периодом своей эпатажной и простому зрителю труднодоступной живописи, вцепившись Франтишеку в воротник, гремел:

— Кто не с нами, тот пр-р-ротив нас, ты, старррый служака! Сегодня мы гуляем всем чер-р-ртям назло!

Компания всосала в себя Франтишека и, подобно приливу, потащила за собой. Немного позже Франтишек обнаружил среди них поэта Ивана Гудечка, нескольких журналистов, знакомых ему по трактиру «У гробиков» и клубу журналистов на Парижской улице. Все уже рассаживались по машинам, припаркованным на стоянке на площади Республики, и случай впихнул Франтишека в одну машину с поэтом Гудечком, редактором еженедельника «Обрана свободы» Павлом Ваней и незнакомой брюнеткой. Брюнетка на заднем сиденье целовалась с каким-то хипаком, в салоне автомобиля марихуаной, правда, не пахло, зато сливовицей вовсю, и, когда машина, рванув с места, ринулась вслед за остальными, у обеспокоенного Франтишека душа ушла в пятки. Целью этой неожиданной и не запланированной им поездки оказался замок Чешский Штернберк, тот самый, что, по утверждению экскурсовода, «…гордо высится на скалистом утесе над рекой Сазавой, в нескольких километрах от ее слияния с Бланицей».

Живописец Тесарек пришлепнул экскурсоводу на лоб стокроновку и объявил:

— Сдачи, пр-р-риятель, не надо! Бер-ри, пользуйся! А нам гони ключи, мы ведь сюда зар-ради искусства пр-риехали. И твой тр-реп нам ни к чему!

Перепуганный экскурсовод-любитель, работающий здесь на общественных началах, счел за благо уступить. В замке сейчас они были только вдвоем со старушкой-кассиршей, занятой выручкой. Рабочий день кончился, и музей уже был закрыт. Несчастный студент-общественник открыл им дверь лишь потому, что принял яростный стук в дверь за злобные домогательства холерического заведующего музеем, который сменил на этом посту бывшего управляющего графа Штернберка, не вернувшегося в замок и после визита к родичам в Вену оставшегося там. Но опасения юного экскурсовода оказались излишними — к счастью, ничего особенного не стряслось. Компания Тесарека ограничилась лишь тем, что, мельком взглянув на графские коллекции, с восторгом приняла презрительную оценку заводилы Тесарека:

— Дер-рьма-то, дер-рьма насобирали! Какое тут к чер-рту искусство, завалимся лучше в винар-р-рню!

В те времена в замке Чешский Штернберк к услугам посетителей существовал стилизованный под старину винный погребок — единственное, видимо, благо, принесенное процессом возрождения этому району Посазавья. Следует отметить, что просуществовал погребок недолго, вскоре он зачах и на его месте открыли экспозицию истории революционного движения в Штернберкском княжестве. Что касается интересов местных жителей, то расходы на экспозицию и доходы от винарни свели друг друга на нет, как плюсы и минусы в математическом уравнении. Впрочем, Франтишек об этом не имел ни малейшего представления и, если б даже кто-нибудь сообщил ему о будущих переменах, не понял бы толком, о чем, собственно, идет речь.

Группа Тесарека пошла в атаку, взяв винарню буквально с боем. Редактор Ваня на пару с переводчиком Матиашеком создали необходимый плацдарм, оседлав два свободных табурета в баре, а Изольда с Тристаном, те, что приехали в одной машине с Франтишеком, безошибочным инстинктом всех влюбленных сразу нашли два свободных места и не колеблясь заняли их. Вскоре, однако, выяснилось, что эти места отнюдь не такие уж свободные, а их обладатели просто куда-то на время отлучились. Оставшаяся за столом пара громко протестовала против подобной оккупации, но возле стола тут же демоном возник Рене Тесарек, издавая грозное рычанье на этих бедолаг. Но рычанье его предназначалось также всем сидящим в зале:

— Значит, ты, подонок, идешь против чешского искусства? Забир-рай свою кур-р-рву и сей же секунд вали отсюдова, пока цел!

Парень, которому адресовались эти любезности и за которого никто не вступился, стал белее свеженькой гипсовой повязки. Подхватив под руку рыдающую подружку, он покинул поле брани с поспешностью, на какую только был способен.

Демонический Рене, для которого прилагательное «бесцеремонный» может быть применено лишь как эвфемизм, действуя в подобном же стиле, освободил необходимое количество столов для всей своей компашки, после чего, встав на четвереньки, взлаял, как охрипший ньюфаундленд, и тяпнул белокурую официантку зубами за ножку. Официантка испуганно завизжала, на что Рене отреагировал угрожающим рычанием:

— А ну, лапочка, тащи вина! Да поживей, не то сожр-р-ру!

Его опьяненные победой друзья восторженно блажили, и лишь поэт Гудечек, со своим вечно отсутствующим взглядом, подцепив какую-то девочку из собешинского лагеря СКМ, внезапно исчез. Франтишек же, устыдившись до глубины души, примкнул к кучке перепуганных посетителей, которых осадное положение заставило сбиться в кучку вокруг бара, стоя допивать свои напитки, поспешно расплачиваться. Франтишек взял себе рюмку вермута «Metropol bianco», потягивал его и размышлял, как бы это незаметно испариться. Барометр тем временем падал, атмосфера в винарне явно сгущалась, и под высокими готическими сводами собирались грозовые тучи.

Не прошло и часа с того момента, когда Тесарек и К° с успехом завершили оккупацию замковой винарни, как створки дверей неожиданно разлетелись и на пороге появились три сотрудника органов общественной безопасности, а если короче — милиция, во главе с несколько разжиревшим деревенским блюстителем порядка чапековского типа.

— Что тут происходит? — поинтересовался он тоном человека, ожидающего приглашения пропустить вместе рюмочку, но Рене Тесарек подскочил, словно бумажный чертик, и заорал:

— Уже началось! Др-р-руги мои! Явилась полиция для ликвидации чешской твор-р-рческой интеллигенции!

Человек в зеленой форме, столь похожий на героев Карела Чапека, протянул было руку к его плечу. Но Рене, отбросив ее, взвизгнул:

— Не пр-р-рикасайся ко мне, скотина! Тебе известно хотя бы, кто я такой? Мои прроизведения укррашают Лувр-р-р!

Трудно сказать, знали явившиеся сотрудники милиции, что такое Лувр, или не знали, но их коллегам времен Первой республики[11], вполне возможно, вспомнилось бы скорее старое пражское кафе того же названия, нежели знаменитая парижская картинная галерея. Впрочем, если они даже не слишком разбирались в искусстве, об их профессиональных достоинствах этого не скажешь. И потому в течение весьма короткого времени штернберкская замковая винарня освободилась от непрошеных визитеров. Тесарека и пьяного до немоты редактора Ваню увезла милицейская «волга», а остатки группы захвата, рассеянной по окрестностям, прячась подавали друг другу сигналы, слабенькие, как бенешовское пиво.

Оставшийся в одиночестве, Франтишек брел в темноте, сам не ведая куда. Узкая тропинка, сбегающая по склону холма, на котором в лунном свете белел родовой замок Штернберков, все-таки вывела его на стоянку, где, опираясь о капот машины, стояла внезапно осиротевшая Изольда.

— Это ты? — прошептала она, на что Франтишек ответил утвердительно. И тогда Изольда без особых колебаний выдохнула — Ты мне нравишься. Ты мне весь вечер нравился. Если хочешь, можешь меня поцеловать!

И Франтишек, не слишком перемогаясь, исполнил ее невзыскательную просьбу.

Изольда блаженно вибрировала в его объятиях и шептала:

— Я тебе тоже нравлюсь? Да? Тогда пошли займемся любовью.

— А куда? — поинтересовался Франтишек.

— Как куда? В машину, куда же еще! — ответила Изольда, чем-то звякнув в темноте. — Ваню забрали, но ключи он оставил мне.

Ночь была светлая, теплая, упоительная, и Франтишек, хотя и не имел водительских прав, сумел свернуть на проселочную дорогу, ведущую от шоссе в сторону Влашима. И там они с Изольдой занялись любовью со всем пылом и умением, на которые Франтишек был способен.

Покончив с любовью, Франтишек отвез Изольду в Прагу к браницкой вилле, принадлежащей ее весьма обеспеченным родителям, автомобиль Вани поставил у дверей редакции «Обрана свободы», слегка ободрав при этом правое переднее крыло о мусорный бачок, стоящий на краю тротуара и битком набитый отвергнутыми рукописями, ключи от машины опустил в редакционный почтовый ящик, прибитый к двери, и, добравшись пешком до своего дома, разделся, рухнул на кровать и уснул сном если не праведных, то по меньшей мере не ведающих, что творят, а они, как известно, греха не имут.

Впрочем, все оказалось несколько сложнее: неведение хоть греха не имет, но незнание закона не может оправдать и снять вину, если ты его нарушил. Все это сообщил Франтишеку районный врач в кожно-венерической лечебнице, определив у него гонорею как причину определенного недомогания, которое привело к нему Франтишека. Врач настойчиво потребовал имя и адрес феи, наградившей его этим галантным недугом, однако Франтишек, руководствуясь подсознательным благородным желанием оградить слабый пол от неприятностей, поначалу упирался, но ссылки на строгости закона развязали ему язык. Таким образом благодаря его сознательности в соответствующий кабинет лечебницы на Карловой площади явились один за другим не только Изольда, но также ее исчезнувший на время Тристан, художница по тканям Геда Маскова, редактор Ваня, певица-дебютантка Илона Ваничкова и, наконец, сам супермен Рене Тесарек, открывший этот очаровательный арифметический ряд после встречи с одной из тех девиц, что совсем недавно демонстрировали в варьете «Прага» стриптиз или «красоту без вуали», а сейчас подрабатывали, чем могли.

К счастью, даже ненависть к режиму не помешала пренебрегающему конвенциями вождю Рене и его подлипалам пройти бесплатный курс лечения, и вскоре могучая атака антибиотиков заставила-таки отступить армады коварных гонококков.

Что касается «канарейки», то о ней боевитые ребятки Рене Тесарека высказывались с пренебрежением, будто о простом насморке, но забывали при этом добавлять, что после в общем-то несложных процедур и быстрого излечения в течение последующих трех месяцев необходимо регулярно являться к врачу для контроля и все это время строго-настрого запрещается не только срывать цветы удовольствия, но даже нюхнуть какой-нибудь цветочек, пусть даже самый вожделенный. Столкнувшись с этим печальным фактом, Франтишек яростно возненавидел лицемерных выпендрежников и вероломную Изольду, и свет померк в его глазах, закрытый черной тучей.

Нельзя сказать, чтоб эротическая жизнь Франтишека в последнее время была столь уж активна, но, по имеющимся у него сведениям, полученным от Кларкиной подружки, барменши Зузанки, близился час Кларкиного возвращения из Франции. Более того, Кларка возвращалась одна, без мужа. Естественно, это не могло оставить уже забывающего о своем унижении Франтишека ни спокойным, ни безразличным.

Вакации в театре подходили к концу, и Франтишек в состоянии все усиливающейся душевной пустоты принялся петлять вокруг театра так же, как годы назад ходил вокруг школы, не зная, чего ему, собственно, неймется. Темная угроза Цельты и вынужденный уход Лади Кржижа тучей нависли над его головой, омрачая жизнь. Ведь театр год назад осветил ему дорогу в жизнь, и, несмотря на невзгоды, только театр открывал перед ним истинные, достойные внимания перспективы.

Вот так, фланирующим, за неделю или около того до начала сезона углядел Франтишека бригадир Кадержабек и искренне изумился.

— Это как же понимать? — поднял он недоуменно брови. Ты что тут ошиваешься? Почему не на море или где-нибудь вроде?

— А-а-а, — заныл Франтишек, растерявшись, — у меня от соленой воды аллергия…

— Значит, говоришь, аллергия, — усмехнулся Кадержабек, — а я-то думал, что у нынешней молодежи аллергия только от работы…

— Это мы-то… это у нас от работы? Ведь мы вкалываем как черти, пан Кадержабек!

— Еще бы, — согласился Кадержабек с изрядной долей сарказма и почесал живот где-то в районе ширинки. — В таком разе почему бы тебе и впрямь не повкалывать, коли ты уже здесь, что скажешь, чертушка?

— Да я за тем и пришел, — весело прилгнул Франтишек, и край черной тучи, отлепившись, пропустил сквозь возникшую щель лучик солнышка, ясного, словно свеженький блин со сметаной.

Через четверть часа Франтишек в паре со старым мастером уже таскал на сцену свернутые задники и щиты, пересчитывал и сортировал детали декораций, пристраивал все на свои места, проверял ход занавеса и канаты.

— А я думал, — осмелился он заметить, когда руки у него одеревенели, словно перезревшая кольраби, — что этим мы займемся на будущей неделе, когда начнутся первые репетиции.

— Ишь ты, — возразил бригадир Кадержабек, — воображаешь, что нам подмогнет добрый дядюшка из министерства? Хотя иметь дядюшку там, наверху, — это тебе тоже не хвост собачий! Взять, скажем, Цельту. То, чем мы занимаемся, — это его работа. Но как быть, коли он двойку от двоечки отличить не может?! Зато у него есть нужный дядюшка на нужном месте. Дяденька этот ему никакая не родня, но дело не в этом. Главное, они друг дружку любят, прямо-таки обожают. — И мастер сплюнул, потому что в рот набилась пыль и мешала говорить.

Франтишек, слушая его откровения, совсем позабыл о своих уже напрочь онемевших руках. Он боролся с задниками и щитами, словно Робинзон Крузо с волнами, пока мастер Кадержабек, сжалившись, не оттолкнул его наконец в сторону.

— Вот как надо, — шумнул он и, опоясав щиты, как вязанку хвороста, веревкой, без видимого напряжения вскинул себе на спину. Вообще-то с родственничками не всегда все просто, — продолжил мастер Кадержабек, определив груз по назначению. — Вот, скажем, я. У меня, например, брательник дотянул до зама…

— А я и не знал, — удивился Франтишек, — что у вас такой высокопоставленный брат…

— Теперь уже только поставленный, но не так высоко… Хотя лично я надежды никогда не теряю. Не забывай, его причислили к заблуждавшимся, а его родной братец в кризисное время оставался здоровым ядром партии. Его братец — то есть я — рабочий класс!

И мастер Кадержабек, невесело рассмеявшись, затянул изо всех сил узел, привязав рамы и доски к шпунтам, удовлетворенно отряхнул большие, как анкетные листы, руки и, повернувшись к Франтишеку, ни с того ни с сего сказал:

— В общем-то, Франтишек, ты парень неплохой. Пошли-ка ты этого Горского и прочую шваль, что здесь ошивается и примазывается к рабочему классу, куда подальше да выучись чему-нибудь стоящему. Не останешься же ты на всю жизнь монтом. Эта работенка не для тебя.

— А почему бы и не для меня? — огрызнулся Франтишек. — Вы ведь тоже всю жизнь…

— Это ты верно заметил. Но дело в том, что я выучился на столяра, а по сердечной склонности — актер-любитель в отставке. Когда умерла жена, у меня остался только театр. С меня и этого хватает, другого я уже для себя не хочу. Ты — иное дело. Тебе, я так понимаю, больше дано. Ежели, конечно, не утопишь свои способности в бутылке и не просадишь с бабами. Поверь, они того не стоят. Погляди, подумай да решай поскорей, каким делом заняться, стоящим конечно. Жизнь, Франтишек, коротка, ох, до чего коротка.

Увы! Теплый душ быстро освободил Франтишека не только от пыли закулисья. Добрые советы Кадержабека так пока и не пробились сквозь синтетическую кожу, столь любимую джинсовым поколением Франтишека.

Нет. Жизнь у него впереди. Она прекрасна и продолжительна. Да, впереди долгая жизнь.

Глава одиннадцатая

ГАМЛЕТ НАИЗНАНКУ

В последнюю августовскую неделю начались сценические репетиции, а первого сентября, в день открытия нового театрального сезона, театр потрясло известие о смерти Лади Кржижа.

— Бросай ты свои дурацкие шутки, — возмущенно крикнул Франтишек, когда Тонда Локитек сообщил ему об этом.

Но Тонда лишь кивнул головой и глухо выдавил:

— Твоя правда. Лучше бы Ладя обошелся без этих хохмочек… Гони две десятки на венок. Кремация в четверг. В Старшницком крематории.

— Кончай идиотничать. — Франтишек упорно защищал себя от столкновения с жестокой реальностью.

— Я бы, может, и кончил, да вот Ладя уже не сможет… На той неделе, где-то в Драбских Светничках, Ладя сорвался со скалы. Три дня лежал в госпитале в Млада-Болеславе, а ночью с субботы на воскресенье скончался. Перелом позвоночника и травма черепа. Даже при такой кошачьей живучести, как у него, и то многовато.

Тонда Локитек смотрел остекленевшими глазами через всю сцену в зрительный зал, туда, где в темноте притаилась пустая галерка, и протянул медленно и ненавистно:

— Свинья! Подлая, грязная свинья!

И Франтишеку было отлично известно, кого он имеет в виду.

Ладю Кржижа, бывшего учителя, монта и художника, хоронили торжественней, нежели многих министров. В ту минуту, когда черный, траченный молью распорядитель траурной церемонии выкликнул родственников усопшего Ладислава Кржижа, в большой Церемониальный зал крематория проникла команда из пяти человек во главе с Тондой Локитеком. Горя решимостью и источая аромат рома, они оттолкнули чиновного ворона, вопившего, что в крематории, так же как на аэродроме, нельзя нарушать рабочего ритма.

— Только полчаса, господа! Вам отведено на всю процедуру только полчаса, и ни минутой более! — продолжал он каркать с трибуны, куда Тонда Локитек подсадил его, как надоедливого огольца. Но вскоре, сообразив, что бессилен что-либо изменить, черный чиновник сдался и теперь лишь наблюдал, как коллеги усопшего расставляют перед помостом и вокруг катафалка большие, полыхающие желтыми, синими и красными красками полотна Лади. Зал печальных обрядов быстро преобразился и стал походить на ночное небо над Петржином во время праздничного фейерверка. Большой венок из алых роз совсем затерялся среди этого буйства красок, и, когда наконец распорядители, выставленные Тондой у входа, впустили в зал первых явившихся на траурную церемонию, те в изумлении застыли на пороге. Старые театральные парикмахерши и костюмерши притихли, позабыв, что положено лить слезы, но на них уже напирали задние: монты, осветители, звукотехники, статисты, просто знакомые и завсегдатаи трактира «У гробиков» и даже несколько артистов, среди которых, однако, отсутствовал Мэтр Пукавец.

На места, отведенные самым близким усопшего, встали Тонда Локитек с Франтишеком, Михалом Криштуфеком и паном Грубешом, вся бригада Лади в полном составе, ибо родственников у Лади не оказалось. Разведенная жена, которой он ежемесячно посылал алименты и с которой они вот уже годы и годы не встречались, не сочла нужным привести детей на похороны отца, так постыдно не оправдавшего ее надежд. Орган играл «Темно-синий мир» Ежека, и почти совсем ослепший артист Эмил Слепичка произнес несколько слов, включая «Парафраз» Франтишека на стихи Галаса «Умолкнувшему»:

— Когда в соборах рыбы станут плавать, художника мы имя назовем…

Поминки справляли, естественно, в трактире «У гробиков». Где же еще? Тонда Локитек, Франтишек, Михал Криштуфек и Йожка Гавелка, отпросившийся с работы, сказав, что идет на похороны старшего брата, отвезли картины Лади обратно в мастерскую и в «Гробики» приехали с опозданием. Йожка отпил теплого пива, одиноко, словно заблудившийся ягненок, стоящего на столе, деликатно взял за шею свою двенадцатиструнную гитару, ту, что так помогала ему отогревать замерзшую в «Холодильных установках» душу, и тихо, словно только для себя стал петь одну за другой «Мост через бурные воды», «Еl condor pasa» и другие песенки Симона и Гарфункеля. Ребята притихли, прикрыв глаза, и лишь пускали в потолок облачка сигаретного дыма. «Великопоповицкий козел» тихонько пенился в высоких пивных кружках, да иногда на стойке звякала рюмка. Так, наверное, в Йеллоустонском национальном парке или на Камчатке серные озерца время от времени пускают пузыри, и лишь шипение гейзеров свидетельствует о грозной работе, что, затаившись, идет под земной корой.

Часом позже Тонда поднял голову, обремененную тяжкой печалью и принятым алкоголем, и, витая мыслями где-то не здесь, выдавил:

— Если б его не вышибли из театра, он сейчас сидел бы здесь с нами…

Тонда высказал то, что у всех вертелось в голове. Его слова открыли шлюзы, гнев и горе свободно хлынули из сердец лишь внешне невозмутимых и черствых монтов. Сейчас, в высохшем русле деяний, эти грозные эмоции прокладывали себе новые пути, называя виновных, осуждая их и вынося гипотетические вердикты.

В тот вечер в театре давали «Гамлета». Кто-то из великих романтиков девятнадцатого века сказал бы, возможно, что так распорядилась судьба, хотя в действительности так распорядилась дирекция театра, ибо открытие сезона предполагает постановки бесспорные, бесспорных же авторов. Уильям Шекспир и его «Гамлет» сомнения не вызывали и, следовательно, могли считаться бесспорными. Это было известно и свежеиспеченному директору драматической труппы театра, еще совсем недавно игравшему в «Гамлете» Полония. Теперь эту подлую роль исполнял вечно кислый и обиженный на весь мир Честмир Кукачка, долгие годы сидевший на ролях «Кушать подано» и нежелательных посланцев, несущих злую весть. Наконец-то он, как говорится, ухватил фортуну за хвост и теперь лез из кожи вон, чтобы не ударить лицом в грязь в отблеске славы Мэтра Яромира Пукавца — бедолаги Гамлета, принца датского.

Режиссер-постановщик, амбициозный и тяготеющий к авангарду, Пржемысл Пискачек смело вмешался не только в авторский текст, но и в режиссерские ремарки великого драматурга, изгнав со сцены дух отца Гамлета как фигуру комическую, и принудил его общаться с окружающими при помощи репродуктора. Череп бедного Йорика заменил старым мячом для игры в регби, а Гамлета в знаменитой сцене подстроенной встречи с Офелией, где та возвращает ему подарки, заставил войти не в дверь, а возникнуть из люка, тем самым давая публике понять, что этот материализованный монолог рвется из глубочайших глубин подсознания несчастного принца.

За десять минут до начала первой картины третьего акта в люк спустились Тонда Локитек, Михал Криштуфек, Франтишек и Вацлав Маришка. Они спускались молча и сосредоточенно. Сначала в первый трюм под сценой, где тихо, будто корабли на рейде, отдыхали подъемные механизмы. Потом полезли еще глубже, во второй трюм, где, подобно корабельным якорям, на дне лежали большие лебедки. Монты подошли к главному подъемнику, сняли с предохранителя фиксирующую шестерню защелку, положили руки на полуметровую ручку и, как обычно, приготовились силой своих мускулов вознести Гамлета из подземелья вверх, в покои, где в ожидании томилась Офелия. Вскоре над их головами послышались шаркающие шаги. Это спускался Гамлет — Пукавец. На высоте их глаз вспыхнул красный свет и послышался зуммер помрежа — сигналы приготовиться.

— Ах, это слишком верно!

— бормотал себе на сцене под нос Ярослав Вейр — датский король Клавдий.

Как больно мне по совести хлестнул он!

Щека блудницы в наводных румянах

Не так мерзка под лживой красотой,

Как мой поступок под раскраской слов,

О, тягостное бремя!

Услужливый Полоний — Честмир Кукачка поспешил пресечь муки монаршей совести. Если, конечно, верить Шекспиру, их когда-то, может статься не часто, но хотя бы время от времени, испытывали сильные мира сего и владыки. Он воскликнул:

Его шаги, мой государь, идемте

Прочь.[12]

Снова бешено заморгала красная лампочка и зажужжал зуммер. Четыре дюжих монта изо всех сил напрягли мускулы, чтобы послать подъемник вверх. Обычно они достигали необходимого результата. Но сейчас их старания походили на тот самый коронный номер в трактире «У гробиков», когда Тонда с Франтишеком демонстрировали публике пережимание рук: Тонда Локитек с Михалом Криштуфеком тянули ручку лебедки к себе, а Франтишек с Вацлавом Маришкой, стоя напротив, совершали то же самое, перетягивая ее на себя. Видавший виды старый дощатый пол стонал под их ногами, с губ от напряжения срывались непечатные реплики, над их головами яростно топал Гамлет — Пукавец, которому уже давно было время возникнуть на сцене и стоять в обожаемом им свете рефлекторов.

— Давай! — сипло скомандовал Тонда Локитек.

— Не парьтесь, ребята, — прошипел Михал Криштуфек, — нам самим не справиться.

— Стараемся как можем, — оправдывался Вацлав Маришка, а Франтишек блажил так, что его слышали даже на сцене, отлично изображая отчаяние:

— Что-то стряслось, не двигается с места!..

Мастер Пукавец совсем растерялся. Ситуация была столь дикой, что по сравнению с ней встреча с тенью Отца казалась легкой задачкой, с одним неизвестным. Душу пана Пукавца сжала тоска полной безнадеги. Он застрял в люке, публика его не видела, и ему оставалось лишь реветь из подземелья:

— Быть или не быть такой вопрос;

Что благородней духом — покоряться

Пращам и стрелам яростной судьбы

Иль, ополчась на море смут, сразить их

Противоборством? Умереть, уснуть —

И только, и сказать, что сном кончаешь

Тоску и тысячу природных мук,

Наследье плоти, — как такой развязки

Не жаждать? Умереть, уснуть. Уснуть!

В столь экстраординарных условиях Мэтр Пукавец превзошел самого себя и достиг столь невиданного перевоплощения, что исключительно волею случая присутствующий в театре редактор культурной рубрики одной из ежедневных газет на следующее утро сообщил: «Словно мифический Буцефал или, вернее, крылатый Пегас, преодолев неожиданные технические неувязки, своим выдающимся исполнением он до самой сердцевины обнажил некие, казалось бы, нутряные, животные, на самом же деле по-человечески истинно глубинные корни своего актерского дарования…»

Лишь когда прозвучали последние строфы приведенного выше монолога Гамлета, мужи в подземелье скоординировали свои усилия настолько, что подъемник вместе с заикающимся героем пришел наконец в движение. Смертельно бледная физиономия Гамлета медленно возникла из черного провала. Офелия вперила в Гамлета вылезающие из орбит очи и этим хоть немного, но вывела Пукавца из оцепенения.

— Мой принц! — выдохнула она с непритворным ужасом. — Как поживали вы все эти дни?

— Благодарю вас, чудно, чудно, чудно.

Вопреки всем ожиданиям Мастер Пукавец довел свою роль до конца, доиграл спектакль как ни в чем не бывало и покорно и безропотно принял объяснение бригадира монтов о случившемся техническом сбое в механизмах.

— Поскорее бы этот старый хлам реконструировали, — только и вымолвил он, полагая, надо думать, под старым хламом весь театр.

Покидая после спектакля здание театра, он несколько раз оглянулся через плечо и, начиная со следующего дня, стал отвечать на приветствие даже техническим работникам. Но тень Лади Кржижа шла за ним следом и наступала на пятки.

Да и Франтишеку она тоже не давала спать. Теплыми сентябрьскими ночами, усевшись на подоконнике, тень Лади Кржижа неслышно шевелила губами, будто силилась что-то сказать. Франтишек просыпался в холодном поту, и в ушах звенели слова, сказанные ему Ладей на прощанье: «Запомни, дружище, нетерпимость есть признак низкого интеллекта».

Таким образом, разбуженный раньше времени все тем же снова и снова повторяющимся сном, Франтишек в одно прекрасное утро столкнулся в кухне со своим папашей. Папаша с раннего утра был раздражен и хмур, терпя вечные муки от плохого пищеварения. Он сидел на стуле, и его большой живот, живущий, казалось, своей собственной жизнью, висел между тонкими ногами, упакованными во фланелевые пижамные штаны. Невыносимая боль стреляла в равных интервалах в поясницу и отдавала в сердце. Газета, которую он читал, вибрировала в его руках. Папаша стонал и выкрикивал проклятья. Франтишек пожелал ему доброго утра, налил себе чаю и намазал маслом хлеб, как вдруг папаша хрястнул газетой об пол и, взревев свое любимое:

— Только война! Только война поможет от них избавиться! — трясущейся рукой схватился за сердце.

Ломоть хлеба с маслом, который уже приближался к губам Франтишека, застрял на полпути, как обледеневший дирижабль «Италия» во время полета к Северному полюсу. Франтишек с подобными сентенциями отца уже свыкся. В конце концов, он слышал их с самого раннего детства и уже давно, с большим или меньшим успехом, пропускал мимо ушей, более того — никогда не вступал в полемику. Но на сей раз ненависть, прозвучавшая в папашиной сентенции, была столь неукротима, что все-таки дошла до ушей и сознания Франтишека, сжав отвращением горло, будто он проглотил гнусного паука, желудок обожгла едкая горечь, перед глазами пошла взрываться шрапнель, в ушах взревели огнеметы.

— Заткнись! — заорал Франтишек прерывающимся голосом и шлепнул на газету, бесстыдно развалившуюся на полу, бутерброд маслом вниз. — Заткнешься ты, в конце-то концов? Кому охота тебя вечно слушать? Кто виноват, что из-за тупого упрямства и лени ты изуродовал свою жизнь?! Все поносишь да завидуешь! В своей злобе и ненависти ты докатился до того, что несешь эту околесицу на полном серьезе. А я не хочу помирать, понял? Нас...ть я хотел на твою войну! Смотреть на тебя тошно, не могу больше, мне с тебя блевать охота!

Папаша сидел словно в столбняке и, ничего не понимая, только таращил глаза. Внезапно побагровев, он подхватил обеими руками живот, будто это был надувной мяч, и, тяжело поднявшись со стула, прохрипел:

— Вон из моего дома, паразит неблагодарный! Убирайся, Иуду я кормить не намерен!

Заключительные папашины слова являлись всего лишь риторическим экивоком, потому как Франтишека уже более года кормили его собственные руки, и он честно отдавал дома половину заработка. Но главное заключалось отнюдь не в этом. Главным было, что после этого двустороннего и обоюдоострого взрыва ненависти Франтишек поднялся, сунул в рюкзак самое необходимое из своего скромного гардероба, добавил две-три любимые книжки и ушел, хлопнув дверью.

В трактире «У гробиков» — где ж еще? — он нашел Тонду Локитека, поделился с ним своими неожиданными жилищными проблемами, и Тонда, лицо которого после первой утренней кружки пива удовлетворенно светилось, сунул руку в карман и вытащил три ключа на металлическом колечке. Подержав их против света, окинул взглядом, которым мы прощаемся обычно со старой любовью, и, положив на стол жестом крупье, лопаткой пододвигающего первый выигрыш незадачливому игроку в рулетку, пустил связку к Франтишеку.

— Это что за ключи? — спросил удивленный Франтишек.

— Дак ведь от Ладиной мастерской. Мы вместе когда-то доводили ее до ума. Теперь она мне ни к чему. Квартира у меня есть, а искусство от меня нос воротит. Бери, да смотри не устраивай там бардак, не то соседи обидятся.

Так Франтишек перебрался в мастерскую Лади в полуподвальное помещение на Водную улицу, что на Смихове. В первую ночь он засыпал на старом, обтянутом потертой кожей диване и со стен и стояков на него ободряюще поглядывали осиротевшие Ладины картины, на которых появился проблеск утраченной было надежды, мелькнувшей ярким лучиком в темном, сыром и беспросветном будущем.

Той ночью Франтишек снова встретился во сне с хозяином мастерской. Ладя уселся перед одиноким мольбертом задом наперед на расшатанный стул, обхватив его ногами, тихо свернул сигарету из табака подозрительного происхождения, но курить не стал. Ведь умершие не курят и не пьют, хотя ходят слухи, будто они благоволят к влюбленным. Утром Франтишек проснулся и произвел учет и переучет оставшегося после Лади имущества. На столе, рядом с газовой плиткой, кофейной кружкой, трубкой и видавшим виды солдатским котелком, он обнаружил толстую тетрадь с эскизами, заметками и записями. На одной из последних страниц была сделана такая запись: «Нетерпимость есть признак низкого интеллекта, но и преувеличенная толерантность ведет к утрате характера. С глупостью необходимо бороться, а насилие можно выносить лишь до определенного предела…»

В вихре событий нового театрального сезона в первую неделю почти никто не заметил, что в клубе за стойкой бара отсутствует Кларка. На ее месте вертелась, наливала и получала деньги пани Вера, та, что раньше подменяла Кларку по выходным или во время болезни. Ни в какое сравнение с Кларкой ни молодостью, ни красотой пани Вера не шла. Однако обслуживала она не хуже, и цены у нее были не выше, чем у Кларки, а значит, все сомнения отпадали.

И только Франтишек мотался по клубу, словно отбившийся от хозяина слепой сенбернар. Но задавать вопросы боялся, а страх, как известно, фатален. Дни бежали, и Франтишек совсем потерял уверенность в себе. Поразительно, но всего-навсего два месяца способны стереть в людской памяти активные воспоминания о человеке. Кларкой никто не интересовался: ни рабочие сцены, ни актеры, — хотя она давно должна была вернуться из Франции. И лишь где-то во второй половине сентября в театре стали шептаться, будто Кларка с мужем остались «за бугром».

Франтишек, которого с той несчастной, первой и последней поездки с Кларкой на их дачу мучила совесть, поверил слухам мгновенно, и его всего перевернуло, будто он хватанул мышьяку. Франтишеку и в голову не приходило спросить у барменши Зузаны. Боль сжала его так, что он не мог ни вздохнуть, ни охнуть и лишь все повторял и повторял про себя:

— Это я ее выгнал, это моя вина! — что, конечно же, не соответствовало действительности, Франтишек в своем болезненном самобичевании явно перебирал. Но страдания — великий самоед, и нет оснований усомниться в том, что Франтишек страдал, страдал тихо, но вполне искренне. Более того, он терзался вдвойне: с одной стороны, обвинял себя в том, что его неуступчивость и оскорбленное тщеславие способствовали Кларкиному решению эмигрировать, с другой — одолевало презрение к самому себе, ибо где-то в глубине души он обнаружил подленькое и трусливое облегчение от неожиданного разрешения зашедшей в тупик ситуации. Франтишек понимал, что долго избегать Кларку не сможет, а по причине его постыдной, хотя уже излеченной болезни любовь так или иначе на какое-то время ему заказана.

В таком вот состоянии души и тела Франтишек искал отдушину и утешение в уже испытанном обществе Тонды Локитека и Михала Криштуфека, Аду же Горского обходил стороной, как только мог. Если же в своих молодецких скитаниях по Праге натыкался в каком-нибудь трактире или винном погребке на боевитую компашку Рене Тесарека, то стремился поскорее убраться незамеченным.

Ночные блуждания, чем-то похожие на миграцию угрей, неизменно возвращающихся в Саргассово море, шли на убыль по мере того, как закрывались их излюбленные питейные заведения, и все чаще заканчивались посиделками в прибежище Франтишека — бывшей мастерской Лади Кржижа. Франтишек пополнил скромную кухонную утварь Лади, а также приобрел несколько поваренных книг, выпущенных издательствами «Авиценум» и «Меркур», мужской фартук, дешевый сервиз и завел обычай кормить своих друзей все более изысканными блюдами, требующими сложного приготовления. Теперь Франтишек вставал пораньше и еще до отхода в театр делал необходимые покупки, соответствующие конкретным материальным возможностям. Он покупал антрекоты, ростбиф, свиные отбивные, помидоры, перец, цветную капусту и баклажаны, балканский сыр «Истамбул», итальянскую «Горгонзолу», французский «Камамбер» или чешский «Гермелин», «Отаву» и «Явор». На полочках его кухоньки появились и прижились горькая красная паприка и кайенский перец, приправа-кари, лавровый лист, ворчестер, тобаско и соевый соус, и Франтишек с поразительной быстротой приобрел репутацию признанного мастера кунг пао — горячего блюда из свинины — и мяса по-сычуаньски. Но коронным номером Франтишека была итальянская пицца, а также старочешская лепеница с колбасками. Когда же в кармане гулял продувной ветер, он кормил друзей отличными спагетти по-милански или своей любимой «лепешкой дровосека».

Таким образом, против несчастной, опрометчиво разбитой, а теперь окончательно утраченной любви Франтишек нашел то же противоядие, что и бедолага толстяк Ламме Гудзак, друг Тиля Уленшпигеля. Лекарством стали добрая пища и напитки, и Франтишек, подобно своему литературному двойнику, стал округляться и расползаться вширь, хотя отложить запасы доброго фландрского сала, коим оброс верный соратник Тиля, ему пока не светило.

— Толстеешь, приятель, — говаривал ему Тонда Локитек, на мускулах которого, способных оказать честь любому культуристу, вопреки всем кулинарным оргиям не появилось ни грамма ненужного жирка.

— Подумаешь, дело, — глуповато ухмылялся Франтишек, все сброшу, вот только обкатаем «Дон Жуана». Сейчас пока идут одни легкие комедии… Все из-за этого.

— Ну, ну, — притворно подначивал Тонда. — Кларке толстые мужики не нравятся.

Франтишек белел, как масло третьего сорта.

— А мне-то что? У нее там, во Франции, наверняка и тощих, и толстых хватает!

— А ведь ты, парень, ей в подметки не годишься! Далеко тебе до нее, — тянул Тонда разочарованно. — Иначе бы меньше слушал сплетни, а больше искал правдивую информацию. А правдивая информация утверждает, что старику Зарубе предложили в Сорбонне годичный контракт. И наши разрешили. Так что никакой эмиграции, а вполне легальная командировка. И еще одна любопытная деталь: к твоему сведению, Кларка получила разрешение оставаться там только до конца года и через месячишко должна возвратиться. Но если ты разжиреешь, как Оливер Гарди, она сделает кру-у-гом и попросит политического убежища… ну, скажем… в Албании!

Шоковая терапия, примененная Тондой Локитеком, дала отличнейшие результаты. В течение трех недель, естественно не без помощи своих друзей, Франтишек сбросил шесть килограммов. Друзья, хотя и с неудовольствием восприняли изменение в полуночном рационе питания, в конце концов вынуждены были притерпеться. Франтишек перебрал в мастерской протухший скипидаром шкаф и потертый диван. Приобрел в кредит кушетку, кресло-качалку из гнутого дерева и шкафчики из секционного набора мебели, разместил в них белье, томик «Путешествие с Чарли» Стейнбека и бутылку грузинского коньяка.

Подготовившись подобным образом, Франтишек стал ждать грядущих событий. В годовщину встречи с Кларкой в модном магазине «Фемина» он зашел к Тонде принять ванну, так как в мастерской ванны не было, а театральная душевая его не устраивала. Он вымыл голову березовым шампунем и даже посетил парикмахера, чего с ним не случалось более года.

Начищенный, причесанный, в чистой рубашке проводил он теперь все дни и вечера в театральном клубе, даже когда был свободен от работы, и тянул красное вино, аккуратненько, чтобы не перебрать, но желудок у него сжимался, как будто он опустился на самое дно Большого Гинцова озера, самого глубокого в Высоких Татрах и в стране, если вам это случайно еще неизвестно.

Он сидел и ждал до двенадцати, до самого закрытия, и Кларкиной преемнице пани Вере приходилось деликатно, но решительно выставлять его.

Кларка, естественно, не появлялась.

Глава двенадцатая

РАЗБОЙНИК

Осталось позади Рождество, отшумели Сочельник и Новый год, проплелось, волоча ноги, и кануло в вечность подзабытое Крещенье, что же касается Кларки, то о ней по-прежнему не было ни слуху ни духу. И все же Франтишек был уже подобен автомобилю с заведенным мотором, его воспрянувшая энергия казалась непреходящей и в своём роде феерической. Он подал заявление в районный Национальный комитет о переводе лицевого счета на свое имя, Тонда Локитек — второе прописанное в мастерской лицо — подтвердил в письменной форме свое согласие. Кроме того, после длительных консультаций с поэтом Иваном Гудечком, которого он уважал и с мнением которого считался, хотя особой дружбы не водил, и после предварительных переговоров с паном Кадержабеком Франтишек подал заявление в ДАМУ[13], выписал и стал регулярно читать газеты и журналы. Если и раньше он проявлял интерес к репетициям и, вместо того чтобы пить вино или пиво в своем клубе или играть в раздевалке в карты, стоял в кулисах, то теперь уже не пропускал ни одной.

Опера репетировала «Волшебного стрелка» Вебера, а драма «Разбойника» Чапека. Распределение ролей вызвало в коллективе большие сомнения и пылкие кулуарные дискуссии. Роль профессора получил народный артист Карел Гайны, тот самый, который тридцать лет назад блистал в этой же пьесе, но в главной роли. Теперь на роль разбойника определили одного из сыновей недавно почившего в бозе Мастера Лукашека, отца четверых детей, тяготеющих к театру. Усопший народный артист по справедливости распределил между отпрысками свой талант, разделив его на четыре части, и потому ни один из них не был обременен им слишком щедро. Но, по мнению директора, талант еще не самое главное.

Павел Лукашек-младший старался изо всех сил, проливал семь потов, и тем не менее, как ни бился, толку было чуть. Искра не высекалась, и огонь искусства не возгорался.

— Стоп! — кричал со своего пульта в двенадцатом ряду режиссер Кубелик. — Еще раз! Пойми, Павел, ты не какой-нибудь красавчик, что поет своей лапушке под окном, а рослый, сильный разбойник, которого, можно считать, уже обложили со всех сторон, как волка, но он все еще бунтует. Ты идешь к своей девушке, она уже твоя! Вот и давай работай веселей!

— Да, да, — кивал Павлик своей забинтованной головой. — Все ясно, я сейчас… — И снова завел: — Со мной ничего не случилось, Мими! — взрыдав, словно молодая мать, у которой отняли шестинедельного младенчика. — Я иду за тобой! — И тряс при этом головой, будто в ухо попала вода.

— Стоп! — повысил голос Мастер Кубелик. — Ничего похожего, черт побери. Растреклятое ремесло! У тебя голова забинтована или на ней печная труба надета? Почему она у тебя все время заваливается набок? Да не суетись ты, как наседка над цыплятами! «…Мими!..» Ты слышишь, Павел? «…Мими! Я иду за тобой!» В голосе разбойника должны звучать сила, непокорность, рядом с ним все другие просто трусливые собаки, кроме разве что Фанты! Давай все сначала!

Тем временем по зову режиссера из бутафорского дома, слепленного из папье-маше, вылезала перепуганная героиня. Ей казалось, будто режиссер обругал и ее тоже, но, обнаружив свою ошибку, она вскарабкалась по деревянной лестнице, укрытой за кулисами, обратно на небольшую площадку. Однако за эти минуты Лукашек-младший окончательно выпал из роли.

— Со мной ничего не случилось, Мими! — не слишком убедительно промямлил он. — Я иду за тобой!

— Иди ты в задницу с такой работой! — не выдержал наконец режиссер Кубелик. — У нас всего-навсего три репетиции! Одна главная и две генеральных, а мы тут возимся, как при первой читке. Мне-то все равно, я и начхать могу. Но ты, Лукашек, если будешь играть так, то рецензенты в газетах напишут, что пьесу надо назвать «Учитель», а не «Разбойник»! Ибо в тебе засел именно учитель и он тебя, разбойника, по стенке размажет! Какая-то лекция по вопросам культуры, а не театр! Что ты пытаешься изобразить? Нету драматического таланта — ступай на эстраду, работай конферансье. Но театр?! В чем перед тобой провинился театр? — И Мастер Кубелик рухнул в свое кресло. — Счастье еще, — бормотал он себе под нос, — что твоего папу кремировали. Если бы предали земле, ворочаться бы ему сейчас в гробу.

Репетиция закончилась, и артисты поспешно разбежались кто на радио и телевидение, кто на киностудию «Баррандов», кто на дубляж. Лишь Лукашек-младший оставался в театральном клубе, пытаясь вернуть утраченную веру в свои силы при помощи испытанного средства — русской водки. После третьей стопки он встряхнулся, как ирландский сеттер, и стал искать родственную душу, но, увы, в клубе почти никого не было, и потому, тщетно подкатываясь к присутствующему здесь костюмеру и двум фигурантам, вдохновенно поглощавшим гигантские копченые колбаски, сдобренные кремжской горчицей, и не склонным к разговорам, в конце концов он добрался до Франтишека, забившегося в уголок с чашечкой черного кофе и углубленно читавшего «Театральный авангард».

— Нуте-ка, что там пишут хорошенького? — поинтересовался Павел Лукашек с наигранным добродушием и плюхнулся без приглашения в кресло напротив Франтишека.

— Да так, ничего особенного, — ответил Франтишек сдержанно и с неожиданной застенчивостью показал обложку.

— Ага, — тоном посвященного молвил Павел Лукашек, будто он всю жизнь только и делал, что читал именно «Театральный авангард», хотя на самом деле никакого понятия о его существовании не имел. — Ну что ж, хорошая вещь. Интересуешься авангардом?

— Да. Немного, — ответствовал Франтишек.

— Эхе-хе! — ностальгически вздохнул Павлик. — Иные тогда были времена. В те поры театру служили артисты! Понимаешь, истинные артисты! А сегодня лезет всякое ничтожество. И не только в театр, сам знаешь: «Божьей милостью дерьмо в культуру прется все равно!» Дожили. — И он с тоской заглянул в свою стопку, будто в капле оставшейся водки надеялся увидеть ушедшую славу «Освобожденного театра» или светлой памяти Эмиля Франтишека Буриана. — Что будешь пить?

Франтишек пожал плечами, но Павел показал себя человеком действия.

— Мы с тобой тяпнем русской водки, — решительно сказал он, — чтобы никто не мог нас упрекнуть, будто мы пьянствуем безыдейно. — Он сунул руку в карман, выловил пятьдесят крон и заявил: — Тащи сразу четыре стопаря, чтоб не мотаться взад-вперед.

Но Франтишек неожиданно воспротивился.

— Тащи сам, — сказал он, — коли тебе охота. При такой постановке вопроса я пить не стану.

Павел Лукашек навалился грудью на стол, покачнулся вместе с креслом и вопросительно уставился на Франтишека.

— Ну-ну, — криво улыбнулся он, — ничего страшного не случилось, разве я сказал что-нибудь такое?

Он поднялся и, выделывая ногами кренделя, потащился к бару за водкой, которая Франтишеку в общем-то была ни к чему.

Франтишек тем временем раздумывал, не лучше ли исчезнуть не прощаясь, по-английски. К Павлу Лукашеку он и в обычных условиях не испытывал особой симпатии, а уж к Лукашеку поднабравшемуся и того менее. Но в борении чувств, когда в душе его гнездились скука, разочарование и любопытство, как уже не раз бывало в его жизни, при таком раскладе победило именно любопытство, и Франтишек остался.

— Несу, несу, радовался Павлик, — сейчас примем по маленькой!

Пока он тащился к столу, неся на пластмассовом подносике четыре полные рюмки, ему полегчало. Но руки дрожали, и рюмки ходили ходуном. Водка, выплеснувшись, смочила его пальцы. Павел совал их в рот, облизывал один за другим, и лицо его сияло от блаженства, словно у младенца, прильнувшего к материнской груди.

И хотя сам Павел Лукашек был человеком сложным, радости его были простыми.

Последующие часы этого дня проходили не сказать чтобы очень бурно, однако безоблачным променадом по розовому саду их тоже не назовешь. Павел Лукашек потащился за следующей порцией своего излюбленного «психотоника», но, запнувшись о ковер, вдруг рухнул на пол.

— На помощь, — заорал он истерически. Кто-то ставит мне палки в колеса!

Мгновенно оценив ситуацию, Франтишек помог ему подняться, вывел через театр на улицу, поймал такси и собрался отправить домой отсыпаться, но Павлик потребовал, чтобы он ехал вместе с ним, потому что должен познакомить со своей сестрой. После недолгого препирательства, к которому таксист прислушивался с крайним неудовольствием, Павел все-таки настоял на своем, вследствие чего Франтишек очутился в фамильной вилле Лукашековых около двух часов дня, то есть как раз в то время, когда это разветвленное актерское семейство садится обычно обедать. Появление Павла с Франтишеком особого восторга у хозяев не вызвало, тем не менее их встретили учтиво, Франтишеку притащили еще один стул, и сестра Павла, привыкшая, видимо, иметь дело с мужчинами в том самом состоянии, в котором сейчас находился ее брат, да и Франтишек, пожалуй, тоже, повязала им вокруг шеи льняные салфетки и налила в тарелки суп. Франтишек покорно сунул в суп ложку и склонил голову, словно собрался молиться. Павел же ложкой в тарелку попасть не смог и, чтобы отвлечь внимание от своих мучительных попыток, тупо уставился на детей сестры, успешно воюющих с отварной говядиной под томатным соусом. Он глупо ухмылялся и блаженно икал:

— Ну-ка, ты, Ринго! Скажи, ведь правда прелестные ребятки? Скажи, Ринго, ведь правда красивые детки, а как деликатно кушают…

Дети радостно наблюдали за пьяным дядюшкой и ели действительно красиво, вне всякого сомнения, владея ножом и вилкой лучше Франтишека, который, добравшись наконец до жаркого, оценил салфетку на шее. Каждый второй кусок падал с вилки обратно в тарелку и разбрызгивал мелкую капель томатного соуса, покрывая белую салфетку безобразной красной сыпью.

За чашкой кофе, который сестра Павла тактично переправила вместе с ними в соседнюю комнату, братец сделал попытку объяснить присутствие Франтишека в отчем доме. Говоря по правде, не слишком при этом деликатничая:

— Это Ринго! Я тебе, Боженка, его еще не представил. То есть его имя Франтишек, Франтишек Махачек, правда, Франтишек? Но… но все зовут его Ринго, понимаешь? Не понимаешь? Он работает за кулисами, простым монтировщиком, но в том-то и закавыка. Внешность, как говорится, обманчива, он у нас интеллигент, но в институт его не приняли. Что тут говорить, ты же «этих» сама знаешь. Ненавидят всякого, кто что-то умеет. Меня тоже ненавидят. Меня! Потому что у меня сильный характер и я человек принципиальный! У меня есть душа, а у них — у этих — вместо принципов — директива, а вместо души циркуляр. И потому пускай они все идут в задницу! Мы им еще покажем! Мы — это Ринго и я! Ты, Ринго, будешь моим доверенным лицом, чем-то вроде Санчо Пансы. И мы с тобой пойдем на них войной и разнесем их в клочья!

Тут он выпрямился, как на перевыборном собрании, но, изменив позу, сразу потерял равновесие, и речь его стала бессвязной. В последний момент сестра успела подхватить его, и Павел, обняв ее за плечи, совсем не к месту попытался продекламировать отрывок из «Космической песни»: «Словно львы, мы бьемся о решетки… и мы сломаем их!» Сестра осторожно опустила его обратно в кресло, голова Павла сразу откинулась назад, и он уснул, как невинное дитя.

Стоя над ним, сестра какое-то время грызла ногти, что, несомненно, было проявлением нервозности, которой Франтишек не предполагал у столь известной актрисы, а потом, глядя через плечо куда-то в угол комнаты, произнесла голосом хоть и утомленным, но на удивление приятным и спокойным:

— Вам не следует обижаться на Павла, пан Махачек. Он не хотел вас обидеть, просто в театре у него все получается не так, как должно бы получаться. Детям знаменитых артистов трудно. Намного труднее, чем остальным. Им ничего не прощают, наоборот — каждое лыко ставят в строку. Все только и ждут их провала. А Павел не талантлив и не в состоянии этого признать. Потому он ищет виноватых там, где их вовсе нет. Вы меня понимаете?

Франтишек кивнул и сказал: «Да».

— Не следуйте его примеру. Как только человек свои беды начинает сваливать на других, он пропал. — Она подошла к двери, заглянула в столовую и снова повернулась к Франтишеку — Вы не обидитесь, если я попрошу вас уйти? Правда не обидитесь? Павлу необходимо выспаться, и не имеет смысла его будить. Более того, когда он протрезвеет, боюсь, ему будет горько, что в ваших глазах он так низко пал, а показать этого он не захочет. И станет вести себя, скорее всего, оскорбительно. Думаю… вам это надо знать и не обижаться…

— Да, — снова с некоторым удивлением сказал Франтишек. — Хорошо. Я учту. Вам не следует опасаться.

И словно угорь на ночной охоте, проскользнул мимо нее, на мгновение заглянув ей в глаза, спокойные, карие, похожие на два спелых каштана. На губах, будто отблеск давних, счастливых времен, застыла улыбка. На стене за ее спиной он успел заметить несколько фотографий в рамках, размещенных между картинами. На всех доминировала знакомая импозантная фигура Павла Лукашека-старшего, окруженного многочисленным семейством. На одной из фотографий знаменитый артист в костюме короля Лира держал за тонкие ручки, поднятые над головой, девчушку лет шести, в летнем платьице, и казалось, будто он ведет на нитках хрупкую и нежную марионетку.

На улице легкие Франтишека наконец освободились от назойливого запаха театральной пудры и нафталина, наполнявшего комнаты. Представление окончилось, аплодисментов не слышно. На ближайшей остановке Франтишек вскочил в трамвай. Он глубоко вдыхал морозный воздух, проникающий в вагон на остановках, и чувствовал себя как человек, пробуждающийся от глубокого наркоза. Он не ощущал ни боли, ни утраты, наоборот, ему казалось, что он что-то приобрел, хотя не мог определить, что именно.

Премьера «Разбойника» Карела Чапека прошла из рук вон плохо. О цветах и говорить не приходится. Занавес, как ни тщились, дали всего шесть раз, зрительный зал тем временем уже опустел, и театральные рецензенты писали в газетах, что последняя премьера походила скорее на обветшавший гастрольный спектакль, который следовало бы назвать «Учитель», но никак не «Разбойник», ибо Карел Гайны, исполнявший роль учителя, был на сто голов выше Павла Лукашека-младшего в роли разбойника.

Франтишека охватил священный ужас — до чего точным оказалось предсказание режиссера. Во второй раз священный ужас охватил его, когда он узнал, что Кадержабека увезли в больницу с инфарктом через полчаса после стычки с самим директором театра. Во время банкета в честь премьеры, похожего скорее на панихиду, директор позволил себе заметить, что такого дерьмового актера, как Павел Лукашек-младший в главной роли, он еще в своей жизни не видывал.

— Вот и не давал бы ему эту роль, — выложил напрямик пан Кадержабек шефу, которого знавал еще зеленым практикантом, лет тридцать пять назад. — Ведь понимал, что ему не справиться, так нет, тебе хотелось угодить старому Лукашеку. Теперь-то черта ли тебе в этом — ведь старик так и так до этого дня не дожил. А этот молодой лопух тут ни при чем, и винить его нечего.

Через несколько дней после печальной памяти премьеры «Разбойника» Франтишеку передали, что ему велено явиться на ковер в кабинет Мэтра Кубелика. Холерический режиссер, занимавший должность заместителя директора драматической труппы, пользовался своим кабинетом лишь в тех случаях, когда не работал над новым спектаклем. У Франтишека неприятно урчало в животе — это был так называемый сифонный эффект, хорошо знакомый студентам, актерам и знаменитым спортсменам, то есть тем, у кого сдают нервы перед экзаменом или выступлением. Франтишек влез в рубашку, надел пиджак, нацепил галстук, в котором чувствовал себя как фокстерьер в парадном ошейнике, и за пять минут до указанного времени уже стучался в предбанничек перед дверьми кабинетов обоих великих начальников.

— Можно войти, — сообщила секретарша, выплыв из норы шефа.

И Франтишек вошел.

— Везет нам друг на друга, — не здороваясь, констатировал Мэтр Кубелик, указав Франтишеку на стул, словно на скамью подсудимых.

Франтишек чопорно уселся и выпустил рукава сорочки, так, чтобы стали видны запонки фирмы «Sea Lord», приобретенные в магазине «Прагоимпорт» на Вацлавской площади.

— Известно ли вам, зачем я вас сегодня вызвал?

Мэтр Кубелик вперил во Франтишека проницательные очи, подобные автомобильным фарам, прихватившим посреди шоссе ежика, и Франтишеку больше всего на свете хотелось хоть на минутку свернуться клубочком. Колючек у него не было, но совесть была нечиста, а почему — он и сам не знал.

— Вам знакомо это? — спросил наконец инквизиторским тоном великий начальник и взял со стола заявление Франтишека.

Франтишек отрицать не стал. А что ему оставалось?

— Так-так. Значит, вам захотелось учиться в институте?

Франтишек вместо ответа пожал плечами.

— Так-так. У нас вы работаете второй сезон?

Франтишек сказал:

— Да.

Из рук замдиректора Кубелика заявление, словно крыло мертвой птицы, спланировало на стол. Он надел очки, которые надевал лишь в крайних случаях из пустого тщеславия, и умолк. Франтишек ждал, что будет дальше. Ждать пришлось долго. Голова замдиректора клонилась к бумаге медленно-медленно, будто превозмогая сон, и лишь через какое-то время, словно голова кобры, с шипением рывком вскинулась вверх.

— И вам у нас нравится?

— Нравится, — ответил Франтишек коротко и честно.

— Нравится… Так-так. Приятно слышать… Ну а взаимоотношения? Вы ладите со своими коллегами?

— Лажу, — сказал Франтишек, утратив реальное представление о происходящем и предполагая, что речь пойдет о какой-то новой игре, правила которой он узнает позже. Видимо, это будет новый тест на сообразительность, и потому он повторил подчеркнуто — Отлично лажу.

— Мне вы можете сказать прямо, — пропел Кубелик отеческим тоном и принялся тереть переносицу, — я знаю, что среди технического персонала бывает разный народ. — И, воздев вверх указательный палец, добавил — И хороший и плохой, как и везде…

— Я говорю правду, — растерялся Франтишек. — Я действительно со всеми лажу. Ну, в общем-то все нормально…

— В общем все нормально, в общем все нормально, — повторил Мэтр Кубелик уже с некоторым неудовольствием. — И за все это время у вас ни с кем не было никаких конфликтов? Да вы вспоминайте, вспоминайте, я ведь не спешу.

Франтишек с трудом сглотнул слюну. Какие там правила игры, никаких правил ему никто не предложит. Это игра в правду, но только без всяких правил.

— Однажды, — выдавил он, — однажды я по недоразумению столкнулся на гастролях в Братиславе с паном Кокешом…

Режиссер Кубелик отрицательно махнул рукой и не дал ему договорить.

— Вы полагаете, у меня склероз? Ведь мы тогда этот инцидент с Кокешом разрешили вместе. Я имею в виду нечто большее, некий обмен мнениями, длительный спор или что-нибудь в этом роде.

— Значит, так, — упавшим голосом начал Франтишек, — я оскорбил пана Цельту. На сцене была страшная спешка, нервы не выдержали, мы сильно опаздывали с установкой декораций, вот я вроде бы…

— Вот-вот! Наконец-то, — произнес помощник директора драматической труппы тоном следователя, добившегося-таки от подозреваемого признания, — вот мы и сдвинулись с места. — Он откинулся на высокую спинку своего кресла, возможно помнящего еще самого Тыла и Строупежницкого, и уселся поудобнее. — Сейчас я вам кое-что прочту. Тут у меня ваше заявление в институт и характеристика. Все равно вам пришлось бы с ней ознакомиться и поставить подпись свою, что вы с ней согласны, но товарищи из отдела кадров по некоторым соображениям передали ее сперва мне. Слушайте внимательно.

«Товарищ Франтишек Махачек, — начал Мастер Кубелик, монотонно, как обычно, когда читал официальные документы, — был принят в наш театр на должность монтировщика сценических построений в 1969 году. Товарищ Махачек происходит из мелкобуржуазной семьи, и воспитание, полученное от родителей, явно отражается на его гражданских и политических взглядах. Он не участвует в общественной жизни, имеет сильные тенденции к нарушению трудовой дисциплины, на коллектив влияет отрицательно. Его взглядам соответствует и выбор личностей, с которыми Махачек поддерживает дружеские отношения, среди которых имеются антиобщественные элементы и особы, нелегально покинувшие нашу Республику. Из всего вышесказанного вытекает, что товарищ Махачек занимает по отношению к нашему социалистическому строю враждебную позицию, и потому его просьбу о принятии в высшее учебное заведение я не поддерживаю». Подпись: Богумир Цельта.

Мэтр Кубелик, дочитав документ, поднял голову и испытующе поглядел на Франтишека. Франтишек сидел на своем стуле так, словно находился на ринге, где только что провел шестой раунд матча на звание чемпиона мира с Кассиусом Клеем — он же Мухаммед Али, — и сейчас затаив дыхание ждет, пока кто-нибудь бросит наконец на ринг белое полотенце.

— Ну, что вы на это скажете?

Франтишек не сказал ничего, только сглатывал слюну и чувствовал, как по его глотке разливается влажное тепло. Видимо, Мухаммед Али, несмотря на капу, все-таки вышиб ему передние зубы. Нет, такого подарочка Франтишеку не переварить.

Но тут перед ним, поднявшись во весь свой могучий рост, встал замдиректора театра и директор драматической труппы Мэтр Кубелик. В его руке не было белого полотенца, которым он мог бы закончить неравную схватку Франтишека с черной судьбой. Совсем наоборот. Он ударил в гонг и вытолкнул Франтишека на ринг, в следующий раунд.

— Так-так! Знаете, Махачек, как мы поступим? Это свинство я отошлю обратно, вместе с приказом, чтобы характеристику на вас продумал и написал пан Кадержабек. Он на следующей неделе возвращается из больницы. Ведь Кадержабек вас знает лучше, чем Цельта. Ваше мнение?

И Франтишек кивнул и опять сказал «да». Сказал, что его мнение положительное, а потом, словно загипнотизированный взглядом человека, который в свое время поставил не только «Белую болезнь» и «Разбойника», но и «Мать» и «Дело Макропулоса», и из каждой из этих пьес почерпнул нечто существенное для себя лично, поднялся и, пятясь задом, выбрался спиной вперед из дверей кабинета.

— А на будущее запомните, услышал он трубный глас, летящий следом, горячность до добра не доводит. Вы можете думать, что вам угодно, но орать об этом в голос не следует. У меня нет никакого желания через полгода увидеть вас снова здесь!

Франтишек осторожненько притворил за собой дверь, от великой благодарности испарившись как дым. Секретарша распахнула окно, и сквозняк вынес его на улицу.

Глава тринадцатая

РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА

— Политика это грязная шлюха, — изрек Франтишек сентенцию, которую постоянно, с самого детства, слышал дома и которая невольно пустила в его душе корни, хотя он никогда всерьез над этими словами не задумывался.

— Между прочим, ты плетешь чепуху, — ответил ему Кадержабек, поглощая зельц с луком и уксусом и покачивая головой наподобие китайского фарфорового болванчика. Сама по себе политика не шлюха, но и не бог весть какая благородная дама. Политика такая, какой ее делают люди или какую они сами заслуживают.

— Но ею можно манипулировать, ее можно использовать, — упрямо твердил Франтишек.

— Женщину тоже можно использовать, но это еще не значит, что все женщины сучки. Или, может быть, все?

Франтишек опустил голову и малодушно промолчал. Он сидел в крохотном кабинетике Кадержабека, скорее похожем на чулан уборщицы, сидел на краешке стула, куда его тот усадил, и был явно не в своей тарелке. Он пришел за новой характеристикой, но о характеристике еще не было сказано ни слова, а пока что ему приходилось выслушивать не слишком лестные замечания о своей персоне.

— Ты на меня, конечно, не серчай, Франтишек, но, как говорится, на сегодняшний день я держу тебя за идиота. Ты что, не мог сразу прийти ко мне и объяснить, что да как?

Мастер Кадержабек имел в виду его конфликт с Цельтой, о котором до этой минуты и слыхом не слыхивал.

— Ну да, да, конечно, — мямлил Франтишек, — но как бы это выглядело? Вроде бы я доносчик.

У мастера Кадержабека вырвался вздох, подобный стону, заглушенный куском зельца.

— И потому ты позволил ему доносить на тебя, — констатировал с презрением мастер Кадержабек и решительно хлебнул из кувшина пльзеньского пива, которое в виде исключения позволил Франтишеку принести, чтобы, как он выразился, «хорошая характеристика не обломилась ему совсем уж задарма».

Вот тогда-то и выдал Франтишек свою пресловутую сентенцию о политике, но, как мы видим, не встретил у пана Кадержабека никакой поддержки.

— Тебе еще и впрямь никто не говорил, что эта твоя Кларка так-таки и осталась за бугром?

Франтишек набрал в легкие воздуха и зажмурился, как будто собирался нырнуть на дно глубокого озера за давно утонувшим колечком.

— Неправда, — наконец выдохнул он. — Кларка вернется!

— Сильно сомневаюсь, — безжалостно отрезал Кадержабек, — более того, она уже насчет этого дела письмо прислала. У нее, дескать, нет никаких политических мотивов, но она остается во Франции со своим мужем, потому как пан доцент нашел там себе лучшее применение. Это что же такое получается? За все время она тебе ни разу не написала?

Франтишек заорал, словно его четвертовали:

— Писала, писала. Почему не писала? Только мне она писала совсем другое, мне писала, что вернется при любых обстоятельствах! Вот только приведет свои дела в порядок и вернется, может, даже одна, чтобы…

Бригадир Кадержабек наблюдал за Франтишеком молча и сочувственно, он не впервые видел, что человек реагирует на убийственное сообщение лавиной слов, водопадом неудержимого вранья, пытаясь и тщась обмануть самого себя и свидетелей своего фиаско, своей обманутой любви.

— Может, у ней не хватило смелости тебе все это сообщить, — сказал пан Кадержабек, как будто ничего не слышал, — но против фактов, однако, не попрешь.

Франтишек осекся на полном скаку. Извержение вулкана неожиданно прекратилось, водопад иссяк. Франтишек спохватился, ведь и у него тоже есть своя гордость.

— В общем-то, мы уже давно разошлись, — сообщил он, — давно. Задолго до ее отъезда. И она не обязана мне ничего сообщать. Хочет там остаться, ее дело. Но ведь у нас с вами совсем другой разговор!

Бригадир Кадержабек смахнул со стола бумагу и шкурки от зельца, отодвинул пустую тарелку, обтер руки о рабочий халат и полез в стол за новой характеристикой для Франтишека.

— Прочти и, если согласен, давай ставь внизу закорючку.

И Франтишек стал читать первую в своей не слишком длинной жизни положительную характеристику, внезапно ощутив нечто весьма подобное теплой волне, что прокатывается по жилам и языку, когда делают инъекцию кальция. Могучее чувство благодарности подчиняет и обязывает иные чувствительные натуры более, нежели любая клятва.

Бригадир монтов Кадержабек вложил подписанную страницу обратно в свою папку, где держал официальные бумаги, и заметил:

— Чем труднее тебе будет попасть в этот твой институт, тем лучше. А теперь ступай, да не слишком надирайся, институт у тебя еще не в кармане.

Но Франтишек не только не надрался, но вовсе не стал выпивать. Он отважно приобрел новую самописку и шариковую ручку, несколько блокнотов и кожаную сумку на ремне и в перерывах между утренней и дневной сменой вместо «У гробиков» и «Зеленой липы» стал наведываться в университетскую читалку. Он сидел там в непривычной тишине и в неверном свете тусклых лампочек полистывал материалы по истории театра и довоенные журналы, время от времени обращая взор к мифологическим фигурам, изображенным на потолке, и творя тихую молитву с просьбой, чтобы на место рядом с ним опустилась эдакая симпатичная эрудитка из начинающих, интересующаяся искусством или наукой, а не какой-нибудь пожилой ученый с пятнами от супов и подливок на лацканах пиджака.

Но ангел так и не появился, а день приемных экзаменов приблизился. Сначала впереди была еще неделя, потом два дня, потом пришло «завтра». И наконец наступило «сегодня». Франтишек вскочил с постели, где бессмысленно ворочался с боку на бок с трех часов ночи до самого утра, и, хотя классики утверждают, будто мужчины перед решающими событиями обдумывают, что сказать, а женщины — что на себя надеть, Франтишек все внимание сосредоточил на вопросе, какую ему сделать прическу. Ибо в те времена не столько одежда определяла суть человека, сколько длина его волос, о чем вещали остроумцы из тех телешутников, что заканчивают свои воспитательные реляции гипнотическими заклинаниями вроде «Если волосы длинны — сущий вред ты для страны». А волосы у Франтишека были отнюдь не такими уж короткими и ниспадали на плечи мягкими волнами, но Франтишек, любовно пройдясь по ним расческой перед достаточно мутным зеркалом Лади, вдруг решительно схватил ножницы и несколькими яростными движениями отрегулировал их длину.

«Мои кудри-и-и на колени па-да-да-ли-и…» — прозвучало где-то в глубине сознания, и пред внутренним взором Франтишека открылись до сих пор неведомые ему поля битв с самим собой.

Однако первая битва не принесла Франтишеку убедительной победы.

На экзамене его вызвали где-то вблизи обеденного часа, проголодавшаяся экзаменационная комиссия, до сих пор не имевшая времени утолить голод, взирала на него как-то отстраненно и, как Франтишеку показалось, даже укоризненно. Это сокрушило его настолько, что он ограничил свои ответы исключительно самыми необходимыми сведениями. В стремлении не задерживать голодных экзаменаторов Франтишек был лаконичен, как военный корреспондент, и результат не преминул сказаться. Его спортивное время было бесспорным, монолог Ромео у гробницы он отстрелял за две минуты и десять секунд, что, вполне возможно, явилось рекордом института, однако сказалось на художественном впечатлении.

Франтишек как ошпаренный выскочил из здания Театральной академии и встал намертво посреди Карловой улицы, пестреющей группками абитуров. Перед ним мельтешил румяный, выше средней упитанности юноша, который, казалось, что-то обронил и теперь пытается найти. Он сновал взад-вперед, уставившись в землю, и бормотал:

— Таков мой долг. Таков мой долг! Стыжусь

Назвать пред вами, девственные звезды,

Ее вину. Стереть ее с земли.

Я крови проливать ее не стану

И кожи не коснусь, белей чем снег

И глаже алебастра. И, однако,

Она умрет, чтоб больше не грешить.

Задую свет...[14]

Всего в нескольких шагах от юного Отелло, судорожно сжимающего и разжимающего пухлые ручки, на краю тротуара, подмостив под себя газету «Руде право», сидела девушка. Лицо ее было опущено в ладони, длинные темные волосы висели вдоль щек, словно боковые кулисы. Франтишек сразу заподозрил, что ей стало дурно от нервного напряжения, и, легонько тронув за плечо, спросил:

— С вами все в порядке, девушка?

Девушка, подняв лицо с мокрыми от слез глазами, ответила заикаясь:

— Не беспокойтесь! Я просто повторяю монолог Джульетты в гробнице Капулетти, — и, вытащив платочек небесно-голубого цвета, до краев переполненная литературными печалями, облегчила свой носик.

Франтишека настолько озадачило исключительное совпадение избранных ими монологов и изысканность выражений девушки, что он стал рассматривать этот факт как предзнаменование судьбы. Откашлявшись, он, старательно придавая тону эдакую светскую легкость, поинтересовался:

— А ваша очередь скоро?

— Видимо, через час, — предположила девушка, издав глубокий вздох. Трагедия Шекспира, вздымая ее грудь, рвалась наружу.

— А у меня, к счастью, уже все позади, — сказал Франтишек с ободряющей улыбкой.

— Я вам завидую, — отвечала девушка с внезапно проснувшимся интересом и посмотрела на Франтишека, будто перед ней стоял сам знаменитый сэр Лоуренс Оливье или по крайней мере любимец публики Яромир Ганзлик.

— Чего уж тут завидовать, — успокаивал сам себя Франтишек. — Я, похоже, напортачил, как только мог…

— Боже, — ужаснулась девушка, — я тоже наверняка не пройду, я это чувствую. — И положила руку на грудь, как это обычно делают страдающие сердечной недостаточностью.

— А может… — сказал Франтишек осторожно. — Может, нам потом вместе пообедать?

Девушка печально покачала головой и произнесла вполне логично:

— Я даже думать о еде не могу! Кроме того, я Прагу почти не знаю.

— Аппетит придет, — воскликнул Франтишек с заразительной уверенностью. — Это я по себе знаю… И Прагу я тоже знаю. Я ведь здесь родился. Все зависит только от вас. Если хотите, отведу вас туда, где хорошо кормят и поят. Или, может, вы спешите?

— Нет, нет, я никуда не спешу. Я вовсе не спешу…

— Отлично. — Франтишек расплылся в улыбке. — Я отсюда ни ногой, покуда вы не вернетесь. — И в подтверждение своих слов уселся на край тротуара подле этой несовершеннолетней Джульетты, бессмертной вопреки тому факту, что она каждый день умирает на сотнях подмостков мира.

Многим позже, когда девушка возвратилась из «Дома ее мечтаний», миссия которого — воспитание профессиональных посланцев радости и красоты, вид у нее был отнюдь не победительный, но тем ближе подобрался к победе Франтишек. Он понял это мгновенно и в полном объеме. Надувшись спесивой самоуверенностью, он протянул ей руку и повел прочь, подальше от того места, которое сулило им триумф, но пока что засвидетельствовало лишь поражение. Он вел девушку к набережной, где тихо струилась река, равнодушная ко всем нашим амбициям и высоким мечтам. Девушку вид освещенных солнцем ранней весны Влтавы и Градчан порадовал и даже развеселил, а на Карловом мосту она почти забыла, что всего полчаса назад безуспешно умирала в гробнице Капулетти. Она сказала Франтишеку, что зовут ее Ленка, Ленка Коваржова, и приехала она из Тишнова, что под Брно.

И хотя Франтишек имел слабое представление об этом самом Тишнове, что под Брно, но, скажите на милость, разве в этом дело?

Многим, многим позже Франтишек вспоминал день своего знакомства с Ленкой как день восстания из мертвых и вознесения на небо. Ибо в тот день впервые в своей жизни он ощутил себя защитником и руководителем другого человеческого существа. Франтишек наслаждался и смаковал это новое для него чувство, словно вино, и нечего удивляться, если при дегустации малость перебрал. Пражские кабачки уже закрывались, и этот час застал Франтишека с Ленкой возле отеля «На Морали». Десятого по счету, куда они тщетно пытались пристроить на ночлег Ленку и, может быть, его тоже. Дело принимало серьезный, но отнюдь не безнадежный оборот. В конце концов, в распоряжении Франтишека была мастерская. Но не тут-то было! Ленка, которая колебалась, соглашаться ли ей провести ночь в отеле, напрочь отказалась от посещения мастерской.

И вдруг, ни с того ни с сего, с ясного неба заморосил хотя и мелкий, но сплошной и холодный дождик. Франтишек решительным взглядом окинул окрестности, подыскивая какое-нибудь разумное решение, и обнаружил его в нескольких метрах: на темной, безлюдной улице парковалась небольшая грузовая машина марки «Жук» с закрытым брезентом кузовом. Франтишек не колеблясь, ведомый испытанным вождистским инстинктом, диктующим сперва действовать и лишь потом объяснять свои поступки, подхватил Ленку на руки, и она, прежде чем успела слегка воспротивиться, прошептав: «Не дури, Франтишек, что ты делаешь?» — и как-то помешать ему, оказалась в кузове под брезентом.

Конечно, это было не самое подходящее место для любовного дебюта, но Франтишек воспылал, будто в него ударила молния, а молния, как известно, не задумывается. Желание, которое он столько времени подавлял, но вот уже целых двенадцать часов активно возбуждаемое, взыграло, подобно разлившейся Бероунке, и, разом выплеснувшись из берегов, снесло плотины всех известных Франтишеку условностей. Скупое пламечко его зажигалки выхватило из темноты аккуратно сложенные джутовые мешки с сахарной пудрой выпуска Чаковицкого сахароваренного завода, и потому первое любовное соитие Франтишека с Ленкой можно смело считать самым сладким в мире. Взвихрившись, сахарная пудра взлетала ввысь, словно вулканический пепел при извержении вулкана, сопровождаемого землетрясением, и тут же снова опускалась на Ленкины волосы и лицо, откуда Франтишек слизывал ее, как тот пресловутый мотылек, которому втемяшилось в голову, будто перелетать с цветка на цветок излишний и отнюдь не обязательный труд.

Дождь безостановочно барабанил по брезенту, создавая соответствующий звуковой фон для их телодвижений, некогда признанных поэтом самыми прекрасными из всех проявлений человека, но чуткий слух Франтишека уловил вдруг совершенно иные, малоприятные и настораживающие звуки. Это, мокро шлепая, быстро приближались мужские шаги. Франтишек замер в самый разгар сладостного слияния и нежно и опасливо прикрыл Ленкины уста своей ладонью, не нарушая, однако, естественного хода событий. Шаги стихли подле самой машины. Послышалось металлическое звяканье ключей, затем щелкнула раскрываемая дверца, и в кабине под тяжестью тела закряхтело сиденье. Раздался еще один щелчок, глухо чихнул мотор, и грузовичок медленно двинулся с места.

Франтишек не видел Ленкиного лица, но всем телом ощутил, как она оцепенела от ужаса.

— Не бойся, — шепнул он ей в самое ушко, — я тебя никому не отдам, — и, как ни странно, эти банальнейшие слова возымели успех. Ленка прильнула к груди Франтишека, спокойно разрешив вслепую заниматься ее юбочкой, и без сопротивления дождалась естественного продолжения событий…

Следует отметить, что за два проведенных в театре сезона Франтишек научился двигаться в темноте, как рыба в воде. Он умел ориентироваться по слуху, и таким образом тряская мостовая под колесами грузовичка и скрежет проезжающего трамвая подсказали ему, что они свернули на Карлову площадь, теперь катят по рельсам в направлении Лазарской улицы и сворачивают на Водичкову. Он пытался угадать, куда ведет столь поздний и, несомненно, левый рейс и где он кончится, как вдруг тормоза взвизгнули и машина, дернувшись, встала.

Инерция опрокинула Франтишека и Ленку на спину, но они не издали ни звука, тем более что с улицы послышались слова, столь же знакомые, сколь внушающие опасение, совсем как формула Скотленд-Ярда в Англии: «Добрый вечер, пан водитель, па-апра-ашу документики…»

Франтишек осторожно приподнял уголок брезента и, змеей соскользнув вниз, протянул руку Ленке.

И вот они уже бегут с места сомнительного происшествия и лишь за ближайшим поворотом осмеливаются остановиться и оглянуться. Вид, открывшийся их взглядам, настолько ужаснул их, что мороз пробежал по коже.

Два стража порядка в зеленой форме уже приступили к осмотру груза. Понурый водитель стоял между ними, как грешник, утративший все надежды на прощение и теперь ожидающий неминуемой кары. На крыше автомобиля с крупными буквами VB[15] на борту, припаркованного в нескольких метрах на тротуаре, маячок метал лучи, подобные божьему оку.

Итак, Франтишек с Ленкой отделались лишь ссадинами. Одному богу известно, что ожидало влюбленных, если б их вытащили из кузова машины. Франтишек стряхнул со лба соленый пот, смешанный с сахарной пудрой, и схватил Ленку за руку. Времени было без пяти минут двенадцать. Пережитая вместе авантюра объединила наших героев крепче, чем мог бы связать суперцемент, и вполне естественно, что утро застало их на кушетке в мастерской Франтишека, руки сплетались и сердца бились хоть и в разных ритмах, зато ровно и солидарно.

На следующий день Ленка возвращалась в свой Тишнов. Франтишек проводил ее на вокзал «Прага-центр». И когда поезд тронулся, он побежал по перрону рядом с удаляющимся окошком, из которого высовывалась Ленка и махала ему, надеемся, не мокрым от слез платочком, а свернутой газетой «Млады свет».

— Смотри веди себя нравственно, — кричала она весело, ибо, воспитанная сексуальной революцией либерального двадцатого века, к потере невинности отнеслась без драматизации. Наоборот, даже считала это забавным и приятным и заранее радовалась, что теперь ее акции среди соучениц резко поднимутся. Ведь для большинства ее подружек это был давно пройденный этап, они, задирая перед Ленкой по этой причине нос, были абсолютно не правы, ведь Ленка собиралась свершить этот акт только по любви.

— А как же иначе, — отдуваясь на ходу, клялся Франтишек вагону второго класса, — смотри, сразу напиши, хорошо ли добралась.

— Напишу, — кричала удаляющаяся Ленка, а брненский «дракон» все набирал скорость. — Ты тоже пиши, что и как и вспоминаешь ли меня!

— Ясненько! — вопил Франтишек, стараясь перекрыть стук колес. — Буду писать каждый день, а как только вырвусь, сразу приеду!

Через полчаса Франтишек уже входил в театр. Но теперь это был уже другой Франтишек. Совсем не тот, что три дня назад вышел из театра, и ничего общего с Франтишеком Махачеком, полтора года назад робко стукнувшим в поисках работы в эту дверь, сейчас не имеющий. Если, конечно, не считать телесной оболочки, ибо бренная плоть его хоть и раздалась и возмужала, но схожести с прежней все-таки не утратила. Франтишек заматерел, превратился в мужчину, однако не вырос ни на сантиметр.

Впрочем, рост ведь еще не самое главное. Высокие деревья чаще сгибаются под ветром и падают. Буре проще вырвать их с корнем, а горная низкорослая сосна с редкостной стойкостью сопротивляется любой непогоде, и ее не так-то просто согнуть или сломить. Франтишек же, не избалованный парниковым воспитанием, умел теперь драться за место под солнцем с упорством, которое оказало бы честь даже низкорослой татранской сосне.

— Привет работнику искусств, — встретили его за кулисами Ада Горски и Пепа Куна, — тебе тут выдали звоночек из дирекции. Просили прощения, что покамест не могут предоставить отдельной гримерной. Умоляли, чтоб ты денек-другой как-нибудь перебился вместе с нами — сиволапыми.

— Ну что ж, так и быть, сиволапые, перебьюсь, — улыбнулся Франтишек и набросился на работу как бешеный. Он первым хватался за декорации к «Мамаше Кураж», не позволял таскать тяжести пану Грубешу и всячески помогал Кучере, рыжему маменькиному сыночку, пришедшему в театр всего месяц назад, после провала в экономический институт. Бригадир Кадержабек все твердил: «Ах, Кучера, Кучера, как бы ты смог работать секретаршей, ежели тебе не под силу поднять даже валик пишущей машинки?»

В тот день декорации «Мамаши Кураж» поставили в рекордный срок, что, впрочем, являлось заслугой не одного лишь Франтишека. Просто дело ладилось, и сцена была готова задолго до открытия клуба. Народ расположился вокруг длинного стола в рабочей раздевалке, женатики, те, что постарше, достали из потертых портфелей бутерброды, густо намазанные маслом и проложенные колбасой или ветчиной, а одинокие холостые волки лишь жадно щерили зубы и на пустой желудок утешали себя травлей анекдотов про злых тещенек и властных жен.

Пепа Куна уставился своими вечно голодными глазами на пана Новачека, который ведал занавесом. Пан Новачек складным ножиком аккуратно и задумчиво отрезал и таскал из кастрюльки жирные куски жареной свинины и похрустывал маринованными огурчиками. Пепа глотал голодную слюну.

— Новачек, может, дадите мне немножко, а? — сказал он, облизывая кончиком языка тонкие губы.

— Всю жизнь, мой милый Мук, мечтал об этом, — невозмутимо ответил пан Новачек и отправил в рот кус белого мяса с золотистой корочкой, — это мой ужин. А ты потерпи полчасика, пока откроют клуб.

— А что мне с того, что откроют клуб, — голосом полной безнадеги отвечал Пепа Куна, — у меня даже мелочи нету.

— А у тебя никогда ничего нету и не будет, — изрек пан Новачек, хрустнув огурчиком, — потому как сверх меры лакаешь. Типчикам вроде тебя вообще нельзя давать деньги на руки. Таким надо выдавать карточки, как при немцах. На хлеб, на масло, на кофе и на мясо. Иначе с голоду подохнут. — И он залпом выдул бутылку пива, удовлетворенно рыгнул и обтер рот тыльной стороной ладони, не только не отвалив ему от своих щедрот ни кусочка, но даже не обласкав беднягу рецидивиста сочувственным взглядом.

Франтишек, наблюдавший всю эту картину из своего угла, открыл сумку и достал упакованный в целлофановый пакет завтрак. Это был хлеб с маслом и печеночным паштетом, приготовленный Ленкой перед отъездом на вокзал. В пакете лежало еще яблоко прошлогоднего урожая и крутое яйцо. Франтишек протянул все это Пепе Куне со словами:

— На, бери!

И Пепа Куна вспыхнул от смущения и сконфуженно буркнул:

— Чего дуришь? Да я вовсе не голодный, просто хотел подначить этого скупердонского старикашку!

Но Франтишек положил ему на стол и произнес приветливо:

— Только без фокусов. Бери, уж как-нибудь справишься. В этом смысле я в тебе не сомневаюсь.

— Но, Ринго, — громко изумлялся Ада Горски. — С каких это пор твоя мама стала давать тебе завтраки?

Франтишек усмехнулся:

— С тех самых, когда заметила, что я сильно отощал.

И больше ни звука. Он ни словом не обмолвился, что у него теперь есть девчонка и она так хорошо к нему относится, что по утрам готовит завтрак. И конечно, даже намеком не дал знать о своем вчерашнем триумфе. Еще полгода назад Франтишек, вероятно, выхвалялся бы своей победой перед каждым встречным-поперечным.

Так завершился процесс его взросления, хотя сам Франтишек этого даже не заметил.

Глава четырнадцатая

КОВАРСТВО И ЛЮБОВЬ

«Беда — не за горами, а за плечами», — предостерегает старая пословица. В справедливости этих слов Франтишеку пришлось убедиться именно в те дни, когда он начал было от счастья витать в облаках, словно дирижабль «Граф Цеппелин». Впрочем, Фр. Ладислав Челаковски приводит в своем «Мудрословье народа славянского» еще одну поговорку: «Без горя нет удач».

В один прекрасный день наш Франтишек получил письмо из Академии музыкального и театрального искусства с театрального факультета; в нем сообщалось, что на дневное актерское отделение он не принят, но принят на заочное отделение «Организация и управление театральным делом». Приемная комиссия с абсолютной точностью, провидчески определила не только факт, что организационные способности абитуриента Франтишека Махачека значительно превосходят его скромные таланты лицедея, но и отметила также его явную литературную одаренность. И на следующий же день грянуло приглашение — за короткий срок уже второе — явиться в кабинет замдиректора театра. Франтишек запаниковал.

— Чего он от меня хочет? — жалобно спрашивал он пана Кадержабека, но тот с непроницаемым видом изворачивался как мог.

— Жди, — ворчал он себе под нос. — Может, чего дождешься.

— Не знаю, не знаю, товарищ Махачек, — с явным неудовольствием брюзгливо бросил из-за стола режиссер Кубелик явившемуся Франтишеку, — просто ума не приложу, что мне с вами делать. Я следил за вашей сдачей экзаменов, и потому картина мне ясна. Но, честно говоря, большой радости вы мне не доставили. Новый Мошна из вас не получится, это яснее ясного, а театральных функционеров и директоров и без вас хоть отбавляй. Более того, заочное обучение! Вы вообще-то понимаете, что это такое? Одни учебные отпуска! А ставить декорации кто будет? А?

— Ну, — неуверенно промямлил Франтишек, собираясь выпалить, дескать, ясно кто — ребята! Но, спохватившись, счел за благо промолчать.

— Итак? — Мастер Кубелик, не обрывая тоненькую шелковинку разговора, все тянул и тянул и по мере того, как в нем сливался воедино человек искусства с ответственным работником, вдруг совсем неожиданно перешел на «ты»:

— Не знаешь? Ну, тогда я тебе сам скажу — твои товарищи! Им придется вкалывать за тебя и за себя, чтобы ты мог спокойно учиться. Это с их стороны большая жертва, соображаешь?

— Соображаю, — ответил Франтишек, готовый провалиться сквозь землю.

— Хорошо, что ты осознаешь хотя бы эту малость, — кивал головой Мастер Кубелик, но так как в нем вдруг решительно победил администратор, спросил сурово — А чем ты их отблагодаришь? Каким образом отблагодаришь все наше общество за доверие и заботу? Излагай!

Франтишек, невзирая на смятенное состояние духа, отметил про себя, что Мастер Кубелик перешел на литературный язык, и сразу же приспособился к этому.

— Я еще не знаю… Постараюсь не подвести наше общество.

— Одного старания на сегодняшний день недостаточно, отрезал замдиректора. — Время сейчас серьезное… Ты был когда-нибудь членом ЧСМ, товарищ Махачек, — ты членом Чехословацкого союза молодежи был?

Франтишек свесив голову покаялся:

— Не был… Я… уже собирался вступить, но они его распустили…

— Они, они, — вскипел Мастер Кубелик. Всегда все «они». Распустить, разогнать, не пущать — это дело несложное, но вот объединить, организовать, вновь создать нечто жизнеспособное — это совсем другое. Что скажешь? Опять должны «они»?

Франтишек ощутил, как его клонит к земле тяжкое сознание коллективной вины. Словно на его не сказать чтобы очень широкие плечи взвалили вдруг все грехи мира: Каина и братоубийство, распятие Христа, расстрел парижских коммунаров и роспуск ЧСМ.

— Слушай, что я тебе скажу, — продолжал Великий Инквизитор, в праведном гневе своем снова отдавая предпочтение более доступному, разговорному языку. — Давай, докажи, что ты не какой-нибудь там элемент, а коллективист. Что касается «солистов», их и без тебя развелось — плюнуть некуда. Вот, — и он взял со стола отпечатанный на гектографе лист бумаги, — вот, бери-ка приглашение на учредительное собрание вновь созданного Союза социалистической молодежи. Здесь у нас, в театре. Ты — Франтишек Махачек — будешь представлять на нем рабочий класс. И я надеюсь, сумеешь привлечь еще кой-кого из наших ребят. Ну, что скажешь?

В ответ на призыв представлять рабочий класс Франтишеку оставалось лишь вытянуться и встать по стойке «смирно». Еще немного, и он, подобно герою своих любимых детских книг, летчику Ивану Кожедубу, крикнул бы: «Служу трудовому народу», но, к счастью, вовремя опомнился и лишь выдавил:

— Хорошо. Так я пойду.

Подзарядившись активностью и энергией, Франтишек покинул кабинет шефа в твердой уверенности, что не подкачает и доверенное ему дело выполнит. Он был убежден, что театральная мудрость «Нет маленьких ролей, есть лишь маленькие актеры» действительна не только на сцене, но и в жизни, а Франтишек не желал больше оставаться маленьким нигде и ни в чем. Он уже понял, что в этой жизни кой-чего да стоит.

Добравшись до своей полуподвальной мастерской, которая для него стала многим больше, нежели просто крыша над головой, Франтишек уселся в кресло-качалку и предался мечтам.

Он видел себя во главе деятельного и перспективного коллектива молодых энтузиастов, который благодаря полной слаженности художественных и технических сторон выпускает в свет спектакли, приводящие в изумление и, более того, в восторг специалистов театрального дела. Он уже слышал гром оваций и видел искорки в глазах самой молодой актрисы их труппы Ленки Коваржевой. От имени их первичной организации ССМ она принимает из рук старших товарищей самую высокую награду, Франтишек же скромно стоит на заднем плане и тихо радуется всеобщим успехам, в которых ему отведена роль организатора и серого кардинала.

Но времена пустых, нереализованных мечтаний давно остались позади, Франтишек заодно с поэтом Иржи Волькером решил, что мечты можно убить, лишь реализуя их, и по дороге на работу сам зашел в райком Союза молодежи и попросил программу и все имеющиеся у них методические материалы.

— А ты откуда будешь, товарищ? — спросил его двадцатилетний секретарь в голубой рубашке с красным галстуком, и тут в памяти Франтишека всплыли слова Неруды о 1 мая 1890 г.: «Зигзагом молний пронзило мозг воспоминанье о коммуне…»

— Я из театра. Тут неподалеку… — с гордостью ответствовал Франтишек.

— Точно, — обрадовался секретарь. — У вас скоро должно состояться учредительное собрание, верно я говорю?

— Верно!

— А ты, товарищ, кем у них будешь? Председатель?

Возможно, в подобной ситуации кто-нибудь другой и смешался бы, но Франтишек и ухом не повел.

— Нет, — сказал он, — но об организации, в которую собираюсь вступить, хочу знать побольше.

По телу секретаря райкома пробежала сладострастная дрожь старого искусителя профессионала, все еще не утратившего любительского задора.

Франтишек отвесил поклон, будто выступал с декламацией прекрасных и возвышенных стихов, и мгновенно испарился. В этот день ему предстояло еще несколько неотложных дел. На первом месте было дело приятное и вместе с тем мучительное: написать Ленке, которой он отправлял письма с железной регулярностью. Правда, не ежедневно, как сулился, с интервалом в три дня, требуемым для доставки и ответа. Ему совершенно необходимо было написать это письмо. Он уже знал, как при этом занятии сладко ноет его тело, как велика иллюзия, будто он с ней беседует и касается ее, и вместе с тем его одолевают неуверенность и тоска, постоянное и тягостное чувство, будто письма его топорны, а слова пусты и невыразительны. А Франтишеку так много надо Ленке сказать!

Дописав письмо и прикрыв глаза, он послюнявил и заклеил конверт и помчался на почту. Откуда ему было знать, что в это же самое время, в далеком Тишнове под Брно, бежит на почту Ленка, и ее письмо в отличие от его послания не пылает ни задором, ни уверенностью, а, совсем наоборот, полно разочарования и пессимизма.

Чехословацкая почта доставила оба письма в возможно короткий срок, то есть в течение суток, и потому уже на следующий день Ленка, затаив дыхание, прочла весть о великих событиях, и душа ее к чему скрывать — вспыхнула радостью и вместе с тем сжалась от легко объяснимой зависти.

Франтишеку Ленкино письмо отдал днем, когда он вернулся из театра, заговорщически подмигивающий дворник. В нетерпении вскрыв конверт еще на лестнице, ведущей в его полуподвальное королевство, Франтишек затаив дыхание пробежал первые строки, и сердце его на мгновение остановилось.

Ленку в театральный не приняли. Если б Франтишек верил в бога, то в ту же секунду вознес бы к небу страстную мольбу, прося просветить и наставить, но Франтишек был атеистом. Однако, имея двух твердо стоящих на земле советчиков — Тонду Локитека и Ладю Кржижа, — он обратился к ним, правда в обратном порядке.

Весь вечер Франтишек посвятил картинам Лади и страницам его дневника, но почувствовал просветление в мыслях лишь ближе к полуночи, наткнувшись на строку в тетради: «Цену человеку лучше всего узнаешь, когда он наверху, а не внизу».

На другой день во время работы Франтишек разыскал Тонду и доложил ему, как развиваются события. Деловито и кратко, без излишней эмоциональной озабоченности.

Тонда Локитек, выслушав Франтишека, ненадолго задумался и сказал:

— Если не хочешь Ленку потерять, сразу же, как только она сдаст выпускные, езжай за ней и привози в Прагу. Жить можете в мастерской оба, а уж какую-никакую работенку мы ей подыщем. Ну хотя бы в театре «На Виноградах», там как раз требуется гардеробщица. А если оставишь ее дома, там, под Брно, — можешь писать «пропало»! Застрянет в какой-нибудь конторе, возьмет в мужья тамошнего учителя и вместе с ним будет играть в любительских спектаклях — это в лучшем случае.

Тонда, похоже, прочел его мысли и сейчас лишь подтвердил правильность принятого Франтишеком ночью решения. Можно было считать, что на этом разговор закончен, но, когда Франтишек повернулся, чтобы уйти, Тонда схватил его за плечо:

— Постой, еще одно дельце. Насчет Союза молодежи…

— Ну? — спросил Франтишек с некоторым неудовольствием, потому что передал Тонде свой разговор с замдиректора просто так и никакого совета по этому вопросу не просил.

— Если собрался умаслить начальство за то, что оно помогло тебе с институтом, пожалуйста, дело твое! Коли понадобится, приходи ко мне, тоже подмогну. Но если хочешь на этом сделать карьеру, то от меня дружбы не жди.

И, сделав кру-у-гом, Тонда зашагал прочь.

Франтишека словно кипятком обварили. Ни о какой карьере он никогда не помышлял, как, скажем, ему не могло прийти в голову надеяться на дворянский титул. И то и другое казалось нереальным, совсем из других времен или по крайней мере свойственным другим людям, и слова Тонды, его полуподозрения больно задели Франтишека.

В первую минуту он оскорбился, а позже, за четвертой кружкой «Великопоповицкого козла», когда он одиноко сидел в пивной «В амбаре», его вдруг одолела невыносимая жалость к себе. Никто в этом мире его не понимает. Но утром, постояв под душем, Франтишек протрезвел и устыдился, что возымел на Тонду зуб. Сняв свою кандидатуру с поста председателя еще не существующей театральной низовой организации ССМ, которой он уже так гордился, Франтишек взял двухдневный отпуск и отправился на Мораву, к Ленке.

На месте выяснилось, что Ленкины родители принадлежат к некоему неудержимо вымирающему племени провинциальных патриотов, испытывающих подсознательный сентиментальный решпект ко всякой залетной птице. И даже к Франтишеку, наверняка последнему из людей, претендующих на такой решпект.

С самого появления в доме Коваржевых Франтишек вел себя тише воды ниже травы. Он прирос к стулу в комнате-гостиной, где его усадили. Помещением, видимо, судя по ослепительной чистоте, пользовались лишь для приема гостей. Все тут было вылизано и неприкасаемо. Даже телевизор смотрели в кухне. Франтишек сидел, сложив руки на коленях, маленькими глоточками пил черный кофе и вел неопределенную, то и дело иссякающую беседу с главой семьи, в то время как Ленкина мамаша, напрочь выбитая из колеи наездом пражанина, металась из кухни в комнату, издавая жалобное квохтанье, будто наседка, у которой собираются отобрать последнего цыпленка.

— Вы понимаете, пан Махачек, — интеллигентно вздыхал Ленкин папаша, учитель чешского языка, — мы уже смирились с тем, что Ленка уедет в Прагу, но полагали, она будет жить, как и положено, в общежитии, а на субботу и воскресенье приезжать домой…

— Домой она и так сможет ездить, — не слишком деликатно и достаточно жестко перебил его Франтишек. — Но только, конечно, не на уик-энд. Ведь по субботам и воскресеньям театр работает. А когда в театре выходной или у актеров отпуск и театр закрыт, как школа на два месяца каникул, вот тогда она сможет приезжать.

— Так, так, — согласно кивал головой пан учитель Коварж, — если вы утверждаете, что это единственная возможность и что без практической работы в театре Ленка не сможет поступить и в будущем году… — И он с печалью и любовью воззрился на свою дочь, сидящую, будто в театральной ложе, в неудобном кресле с напряженно выпрямленной спиной. — Тогда, конечно… что скажешь ты, мамочка?

— Могла бы пойти к нам, в «Лахему», — всхлипнула мамочка строптиво, — работа хорошая, чистая, все девочки ходят в белом, как врачихи. Но где уж! Прага! Театр! В институт не взяли, теперь пойдет в раздевалку… Боже, чем все это кончится?

— Гардероб, мамочка, гардероб, но никак не раздевалка. Между прочим, это очень ответственная работа, пан Махачек прав. И это Ленке никоим образом повредить не может, если она так решительно избрала для себя сцену. Ведь тут есть и наша вина, мамочка, кто ее с раннего детства каждое воскресенье возил в Брно, в театр, а? А кто водил в драмкружок, в то время как сама она хотела заниматься верховой ездой? Ты боялась, что она упадет с лошади и разобьется, а теперь снова боишься, что ее закружит вихрь столичной жизни. Наша дочь, мамочка, взрослая, и я верю, что она не пропадет в большом городе!

И в глазах пана Коваржа полыхнул, казалось бы, давно угасший огонь.

Ту ночь Франтишек провел на софе в большой комнате. Ленкин отец возражал против его желания переночевать в местном отеле, хотя матушке оно явно пришлось по вкусу. Впрочем, это не имело значения, потому что главой семьи у Коваржей считался пан учитель, а Франтишек пришелся ему по сердцу.

Ленку отделяла от Франтишека лишь тонкая стенка да родительская бдительность, но Франтишеку и в голову бы не пришло обмануть оказанное ему доверие. Ведь ему было дано обещание, что сразу же после выпускных экзаменов Ленка приедет на неделю в Прагу, чтобы все обговорить и устроить свои дела еще до каникул, которые они собирались провести вместе на Коваржевой даче на Чешско-Моравской возвышенности.

— Но где же Ленка будет жить? — ужасалась мама, и по глазам было видно, что ее фантазия, многие годы питаемая «черной хроникой», пустилась в разгул.

Однако Франтишек сказал с гипнотизирующей убежденностью:

— Предоставьте это мне, пани Коваржева, я что-нибудь придумаю! — имея, естественно, в виду купить еще одну кушетку. В свои планы для вящей надежности он Ленкиных родителей, сами понимаете, пока посвящать не стал.

Обычно гудки поезда звучат тоскливо, но тот, что увозил Франтишека обратно в Прагу, гудел весело и беззаботно. Ленка на перроне сжимала его в объятиях и шептала:

— Я всегда буду помнить, что ты мой спаситель и освободитель. Ты мой принц с золотой звездой во лбу! Ты — Ринго Стар!

Франтишек-Ринго Махачек возвратился в театр за четыре дня до учредительного собрания ССМ и за три дня до премьеры «Коварства и любви» Шиллера, но, с головой уйдя в мечты о завтрашних счастливых днях, он так упивался собственными успехами, что не заметил расставленных сетей дня сегодняшнего и на полной скорости вылетел на жизненный поворот хотя и с улыбкой, но без защитного шлема.

Дело в том, что Франтишек подал заявление в Национальный комитет о переводе жировки на свое имя, так как Ладя Кржиж и Тонда Локитек в мастерской были прописаны оба. А также с просьбой разрешить ему перепланировку полуподвальной жилплощади, но ответа все еще не получил. И вдруг пришел ответ в официальном конверте: «Отказано категорически». Вместе с отказом Франтишеку строго вменялось добровольно освободить мастерскую в двухнедельный срок ввиду незаконности вселения. В противном случае дело будет передано в суд.

— Не иначе, кто-то хорошо постарался, — подозрительно протянул Тонда Локитек, услыхав страшную весть, — ведь я, как совместно проживающий, там законно прописан, и жилплощадь автоматом переходит ко мне. А я могу поселить, кого пожелаю. Но райсовет может тебе в просьбе отказать. Тогда всему конец. Идиотские козни. Я в Худфонде не состою, но разве можно считать этот подвал такой уж завидной мастерской, чтоб на нее вдруг позарился Союз художников? Да там же темно. Лезет кто-то, кто в курсе дела и гребет под себя. Но будь спок, я этого добродетеля вычислю!

И Тонда Локитек отправился в соответствующий отдел райсовета, где за одну лишь улыбку и зыбкое приглашение вместе отужинать получил от блондинки на должности референта, почему-то не пользующейся успехом, копию анонимного письма с многочисленными грамматическими ошибками, где сообщалось о незаконном проживании Франтишека Махачека в мастерской. Более того, аноним ставил в известность, что мастерской добивается известная творческая личность, обладатель многочисленных дипломов и почетных грамот Станислав Легецки, интересы которого блюдет не только Худфонд, но и некий более ответственный товарищ… Впрочем, на последнее обстоятельство прелестная референтка лишь тонко намекнула.

Пан Легецки, обладатель дипломов, деляга и жук, Тонде был хорошо известен. В Праге он был личностью популярной, чему способствовала соответствующая рубрика в периодической печати — а именно «Судебная хроника». Кроме того, Тонде был известен и другой род коммерческой деятельности пана Легецкого: фарцовка или, если вам угодно, поинтеллигентней — спекуляция тряпками. И валютой. А поскольку на театр, включая и личную жизнь его сотрудников, в последнее время обрушилось множество анонимных писем, как две капли воды похожих одно на другое и на ту копию, которую Тонда заботливо спрятал в нагрудный карман, выявить предполагаемого автора особой сложности не представляло.

Тонда Локитек не колеблясь пошел по следу Ады Горского и шел по его пятам с упорством малайского тигра, преследующего отбившуюся от стада и ничего не подозревающую овцу. Тонда лишь ждал подходящей минуты, чтоб нанести сокрушительный удар.

Его час настал ровно через неделю после учредительного собрания ССМ, к которому Франтишек так тщательно готовился. В критический вечер Мастер Кокеш после долгого перерыва снова напился до положения риз. Судьба на сей раз распорядилась дать ему роль не барона Крюга в «Белой болезни», а роль Джильберта Фолиота, епископа Лондонского, в «Томасе Беккете», спектакле роковом, который словно громоотвод притягивал к себе все недоразумения, катастрофы и срывы, какие только могут случиться на сцене. Богумил Кокеш примчался в театр аллюром три креста прямохонько из винарни «У лисички-сестрички». Более того — алкогольное возбуждение позволило ему достаточно гладко одолеть ступеньки, ведущие от проходной к его гримерной на втором этаже. Профессиональные навыки помогли переодеться. Но когда, уже облаченный в епископское одеяние, он опустился в кресло, последние звездочки коньяка «Совиньон» померкли, и Мастер Кокеш уснул прежде, чем изумленная гримерша успела притронуться к его багровой физиономии.

Сразу же после поднятой ею тревоги в гримерную набились люди. Суетился помреж, ведущий в тот вечер спектакль, и пан Пукавец с паном Пароубком, исполнители заглавных ролей, врач и прорва любопытных, унюхавших скандал. Этих колотила и била дрожь вожделения.

— Что будем делать, доктор? — восклицал в отчаянии помреж.

— Могу сделать укольчик, — предложил приглашенный врач, в своем цивильном костюме скорее похожий на адвоката, специализирующегося по разводам. — Но я его знаю, раньше чем через полтора часа нам его не воскресить.

— Это же катастрофа! Конец! — констатировал помреж. — Придется нам отменять спектакль.

Тут пан Пукавец, исподтишка наблюдавший за происходящим, глухо кашлянул, привлекая к себе внимание, и сказал:

— Никакой отмены спектакля! — И все разом почувствовали, что это говорит сам Томас Беккет, канонизированный архиепископ Кентерберийский. — Мы с Миланом изобразим все в лучшем виде вместо него. Надо только в нужный момент подать его на круге вместе с мебелью на сцену, поудобнее устроив в кресле.

Таким образом, благодаря необычной, можно даже сказать революционной, идее пана Пукавца, после непродолжительной дискуссии, завершившейся полным единодушием, Мастер Кокеш превратился в абсолютно недееспособный объект, которым манипулировали, как хотели. Он, словно призрак, выныривал вместе с декорацией из-за кулис и, неподвижно восседая в кресле, как фарфоровый Будда, выезжал на вращающемся круге в свет рефлектора. Глаза его были закрыты, чего, естественно, никто видеть не мог, ибо он сидел в своем кресле, развернутый к публике спиной, и даже время от времени кивал во сне головой вслед репликам, которые пан Пароубек с паном Пукавцем бросали в зал вместо него.

Старейшина драматической труппы, народный артист Эмиль Слепичка в золотом архиепископском облачении, с митрой на голове, слабеньким голоском промолвил:

— Мессер канцлер, мой юный друг, существует один непреложный закон: капитан — единственный хозяин на корабле… после бога…

И вдруг вскричал с силой, неожиданной в этом хилом теле:

— После бога! — И он осенил себя крестным знамением.

— Никто не думает ставить под сомнение власть и посягать на авторитет божий, архиепископ! — с некоторым раздражением ответствовал пан Пароубек — он же король Генрих, но Беккет с ледяным спокойствием плеснул масла в разбушевавшиеся волны, одновременно подливая его в огонь иронии:

— Бог ведет корабль, вдохновляя капитана принимать нужные решения. Но никогда я не слышал, чтобы он давал советы непосредственно штурвальному.

И тут же вступил пан Пароубек — уже как Джильберт Фолиот, — он повернулся к дремлющему Мастеру Кокешу и заговорил язвительно:

— Наш молодой канцлер всего только архидиакон, но он лицо духовное. Даже проведя несколько лет в мирской суете, он не мог забыть, что именно через воинствующую церковь, в частности через посредство его святейшества папы и его достойных представителей, тот диктует людям свои решения…

Но Беккет с презрением перебил его:

— На каждом корабле имеется священник, но никто не требует от него, чтобы он устанавливал рацион экипажу или прокладывал курс кораблю. Достопочтенный епископ Лондонский, который, как мне говорили, является внуком матроса, тоже не мог об этом забыть!

Король — Пароубек поднял руку и взвизгнул злобно, теперь уже за недужного епископа:

— Я не позволю, чтобы личные намеки снижали важность столь серьезной дискуссии. Речь идет о целостности и чести английской церкви!

И после короткой паузы продолжал уже в своей роли.

— Без громких слов, епископ! Вы знаете так же хорошо, как и я, что речь идет не о церкви, а попросту о ее деньгах. Мне нужны деньги для войны. Даст мне церковь деньги или нет?

Спектакль с головоломной быстротой уже близился к концу, когда Мастер Кокеш после вмешательства медицины стал медленно, но верно приходить в себя. Чувство ответственности еще раз отпраздновало победу. Заслуженный артист Богумил Кокеш теперь все порывался подняться со своего места, хотя зрители к его позе уже успели привыкнуть. Более того, он делал попытки вмешаться в диалог. Но пан Пукавец брезгливо тыкал в него указательным пальцем, и Мастер Кокеш опрокидывался обратно в кресло.

— Я поднимаю войска на войну, епископ! Я пошлю против короля Франции полторы тысячи германских ландскнехтов и три тысячи швейцарских пехотинцев. А никто никогда не расплачивался со швейцарцами принципами…[16]

Слабые попытки бунта несколько раз пресекались, некоторые реплики были опущены, и представление благополучно достигло финала.

Спектакль в тот вечер закончился на пятнадцать минут раньше обычного, но зрители этого не заметили. Впрочем, большинство радовалось, что поспевают домой смотреть по телеку детектив, который начинался в десять. Для Мастера Кокеша по телефону вызвали такси, а пан Пукавец, еще более, нежели обычно, неприступный и замкнутый, пресек стихийный взрыв благодарности за проявленную инициативу, спасшую спектакль от провала, и молча исчез.

В то самое утро, которое наступило после укороченного «Беккета», Ада Горски вышел из дому — он уже давно переехал из отеля, отсудив свою бывшую квартиру, — и с неудовольствием окинул взглядом хмурое небо с расползшимися низкими облаками и рваными тучами, похожими на пенки в кипяченом молоке. Подняв воротник плаща, Ада торопливо шагал в театр, находившийся всего в нескольких минутах ходьбы от его жилища.

Из ниши дома напротив почти тут же отлепилась неприметная тень. Это был Тонда Локитек, ведомый безошибочным инстинктом, он крался за своей добычей и в тот момент, когда Ада достал из кармана плаща желтый конверт, собираясь опустить его в почтовый ящик, с быстротой молнии вцепился правой рукой в его плечо, а левой выхватил конверт из его рук и, придерживая Аду на безопасном от себя расстоянии, распорол конверт своими крепкими зубами, словно тигр — брюхо беззащитной овечки.

— Ты что это себе позволяешь, сволочь? — отчаянно взвыл Ада. — Нарушаешь тайну переписки!

— За нарушение готов отсидеть. Просто даже в охоточку… — спокойно ответствовал Тонда, — но только на пару с тобой. Не возражаю и против строгого режима…

Вечером у монтов в раздевалке царила зловещая тишина. Письмо, при столь драматических обстоятельствах добытое Тондой Локитеком, переходило из рук в руки: оно было адресовано дирекции театра, без подписи. Высокопарным слогом, с грамматическими ошибками неизвестный почитатель искусства горько сетовал, что руководство театра терпит пьяницу актера, своим поведением сводящего на нет результаты труда честной творческой интеллигенции и рабочего класса и марающего доброе имя партии.

— Стерва! — тихо сказал Михал Криштуфек, дочитав донос и обращаясь к Аде, прижатому Тондой к стулу. — От тебя и не такого можно ожидать! — И добавил, теперь уже обращаясь к Тонде: — Отпусти ты его, а то, чего доброго, в штаны навалит…

Рабочий люд закулисья, чего уж тут греха таить, не больно любил Мастера Кокеша, но критику признавал только в глаза. К анонимным доносам монты испытывали глубочайшее презрение.

Все последующие дни Аду Горского преследовали напасти. Сначала в нескольких метрах от него с колосников рухнула двухкилограммовая гиря. На сцене в этот момент никого, кроме него, не было, все помогали грузить скатанные в рулоны ковры — работа, от которой Ада обычно увиливал. В следующий раз, когда он ставил декорацию к «Дон Жуану», под его ногами проломилась доска, и Ада сверзился с четырехметровой высоты прямо на сцену. К счастью, он упал на свернутый задник и потому лишь слегка растянул лодыжку. Он, конечно, тут же собрался домой, но бригадир Кадержабек его предупредил:

— Слышь-ка, Горски, если ты сейчас смоешься, можешь больше не возвращаться!

И, терпя муки, Ада остался. А двумя днями позже неожиданно взвилось в воздух кресло, на которое Ада присел, когда ставили декорации к «Коварству и любви» Шиллера. Кто-то случайно, а может, и нарочно прицепил спинку вышеуказанного кресла стальным тросиком вместо соответствующей декорации к соответствующей тяге. На высоте десяти метров над уровнем сцены Ада вопил и судорожно цеплялся за свое кресло, словно глава государства перед отставкой. Его опустили на твердую почву, и он, шатаясь, побрел в раздевалку. Больше в театре его никто не видел. На следующий день вместо Ады Горского прибыло заявление о его немедленном уходе с работы по состоянию здоровья, и бригадир Кадержабек возражать не стал.

А Франтишек? Мастерскую он не освободил и вместе с Тондой Локитеком явился в райсуд, Прага, 5, где и были признаны как законность прописки Локитека, так и его согласие на передачу жилплощади Франтишеку Махачеку, проживающему совместно с ним и не имеющему собственной жилплощади. У судьи, молодой симпатичной брюнетки, выслушавшей показания Тонды, правда, мелькнула на губах полуподозрительная, полусамаритянская улыбка, но на решение суда это не повлияло.

Таким образом Франтишек стал законным квартиросъемщиком, и теперь Ленка могла спокойно ехать в Прагу. Гнездышко любви им обеспечил закон. Оставалось лишь выстлать это гнездышко пухом, и Франтишек намеревался надергать его из собственной груди.

Глава пятнадцатая

ИНТЕРМЕЦЦО С ЖИЗЕЛЬЮ

Тот, кто добрался до этих строк, несомненно, вправе предположить — и предыдущая глава его в этом окончательно убеждает, — будто Тонда Локитек представляет собой некое сверхъестественное существо, из тех, чье происхождение даже не пытаются выяснять. Их анкетные данные навсегда остаются окутанными легким флером таинственности, а сами они возникают в реальной жизни лишь в том случае, когда есть необходимость разобраться в какой-либо запутанной ситуации или, казалось бы, неразрешимом конфликте, развести руками беду, обрушившуюся на главного героя, потому ли, что он влез в нее сам, то ли потому, что туда загнала его злодейка судьба, с которой ему одному никак не справиться.

Подобные сверхъестественные существа в литературе обретаются с незапамятных времен. Они оборачиваются золотой рыбкой, появляются в сказочном триединстве Длинного, Широкого и Остроглазого, надевают на себя сутану бальзаковского аббата Вотрена или параловского Манека, запускающего электропоезда в детской комнате и при помощи дистанционного управления помогающего Соне стать профессиональной женой.

Да, определенное сходство тут, несомненно, имеется. Более того, сделано это умышленно. Однако в отличие от всех вышеназванных и не названных литературных ангелов-хранителей и серых кардиналов Тонда Локитек был человеком из плоти и крови с весьма примечательными по своей пестроте анкетными данными. Более того, у него была даже личная жизнь, схожая с пресловутым айсбергом, большая часть которого скрыта в пучине вод и лишь меньшая возвышается над поверхностью. И потому пусть никого не удивляет, что Тонда влюбился, и эта любовь начисто вытеснила из его обширного сердца недоступную и высокомерную Дарину Губачкову. О его новой любви никто в театре даже не подозревал. Ей исполнилось девятнадцать, она училась в консерватории, и Тонда скрывал и прятал ее от всего мира, как прячут скрипку Страдивари, чтобы она, предназначенная истинному виртуозу, не попала в руки какого-нибудь лабуха.

Вполне естественно, участившиеся случаи отсутствия Тонды в трактирах «У гробиков», «У Тына» и «У зеленой липы» — чего раньше не бывало и быть не могло порождали всевозможнейшие толки. Однако выводы и предположения монтов шли по ложному следу. Тонда Локитек исчезал из своих излюбленных питейных заведений тихо и незаметно, а в выходные дни или не появлялся вовсе, или появлялся поздним вечером и от всех вопросов отделывался лишь улыбкой и таинственным молчанием.

И только Франтишек не делал никаких попыток проникнуть в тайну своего друга. Если у Тонды появлялась необходимость поменяться сменой — Франтишек удовлетворялся ссылкой на какие-то неотложные дела. Так случилось и в день премьеры «Жизели» — балета, с точки зрения монтов, непритязательного. О том, что на этот самый вечер пришелся концерт Тондиной консерваторочки, Франтишек, конечно, знать не знал и не любопытствовал.

Франтишеку достаточно было понять, что Тонде нужна помощь, чтобы тут же, не раздумывая натянуть уже скинутую было спецовку, отказаться по телефону от какой-то тягомотной встречи с бывшими однокашниками и остаться в театре.

— У тебя что-то намечено? Какая-то посиделка? — спросил Тонда Локитек, услыхав из душевой телефонный разговор, но Франтишек только рукой махнул: не стоит, мол, разговоров.

— Слышь, ты, — сказал Тонда Локитек в необычном для него смятении, — у меня тут с семи до восьми кое-какие дела. Самое большее до полдевятого. К девяти ворочусь. Вместе сработаем светлячков, а потом — ступай себе.

И Франтишек ответил:

— Как знаешь, мне не к спеху.

Первый акт балета прошел без сучка без задоринки. Франтишек, примостившись в проходе на прихваченном в раздевалке стуле, весьма скептически поглядывал на все эти пируэты, па-де-де и прочие кренделя, что выделывали на сцене глупышка Жизель, изменник Принц и ревнивый Охотник. Строго стилизованная балетная красота его не трогала, балет его душой не владел. Грацию, легкость и воздушность движений он видел через призму судорожных усилий и крайней усталости балерин и танцовщиков, чего, по его мнению, в искусстве быть не должно.

Зато Тонда Локитек покидал сегодня здание театра с тяжелым сердцем. Его душили бурные предчувствия и галстук, надетый в ближайшем подъезде. По дороге в «Общественный дом» ему пришлось сделать три остановки — в гриль-баре «У красного орла», в винарне «У пороховой башни» и в бистро, том, что напротив кафе «Париж», где при помощи двойной порции рома он попытался приглушить робость, чтобы впервые предстать пред очи многочисленной родни своей возлюбленной, родни состоятельной и без исключения занимающей высокие посты, но тем не менее, как его заранее ободряла Вероника, любящей рабочий класс, хотя и платонически.

Самоутвердившись таким вот манером, с опозданием и не слишком твердой походкой Тонда Локитек добрался до Грегрова зала, где происходило торжество. Вероника, тоже промешкав пятнадцать минут, только-только осушила слезы и уже подняла руки, чтобы извлечь из рояля фирмы «Petroff» первые звуки Концерта Рахманинова. Напряжение в полупустом зале достигло апогея. Тонда Локитек на мгновение замер в дверях и окинул взором публику, поглядывающую на него враждебно и презрительно. Поймав взгляд своей избранницы, счастливый и отчаявшийся, обиженный и любящий, он ощутил, как что-то в нем почти явственно хрустнуло и сломалось, а Верунькины руки на несколько секунд замерли в воздухе, словно крылья подбитой птицы. Но тут же, упав на черно-белую клавиатуру, разметали автоматной очередью тишину, заряженную статическим электричеством.

Двенадцатиглавый семейный дракон, оккупировавший весь седьмой ряд, выпрямив напрягшиеся спины, застыл, подобно мораванам у стен летнего дворца «Гвезда», и, дрогнув вдруг, как от электрического разряда, глаз с Тонды, однако, не спустил. Из его полуоткрытых пастей вырвалось пламя.

Тонда, конечно, святым Георгием не был, он был всего лишь бродячим рыцарем Ланцелотом, потерявшим коня, и стремился во что бы то ни стало избегнуть прямой стычки с более сильным врагом. Поэтому он отвел взгляд от дракона, за спиной которого, подобно змеиным яйцам, там и тут темнели островки учеников и профессоров консерватории, а также случайных посетителей, и храбро двинулся прямиком в первый ряд, зияющий, как и пять последующих, пустотой. Тонда остановился только в середине ряда и сделал жест в сторону рояля, подобный жесту царствующего главы семейства, собравшегося за ужином. Провинциализм и затхлый запах нафталина сбились в воздухе в особо взрывчатую смесь.

Тонда Локитек приподнял руками воображаемые фалды фрака и уселся на избранный им стул, который соединялся с соседними длинной рейкой, пропущенной между ножками и перекладинами, но, плюхнувшись всеми своими девяноста килограммами живого веса скорее на спинку, нежели на скрипучее сиденье, тем самым сместил центр тяжести и потерял равновесие. Ноги, утратив шаткий контакт с навощенным паркетом, секунду, как в состоянии невесомости, свободно плавали в пространстве, но наконец по баллистической кривой последовали за его телом, опрокинувшимся вместе с двадцатью скрепленными между собой стульями назад. Увы, Тонда Локитек не сразу рухнул на пол. Его полету помешал второй ряд. Но по законам логики завалился и он. Ряды ложились, подобно кеглям в кегельбане, сшибаемые мастерски пущенным шаром. Шаром на сей раз был Тонда Локитек, а поваленные ряды ставила не автоматическая «рука», но враждебная родня, плотно засевшая в седьмом ряду и остановившая лавину стульев исключительно своими коленями и телами выше средней упитанности.

Грохот падающих рядов и вопли публики заглушили музыку Сергея Рахманинова, и потому могло показаться, что несчастная пианистка на сцене изображает пантомимический этюд, но искусство в конце концов победило. Вероника, по лицу которой снова катились слезы, душой не приняла катастрофы в зале и, устремив взгляд в никуда, минуя время и пространство, продолжала свой страстный фортепьянный марафон.

Пристыженный и несчастный Тонда, наголову разбитый, покинул зал под молчаливый аккомпанемент устроителей. Ему было ясно, что после такого афронта он сможет появиться перед родителями своей тайной невесты, разве что сделав пластическую операцию лица и обзаведясь визитной карточкой, украшенной по меньшей мере высоким званием или ответственной должностью. Но огорчение и неудачи растравили в нем чувство долга, и вместо пивной, где многие из нас наверняка видели его топящим горе в рюмке, он направился в театр.

За кулисами он появился как раз в тот момент, когда несчастная покинутая Жизель уже исполнила свой танец безумия, и это показалось Тонде не случайным, а символичным. Он молча встал подле Франтишека и положил руку на его плечо, но как-то иначе, чем обычно. Похоже, он просил помощи и поддержки.

— Уже воротился? — удивился Франтишек.

— Вроде бы воротился, — ответствовал Тонда непривычно трезво и серьезно. Точно так же он держался во время антракта в клубе, где взял всего лишь две сардельки с кремжской горчицей и запил все это стаканом кока-колы. От подобной комбинации Франтишек едва не подавился. Им овладели необъяснимые угрызения совести, в результате чего красное вино сразу же скисло в его горле. Более чем странное поведение Тонды Локитека увенчалось еще более несвойственным ему поступком: за добрых пять минут до конца антракта он встал, отнес посуду на стойку бара и устремился на сцену. Он проверил проволочные метелочки с миниатюрными лампочками, какие обычно вставляют в карманные фонарики, и, убедившись, что все в порядке, спокойно занял свое место в ожидании второго акта.

Занавес пошел вверх, убитый горем Охотник открутил над могилой Жизели несколько обязательных фуэте, и Тонда с Франтишеком величественным движением подняли свои электрические метелки. В ту же минуту за тюлем с аппликациями деревьев и кустов заплясали светлячки. Они устремлялись то вверх, то вниз и сшибались друг с другом в движении, столь же беспорядочном, как движение инфузорий под микроскопом. Охваченный ужасом Охотник танцевальным шагом поспешил убраться за кулисы, а зрительный зал, будто сад под дождем, зашелестел аплодисментами. Тонде с Франтишеком давно пора было погасить волшебные метелки и исчезнуть с ними в реквизиторской, но они, будто сговорившись, продолжали вершить свой сверкающий хоровод. Невидимые в черных рабочих халатах, они отвешивали поклоны такой же невидимой публике, и Тонда Локитек шептал во тьме:

— Эти овации наши, они предназначаются только нам с тобой, Ринго!

Но вот на сцену высыпал рой русалочек и фей, и нашим «светоносцам» пришлось все-таки погасить метелочки и, как пай-мальчикам, тащить их в реквизиторскую. Но тут за их спиной послышался совсем неожиданный и нехарактерный для сцены и кулис шум. Это был рокот, шепот и выкрики зрителей, и Тонда Локитек, уже имевший в тот день печальное столкновение с публикой, мгновенно почувствовал надвинувшуюся катастрофу. Он швырнул проволочные метелочки с фальшивыми светлячками в большую корзину с реквизитом, где уже дружно отдыхали охотничье ружье, валторна и меч Принца, и помчался назад, на сцену. Франтишек ринулся за ним по пятам. Тонда приподнял ближайшие боковые кулисы, и их глазам представилась фантастическая картина. Среди порхающих лесных фей в прозрачных белых хитончиках пьяно мотался художник и хулиган Рене Тесарек, похожий на дрессированного медведя, сорвавшегося с цепи. Тонда набрал в легкие воздуха, чтобы что-то сказать, но что — этого Франтишек так никогда и не узнал, ибо почти в ту же секунду за его спиной раздался голос, подобный гласу Немезиды. Это хрипел бригадир Кадержабек:

— Локитек, тебя-то мне и нужно.

— А почему именно меня?

— Ты что, не видишь? Тесарек на сцене! Притащился пьяный в лоскут из какой-то пивнушки и прямо с улицы пробрался на сцену. Лестница и проход оказались незапертыми. Локитек, дружище, сделай что-нибудь!

В голосе бригадира звучали отчаяние и растерянность, и Франтишек про себя отметил, что видит Кадержабека в таком состоянии впервые. Страшная опасность, нависшая над спектаклем, взволновала его сильнее, чем любое личное потрясение.

— Но что? — беспомощно шепнул Локитек.

На Франтишека этот вечер обрушился лавиной утраченных иллюзий. Тонда Локитек, этот Илья Муромец и Соловей Разбойник в одном лице, не может найти решения!

— На тебе черный халат, тебя из зала не увидят, — подскуливал Кадержабек, — давай ползи на сцену и скажи этому типу, чтоб убирался, или выволакивай силком!

— Трудно, — возразил Тонда, — я Тесарека знаю, добровольно он не уйдет. А ко всему еще поднимет крик.

— Ради бога, — взмолился Кадержабек, — ведь вы же раньше были друзьями!

— Были. Раньше, — отрезал Тонда, — а теперь нет.

Положение становилось безвыходным, но, к счастью, в последнюю минуту вмешался Франтишек. Он огляделся, плотно застегнул свой рабочий халат до самого горла и вприпрыжку ворвался на сцену.

Добравшись до Тесарека, бессильно мотавшегося посредине этого балетного Гольфстрима, Франтишек сделал вид, будто наклоняется за бумажным цветком, брошенным Жизелью, и зашипел, как питон Каа, явившийся к обезьянам за Маугли:

— Рене-е-е, ты меня с-с-с-лышшишшь?

Маугли и обезьяны, конечно же, поменялись ролями. Рене Тесарек, дважды повернувшись вокруг своей оси, гаркнул:

— Где ты, дружище, я завяз в этом дерьме и не могу сориентироваться?!

— Я з-з-здесь, — продолжал шипеть Франтишек, извиваясь в пыли ужом, — с-следуй з-за мной, я тебя выведу з-задами. Давай ш-шевелис-сь, з-за тобой уж-же пос-слали!

Он схватил Рене за руку и балетным шагом вместе с ним вытанцевал в проход.

Бригадир Кадержабек смахнул со лба холодный пот, а пристыженный Тонда Локитек взял на себя труд выпроводить Тесарека из театра на улицу.

Но, увы, беды на этом не кончились.

Тонда волок Тесарека мимо последней кулисы, с тем чтобы спровадить за светло-зеленый задник с черными тенями кипарисов и рыбьим оком луны. Непредсказуемый Рене вдруг заметил солистку балета, новоиспеченную председательницу первичной организации ССМ, Магду Звержинову-Пержинову, что переводила дух за кулисами между двумя выходами, и в нем проснулся охотник! Он вырвался из чисто формальных объятий Тонды и, потеряв равновесие, грохнулся на колени у Магдиных ног, обутых в атласные балетные туфельки. В спектакле она исполняла призрак Жизели. Рене Тесарек вскинул руку вверх и вцепился в Магдину изящную ножку, которая как будто специально напрашивалась на такой поступок, и до того сдавил ее, что несчастная балерина вскрикнула от боли. Оркестр под управлением дирижера Вацлава Коломазника грянул соло, это было соло Магды Звержиновой-Пержиновой, но ее нога застряла в стальном кулаке Рене Тесарека безнадежнее, нежели лапа лисицы в капкане.

Потребовалось две-три секунды, чтобы Тонда Локитек пришел в себя и, одним прыжком оседлав Тесарека, вывернул ему левую руку за его же спину, а большим пальцем правой руки нажал на глазное яблоко.

— Отпусти ее, идиот, не то я тебе гляделки выдавлю! — пригрозил он.

Тесарек, словно по мановению волшебной палочки, протрезвел, по крайней мере настолько, что выпустил драгоценную ножку из своей лапы и позволил вывести себя на улицу. Здесь Тонда Локитек, обиженный на весь свет и на себя, отпустил его и поддал коленом под зад со словами:

— Вали отсюда подальше, мразь, да смотри никогда не попадайся мне на глаза!

Когда чуть было не сорванный спектакль окончился, награжденный бурными аплодисментами, около пульта помрежа столпился собранный наскоро военно-полевой суд. Здесь присутствовал хореограф Крута, старший машинист сцены Кадержабек, оба помрежа и дирижер Коломазник. Для полноты ощущений не хватало лишь фельдкурата — но духовного пастыря театр у себя не держал. Разговор был бурным. Балетмейстер Крута затребовал головы виновных, если можно, незамедлительно, свеженькими, с еще хлещущей кровью.

Но старый тактик Кадержабек, качая своей головой, разводил руками, причмокивал и ссылался на давнишние инциденты, которым на театре, увы, уже не осталось ни одного живого свидетеля, и тем самым отводил грозу от своих парней, как перепелка отводит обманными маневрами опасность от своего гнезда.

Вынесенное наконец и утвержденное позже на совещании руководства решение соответствовало серьезности происшедшего инцидента: прима-балерина Магда Звержинова-Пержинова была приговорена к штрафу в размере пятисот крон за опоздание на выход. Когда она в слабой попытке защититься сослалась на то, что кто-то держал ее за ногу, директор балетной труппы ответил, что это послужит ей наукой и в дальнейшем она не станет крутить романы с рабочими сцены. А в режиссерском отчете появилась запись, которая, несомненно, войдет в историю чешского театрального искусства: «Во время спектакля «Жизель» на сцену проник неизвестный индивидуум, прежде работавший в данном театре монтировщиком декораций, чем создал фактор риска, угрожавший серьезным срывом, который благодаря сценической технике был вовремя ликвидирован».

— Litera scripta manet — Что написано пером, не вырубишь топором, — заметил Тонда Локитек, когда это резюме дошло до его слуха.

А Франтишек отправился покупать словарь иностранных слов, сообразив, что в его образовании имеются существенные пробелы.

Глава шестнадцатая

ГИБЕЛЬ «ТИТАНИКА»

Где-то через неделю после печальной памяти спектакля «Жизель», за который Магда Звержинова-Пержинова схлопотала незаслуженный штраф, в большом зале административного здания, то есть там, где некоторое время назад, отмечая премьеру «Наших спесивцев», Мастер Слепичка спутал Франтишека с Павлом Лукашеком, происходило собрание недавно созданной первичной организации ССМ.

Преследуемая ударами судьбы, прима-балерина, перенесшая полгода назад операцию мениска, только-только вернувшись из санатория в Кладрубах, была осчастливлена должностью председателя ПО ССМ, от которой уже напрочь отказались несколько кандидатов, сославшись на занятость или состояние здоровья. Однако ни то, ни другое не помешало им на следующий же день после учредительного собрания, где они, само собой разумеется, тянули руки за выдвижение Магды, разводить сплетни, будто коленка у примы настолько плоха, что, судя по всему, долго ей танцевать не придется и потому она решила делать карьеру посредством общественной работы.

И вот неувядающая исполнительница Одетты-Одилии, Джульетты и Жизели расположилась за председательским столом. Начинающий певец Ота Беднаржик, назначенный в ревизионную комиссию, уселся к роялю, будто собирался сопровождать свое сообщение фортепианными импровизациями. Недавний выпускник Академии музыкального и театрального искусства, артист Петр Сваровски, избранный культоргом, занял место слева от Магды, а казначей Милушка Красова из бухгалтерии, робея и смущаясь в присутствии такого количества служителей муз, забилась в уголок, притаившись за поднятой крышкой рояля Оты Беднаржика.

Заместитель председателя, молодой драматург Попелка, не явился, и, когда Магда Звержинова-Пержинова попыталась объяснить его отсутствие, кто-то из семнадцати присутствующих членов ССМ крикнул с места, что он сидит дома и лущит горох. Несколько человек засмеялись, но Магдочка возмущенно вскинула брови. Потом они у нее стали медленно, словно крылья умирающего лебедя, опускаться.

Далее Магда объявила, что Зузана Выплелова, член комитета без портфеля, отсутствует по причине заболевания ангиной, и какой-то остряк крикнул:

— Зузана ждет Романа!

После чего с места поднялись Павел Лукашек и его новый дружок-собутыльничек, театральный художник-архитектор Вавра, и заявили, что заставлять Зузану ждать Романа в одиночестве они считают бестактным. И, поднявшись, двинулись «кинуть по стопарю».

Становление новой молодежной организации в театре проходило бурно. Чтобы не согрешить против истины, необходимо заметить, что первыми вступили в ССМ самые молодые представители театральных цехов, два-три амбициозных юноши из дирекции и несколько девушек из административных отделов. То есть те, кто в определенной ситуации не мог считать себя незаменимым. Но вот цвета рабочего класса, хотя и с честью, защищал один лишь Франтишек.

Истоки гражданской активности могут быть разными, и кому-нибудь может показаться, что гражданская ангажированность Франтишека Махачека совпала с его вступлением в ССМ. Но тот, кто так считает, ошибается. Истоки ее были в том, что Франтишек начал интересоваться работой всего театра как единого целого, сумел в нужный момент дать решительный отпор бездарному бригадиру Цельте и вообще начал мыслить самостоятельно, запрезирав приспособленчество и террор группового заблуждения.

Конечно, Франтишек еще не созрел окончательно политически, но уже начал созревать, и Союз социалистической молодежи сорвал его с ветки, словно яблоко, может быть еще кисловатое, но такое, что, полежав, несомненно, дойдет до нужной кондиции. Только не надо ему подкладывать соломку или держать в теплице. Лично Франтишеку это и не грозило.

Молодежи необходим вожак, но в данной конкретной ситуации, когда большинство оперных певцов ходит, укутав горло шарфом, в вечном страхе простудиться, и когда загнанные артисты подсчитывают репетиции, съемки на натуре, спектакли и дубляжи, не оставалось ничего иного как обратиться к единственному представителю исторически проверенного рабочего класса. Так или иначе, но именно рабочий класс всегда и все тащит на своих плечах. И Франтишек своему новому назначению противиться не стал.

Тем временем на дворе уже стоял май и весна лютовала вовсю. Девчонки скинули теплые одежки, словно грецкие орехи свои зеленые мундирчики, и вечерами в Летенских садах или на Петржине приходилось оставлять на лавочке записку «Занято», если ты хотел после кино или театра найти свободное местечко. Франтишек метался по театру и безрезультатно агитировал народ спуститься в трюмы под сцену на воскресник. Отговорок и уверток была куча, а что касается желающих — почти никого. Но Франтишек не сдавался. Не получилось ни с актерами, ни с обычно уступчивыми административными деятелями. И он доверчиво кинулся к Тонде Локитеку и Михалу Криштуфеку, хотя отлично знал, что оба друга наблюдают за его действиями со все возрастающим беспокойством и нескрываемыми опасениями.

— Рехнулся, что ли, — вздохнул Тонда, когда Франтишек явился к нему с нелепой просьбой прийти в воскресенье, на которое выпал их выходной, повкалывать на уборке помещений под сценой. Здесь ожидались большие, поистине революционные перемены, а именно полная электрификация и механизация. — От тебя и не такого дождешься! Меня господь за то карает, что вопреки жестокой реальности сердце у меня чересчур мягкое!

А Михал Криштуфек фыркнул:

— С артистами накрылся? Накололи тебя, так, что ли? Теперь тебе работяги хороши стали? Так?

— Работяги мне всегда были хороши, — ответил Франтишек, и Михал покачал головой, как человек, уверенный в своей правоте. Все, что бы он ни сказал, непременно так и есть.

— Смотри не раззнакомься с нами, когда станешь директором! Как только человек вскарабкается наверх, всех друзей забывает. Воздух там, наверху, уж больно разреженный, а давление низкое. Кой у кого мозги перестают работать, и не только мозги, а, может, и еще кое-что.

Итак, Франтишек с Тондой и Михалом в свои выходные освободили машинное отделение под сценой и демонтировали старые лебедки. И когда через неделю приехали эксперты из «Транспорта Хрудим» с новыми электромоторами и пультами управления, то поставили и смонтировали все механизмы за короткий срок, не мешая нормальной работе театра.

Театральное руководство выразило членам Союза молодежи благодарность, а технарям, ответственным за проведение акции, подписало внеочередную премию.

Магда Звержинова-Пержинова смирилась с отставкой с должности председателя ПО ССМ, ибо во время пируэта на спецспектакле «Бахчисарайский фонтан» у нее снова забастовало колено. Не помогла даже заячья лапка, которую она таскала в сумочке и гладила перед каждым выходом на сцену. В тот же вечер она очутилась в хирургическом отделении знаменитой Военной клиники в Стршешовицах.

Новым председателем был избран Франтишек — вероятнее всего потому, что не нашлось другого. Франтишек же привел с собой Тонду и Михала, раззадорив их бутылкой «Охотничьей» и яркими, дерзкими планами.

Таким образом рабочее ядро организации увеличилось сразу втрое, и, если говорить официальным языком, это позитивно сказалось на активности ее членов. Поначалу на воскресник явилась только эта троица, но в дни июньской электрификации машинного отделения их уже собралось пятнадцать, будто они решили продемонстрировать свою монолитность. В конце театрального сезона сплотившиеся члены ССМ под руководством Франтишека организовали прогулку на пароходе с танцами и буфетом. Такого на театре не помнили даже старожилы.

В субботу, двадцать шестого июня, у моста Палацкого, качаясь на влтавских волнах, попыхивал старенький пароходик «Вышеград». К нему со всех сторон стекались разрозненные группки артистов, рабочих сцены и административных деятелей, включая их подружек, приятелей, жен и мужей, членов и не членов ССМ, ибо развлекательные прогулки, предусмотренные программой ССМ, были доступны всем желающим.

Франтишек с Тондой Локитеком стояли на трапе и отбирали у проходящих не только билеты, но и бутылки, которые в нарушение «Правил», висящих на стенке за Франтишековой спиной, иные пассажиры пытались-таки протащить на судно. Были обнаружены пять плоских фляжек шотландского виски и рома, спрятанных в дамских сумочках и карманах мужских пиджаков, изъяты две бутылки «Русской водки», благодаря изяществу форм помещенные в рукавах, и множество бутылок с вином, наивно транспортируемых в целлофановых пакетах, но видимых еще издалека. Не ушла от внимания Франтишека и Тонды также бутылка «бехеровки», привязанная ее изобретательной обладательницей под широкой юбкой к ноге двумя подвязками. Это дьявольское изобретение в критический момент расстегнулось, и изобличенная контрабандистка вынуждена была, согнувшись, ловить свою бутылку, словно пресловутая папесса Иоанна, по слухам родившая во время торжественного шествия в Риме здоровенького, но незапланированного мальчишечку.

На палубе Михал Криштуфек занимался бит-группой «Ред-эффект» и фолк-группой «Лягушки», а Ленка Коваржева, прибывшая ради всей этой затеи из своего Тишнова под Брно всего лишь с сумкой, где рядом с ночной рубашкой, купальником и аттестатом зрелости покоились зубная щетка и зубная паста «Флуора», сейчас наблюдала, как Франтишековы монты на обеих палубах ставят своими силами декорации и развешивают взятые с любезного разрешения дирекции театра лампионы и гирлянды из «Волшебного стрелка» и «Травиаты».

В девятнадцать ноль-ноль пароходик «Вышеград», отдуваясь, отошел от пристани и прополз под Вышеградом с руинами замка Пржемысла, в честь которого и получил свое имя. На борту находились девяносто пять пассажиров и шесть человек экипажа под командованием капитана Пиводы, обладателя расшатанной нервной системы, язвы желудка и камней в желчном пузыре. Когда вверенная ему менее чем наполовину загруженная посудина, склонив трубу, проходила под железнодорожным мостом, капитан в своей каюте, отсчитывая, капал на кусочек сахара холагол, имея на всякий случай под рукой еще и валидол, и спазмовералгеновую свечку. Поручив командование помощнику, он вверил себя милостивой судьбе. Большинство пассажиров были чехами, но под флагом влтавской флотилии плыли также двенадцать словаков, три немца, два венгра и один индус, работающий в театре художником-декоратором. Перед ним Франтишек считал себя наиболее ответственным, ибо с той минуты, как тот понял, что в бесконечных страницах рапортов есть свое особое очарование, он заполнял все анкеты с тщанием и обстоятельностью, от которых у райкомовских функционеров захватывало дух. Тем более что Франтишек честно старался разнообразить эту бумажную войну маковой россыпью редкостных сообщений и изюминками незаурядной информации.

— Я люблю тебя, — шептала Франтишеку часом позже Ленка на верхней палубе под укрытием теплой трубы. — Люблю тебя за то, что ты гениальный организатор с душой поэта.

И Франтишек надувался гордостью, как фаршированный каштанами индюк.

В ту же минуту судно вздрогнуло от глухого взрыва. Гирлянды лампочек, украшавшие обе палубы, подобно наклеенным ресницам, внезапно все разом погасли. Несколько лампионов оторвались и с шипением исчезли в волнах, а темноту разорвал крик ужаса, заглушив обесточенную, лишенную усилителей музыку.

— Что-то случилось! — вскричал Франтишек пророчески. — Жди меня здесь, никуда не отходи и не двигайся с места. — Он помчался к металлическому трапу и скатился с него, подобно Чарли Чаплину тех времен, когда Чарли еще играл пожарников.

На нижней палубе царила паника. Из котельной валили пар и едкий дым, из темноты рвались, все нарастая, отчаянные вопли, а вот монотонный гул машин из машинного отделения, только что заставлявший вибрировать под ногами палубу, решительно стих. Бортовые колеса еще пару раз по инерции крутанулись, но и они остановились, и в полной тишине, которая по необъяснимой причине возникла именно в этот момент, стало слышно, как с них журча сбегает вода. Крики послышались снова. Хаос голосов и напор тел подхватили Франтишека, тщетно пытавшегося пробиться к капитанскому мостику.

— Внимание, внимание, — раздался в самый критический момент глухой, металлический голос, и Франтишек безошибочно узнал голос Тонды Локитека, который не спутаешь ни с каким другим. — К вам обращается капитан судна. Сохраняйте спокойствие и хладнокровие! Ваша жизнь вне опасности. В машинном отделении взорвались котлы, это нарушило подачу электроэнергии и вывело из строя машины. Больше ничего страшного выявить пока не удалось! Кроме того — «Вышеград» непотопляем! Прошу всех оставаться на своих местах, за исключением владельцев карманных фонариков, зажигалок и прочих источников света. Все они должны перейти на корму. Прошу также фолк-группу «Лягушки», не зависящую от электричества, немедленно продолжить выступление. Сохраняйте спокойствие. Помощь близка!

Франтишек, оцепенев от ужаса, нащупал в кармане фонарик, который носил с собой с тех пор, как едва не сломал ногу на лестнице своего полуподвала, и стал прокладывать дорогу на корму. Его беспокойные руки то и дело натыкались на чьи-то вздымающиеся грудки, напоминающие испуганных пташек, но Франтишек отлично понимал, что это ему не переполненный автобус, а палуба тонущего судна, и мужественно превозмогал любое искушение.

Пробившись наконец на корму, он столкнулся с Михалом Криштуфеком. Михал заговорщицки оттащил его в сторону и только тогда зашептал в ухо:

— Дело швах, Ринго! У капитана приступ печени, а вахтенный лежит в нервном припадке. В эти критические минуты ответственность за судьбу судна и пассажиров взял на себя Тонда, теперь командует он. Он просит тебя организовать эвакуацию. В нашем распоряжении всего две шлюпки, каждая может взять двадцать человек и двух юнг. Давай, берись за дело. Женщины и дети первыми, солдатам скидка пятьдесят процентов. Ну, ни пуха…

Франтишек поднял глаза и на фоне звездного неба на капитанском мостике увидал силуэт Тонды Локитека с матюгальничком у губ. И все вопросы, готовые сорваться с языка, замерзли у него во рту. Тонда знает, что делает!

Франтишек сгреб точно такой же мегафон, как у Тонды, даже не сообразив, каким образом он мог попасть к нему в руки, и принялся за дело.

— Внимание, внимание! — выкрикивал он ответственным и вместе с тем успокаивающим тоном. — С вами говорит председатель первичной организации ССМ. Сохраняйте спокойствие и хладнокровие. По той причине, что судно неуправляемо и не может подойти к берегам Влтавы, капитан принял решение встать на якорь и спустить на воду спасательные шлюпки! Эвакуация будет проходить поэтапно, у набережной Велке-Хухле. Связь с городом обеспечена городским транспортом. В городе имеется гостиница «Старт». Дамы и господа, подойдите поближе! Всем не умеющим плавать предоставляется первая очередь.

Заскрипели якорные цепи и канаты спасательных шлюпок, приведенные в движение лебедками. Музыкальная группа «Лягушки» рванула что было сил известную песенку «Ящик виски», а слабаки издавали вопли. Первым к шлюпкам, визжа и рыдая, пробился Павел Лукашек:

— Я первый. Дело не во мне, дело в моем таланте, я — надежда чешского театра!

И он вдруг ринулся вниз, промахнулся и, миновав спущенную на воду шлюпку, исчез в волнах. Франтишек в отчаянии зажмурил глаза.

Когда он снова открыл их, то обнаружил, что сидит на семинаре председателей первичных организаций ССМ и работников культуры в нетопленом зале отеля «Краконош» в Марианских Лазнях, что за окном льет как из ведра, а к нему наклонилась незнакомая девушка в голубой рубашке и укоризненно шепчет:

— Здесь не положено спать, товарищ. Спать надо дома. А если уж ты задремал, то по крайней мере старайся не кричать: «Внимание! Внимание!» Ты не на вокзале!

Франтишек сконфузился, но с радостью поцеловал бы ей руку. Кошмарный сон растаял, и вода навсегда унесла его прочь:

Где та вода?

Волы ее выпили.

Где же волы?

Паны их съели!

А где же паны?

На кладбище снесли…

Глава семнадцатая

«ОТЕЛЛО», ИЛИ КОНЕЦ — ДЕЛУ ВЕНЕЦ

Свои вторые театральные вакации Франтишек провел с Ленкой на Чешско-Моравской возвышенности. Они жили на даче Ленкиных родителей, в небольшом поселке Подлеси, купались в миловском пруду, собирали в бывшем помещичьем лесу красноголовые подосиновики и загорали нагишом на берегу, покрытом цветущей вероникой в излучине реки Свратки. Но все это нам давно уже известно от поэта Незвала.

Ленкин отец научил Франтишека ловить рыбу, выхлопотав на это разрешение и членское удостоверение Союза рыбаков. И у Франтишека создалось впечатление, что старое возвышенное изречение — «Сколькими языками ты владеешь, столько раз ты человек» — следовало бы заменить. На сегодняшний день это относилось скорее к владению удостоверениями, нежели обладанию языковыми талантами. Впрочем, сопротивляться он не стал. Франтишек уже был членом ССМ и членом профсоюза, почему бы ему не стать еще и членом Союза рыбаков? Он научился ловить на черешню голавлей с красными плавниками, плотвичек на желтых камышовок, карпов на разваренный горох или тесто с добавлением укропного масла, и потому к концу отпуска от него несло рыбой, как от рыбных садков, что в Лаговицах, которых, впрочем, в то время еще не было.

В конце августа Франтишек вместе с Ленкой возвратились в Прагу и начали новую жизнь. Ленка устроилась гардеробщицей в театр «На Виноградах». Франтишек продолжал ставить декорации в своем театре, учился, отсиживал исключительно в случае крайней необходимости положенные часы на собраниях и старался не высовываться. Его преследовал сон, приснившийся в Марианских Лазнях, и тот не поддающийся никаким объяснениям факт, что Павел Лукашек действительно утонул. В самом начале отпуска Павел поспорил, что переплывет Липенское озеро, хватил для куражу две рюмки водки, и больше его никто не видел. Руководству театра пришлось снять с репертуара «Разбойника», а приглашенный на эту постановку режиссер Вогницки начал в ускоренном темпе репетировать «Отелло».

Дездемону исполняла Дарина Губачкова. Тонда Локитек, который всего год назад торчал бы целыми часами в кулисах и тихо млел от ее красоты и таланта, сейчас без малейшего сердечного трепета ставил постель для Дарины и ее мавра. Тонда Локитек дышал теперь исключительно своей Вероникой.

Сейчас на его месте за кулисами сверкали волчьи буркалы Иржи Птачека. По весне его прихватил острый суставный ревматизм, положив конец ночным вылазкам в Стромовку, на Кампу или Петржин. Свое нездоровое любопытство он перенес на театральные гримерные, куда проникал подобно человеку, проходящему сквозь стены, чтобы затем в трактирах «У тына» и «На фруктовом рынке», вылупив глаза, поражать простачков своими россказнями — с безудержными поэтическими вольностями он нес невероятную чепуху из личной жизни артистов. В его интерпретации все артисты поголовно принадлежали к тайному обществу сексуальных маньяков и нимфоманок.

— Но самая страшная из них Губачкова, — сообщал без тени рыцарства Иржи Птачек, так и не сумевший убить в себе чешуйчатого дракона вожделения, а по вине врожденной трусости не способный подступиться к нормальной женщине. — Ей подавай, ну… это… самое… ну, вы понимаете, что… по три раза на дню, не меньше. Утром, днем и вечером. А когда на нее накатывает, она хватает и тащит на себя каждого, кто подвернется — и режиссеров, и актеров, и осветителей, и даже монтов. Губачкова с каждым не прочь… переспать!

— Ну а как насчет тебя, Птачек? — с подковыркой спросил ехидный мусорщик Митя Багно, хвастливо утверждавший, что в силу своей профессии знает людей насквозь и даже глубже. — Ты-то как? Тоже небось с ней… это… а?..

Иржи Птачек, сладострастно хрюкнув, изрек:

— О подобных делах джентльмены не распространяются. Меня, пожалуйста, не расспрашивайте.

Но в его голове какая-то заноза все-таки засела. Престиж Птачека в этом вопросе среди монтов и завсегдатаев староместских трактиров был равен нулю, и даже мелкая, но доказуемая любовная интрижка наверняка возвысила бы его и укрепила реноме. Его байки про грязные похождения всем достаточно осточертели, да и вообще верят ли ему? Иржи Птачек принялся целенаправленно работать над созданием своего нового имиджа.

— Скажу я вам, пан Мастер, не всякая баба есть б…., — обратился он как-то во время перекура на репетиции «Отелло» к пану Пароубеку, большому любителю пикантных историй из жизни простого народа, из которого сам когда-то вышел. Он, если хотите знать, выучился на пекаря, что никак не отразилось на его актерском таланте. Пароубек был актером милостью божьей, лучшим, чем любой окончивший ДАМУ.

— Вы утверждаете это на личном опыте, пан Птачек? — поинтересовался он.

Поощрение даже такого рода подействовало на Иржика вдохновляюще.

— Да! Утверждаю на личном, — вскричал он. — Со мной это было! И неоднократно! Вот, например, вчера, уважаемый Мэтр! Вчера после спектакля я пошел на «Угольный», хожу себе клею одну, ну, скажем, тридцатилеточку. Второй сорт, а туда же, требует вперед три стольника. Я даю. Ловлю я, значит, тачку и везу ее в Стромовку, чуть подальше Планетария, может, знаете?

— Ну, знаю, а что потом? — любезно и с интересом спросил пан Пароубек.

— В том-то и штука, — с важностью продолжал Иржи Птачек. Потом ничего! Ничего у меня не получается, хоть умри. Природа, видно, на меня разгневалась. Как она ни старалась, я не реагирую. И знаете, что она сделала? Вернула мне мои три сотни и послала к врачу. Вот это характер, а? Вот что значит профессиональная честь, а? Вот вам и б…. А?

Пан Пароубек изумился и заметил:

— Невероятно! Я бы с удовольствием согласился пережить такое приключение. Но разве я могу? Ведь меня повсюду сразу же узнают, как фальшивую десятку! Нет, я себе этого не могу позволить.

Пан Пароубек говорил это исключительно из вежливости, ибо всем было известно, что он хоть и записной любитель анекдотов и пикантных историй, но сам лично горой стоит за любовь — романтическую и верную.

Волей обстоятельств Франтишек тоже слышал рассказ Птачека, он стоял в ближайшей кулисе, но не придал значения и пропустил его мимо ушей. Без Птачека забот хватает. Близится экзаменационная сессия в институте, в театре полно хлопот с молодежью, первоначальный энтузиазм несколько схлынул (впрочем, у Франтишека тоже), но план мероприятий есть план мероприятий, и его надо выполнять. Кроме того, Франтишека беспокоили Ленкины месячные, которые опасно задержались на целых десять дней. Ленка, правда, считает, что простыла, когда они с Франтишеком возвращались в последний раз из Тишнова. Они долго тщетно голосовали на шоссе и вынуждены были заночевать под открытым небом, к чему Ленка не была привычна. Но Франтишек на сей счет не обольщался. Совесть его была нечиста.

Зато пан Пароубек с незамутненно чистой совестью позаботился о широком паблисити байки, услышанной от Птачека, и многие в театре, даже те, кто прежде вовсе не замечал Иржика, стали поглядывать на него с любопытством. Кто бы мог подумать? Эдакий сморчок и дрянцо, но каков хват, а?

За неделю до премьеры «Отелло» Ленке в первый раз стало по-настоящему плохо. Франтишеку пришлось отпроситься с работы и проводить ее к врачу. По дороге она трижды останавливалась над решетками канализации. И Франтишек сам не знал, жалеет он в этот момент свою возлюбленную Джульетту или ненавидит ее. В любом случае он готов был провалиться сквозь землю, и она тоже.

Диагноз развеял последние сомнения. Вечером, явившись в театр, Франтишек достал из сумки бутылку шампанского и воскликнул:

— Коллеги, у меня скоро родится сын, и я собираюсь жениться. Давайте выпьем за здоровье семейства Махачеков.

А пока Франтишек организовывал и готовил свое будущее, Иржи Птачек действовал. Но так как природа оделила, а вернее, обделила его и телом и душой, поступки его были дики и изощренно коварны. Во время премьеры, в антракте между третьим и четвертым актами, он подкрался к Дарине Губачковой, укрывшейся в глубине кулис и тихо повторявшей роль, кашлянул по своей извечной привычке и, когда Дарина — Дездемона подняла нежное личико, пробормотал:

— Извините, пани Губачкова, но мне необходимо вам кое-что сказать!

Прекрасная Дарина, до слуха которой не дошли небылицы, распространяемые подонком и вралем Иржи Птачеком, не ожидая ничего дурного, сказала:

— Я вас слушаю, пан…

— Птачек, с легким поклоном ответствовал Иржи, — пан Птачек Иржи, сотрудник технического отдела и председатель вашего фан-клуба.

— Что такое? — с некоторым удивлением спросила Даринка. — Фан-клуба? Я о таком клубе ничего не слышала! Разве у нас есть фан-клуб?

— Есть, настаивал Иржи Птачек. — В том-то и дело, что он у нас имеется. Здесь, в театре. Именно это я и собирался вам сообщить.

— Но, боже, — вздохнула Дездемона, — почему же я о нем ничего не знаю?

Иржи Птачек наклонился к ней и зашептал:

— Мы держим это в строгой тайне.

Окончательно растерявшись, первая дама драматической труппы театра уставилась на Птачека ничего не понимающим, пожалуй, даже недоверчивым взглядом. А Птачек, не давая ей вымолвить ни слова, продолжал:

— Мы создали фан-клуб у нас в техническом отделе. Членом может стать каждый, кто признает вас самой прекрасной женщиной в мире. В нашей программе посещение кинофильмов с вашим участием, мы добровольно дежурим на ваших спектаклях, а также собираем мелкие предметы, которых вы коснулись. Помните, у вас недавно пропала губная помада? Это дело наших рук!

Дездемона в легком неудовольствии нахмурила чело. Упомянутая губная помада была от «Диора» и куплена в «Тузексе». До этой самой минуты Дарина подозревала в пропаже свою костюмершу. Ту самую, которой некогда отдала розы, полученные от Тонды Локитека.

— Значит, вы просто крадете!

— Я бы не стал так говорить, — Птачек казался задетым, — нас не интересует потребительская ценность вещей. Это просто реликвия… Кроме того, мы получаем от всех своих членов добровольные пожертвования, уже имеем на счету семь тысяч и ежемесячно отчисляем в ваш фонд пять процентов от жалованья.

— О боже, — ужаснулась Даринка. — На что же вы собираетесь истратить эти деньги?

— Найдем, — спокойно ответствовал Иржи, — если вам придется туго, они в вашем распоряжении. Но в случае вашей преждевременной кончины мы используем наш фонд на покупку вашего скелета.

Глаза Дездемоны полезли на лоб, словно на ее шейке уже сомкнулись стальные пальцы Отелло.

— Покупку — чего?

— Вашего скелета, сударыня. Купим и станем по очереди с ним… э… совокупляться!

Дездемона слабо вскрикнула и, теряя сознание, стала опускаться на пол, но Иржи подхватил ее на полпути и, не колеблясь, воспользовался бы этой страшной возможностью, но в эту минуту из клуба на сцену как раз проходил пан Пароубек; увидав, как бескровные губы Птачека приближаются к беспорочной шейке Даринки, он собирался покинуть сцену с приличествующим случаю: «Ах, извините, пожалуйста», как вдруг услыхал ее крики о помощи.

События получили неожиданный оборот. Пану Пароубеку удалось героически оторвать Птачека от Дездемоны, но Иржи Птачек набросился на него. На губах его пузырилась пена, глаза сверкали безумием. Если б не своевременное вмешательство Тонды Локитека, которого притащила спасенная от бесчестья Дездемона (Ага, теперь тебе и я хорош, мелькнуло у Тонды в голове, о чем он тут же забыл), еще неизвестно, чем бы кончилась вся эта история. Но она кончилась благополучно. Иржи Птачека увезли в психбольницу, ту самую, что в Праге-Богницах. Дездемону отвели в медпункт, где сделали инъекцию, и после объявленного по техническим причинам получасового перерыва спектакль продолжался.

Премьера прошла блестяще, правда Франтишеку на следующий день пришлось постоять на ковре и основательно попотеть, прежде чем он смог убедить руководство, что фан-клуб является всего лишь вымыслом, плодом больного воображения Птачека и ПО ССМ не имеет с этим ничего общего. Ему поверили, но не так чтобы очень. Режиссер Кубелик придерживался мнения, что нет дыма без огня, и призвал Франтишека быть бдительным и осторожным. Бригадир Цельта бегал к шефу драматической труппы и нашептывал, что рыба, дескать, всегда портится с головы. Впрочем, это был последний удар ниже пояса, нанесенный Цельтой ребятам. Неделей позже истекал срок трудового договора, и Цельта уходил в Исследовательский институт театральной техники, что вызвало вполне справедливое ликование в театральном коллективе, а в Институте столь же справедливые скепсис и уныние.

В один прекрасный день, в начале декабря, когда Франтишек договорился с Ленкой пойти за рождественскими покупками (о, где вы, времена, когда, кроме Кларки, у Франтишека не было никого, кому хотелось бы сделать подарок!), его вдруг как назло пригласил в свою каморку бригадир Кадержабек. Франтишек проводил Ленку, дожидавшуюся его после дневной смены перед театром, в ближайшее бистро, а сам поспешил к Кадержабеку. Его томило мрачное предчувствие какого-нибудь нового аврала. У инженера Демартини, который отвечает за технику, нет фондов зарплаты, и потому все валят на молодежь. И бригадиру Кадержабеку наверняка поручили оказать на Франтишека психологическое давление, так как самому инженеру Демартини Франтишек уже напрочь отказал.

Но старший машинист пан Кадержабек несказанно Франтишека удивил и огорошил.

— У меня к тебе предложение, — улыбнулся он во весь рот, где зубов осталось не более, нежели апостолов на Пражских курантах.

— И какое же, пан Кадержабек? — поинтересовался Франтишек.

— Что скажешь, если мы назначим тебя бригадиром? Ты собираешься жениться, и лишние деньги не помешают. Ну как?

Франтишек с недоверием покосился на пана Кадержабека, ибо узрел в этом предложении некий тонкий подвох, связанный с какими-нибудь неожиданными заданиями. От начальства всего можно ожидать.

— Но, пан старший машинист, куда, в какую бригаду?

— Как так куда? Да в вашу бригаду, куда же еще? Не понимаешь, что ли? — ответствовал пан Кадержабек и нагнулся, чтобы извлечь из шкафчика бутылку «Гамбринуса».

— Но ведь у нас уже есть бригадир — Руда Ружичка, — окончательно запутавшись, промямлил Франтишек.

Он вспомнил предшественника Руды Ладю Кржижа, и сердце его сжалось.

— Слышь-ка, Франтишек, — сказал старший бригадир Кадержабек, отхлебнув пива прямо из горлышка. Он деликатно обтер бутылку заскорузлой, щедро отмеченной мозолями ладонью, которыми награждает только лишь тяжелый физический труд, и протянул бутылку Франтишеку: — Что до меня, то я против Руды Ружички ничего не имею. С ним все в порядке. Но ведь он пришел к нам после техникума. Вот я и предложил инженеру поставить его на место Цельты. А тебя передвинуть на его место. Что скажешь?

Пока пан Кадержабек вел свои речи, Франтишек уже успел все решить. Работать там, где работал когда-то Ладя Кржиж, казалось заманчивым и в какой-то мере даже символичным. Но одному богу известно, почему Франтишек счел, что негоже так уж сразу соглашаться, а утвердительный ответ можно давать, лишь немного поломавшись.

— Не знаю, пан мастер, — сказал он крутясь, будто уж на сковородке, — у меня и без того дел по макушку. Институт, общественная работа в ССМ…

— Смотри не наклади в штаны со своим ССМ, — рявкнул Кадержабек и выхватил бутылку из рук Франтишека, у меня в жизни такой общественной работы было хоть отбавляй… И видишь, руки пока не отсохли. Все! С первого января заступаешь! Да не забудь расписать ребятам премиальные, не то они тебя по стенке размажут.

Ленка за столиком в бистро уже извертелась от нетерпения на своем стуле, но, когда Франтишек сообщил ей великую новость, засветилась, словно горное солнышко:

— Купи нам с первой получки коляску фирмы «Stegner».

Но Франтишек нахмурился:

— Никаких «Stegner», дорогая, они для снобов, которым деньги девать некуда. «Liberta» тоже подойдет, а на оставшиеся купим тебе шубу, чтобы вы у меня случайно не простыли! — И он погладил Ленку по выпуклому животику, вздымавшемуся под трикотажным платьицем, как гора Ржип.

И Франтишек свое обещание исполнил. Через неполных шесть недель Ленка, в белом платье и черно-белой кроличьей шубке, стояла плечом к плечу с Франтишеком в церемониальном зале небольшого замка в Ростоках, под Прагой, перед депутатом местного Национального комитета. Оба они отвечали на вопросы. Из ответов стало ясно, что каждому из них известно состояние здоровья партнера и что, вступая в брак добровольно и полюбовно, они решили носить общую фамилию Махачек.

Этому торжественному моменту предшествовало несколько неприятных минут, когда Франтишек приехал в Тишнов просить Ленкиной руки (на этой допотопной формальности настояла Ленка) и ее матушка пустила слезу, а батюшка, демонстрируя манжеты сорочки, укоризненно засетовал:

— Значит, с учебой покончено! А я вам так верил, Франтишек!

Папаша Франтишека отказался принять участие в торжестве. Более того, пригрозил лишить его наследства, чего законы Чехословацкой Социалистической Республики, естественно, не допустили бы, если б было чего лишать. Впрочем, жизнь даровала Франтишеку также приятные сюрпризы, например приезд тети Анички и ее роскошный свадебный подарок. На свадьбе Франтишек увидал тетю Аничку в оригинале впервые в своей жизни. Правда, это уже была не та молодая смеющаяся Анна Пролетарка с городского пляжа, но среди гостей она чувствовала себя как рыба в воде и, более того, сделала лучший, по единодушной оценке собравшихся, подарок: напольные часы с музыкой. Часы играли песенку «Когда я шел через путимские ворота…» и показывали месяцы и годы.

После официальной церемонии в винарне замка было устроено застолье, а потом нетрадиционное посещение вечернего представления «Отелло», куда гостей отвез театральный автобус. Изнуренные излишествами еды и пития, они, подремывая, кляли на чем стоит свет «Отелло» и всю эту дурацкую затею.

Впервые за три года Франтишек находился в зрительном зале как зритель. Он сидел в директорской ложе рядом со своей прелестной женой, чей животик весьма явственно выступал под белым платьем, и свидетельницей Ленки, бывшей ее соученицей Дашей Новаковой. Свидетель Франтишека Тонда Локитек ставил на сцене декорации и махал им рукой. Ничего не поделаешь — работа есть работа, должен же кто-то монтировать венецианские улицы, Дворец дожей, причал и крепость на острове Кипр.

Франтишек кидал окрест хозяйский взгляд и шепотом обращал внимание Ленки и Даши то на закрытую оркестровую яму, то на изысканные декорации, то на другие интересные театральные детали, а когда на сцене появился Яго, худощавый, высокий, с лицом, искаженным ненавистью, Франтишек сообщил им доверительно:

— Это Ярослав Вейр. Настоящее, не сценическое имя — Ярослав Виммер. Актеры и рабочие сцены его недолюбливают: мизантроп и беспробудный алкаш, но артист — милостью божьей, в этом вы сейчас убедитесь!

И словно в подтверждение его слов, Яго начал свой знаменитый донельзя желчный монолог:

…Он выдвигает лишь любимцев,

А надо выдвигать по старшинству.

У этого дождешься производства!

О нет, мне мавра не за что любить!

«Тогда б я бросил службу», — шепотом суфлировал Франтишек реплику Родриго.

…Успокойтесь!

На этой службе я служу себе, —

продолжал Яго — Вейр.

Нельзя, чтоб все рождались господами,

Нельзя, чтоб все служили хорошо.

Конечно, есть такие простофили,

Которым полюбилась кабала

И нравится ослиное усердье,

Жизнь впроголодь и старость без угла.

Плетьми таких холопов! Есть другие.

Они как бы хлопочут для господ,

А на поверку — для своей наживы.

Такие далеко не дураки,

И я горжусь, что я из их породы.

Я — Яго, а не мавр, и для себя,

А не для их прекрасных глаз стараюсь,

Но чем открыть лицо свое — скорей

Я галкам дам клевать свою печенку.

Нет, милый мой, не то я, чем кажусь.[17]

Тут Ленка, вздрогнув от легкого отвращения, прижалась плечом к Франтишеку, ерзавшему в своем кресле, будто хоккейный тренер на скамейке для запасных игроков, пытаясь обратить его внимание на себя, но поняла, что Франтишек ее вовсе не замечает. Подобно великим хоккейным тренерам прошлого, он достал из кармана блокнот и начал в скудном свете рефлекторов делать пометки, издавая время от времени приглушенные восклицания. Он то подбадривал верного Кассия, то подсказывал вероломному Яго очередную подлость, ревновал вместе с Отелло и даже мучился муками оболганной Дездемоны.

— Генерал, в Венеции откажутся поверить, — восклицал в четвертом акте Лодовико.

Увидав, что пан Пукавец — Отелло отвешивает оплеухи Дарине Губачковой — Дездемоне, личико которой становится пунцовым, взволнованная судьбой несчастной Дездемоны Ленка в директорской ложе проливала живые слезы.

Но Франтишек, уйдя с головой в перипетии происходящего на сцене, безжалостно шептал:

О, дьявол, дьявол! Если бы земля

Давала плод от женских слез, то эти

Плодили б крокодилов. Сгинь, уйди![18]

Ленка, утратив вдруг чувство реальности, оскорбленно отодвинулась и, неожиданно вскочив с места, выбежала вон из ложи.

Франтишек, быть может, и не заметил бы этого, но Даша Новакова, ткнув его пальцем в бок, спросила с ехидцей:

— Не знаешь, какая муха ее укусила?

Вопрос содержал не только критическую оценку Ленкиного поведения, но и деликатный намек, что в общем-то ничего страшного не происходит, потому что кроме Ленки существует еще она, Даша. Но Франтишек, выведенный из состояния творческой экзальтации, не принял во внимание ее скрытого и коварного предложения и выскочил из ложи вслед за Ленкой. Он догнал Ленку на лестнице, но смог успокоить лишь дома, куда доставил первым же попавшимся такси, ибо всхлипывающая Ленка решительно отказалась вернуться в театр.

Таким образом гости, освеженные сном во время спектакля, вернулись тем же автобусом в Ростоки. И там на Максимилианке в «Пастушьей хате», у пылающего очага, продолжили свадебное пиршество, пребывая в уверенности, что невеста с женихом давно уже предаются супружеским радостям. На самом же деле Франтишек в своей квартире-мастерской успокаивал Ленку, плечи которой и ее выпуклый животик сотрясались от рыданий.

— Ну, дорогая моя, ну, милая, ну перестань, ну пожалуйста, — шептал ей Франтишек горестно, но уже с легким раздражением. — Ну что случилось? Да говори же наконец и прекрати реветь!

И Ленка, всхлипывая, прерывающимся голосом сказала:

— Мне… мне… На меня вдруг накатило, будто Дездемона — это я… а ты… не Франти-и-и-шек, а Отелло… и я просто сдрейфила!

Сокрушенная переживаниями и тяжелыми предчувствиями, вполне естественными в ее положении, Ленка перестала изъясняться на чистом литературном языке, который, словно жемчужину в ракушке-жемчужнице, целых восемнадцать лет пестовал в ней папочка, и стала обыкновенной пражской девчонкой.

Ленкино превращение разбудило вдруг во Франтишеке задремавшего на время художника слова. Он тихо поднялся, оторвался от всхлипывающей жены, лежащей на кушетке в позе обнаженной Махи с картины Гойи, отряхнул колени, так как все это время напрасно преклонял их, и уселся за стол, чтобы сделать в своем блокноте кое-какие заметки.

Когда же Ленка наконец уснула, так и не исполнив своих прямых супружеских обязанностей и не испив из чаши только что заключенного брачного союза — впрочем, как известно, они уже давно пригубили ее в кредит, — Франтишек плотно устроился за своим стареньким письменным столом, приобретенным в комиссионке, раскрыл толстую амбарную книгу, много-много лет назад служившую его матушке, и принялся теперь уже более тщательно записывать события прошедшего дня, обрывки подслушанных фраз, анализировать мысли и чувства, взволновавшие его, и факты, оставившие равнодушным.

За этим занятием он провел всю ночь. Лишь когда тьма за окном, став пепельной, начала редеть, он залез в постель, пристроился возле Ленки и, натянув на голову стеганое одеяло, мгновенно уснул.

Франтишек спал так крепко, что не слыхал раздавшегося около восьми часов утра телефонного звонка. Телефонный звонок разбудил Ленку, но ею овладело какое-то странное и необъяснимое предчувствие, видимо спровоцированное Шекспиром и вчерашними слезами, и она, как и Франтишек, натянув на голову одеяло, к телефону не встала.

Таким образом, благодаря своему крепкому сну и по вине Ленкиной трусости Франтишек никогда в жизни так и не узнал, что в то самое утро из далекого Парижа звонила его большая, но утраченная любовь, Кларка. По адресу, выведанному у барменши Зузаны, он тайно послал ей открытку с уведомлением о своей свадьбе с Ленкой. В открытке, кроме официального стандартного текста, стояло:

Забудем прежние мечты,

Где были только я и ты,

И вместо горестных цепей

Я надеваю кольца Гименея…

Закончил он так: «Сдадим в чистку наши старые грезы и не станем оттуда забирать…»

Расчувствовавшись, Кларка, живущая теперь вместе с мужем-доцентом в одном из парижских предместий, в квартире хотя и комфортабельной, но отнюдь не такой, как та на Штепанской улице в Праге, на другой день после свадьбы Франтишека отказалась от предложения мужа подбросить ее на службу в своем новеньком «рено». И несмотря на то, что теперь ей надо будет битый час тащиться метро и автобусом в Торговый дом «Samaritaine», куда она устроилась продавщицей, Кларка набрала телефонный номер, указанный в открытке. Как ни странно, все время, что она ждала ответа, сердце ее колотилось где-то в горле.

Кларка ждала долго, но к телефону никто не подходил, и она, решив, что, может, это к лучшему, повесила трубку, засунула открытку в роман Кафки «Замок», который ей никогда не одолеть, и налила себе рюмку «бехеровки». Кларка «бехеровку» не любила, но теперь выпила, испытав при этом сентиментальное чувство запоздалого патриотизма.

Потом поднялась и стала одеваться. Пора было ехать на службу. Служба ее кормит, и только сейчас Кларка оценила этот факт.

Франтишек проснулся поздно. Ленка снова уснула. Франтишек встал, поставил на плиту воду для кофе и сунулся к окошку своего полуподвала, выяснять, какая нынче погода. Шел дождь, и люди, шагавшие над его головой, держали в руках зонтики. С жабьей перспективы казалось, будто зонтики плывут по небу…

Кто знает, может быть, они действительно плыли?!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Миколаш, Алеш (1852–1913) — чешский живописец и график. Сочетал традиции романтизма с декоративной стилизацией. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Ш е к с п и р  У. Макбет. Перевод Б. Пастернака.

3

Morbus Tshengi (лат.) — Ченгова болезнь — по имени д-ра Ченга, ученика известного невропатолога Шарко, пекинская проказа.

4

Веха (словацк.) — обиходное название винного погребка.

5

“Striptease non stop” (англ.) — «Стриптиз без перерыва».

6

Kiss me (англ.) — целуй меня.

7

Faux pas (франц.) — неуместный поступок. В данном случае — неприличие поведения.

8

Р о с т а н  Э. Сирано де Бержерак. Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

9

Максипес Фик — собака, персонаж рисованных сериалов.

10

«Германия превыше всего» (нем.).

11

В 1918 г. распалась Австро-Венгерская монархия, и 14 ноября 1918 г. была провозглашена Чехословацкая республика.

12

Ш е к с п и р  У. Гамлет Принц Датский. Перевод М. Лозинского.

13

ДАМУ (чешск.) — Академия музыкального и театрального искусства.

14

Ш е к с п и р  У. Отелло. Перевод Б. Пастернака.

15

VB — Veřejná bezpečnost (чешск.) — Общественная безопасность (органы охраны общественного порядка).

16

Ж а н  А н у й. Томас Беккет. Перевод Е. Булгаковой.

17

Ш е к с п и р  У. Отелло. Перевод Б. Пастернака.

18

Там же.

Content

Ярослав Чейка
Дела закулисные
Jaroslav Čejka
Kulisáci

КОРОТКО ОБ АВТОРЕ И ЕГО ПОВЕСТИ

ДЕЛА ЗА КУЛИСНЫЕ

Глава первая ПРЕЛЮДИЯ СЛАВЫ

Глава вторая ВНАЧАЛЕ БЫЛ «МАКБЕТ»

Глава третья НАШИ СПЕСИВЦЫ

Глава четвертая РЕЦИДИВ «БЕЛОЙ БОЛЕЗНИ»

Глава пятая ДОН ЖУАН И ДЖЕМИНИ 8

Глава шестая КРИКИ И ШЕПОТЫ

Глава седьмая СИРАНО ДЕ БЕРЖЕРАК

Глава восьмая «ТОМАС БЕККЕТ», ИЛИ ПОЛОЖЕНИЕ ВНЕ ИГРЫ

Глава девятая МАМАША КУРАЖ И ЕЕ ДЕТИ

Глава десятая В ТЕАТРЕ КАНИКУЛЫ

Глава одиннадцатая ГАМЛЕТ НАИЗНАНКУ

Глава двенадцатая РАЗБОЙНИК

Глава тринадцатая РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА

Глава четырнадцатая КОВАРСТВО И ЛЮБОВЬ

Глава пятнадцатая ИНТЕРМЕЦЦО С ЖИЗЕЛЬЮ

Глава шестнадцатая ГИБЕЛЬ «ТИТАНИКА»

Глава семнадцатая «ОТЕЛЛО», ИЛИ КОНЕЦ — ДЕЛУ ВЕНЕЦ

Примечания