Горенштейн Фридрих Наумович

Никифорович Григорий

Тайна, покрытая лаком

О журнале

В названии журнала его основатели хотели не только сообщить месторасположение редакции, но и обозначить уровень публикаций в издании, имя которого связано со столицей нашего возрожденного государства, также с одним из важнейших символов человеческой цивилизации в целом.

Иерусалимоцентричность журнала присутствует и в необычных — «топонимических» — названиях его разделов. В разделе «Львиные ворота» печатаются произведения авторов, живущих в Иерусалиме и окрестностях, в «Яффских воротах» — стихи и проза жителей Большого Тель-Авива, всего так называемого Гуш-Дана, а также прилегающих к нему Ашдода, Ашкелона, Нетании… Названия других разделов также связаны с соответствующими воротами Старого города, именами улиц и кварталов Иерусалима.

Первый номер журнала вышел в мае 1999 года. Несмотря на то, что издание наше посвящено, в основном, современной израильской литературе на русском языке, а может быть, именно благодаря этому, за прошедшее время «ИЖ», как отмечают читатели и профессиональные критики, стал вровень с ведущими «толстыми» литературными журналами, имеющими гораздо более продолжительную историю.

Среди наших постоянных авторов — Елена Аксельрод, Наум Басовский, Геннадий Беззубов, Илья Беркович, Ася Векслер, Илья Бокштейн, Семён Гринберг, Игорь Губерман, Анатолий Добрович, Лорина Дымова, Марк Зайчик, Михаил Зив, Елена Игнатова, Феликс Кандель, Григорий Канович, Арнольд Каштанов, Юлий Ким, Игорь Коган, Зоя Копельман, Феликс Кривин, Семён Крайтман, Леонид Левинзон, Эли Люксембург, Елена Макарова, Давид Маркиш, Петр Межурицкий, Рената Муха, Сергей Никольский, Дина Рубина, Зинаида Палванова, Морис Симашко, Алекс Тарн, Роман Тименчик, Владимир Фромер, Светлана Шенбрунн и другие израильские русскоязычные литераторы, завоевавшие признание в стране и за рубежом.

В журнале представлены и зарубежные известные прозаики, поэты, литературоведы из России, США и других стран — Степан Балакин, Татьяна Бек, Владимир Болотин, Леонид Гиршович, Александр Городницкий, Андрей Грицман, Владимир Друк, Леонид Кацис, Владимир Корнилов, Александр Лайко, Вадим Левин, Виктор Луферов, Шимон Маркиш, Александр Ревич, Дмитрий Сухарев, Александр Файнберг, Илья Фаликов, Ольга Чикина, Олег Чухонцев, Михаил Щербаков, Асар Эппель…

Большое внимание «ИЖ» уделяет ивритской литературе. Это новые переложения и литературоведческие исследования текстов ТАНАХа, (раздел «Город Давида»; в нем также печатаются материалы об истории города) и произведения израильских классиков ХХ века — Шай Агнон, Йеуда Амихай, Ури Цви Гринберг, Ханох Левин, Биньямин Тамуз… В журнале, в переводе на русский язык, публикуется также проза и поэзия наших современников — Иегудит Кацир, Эдгар Керет, Эйнат Якир…

Почти в каждом номере (раздел «Улица Бецалель») мы представляем графику и живопись бывших российских, а ныне — израильских художников. В 2001 году вышел специальный выпуск “Иерусалимского журнала” (на русском, иврите и английском), в котором представлена не только, но и живопись и графика 27 современных израильских художников-репатриантов.

В нынешнем году — в Иерусалиме!

Игорь Бяльский

Григорий Никифорович

К вопросу о научном ганнибаловедении

…Что это за скверный город! Только где-нибудь поставь

какой-нибудь памятник или просто забор — черт их

знает откудова и нанесут всякой дряни!

Н. В. Гоголь. «Ревизор», действие первое, явление V

Сначала так не было.

Первое же печатное сообщение о смерти Пушкина вызвало неудовольствие министра народного просвещения графа С. С. Уварова: «Писать стишки не значит еще проходить великое поприще!»

Через полвека другой граф, Л. Н. Толстой, сочувственно изобразил удивление человека из народа, узнающего об открытии в Москве памятника Пушкину, вся заслуга которого «только в том, что он писал стихи о любви, часто очень неприличные».

Но — к тому времени поэт и критик Аполлон Григорьев уже успел четко сформулировать: «Пушкин — наше всё», а писатель Ф. М. Достоевский пошел еще дальше.

В знаменитой пушкинской речи он провозгласил всечеловечность Пушкина как национального гения и многозначительно заметил: «Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия…»

Основание мемориальному объекту «Пушкин» было положено. Робкое предупреждение поэта, что вне своего творчества «…меж детей ничтожных мира, / Быть может, всех ничтожней он», в расчет не принималось.

Монумент (мавзолей, саркофаг — нужное подчеркнуть) кумиру имел целью прославление образцового русского человека — «Пушкина» — идеального во всех деталях, включая родословную.

А в ней была особая изюминка — один из прадедов по материнской линии, арап Петра Великого, генерал-аншеф Абрам Ганнибал. Для пушкинистов, жрецов свежевозникшей науки, крестник Петра оказался просто благодатью Божьей.

Вокруг происхождения арапа немедленно закипели оживленные дискуссии, появились многочисленные гипотезы, было написано немалое количество статей, монографий, проведены десятки научных конференций, защищены диссертации и получены ученые звания, состоялись многие зарубежные поездки за казенный счет и осуществились прочие приятности жизни — и так продолжается до сих пор.

Не беда, что надежных сведений о родине Абрама Ганнибала и его жизни до того, как он очутился в России, попросту нет — смутные воспоминания (или выдумки) пожилого военного инженера о своем детстве такими считаться никак не могут.

В какой-нибудь другой науке отсутствие исходных данных остановило бы исследователей — но не в пушкинистике.

Наоборот, теперь можно было не ограничивать свободу научной мысли — конечно, в соответствии с современными этой мысли правилами политкорректности.

Например, виднейший географ и антрополог Д. Н. Анучин к столетию со дня рождения поэта выпустил работу «А. С. Пушкин. Антропологический этюд», где доказывал, что Ганнибал — не негр, а эфиоп. Пушкин, правда, эти понятия не различал, но в конце позапрошлого века наука считала африканских негров расой, неспособной к какой бы то ни было умственной деятельности, а эфиопы относились к другой расе, хоть и не вполне арийской, но хамито-семитской. Эфиопское происхождение Ганнибала вытекало из того, что его правнук был немного похож на тамошних жителей (достоверных портретов прадеда не сохранилось, но для пушкинистики это не препятствие) и одновременно на некоторых евреев.

Другой крупный ученый, киевский психиатр И. А. Сикорский (он был экспертом обвинения на процессе Бейлиса) в конкурирующей статье «Антропологическая и психологическая генеалогия Пушкина» тогда же признал поэта «белым человеком в расовом смысле слова», а самого Ганнибала — негром, но уж никак не хамито-семитом.

Через сто лет вектор политкорректности изменился — и питомец Сорбонны, африканец Д. Гнамманку опубликовал в «Вестнике Российской академии наук» свое открытие: родной город Ганнибала находился в нынешнем Камеруне, а стало быть, он — самый настоящий негр, а вовсе не эфиоп.

Неправда, эфиоп, и даже фалаш, то есть исповедующий иудаизм, смело заявили самые новейшие исследователи…

В общем, к двадцать первому веку выяснилось, что стать пушкинистом не так уж трудно, а гипотеза о караимском происхождении прадеда Пушкина, выдвинутая харьковским энтузиастом А. Зинухиным, ничуть не хуже всех прочих. Ее-то и обсуждает в эссе «Тайна, покрытая лаком» писатель Фридрих Горенштейн.

Последние публицистические произведения Горенштейна — а «Тайна» была закончена в 2001 году, за считанные месяцы до его кончины, — обычно публиковались в маленьком берлинском журнале «Зеркало загадок», издаваемом под руководством Мины Полянской. Это эссе, однако, было журналом отвергнуто из оправданного опасения, что кто-то из общих знакомых может обидеться, отнеся колкости писателя на свой счет.

Ведь публицистика Горенштейна — нелицеприятная и порой язвительная — была совсем не похожа на его глубокую психологическую прозу.

Вот и в этот раз от автора пьесы «Детоубийца» — написанной именно о петровской эпохе — было бы естественно ожидать тщательного анализа очередной исторической версии.

Однако в «Тайне» Горенштейн оборачивается совсем другой гранью — безжалостной иронией и издевкой над чугунной серьезностью академического пушкинизма.

Отсюда и отсылки к Остапу Бендеру, и насмешки над «книжной пылью», поднятой Владимиром Набоковым, и лирический образ провинциального памятника Пушкину, с козами, пасущимися у подножья, и сомнительная история о хитрых евреях, выкупивших войско Петра после неудачного Прутского похода.

А почему бы и нет — ведь эта байка вполне под стать остальному научному ганнибаловедению.

Поэтому «караимскую гипотезу» Горенштейн использовал в основном для насыщенной сарказмом дискуссии с оппонентами, принимающими всевозможные россказни о происхождении Абрама Ганнибала за чистую монету. Досталось и «русским псевдонимам еврейского происхождения», озабоченным кошмарной перспективой: не дай Бог о нас подумают, что евреи хотят присвоить себе русского Пушкина.

Можно представить себе, как обрушился бы на этих перестраховщиков Горенштейн — он когда-то назвал такую психологию «гетто-комплексом», — если бы относился к их рассуждениям всерьез. Но ученые-ганнибаловеды — в том числе и еврейские — заслуживали лишь ехидной насмешки, которой Горенштейн и ограничился.

Интересно, что бы он сказал, например, о литературоведах, уверяющих, что евреем был Лермонтов — на том единственном основании, что личным врачом бабки поэта состоял французский еврей Ансельм Леви?

Конечно, Горенштейн не был бы Горенштейном, если бы не рассыпал в своем эссе и вполне здравые и интересные соображения — притом не обязательно имеющие отношение к Пушкину. И все же достаточно посмотреть на эпиграф, предваряющий «Тайну, покрытую лаком», и на пушкинское четверостишие, ее завершающее, чтобы безошибочно отнести это произведение к веселому жанру стеба, отнюдь не чуждому и самому Пушкину.

Впрочем, нынешние филологи-стебоведы (или стебологи?), прямые наследники пушкинистов, наверное, будут возражать: ведь по-научному стеб — это «стилистически маркированный тип прагмариторической речи с широкой коннотативной палитрой, который обязательно предусматривает интерпретативную общность».

Горенштейна на них нет…

Сент-Луис, 2014

Фридрих Горенштейн

Тайна, покрытая лаком

О предке A. C. Пушкина А. П. Ганнибале с материализацией духов и раздачей слонов

Пушкин, Лермонтов и Толстой поехали кататься на лодке.

Пушкин говорит: «Кто выругается, с того рубль».

Конечно, сам первый и выругался: «Какая гладь, … мать!»

Лермонтов тут же: «Какая тишь, … мышь!»

А Толстой говорит: «По рубчику, по рубчику, … вашу мать!..»

Народный анекдот

Да здравствует солнце, да скроется тьма!

A. C. Пушкин

I

Я понимаю, что всякая наука, также и пушкиноведение, дело серьезное и требует к себе серьезного отношения. Я, конечно, не пушкиновед. Обыкновенный любитель сочинений A. C. Пушкина, также его идей, мыслей, чувств, которые принимаю умом и сердцем. Конечно, не сплошь и не вслепую. Принимаю и то, что сказано о Пушкине, хоть также не сплошь и не вслепую. А, например, очерк Ф. М. Достоевского «Пушкин», произнесенный в виде речи 8 июня 1880 года в Обществе любителей российской словесности, вовсе не принимаю. Она, эта речь, на мой взгляд, антипушкинская. Достоевский навязывает Пушкину свои, чуждые Пушкину взгляды и по-своему, антипушкински толкует образы Пушкина. В частности, резко отрицательно, как отрицательный персонаж, Евгения Онегина, и есть намеки, что нигилист Онегин — некое предвидение Бесов. Речь, как сказано, вызвала восхищение слушателей, подношение Достоевскому венка и избрание почетным членом Общества. Но известно также, что на следующий день, еще раз вдумчиво ознакомившись с очерком, иные как бы опомнились: чем же мы восхищались? Ведь тут много чуждого нам и нашему представлению о Пушкине. [...] Любите Пушкина, но не разбивайте при этом лоб, как перед зацелованной иконой. Пушкина это, пожалуй, даже рассердило бы. [...]

«Анекдоты» в переводе с греческого — неизданные. Анекдотами византийский историк Прокопий называет, в противоположность официальной истории, секретную историю, содержащую скандальные рассказы о разных придворных тайнах, в смысле интересных случаев с историческими лицами и вообще юмористические происшествия. В науке, особенно исторической, такие анекдоты нередко называют гипотезами, то есть научно обоснованными предположениями, выдвигаемыми для объяснения каких-либо явлений и требующими проверки на опыте и подтверждения фактами для того, чтобы стать достоверной теорией. Впрочем, гипотезы, как и анекдоты, бывают разные. Если возьмем первооснову, то есть происхождение Земли, есть гипотеза, по которой Земля вместе со всей Солнечной системой образовалась в результате некоего космического взрыва, а есть гипотеза, по которой Земля покоится на трех китах, вариант — на трех слонах. И в первом, и во втором случае — это гипотезы. А какая из них более верна, требует, на мой взгляд, опыта Шерлока Холмса, то есть без логики и без дедуктивного метода не обойтись. И вот почти одновременно я, отнюдь не пушкинист, обычный любитель, ознакомился с двумя противоположными гипотезами о происхождении А. П. Ганнибала, предка Пушкина по материнской линии.

По первой гипотезе, впрочем, и ранее мне известной, хоть в подробности не вникал, Ганнибал, то есть Пушкин по материнской линии, — эфиоп (вариант — негр), попавший в рабство и привезенный в Турцию. По другой гипотезе, Ганнибал, то есть Пушкин, — караим, то есть еврей из секты караимов (книжников), секты, не признающей раввинов, а только святые книги. Секта эта появилась в Приазовье еще при хазарах в VII–X веках. От себя добавлю, что еврейское племя Раша появилось на юге, то есть в Крыму, еще в I веке при римлянах, и если апостол Андрей действительно приходил крестить, то в первую очередь, согласно указанию Христа апостолам, он приходил к еврейским отщепенцам, то есть к Раша. [...]

Обе гипотезы, конечно, находятся в неравном положении. Первая, африканская — эфиопская, вариант — негритянская, почти уже не гипотеза — теория. Тома книг за ней, столетия за ней. Сам Ганнибал Абрам Петрович за ней стоит, более того, он ее основатель. И уж совсем, казалось бы, неоспоримо — сам Александр Сергеевич Пушкин с мосье Онегиным стоят. В «Евгении Онегине»:

И средь полуденных зыбей,

Под небом Африки моей

Вздыхать о сумрачной России…

Так же и в романе «Арап Петра Великого»; так же острополемическая «Моя родословная», стихотворная перепалка с недоброжелателями типа Булгарина. Но… Но недаром же Пушкин сказал: «Господи, сохрани меня от друзей. С врагами я сам справлюсь». Пророчески сказал. Я думаю, что и поныне иные «друзья» Пушкина, если иметь в виду восторженно молящихся на его икону пушкинистов, профессиональных и любителей, губят, то есть затемняют правду о Пушкине, не давая прояснить тайну, заливая ее лаком славословия. Известно, что мрак, покрывающий тайны, может рассеяться. Но лак приходится соскабливать, и это гораздо трудней, тем более если лакировщики так имениты и в большинстве, к которому, конечно, примкнуть выгодней.

Я слышал, что некто из таких примкнувших к пушкинистам-«большевикам» высказался где-то примерно так: «Из Пушкина хотели сделать еврея, но ничего из этого не получилось». Кто хотел сделать? Что значит «хотели сделать»? Глупо и безнравственно сказал. Некто, кстати, из русских псевдонимов еврейского происхождения. [...] А вот сделали из Пушкина эфиопа, вариант — негра. Получилось ли?

Моя задача не утверждать караимскую гипотезу, хотя она мне кажется гораздо более разумной, и не потому, что я хочу сделать из Пушкина еврея — логика, дедуктивный метод Шерлока Холмса то подсказывает. Однако хотите опровергать — то не ко мне, а, например, к скромному, неизвестному мне прежде харьковскому историку Александру Зинухову, очерк-версия которого был опубликован в московской газете «Совершенно секретно», № 6, 2001 год. Я же попытаюсь кратко указать на несоответствия и нелепости, подчас анекдотические, которые обнаруживаются в очерке Надежды Брагинской «Загадки Ганнибала», опубликованном в нью-йоркском журнале «Слово» № 29–30, и в ее очерке [...] «Откуда родом Ганнибал», опубликованном в берлинском журнале «Зеркало Загадок» № 4. Надежда Брагинская всего лишь добросовестный популяризатор чужих африканских версий-гипотез о происхождении Ганнибала, ныне в определенных кругах пушкинистов ставших почти теорией. Ибо слишком уж велик авторитет этих сторонников африканского происхождения. Издавна, вплоть до самого виновника, из-за которого весь сыр-бор, Александра Сергеевича Пушкина.

А с некоторых пор также и Владимир Владимирович Набоков в своих комментариях к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин» к тому руку приложил. Толстенный том, которому отданы чуть ли не пятнадцать лет. «Кабинетный подвиг» называет это свое деяние В. Набоков. «Россия должна будет поклониться мне в ножки (когда-нибудь) за все то, что я сделал по отношению к ее небольшой по объему, но замечательной по качеству словесности». В общем, я памятник себе воздвиг, к нему не зарастет народная тропа. Не знаю, как народная, но тропа современной интеллигенции и ставящих эрудицию и умение писать по-книжному превыше всего, превыше, конечно, той поэзии, которая, по Пушкину, должна быть глуповатой, и превыше, конечно, русской речи с ошибками:

Как уст румяных без улыбки,

Без грамматической ошибки

Я русской речи не люблю.

Набоков пишет правильно, умело, без ошибок, по-кабинетному. Но когда материал внекабинетен, жизненно пережит автором, то такие книги мне лично по душе. Однако таких книг две-три, отдельные рассказы… В основном же, в том числе и нашумевшая «Лолита», «кабинетный подвиг», не вызывает моего чрезмерного восхищения. Потому на тропе, ведущей к памятнику Набокова, который он сам себе воздвиг, моих следов мало. Это мое дело и мое право, это мой вкус, которого я никому не навязываю. Уж конечно, в ножки, даже и самому Пушкину, кланяться не собираюсь.

Да Пушкин этого и не просил, этого и не хотел. «Хвалу и клевету приемли равнодушно», — советовал Пушкин иным. Но насчет клеветы, к великому сожалению, совету своему не внял. А вот насчет хвалы, я думаю, внял. Сам себя, конечно, хвалил. «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» И памятник себе возводил. «Любите самого себя!» — так в «Евгении Онегине». Своему другу лицейскому, Горчакову, говорил: «Когда меня хвалят, мне все равно. А когда ругают — не все равно». «Значит, тебе не все равно, когда тебя хвалят», — сказал Горчаков. Нет, Горчаков не разобрался в психологии Пушкина, который обладал чувством творца в самом высоком смысле, то есть Божьем. К проклятиям в свой адрес Бог не равнодушен. За проклятия в свой адрес Бог рано или поздно, так или иначе, при жизни или после жизни, наказывает. Вот к славословию в свой адрес, я думаю, Бог равнодушен. Не Бог требует, чтоб ему кланялись, а те, кто пониже. Часто самозванцы от имени Бога вещают. Инквизиторы разные, фарисеи, книжники… [...]

Набокова, как известно, в советское время много и несправедливо критиковали. Хотя в отношении снобизма, иной раз переходящего в цинизм, — справедливо. Ныне, в послеперестроечной России, — все наоборот. В оккультных набоковских обществах за каждую строчку в ножки кланяются, как Набоков и мечтал. Хорошо еще, что Набоков не прокомментировал «Гавриилиаду», тем более «Луку Мудищева», при его-то, Набокова, научной кабинетной дотошности и пунктуальности. Но — к делу, то есть к набоковскому Абраму Ганнибалу.

Набоков, конечно, «африканец» — караимская гипотеза, кажется, ему неизвестна, иначе, думаю, он как-то на нее бы откликнулся. Очевидно, она до него не дошла или в его время не существовала. Надо сказать, что к кому бы ни обратиться по африканской гипотезе, все от мала до велика начинают плясать от прошения Ганнибала и следующей за этим прошением «Немецкой биографии», то есть гипотеза держится на этих двух африканских слонах. Прежде слоны были абиссинскими. Ныне, по новейшему методу, они перекочевали за тысячу километров на берега озера Чад, поэтому вопрос первый — насколько эти оба слона достоверны. Не резиновые ли, не надутые ли воздухом? Первооснова — прошение Абрама Ганнибала. [...] Итак, в прошении — жанр бумаги важен — Абрам Петрович пишет:

«Родом я, нижайший, из Африки, тамошнего знатного дворянства. Родился во владениях отца моего, городе Лагоне, который и кроме того имел под собой еще два города…» Тут обычно обрывают текст. У Брагинской есть еще одна фраза текста через многоточие: «…На дворянство диплома и герба не имел, понеже в Африке такого обыкновения нет». Но это еще куда ни шло. Хуже, что ничего не сказано о том, что сведения в прошении были признаны по сути недостоверными. Прошение было подано Ганнибалом в Сенат с явно корыстной целью получить не только дворянство, но и княжеский титул, поскольку город Лагон имел под собой еще два города. Сенат, куда прошение было подано, и императрица Елизавета отказали. И то, что об том ни слова даже у дотошного Набокова, по крайней мере странно. Трудно себе представить, что это было неизвестно Набокову. Да и другим авторам-«африканцам», среди которых и весьма именитые.

А узнал я об отказе, опять же, из очерка скромного харьковского историка Александра Зинухова. «Рассказы Абрама Петровича Ганнибала о его благородном африканском происхождении на веру не взяты. Цену им знали… Таким образом, в момент рождения А. С. Пушкина его мать Надежда Осиповна (Иосифовна) и вся Ганнибалова родня дворянами не были… Только после смерти Ганнибала его дети получили грамоту о дворянстве. При этом замечено, что происхождение их “покрыто неизвестностью”». Иными словами — мраком. Впоследствии мрак этот был заменен лаком, происхождение отлакировано. И сам Александр Сергеевич Пушкин принял участие в том лакировании. Меж тем дворянство Ганнибалами получено не на основании прошения, а как землевладельцами Псковской губернии. Княжеский титул так и не был получен. Титул, который должен был быть, если бы признали достоверным Лагон, имеющий под собой два города, то есть княжество. Однако, может быть, Сенат и императрица Елизавета поступили несправедливо? Ведь помимо «слона» — прошения — существует и второй, на котором держится «африканство» Пушкина: «Немецкая биография».

О «Немецкой биографии» у Набокова сказано: «В ней есть подробности вроде отдельных имен и дат, которые мог помнить только Ганнибал; и при этом в ней много такого, что противоречит или историческим документам (например, прошению самого Ганнибала), или элементарной логике и явно вставлено биографом с расчетом подправить историю, заполнить пробелы и истолковать лестным для героя (хотя, в сущности, нелепым) образом то или иное событие его жизни. Поэтому я считаю, что кто бы ни состряпал эту гротескную подделку, он (или она) своими глазами видел(а) какие-то автобиографические наброски самого Ганнибала». (Иными словами, по Набокову, гротескность относится и к самому Ганнибалу.) «В немецком языке, по-моему, узнается житель Риги или Ревеля. Возможно, автором был кто-то из ливонских или скандинавских родственников г-жи Ганнибал (урожденной Шеберг). Скверная грамматика, по-видимому, исключает авторство профессионального генеалога». Несколько ранее о биографии у Набокова сказано, что она написана «убористым готическим почерком на высокопарном и цветистом, но не слишком грамотном немецком». Притом, пишет Набоков, «пушкинское примечание 11 к «Евгению Онегину» основано преимущественно на этой биографии, но с деталями, прибавленными из семейных преданий или романтических фантазий».

Вот именно. В области исторической достоверности Александр Сергеевич Пушкин авторитетом не является, даже наоборот. И в произведениях гораздо более художественно значимых, чем родословная Пушкина и Ганнибала или неоконченный исторический роман «Арап Петра Великого», в «Моцарте и Сальери», например, или в «Борисе Годунове» исторической правдой пожертвовал. В «Моцарте и Сальери» Пушкин воспользовался сомнительным анекдотом из лейпцигской немецкой «Всеобщей музыкальной газеты», перепечатанным русской прессой, где сказано, что Сальери признался на исповеди некоему монаху в отравлении Моцарта. [...] Еще более исторически недостоверен «Борис Годунов», хоть тут Пушкина оправдывает отсутствие документов, умышленно скрытых пристрастными Романовыми, в задачи которых входило оклеветать Годунова. Был придворный Карамзин, и более ничего. Пушкин пошел вслед за карамзинской «Историей государства Российского». Тут уж не отравленный Моцарт, а «кровавые мальчики», царевич Дмитрий, будто бы зарезанный по приказу Годунова. Годунову, однако, не было никакой надобности резать «кровавого мальчика», поскольку он, этот «кровавый мальчик», был по церковному обряду незаконный, побочный. И по закону никаких прав на трон не имел. Как известно, все присутствовавшие при смерти «кровавого мальчика» единогласно показали, что он сам себя зарезал при эпилептическом припадке, играя в ножики. России еще этого кровавого эпилептика на троне не хватало.

Так обстоит дело с историческими сочинениями Пушкина. Когда же дело касается собственной личной истории, собственной родословной, то исторической правды от Пушкина ждать не приходится. Особенно в запальчивой перепалке со злобствующими недругами типа Булгарина. У Фаддея Булгарина была своя версия появления Ганнибала в России, не африканская, не караимская — морская.

Решил Фиглярин, сидя дома,

Что чёрный дед мой Ганнибал

Был куплен за бутылку рома

И в руки шкипера попал.

Сей шкипер был тот шкипер славный,

Кем наша двинулась земля,

Кто придал мощно бег державный

Рулю родного корабля.

То есть будто бы юный Ганнибал был юнгою на корабле и его купил за бутылку рома Петр. Разумеется, версия лживая, она и личности Ганнибала не соответствует. Но действительно ли такая биография столь постыдна и была бы препятствием в успешной карьере, если бы человек с такой биографией был достоин такой карьеры в петровской России? Действительно ли происхождение, социальное и национальное, играло в петровской России столь существенную роль? Раз уж речь идет о юнге, приведу пример другого юнги голландского корабля, крещеного португальского еврея Антона Мануиловича Девиера. В Испании и Португалии, как известно, евреев принудительно заставляли креститься под угрозой конфискации имущества и изгнания. Девиер Антон Мануилович, явно небогатого и незнатного рода — иначе он не пошел бы юнгой на голландский корабль, — понравился императору Петру Алексеевичу своей ловкостью, был взят им в Россию и, проявив себя в науке и сражениях, достиг чина генерал-адъютанта, был первым генерал-полицмейстером Петербурга, начальником петербургской полиции и внес в строительство города не меньший вклад, чем префект города Парижа Осман внес в строительство Парижа. Кстати, Османовский бульвар в Париже существует, а Девиеровского в Петербурге — нет. [...] Так что препятствием для карьеры социальное и национальное происхождение все-таки далеко не всегда являлось. Екатерина I возвела Девиера Антона Мануиловича в графское звание.

Ну а Ганнибал? Действительно столь высоки были его заслуги? Ему приписывают подвиги в Испанской войне, как о том пишет А. С. Пушкин в «Арапе Петра Великого», но на войну за испанское наследство 1700–1714 года он не поспевал по возрасту, а что касается войны 1719–1730 годов, на которой — пишет Набоков — Ганнибал был будто бы серьезно ранен и попал в плен, то опять же, как пишет Набоков, «странно, что в письмах из Франции он об этом событии не говорит». Действительно странно, при его честолюбии. [...] Так что возникает вопрос, что вообще за человек был Абрам Петрович Ганнибал, показания которого легли в основу всей пушкиниады о знатном происхождении А. С. Пушкина? В какой степени можно ему верить, не будучи пристрастным, коим несомненно был Александр Сергеевич, к тому же не обладавший набоковской дотошностью в исследовании фактов и иной раз даже в мелочах путающийся? Согласно Набокову, в своих генеалогических заметках об Абраме Ганнибале Александр Сергеевич запутался в арифметических подсчетах дат Ганнибала, основанных на словах «Немецкой биографии», «… будто из Абиссинии Ганнибала увезли семилетним, а умер он в девяносто два года. Неизвестно, как Пушкин справился с досадным математическим следствием: выходило, что маленький мавр провел в серале у султана десять лет и в Москве перед царем предстал семнадцатилетним детиной». К тому ж, указывает Набоков, в именах путал. Пушкин считал, что русским посланником был в это время Дмитрий Шепелев, в действительности — Петр Толстой.

Так что для науки, желающей беспристрастно определить генеалогию происхождения А. С. Пушкина, сам А. С. Пушкин авторитетом быть не может, даже наоборот. Ну а Ганнибал? Можно ли ему верить на слово? Был ли он хотя бы элементарно нравственной личностью? Опять же, по Набокову, тщательно исследовавшему материал: «Ганнибал женился на Евдокии Диопер… Она была ему неверна, он отвечал тем же… Ганнибал соорудил у себя дома собственную камеру пыток с дыбой, железными зажимами, тисками для больших пальцев рук, бичами и т. п. Упрямый и педантичный, он добился для своей жертвы тюремного заключения за супружескую измену… Тем временем Ганнибал женился (незаконно) на своей любовнице с четырехлетним стажем… От второй жены (которую, согласно «Немецкой биографии», звали Христина Регина) у Ганнибала было одиннадцать детей, из них третий сын, Осип, стал дедом Пушкина с материнской стороны… За эти годы Ганнибал выказал себя знатоком в устройстве фейерверков на официальных торжествах и в составлении доносов на разных чиновников».

Конечно, родственников не выбирают, предков не выбирают. Но, безусловно, предка такой нравственности Пушкин иметь не хотел, хотя бы судя по тому, что в пушкинской художественности воссоздан совершенно иной образ: сильно приукрашенный и отлакированный. «Во французских мемуарах о Регентстве, — пишет Набоков, — я не нашел подтверждения словам Пушкина в романе (имеется в виду роман «Арап Петра Великого»), будто знатные дамы наперебой приглашали «царского арапа» (le negre du Czar), будто он был на дружеской ноге с Вольтером и будто драматург Мишель Гюйо де Мервиль познакомил его с женщиной высшего света, графиней Леонорой де Д., родившей ему черного ребенка… О том, какое существование вел Абрам среди всего этого ослепительного веселья, известно мало — ведомо лишь, что он жил в постоянной и позорной нужде». Не подтверждается и другой эпизод из романа «Арап Петра Великого», взятый из «Немецкой биографии»: будто, когда Абрам возвращался из Франции, государь, получив известие о его приближении, со своей супругой императрицей Екатериной поехал ему навстречу. У Пушкина не только поехал навстречу, но и ожидал его в трактире «со вчерашнего дня». «Здесь практически все вымысел, — пишет историк Александр Зинухов, — император получил известие не о приближении своего бывшего арапа, а о прибытии посольства и действительно выехал ему навстречу».

Интересно, знал ли Пушкин о домашней камере пыток своего предка и его склонности к доносительству? Может, и не знал, хотя бы потому, что и враги Пушкина, такие как Булгарин, о том не знали, иначе обязательно использовали бы. Однако и без этих крайностей видно, что Александр Сергеевич всячески хотел образ своего предка залакировать, опираясь при этом на «Немецкую биографию» с ее несусветной чушью. Тут и сестра Ганнибала, Лагонь, соответственно названию города. (Набоков утверждает, что нет ни одного абиссинского имени, которое бы соответствовало названию города. Да и по-русски не отыскать женского имени Москва или Тула.) Итак, сестра Лагонь, которая бежала за братом, когда его увозили в турецкое рабство, и с горя утопилась. Тут и брат, который приезжал выкупать его из рабства. Набоков утверждает, что в тот период не было в турецком рабстве ни одного абиссинца, тем более знатного происхождения. Все это, весь этот стиль и язык написания напоминает Pfennig—Bucher, издаваемые для малограмотных или даже читающих по складам кухарок и конюхов. В русском варианте — книги-копейки, издаваемые для тех же целей. Интересно, как бы это звучало по-русски в авторском переводе, с сохранением грамматики и стиля. «Любимый сестра Лагонь бежаль за любимый брат Ганнибаль, который забираль в турецкое рабство и с горя себя утопиль»? Вот так нелепо звучало бы. Представляю, как читал бы «Немецкую биографию», переведенную на русский, Набоков. [...]

Впрочем, относительно того, как Ганнибал оказался в Турции, а затем и в России, существуют варианты. У Н. Брагинской: «Известный санкт-петербургский ученый Н. Телетова пишет: “Мальчика 6–7 лет похитили работорговцы, или интригами старших жен Миарре (князя) он отдан был в качестве части налога в соседнее государство (этот обычай засвидетельствован ныне экспедицией). Затем дальней дорогой увезен в центр торговли «черным товаром», город Триполи, и попал в Константинополь и т. д.”». Оказывается, целую экспедицию отправили на поиски следов Ганнибала, а привезли лишь подтверждение обычая платить налог живым товаром. Не дороговато ли? Впрочем, судя по всему, этот научный метод нынешних санкт-петербургских ученых весьма распространен. На мой взгляд, весьма анекдотический метод, что подтверждается в дальнейшем. К тому ж таким методом можно доказать все что угодно. Например, что Ленин — потомок Далай-ламы, предок его был похищен хунхузами, попал в Россию и т. д. Научный уровень доказательств не выше, но и не ниже вышеприведенного. Как известно, Абрам Петрович помнил город Лагон, откуда он родом, помнил даже, что у этого города было в подчинении еще два города, то есть княжество, но какая это была страна, почему-то не помнил. Страну дополнила «Немецкая биография». Страна — Абиссиния. Лагон находится в Абиссинии. Абиссинские корни Ганнибала, а значит, и Пушкина по материнской линии взяты из «Немецкой биографии».

Конечно, можно сказать, что тогда еще царил исторический мрак, а мрак, в отличие от лака, рассеивается под лучами света. Лак под лучами света, наоборот, еще более блестит. «Теперь, когда лучи света истории стали понемногу проливаться на предмет нашего исследования, — пишет Набоков, — мы, наконец, можем отказаться от утомительной затеи обсуждения бурлескной и помпезной «Немецкой биографии», полной всяческого вздора, — довольно уж я цитировал и пересказывал ее! Перейдем к анекдотам о юности Ганнибала. [...] Тут нам надо выбрать одну из возможностей: или мальчик попал на константинопольский невольничий рынок в ходе обычной работорговли, или его, как утверждает «Немецкая биография», тайно переправили из султанского сераля русскому послу с помощью великого визиря… или агент русского посла подталкивал своего наемщика к большей щедрости, изображая молодого раба дворцовым узником благородного происхождения, или, что более вероятно, русский посол, приобретя мальчика самым обычным способом, состряпал экзотическую историю, чтобы удивить царя. Но раз уж за неимением лучшей гипотезы мы склоняемся к версии знатного происхождения Ганнибала…»

II

Вот суть, вот ответ — за неимением лучшей гипотезы. Лучшая гипотеза, на мой взгляд, — караимское происхождение Пушкина — не имеет отношения к Абиссинии и вообще к Африке и не требует идиотских гипотез о путях появления Ганнибала в Турции, ибо родом он из Турции [...]. Однако эта гипотеза либо неизвестна, либо нежелательна, поскольку она отвергает устоявшуюся африканскую, столь близкую самому виновнику всего «сыр-бора», то есть Пушкину. Есть еще одна психологическая причина неприятия этой гипотезы, в том числе самим Пушкиным. Я о том скажу. Впрочем, Абиссинию В. Набоков тоже не приемлет. Эфиопское происхождение он отвергает. По праву, скажу я. Но, отвергая по праву Абиссинию, все же остается в Африке. Отвергает, конечно, с осторожностью, понимая, что все тут зыбко, как мираж в африканской пустыне, когда до оазиса далеко:

«Было бы пустой тратой времени гадать, а не родился ли Абрам вовсе не в Абиссинии; что, может, работорговцы поймали его совершенно в другом месте — например, в Лагоне (в области экваториальной Африки, южнее озера Чад, населенной неграми-мусульманами)… Можно бы призадуматься и над загадочным вопросом, отчего Ганнибал, с его пристрастием к политике, и Пушкин, с его пристрастием к экзотике, ни разу не поминают Абиссинию (Пушкин, разумеется, знал, что ее называет «Немецкая биография», русский перевод которой ему продиктовали). Бремя доказательств ложится на неверящих в абиссинскую теорию; тем же, кто ее принимает, приходится выбирать между верой в то, что Пушкин был праправнуком одного из диких и вольных негритянских кочевников, блуждавших по окрестностям Мареба, или в то, что он потомок Соломона и царицы Савской, к которым абиссинские цари возводили свою династию».

Это весьма осторожное предположение Набокова, полное оговорок и неясностей, приобрело ясность и очертания, попав в цепкие, умелые руки некоего выходца из Африки Д. Гнамманку (Д. Нияммангу), воспитанника Сорбонны. «Он не пошел вслед за «Немецкой биографией», полной апокрифических, выдуманных сведений, как это до него делали многие исследователи, — пишет Н. Брагинская, — Д. Гнамманку взял за основу тот единственный документ, в котором Ганнибал собственноручно писал о своем месте рождения, — «Прошение» императрице Елизавете Петровне…»

Это называется: «Наша песня хороша, начинай сначала». Прошение было отвергнуто Сенатом и императрицей как недостоверное. А можно ли верить Ганнибалу на слово при его уровне нравственности, тоже показано. Н. Брагинская приводит слова Марины Цветаевой: «Пушкин своим рождением разрушил все расистские теории». Да при этом проведении равенства надо помнить, что не только в добром, но и в дурном расы равны. Среди черных, как и среди белых, встречаются ловкачи, корыстолюбцы, умельцы лихо состряпать личные делишки и проч. Об этом ниже, а теперь все-таки назад, к Набокову.

Невзирая на все сомнения, Набоков все же отправился в далекое путешествие на поиски ганнибаловских корней А. С. Пушкина. Конечно, отправился на свой манер, совершая «кабинетный подвиг», проводя лишние часы, как он сам пишет, «в великолепных библиотеках Корнельского и Гарвардского университетов». В этом своем пути В. Набоков встречается, а вернее, сталкивается с другим путешественником, едущим с той же целью, а именно с Дмитрием Николаевичем Анучиным. Не во времени сталкивается, а в пространстве, потому что Дмитрий Николаевич, 1843 года рождения, умер в 1923 году. А В. В. Набоков пускается в путешествие в 1956 году. Но и в пространстве это столкновение носило своеобразный характер: оба искали Лагон, но в разных местах. Дмитрий Николаевич все-таки в Абиссинии, а Владимир Владимирович в районе озера Чад. Истина так и не была обнаружена обоими до тех пор, пока она не попала в крепкие умелые руки уроженца Чада, камерунца, воспитанника Сорбонны Диедонне Нияммангу, который, конечно же, хорошо знал эти места с их едкой пылью, знойным солнцем, верблюжьими караванами. Набоков же в 1956 году писал: «Таким образом, я полагаю, что вопрос о точном месте «Л» (Лагоны) к моменту написания этой работы остается нерешенным, но я склонен считать, что она находилась в северных областях Абиссинии, где мы бредем, поднимая книжную пыль, вслед за мулами и верблюдами дерзких караванов».

Книжные столкновения обоих путешественников, на первый взгляд, носят географический характер. Но я полагаю, что главные разногласия все-таки этнографические и антропологические. Невзирая на критическое отношение к пушкинскому «африканству», В. Набоков ищет если не абиссинца, то все-таки негра, а Д. Н. Анучин ищет семита. Смешно даже говорить, что неверие в семитское происхождение Пушкина носит у В. Набокова юдофобский характер. В то же время он, конечно, лишен и трусливого интернационализма-объективизма, наподобие приведенного мною выше «русского псевдонима»: не дай Бог, могут подумать, что мы, евреи, хотим присвоить себе русского Пушкина. Вот что в подсознании или даже в сознании подобных «псевдонимов». Невзирая на скептицизм и критику пушкинского пристрастия и пушкинской неточности, В. В. Набоков все-таки, я думаю, не может избавиться от обаяния пушкинской художественности «под небом Африки моей». Но «за неимением другой гипотезы»… Я бы добавил: за нежеланием иметь другую гипотезу, противоречащую Пушкину и его, Пушкина, уверенности в своем негритянском происхождении, чему противоречит исследование Д. Н. Анучина.

«В работе, стоящей ниже всякой критики в том, что касается истории, этнографии и географической номенклатуры, увлекшийся антропологией журналист Дмитрий Анучин (1899)…» Далее уже начинается не интересующее меня набоковское буквоедство. Но подобное заявление В. Набокова о Д. Н. Анучине является для меня загадкой не меньшей, чем происхождение Ганнибала. Я оставляю его на совести В. Набокова. Все имеет свои границы, даже снобизм, особенно когда он становится циничен. Неужели при обширной набоковской эрудиции… Как раз эрудиция меня более всего смущает: «увлекшийся антропологией журналист Дмитрий Анучин» — это все равно что сказать «увлекшийся химией Дмитрий Менделеев». [...] Если бы речь шла о бабочках, то тут еще можно было бы как-то прислушаться к спору. Но в области антропологии, где сам Набоков, вообще-то, нуль… Да и в области географии не более чем любитель.

Если Набокова не убеждает то, что уважаемая русская газета «Российские ведомости» начиная с 10 апреля 1899 года к столетию со дня рождения Пушкина из номера в номер публикует работу Дмитрия Николаевича Анучина «А. С. Пушкин. Антропологический эскиз», заглянул хотя бы в энциклопедию братьев Гранат, авторитет которой под сомнение поставить нельзя даже при крайнем снобизме. В томе третьем, начиная со страницы 251, публикуется большая статья о Д. Н. Анучине, с его портретом. Приведу отрывки: «Анучин Дмитрий Николаевич, известный антрополог и географ, родился в 1843 году, в Петербурге… По рекомендации проф. А. П. Богданова в 1876 году был командирован московским университетом за границу для приготовления к только что основанной тогда при Московском университете кафедре антропологии. По возвращении в Москву Анучин, получив в 1880 году степень магистра зоологии за диссертацию «О некоторых аномалиях человеческого черепа», был избран доцентом по кафедре антропологии. В 1884 году [...] был назначен экстраординарным профессором по только что учрежденной тогда кафедре географии и антропологии… В 1887 году — ординарный профессор [...] Удостоен звания доктора географии и т. д. Анучин состоит почетным членом Академии наук, Казанского университета, Лондонского антропологического института и многих других ученых обществ [...]» [...]

Дмитрий Николаевич Анучин, выдающийся русский ученый, никаким особенным пристрастием к еврейству не обладал, никаким особенным юдофильством и желанием сделать из Пушкина еврея, как выражаются иные, не руководствовался. Он руководствовался исключительно научными данными в области антропологии, в которой был серьезным научным авторитетом. У историка Александра Зинухова: «Антропологическое изучение физического облика Александра Сергеевича Пушкина не продвинулось ни на шаг за последние сто лет… Исследователи стыдливо обходили этот вопрос. Илья Файнберг в работе «Читая тетради Пушкина» (М., 1995 г.) ограничивается туманными рассуждениями о сложной семито-хамитской смеси, образовавшейся в средневековой Абиссинии. Д. Н. Анучин был более определенен. Известный антрополог делает смелое заявление: “Нельзя игнорировать также тот факт, что как при жизни Пушкина, так и в новейшее время личности, считавшиеся наиболее походившими на Пушкина по типу своих волос и лица, оказывались обыкновенно евреями”». Итак, об антропологическом облике Пушкина известный антрополог высказался достаточно определенно. Он не негроидный, а семитский, притом еврейский.

Есть еще одно лицо, без которого невозможно понять происхождение Ганнибала, а значит, и Пушкина: Савва Рагузинский, человек, доставлявший арапчат, в том числе и Ганнибала. В. Набоков высмеивает «Немецкую биографию», которая объявила Савву ровесником Ганнибала, одним из арапчат. «Пушкин сохраняет такую вымышленную синхронизацию возрастов этих двоих в своем среднего достоинства романе “Арап Петра Великого”: “Ибрагим”, будучи около 30 лет от роду… возвращается в 1723 г. в Петербург, он видит в императорском дворце “молодого Рагузинского, бывшего своего товарища”, которому на самом деле было тогда пятьдесят пять лет. Так кто же был этот Рагузинец с его переменчивым возрастом?» — задает вопрос В. Набоков. Набоков называет его сербским торговцем. [...] При встрече с Петром Савва именует себя греческим купцом. «Отец его Лука Владиславович считал себя потомком боснийского княжеского рода Владиславовичей (неизвестно, на каком основании), — это уже сам Набоков пишет, — графский титул… был милостью, дарованной царем Петром в признание Саввиных заслуг». Вот именно. Наподобие графского титула бывшему юнге, крещеному еврею Девиеру, в то время как на прошение о княжеском титуле Ганнибалу было отказано. Какие же заслуги дали Савве Рагузинскому графский титул и прочие почести? [...]

В 1711 году, как известно, Петр совершил неудачный поход в Молдавию. На реке Прут его армия была окружена турецкой армией. Положение было безвыходное, и армии грозило либо полное уничтожение, либо капитуляция. Петр оказался бы в унизительном турецком плену, в Россию он бы не попал. [...] Прахом пошли бы все петровские реформы, определившие будущее России, при всех ее дурных сторонах все-таки великой державы. И, конечно же, в этом будущем Пушкину места не было бы. Затхлая, пропахшая ладаном атмосфера Алексеевой Руси могла бы, в лучшем случае, обещать протопопа Аввакума. Этот момент, эта катастрофа на реке Прут, помимо прочего, угрожала еще и будущему российской культуры, угрожала Пушкину. [...] Что же спасло и Россию, и Пушкина?

Как известно, Савва Рагузинский сопровождал Петра в походе. Связи с турецкими евреями он сохранил, а они, благодаря торговле и финансам, имели большие связи при дворе султана. Министр иностранных дел Шафиров и Савва Рагузинский через турецких евреев дали большую взятку визирю. А визирь воздействовал на султана, может быть, даже поделился с ним. И русская армия во главе с Петром была выпущена турками. Без знамен, без пушек, с обязательством ликвидировать флот на Черном море, что вынужден был впоследствии исправлять лицейский друг Пушкина Горчаков, но выпустили. Более того, среди турецких требований было также оставление Россией Украины, то есть полтавская победа над шведами пошла бы насмарку. Но опять же под воздействием Саввы и турецких евреев визирь доказал султану, может быть, не без оснований, что Украина тогда опять попадет под власть Польши, опять усилится Швеция, а это для Турции будет опасней. Таким образом была спасена Петровская Россия, а значит, будущее России, и среди прочего Пушкин. Таковы анекдоты истории, которая, вообще, наука анекдотичная. [...]

Есть анекдоты остроумные, есть анекдоты тупые, вызывающие смех своей тупостью. К таким — вызывающим смех тупым анекдотам — я бы отнес «открытие» в пушкиноведении Д. Гнамманку (Д. Нияммангу) и последовавшие за тем африканские «открытия» современных пушкинистов — И. В. Данилова, Н. Телетовой и других. «В 1995 году, — пишет Н. Брагинская, — в Москве на конференции “Пушкин и христианская культура” Д. Гнамманку впервые выступил с сенсационным докладом о своих исследованиях… Летом 1999 года он сделал доклад на Мойке, 12. К нему он подготовил собственный текст “Приглашения” (поскольку изучил специально русский язык)». О великий и могучий! Скажу от себя, этот текст «Приглашения» только по стилю своему определяет серьезность открытия. И не постеснялись нынешние российские пушкинисты на Мойке, 12, повесить такое «приглашение».

Вот этот текст, с необычайной серьезностью приведенный Н. Брагинской в своей статье «ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО!!!» (это крупно заглавными буквами с тремя восклицательными знаками): «Впервые в Петербурге знаменитый Африканский Историк (это так сам о себе, причем слово «африканский» и слово «историк» с большой буквы) Диедонне Нияммангу, дает конференцию сегодня 28 июня 1999 г. с 19 часов в музеи Пушкина, на тему «Африканское происхождение Пушкина». Далее уже приписка от музея: «Диедонне Нияммангу — первый историк в мире, который доказал (sic!), что у Пушкина камерунское, а не эфиопское происхождение, как предполагали. Сегодняшний день, это доказательство является утверждением». (Как-то, дамы и господа ученые, не слишком грамматически правильно сформулировано: «сегодняшний день» — ну уж Бог с ней, с грамматикой.) «Как это ему удалось? (Вот именно — как?) Приходите и будьте свидетелями одного из важнейших моментов истории Пушкина и России». (Ни больше ни меньше.) «Адрес: музей Пушкина, Мойка 12».

Я не пришел по объявлению «знаменитого Африканского Историка» и музейной приписки к нему господ пушкинистов, научных работников, но по стилю это приглашение напоминало мне нечто подобное. Не слишком напрягая память, я вспомнил:

«ПРИЕХАЛ ЖРЕЦ!!!

знаменитый бомбейский брамин (йог) — Сын Крепыша —

Любимец Рабиндраната Тагора

Иоканаан Марусидзе (заслуженный артист союзных республик).

Номера по опыту Шерлока Холмса. — Индийский факир. —

Курочка невидимка. — Свечи с Атлантиды. — Адская палатка. —

Пророк Самуил отвечает на вопросы публики. —

Материализация духов и раздача слонов.

Входные билеты от 50 к. до 2 рублей».

На афише-объявлении был изображен Остап Бендер в шароварах и чалме. Не знаю, был ли изображен на афише в музее Пушкина «знаменитый Африканский Историк» Диедонне Нияммангу и сколько стоил входной билет, но по стилю и по духу — очень похоже. С той лишь разницей, что в объявлении Остапа Бендера, которое он хранил вместе с другими необходимыми для работы предметами в акушерском своем саквояже, в подтексте умная насмешка и едкая ирония над дурачинами и простофилями, а объявление Диедонне Нияммангу такого насмешливого подтекста лишено. Наоборот, оно полно серьезного наглого пафоса. Хотя, как известно, от ума идешь в управдомы, а от наглого пафоса в профессора Сорбонны. «Этой забавой я пользуюсь очень редко, — сказал Остап. — Представьте себе, что на жреца ловятся больше всего такие передовые люди, как заведующие железнодорожными клубами». В данном случае на «знаменитого Африканского Историка» поймались такие передовые люди, как заведующие музеем Пушкина на Мойке и прочие пушкинисты. «Работа легкая, но противная, — сказал Бендер. — Мне лично претит быть любимцем Рабиндраната Тагора. А пророку Самуилу задают одни и те же вопросы: “Почему в продаже нет животного масла?” или “Еврей ли вы?”»

Насчет масла не знаю, но насчет «еврей ли вы», точнее, еврей ли Пушкин, ответ дает, конечно, он сам.

Пушкин не еврей, потому что он им не может, не должен быть. Он может быть эфиопом, негром, эскимосом, монголом, татарином, японцем, гималайским верблюдом… Кем угодно, только не евреем. Почему? Во-первых, он сам этого не хотел. Этого ему еще не хватало при стольких врагах. Ну, мало ли, что сам не хотел. Рождение и родителей не по желанию выбирают. Даже Христос не выбирал. Отец, конечно, национальности не имеет. Но мать-то — еврейка. Ну, Христос — это общемировое. А Андрей Первозванный? Еврей из Вифании, покровитель России. «Мы пред врагом не спустили славный Андреевский флаг». Андрей — это все-таки тоже нечто свыше.

А Пушкин — наш.

И к тому ж писал «жид» и прочее. Ведь писал? Да, писал. Антисемит? Писал: «Русский глупый наш народ». Русофоб? Писал всякое. Писал о своем враге Булгарине: «Будь жид — и это не беда». Писал:

В еврейской хижине лампада

В одном углу бледна горит,

Перед лампадою старик

Читает библию. Седые

На книгу падают власы…

Оканчивает эти стихи:

На колокольне городской

Бьет полночь. — Вдруг рукой тяжелой

Стучатся к ним. Семья вздрогнула,

Младой еврей встает и дверь

С недоуменьем отворяет –

И входит незнакомый странник.

В его руке дорожный посох.

Этот при жизни Пушкина не печатавшийся отрывок — часть неосуществленного замысла о Вечном жиде. По сути лживая, эта легенда привлекла, однако, Пушкина своим глубоким всемирным пессимизмом, своей мировой скорбью (Weltschmerz). Высшее, проникнутое сострадательной человечностью литературное проявление пессимизма, то, что свойственно сонетной лирике размышлений Шекспира, и, конечно, Гамлету — достаточно вспомнить сцены на кладбище, — и, конечно, Байрону, исторический пессимизм которого оказал сильное влияние на молодого Пушкина. А в первооснове библейские пророки: Иеремия, Исайя, Давид — псалмовник печальных всемирных истин, царь Соломон, трагическая зоркость Экклезиаста. Это было не только близко Пушкину, но отвечало его личному мировоззрению, личному мироощущению. Да, но… Но… Однако…

Во-первых, Пушкин — воплощение русского духа, как сказал Достоевский в своей речи. Это не так. Если уж о духе, то Пушкин воплощение европейского духа. Как сказано, первый в России европеец, хоть в Европу его не выпустили. Может быть, потому и не выпустили, из зависти. Я думаю, по тайному доносу так называемых «друзей» не выпустили. И Пушкин, как известно, даже одно время намеревался бежать за границу. Хоть я думаю, оказавшись за границей, он не менее Герцена в Западе бы разочаровался. И тем не менее в России он жить не мог. Знаменитое «Черт дернул меня родиться в России с умом и талантом». Жить в России не мог, но Россию любил. Иного отечества, иной истории иметь и не хотел. Тут нет противоречия. Живешь ведь не в истории, живешь ведь не в культуре, живешь ведь не в природе даже, не отшельником ведь. Живешь в обществе. В российском обществе, с его врагами и особенно с так называемыми «друзьями» Пушкин жить не мог. Те, кто не выпустил Пушкина за границу по нашептываниям доброжелателей и друзей, его же, Пушкина, и погубили. Пушкин не исписался, как писал о том Белинский и другие. Навек пропало то, что мог бы создать зрелый Пушкин для России и для мира. Те всемирные шедевры.

Погубило Пушкина, кстати, не правительство, а общество. У него с обществом были и политические разногласия еще большие, чем с правительством. По вопросу Польши, например, Пушкин поддерживал правительство, а не общество. Как они не понимают, что из Польши исходит такая же угроза России, как и от Наполеона 1812 года! Не понимали. Для этого Вяземский и прочие были слишком деликатно и прогрессивно воспитаны. Как нынешние не понимают еще угрозу Чечни, по-своему перекликающуюся с угрозой 1941 года. Пушкин был ясен и честен умом, не поддавшись на прогрессивные утопии. Душой, глубиной, мыслями своими, подобно мудрецам — библейским пророкам — пессимист.

Сказывалось также и личное. Пушкин, в отличие от своих предков и родных, отца, брата, сестры, был попросту, по-бытовому хороший человек. Конечно, не к врагам своим, не к мнимым «друзьям» — такого уцененного христианства он не признавал, но к близким людям, к обычным людям. Хороший и очень одинокий, может, потому и одинокий, несмотря на внешнюю свою светскость. Женщины его не любили, несмотря на репутацию повесы, им же иной раз создаваемую, и донжуанский список, им же нередко вымышленный. Вымышлять незачем было, нелюбовь женщин часто говорит в пользу мужчины. Во всяком случае, знатные замуж за него идти не хотели. Да и не слишком знатная Гончарова пошла после колебаний. Что из этого вышло — известно. [...]

Все это личный пессимизм усиливало в духовную, библейскую, пророческую мировую скорбь Пушкина. Дмитрий Николаевич Анучин в своем антропологическом эскизе «А. С. Пушкин» пишет: «В один из моментов пессимистического настроения поэт назвал себя “потомком негров безобразных”». Может быть, за это обвинить самого Пушкина в расизме? Как «интернационалисты» пытаются обвинить Анучина в расизме за то, что он не верит в негритянское происхождение Пушкина, а считает это происхождение семитским. А когда ему (Пушкину) случалось чертить на бумаге пером свой профиль, то он старался придать лицу выдающиеся вперед челюсти, толстые губы, покатый вниз подбородок, как у типичных негров. Конечно, далеко не всегда. Знаменитый автопортрет Пушкина, начерченный пером, видимо, в более уравновешенном состоянии, совершенно иной. Что-то в этом портрете и от библейских, острых носатых рисунков Микеланджело и Леонардо. Но дело не только в портретах. Дух Пушкина, пророческий, библейский, близок к Соломонову пониманию суетности мира, к мировой печали Иеремии, к огненному, обличительному гневу против нечестивых Исайи, предсказавшего Иисуса Христа. Недаром Дмитрий Николаевич Анучин искал в Абиссинии библейские корни и семитское происхождение. Впрочем, найти их можно гораздо ближе, а именно в пределах бывшей Римской империи, в Оттоманской империи, впоследствии в южных областях Российской империи, где много веков проживали книжники-караимы.

Но на основании сомнительных преданий и скверных анекдотов искали и ищут в совершенно другом месте, все в той же Африке, приходя в восторг от новейших открытий «знаменитого Африканского Историка» Нияммангу. Что же открыл знаменитый африканский историк, о чем он сообщил благодарным слушателям-пушкинистам в своем сенсационном докладе, каких духов материализма и каких африканских слонов раздал? У Н. Брагинской сказано, что «знаменитый африканский историк» определил, что, действительно, в Африке есть такой город Логон на территории республики Камерун, откуда он сам родом. И что никаких городов в Африке с подобным названием больше нет, и значит, родиной Ганнибала является Логон, расположенный в экваториальной Африке. (Бурные аплодисменты пушкинистов.) Версия о происхождении Ганнибала «ныне уточнена специальной экспедицией в область экваториальной Африки, состоявшейся в апреле 1999 года», пишет Брагинская.

Не знаю, каким образом была осуществлена эта экспедиция, на верблюдах или автотранспортом, но надо признать, что не только книжная, а и подлинная африканская пыль была поднята. Более того, как пишет Брагинская, участник экспедиции в африканскую загранку редактор журнала “Наш следопыт” И. В. Данилов попробовал травку «лагум», очевидно, во время обеда, данного султаном Камеруна работникам русского посольства. Не знаю, что за травка. Может быть, наподобие кавказского тархуна, который едят к шашлыку. В африканской кулинарии есть экзотические блюда из жареных змей, омлет из яиц крокодила. Может быть, к ним едят травку «лагум», ибо сказано: чем дальше в глубь континента, тем больше пряностей. [...] Но согласно новейшим открытиям знаменитого африканского историка г-на Гнамманку, он же Д. Нияммангу, Ганнибал родился гораздо глубже, где и растет эта травка «лагум». «Именно она, — делает вывод И. В. Данилов, — и дала название городу и реке Логон». Таким образом, благодаря травке оказалась уточнена прародина Ганнибала. Эта версия была бы приемлема при одном условии: если бы с использованием новейших научных средств удалось бы обнаружить эту травку в эксгумированном прахе А. П. Ганнибала. (Такое, кажется, определяли в останках пещерных людей.) И более того, если бы палеоботаники доказали, что по крайней мере в тот период эта травка «лагум» росла только в районе озера Чад, то есть в нынешнем Камеруне. Тогда А. П. Ганнибалу можно было бы даже присвоить посмертно звание князя, которого он так добивался в своем прошении, найденном Сенатом и государыней недостоверным.

К тому же в Камеруне, в городе Логоне, Пушкину памятник воздвигнут рукотворный. Но это тоже, конечно, не доказательство того, что Пушкин родом из этих мест. Сколько видел я памятников Пушкину, где только их нет. В местах, которых нет на картах генеральных, Пушкин отмечен навсегда. Площадей Пушкина не меньше, чем улиц и площадей Ленина. И в Москве, и в самой даже глуши из разнообразного материала: каменного из местных каменоломен, металлических отливов из местных мастерских, гипсовых. Перед домами пионеров много «Пушкиных», видел почему-то даже перед роддомом в одной заштатной провинции. Видел в одной глухомани, как памятник Пушкину стоял совершенно забытый в маленьком, запущенном городском садике, заросшем травой, и козы у пьедестала блеяли. Впрочем, этот памятник мне даже понравился. Что-то в нем было, в этом памятнике, к которому «народная тропа» заросла, и лишь козы его созерцали. Сам памятник, конечно, во многом подобен массовым. Но атмосфера какая-то творческая, печальная. Что-то в этом одиноком памятнике показалось мне евангельским, что-то от одиночества Пушкина, наподобие одиночества Христа в Гефсиманском саду, что-то от Гамлета с черепом на кладбище. Не думаю, что африканский памятник в Камеруне столь же интересен. Наверное, из черного камня, официальщина, на которой присутствовали представители российского посольства и получившие командировку в загранку пушкинисты. Речи говорили. Однако речей о Пушкине было много — надоели. Думаю, говорить более не о чем, пора переходить к резюме.

Африканская гипотеза, как в ее эфиопском, так и в ее негритянском варианте, основана на досужих вымыслах и нелепых анекдотах, которые В. Набоков, несмотря на свою все-таки приверженность «африканству» Пушкина, называет идиотскими. В то же время караимская гипотеза происхождения Ганнибала, а значит, и Пушкина, опирается на два неопровержимых и один трудно опровержимый факт. А именно: Ганнибала привезли в Россию из Турции. Его привез вместе с другими арапчатами русский агент в Турции Савва Рагузинский, причем «арапы» не означает национальность, а скорей должность. Арап — черный слуга. И наконец, русский антрополог Дмитрий Николаевич Анучин определил антропологический тип Пушкина как семитский, даже прямо говоря — еврейский. Отсюда — те, кто не согласен, пусть оспаривают Пушкина у знаменитого русского антрополога. По дедуктивному методу Шерлока Холмса можно сказать: Ганнибала ни из какой Африки в Турцию не привезли. Он родился и жил в пределах Оттоманской империи, то есть был обычным турецким евреем-караимом.

А то, что за этой скромной, но убедительной гипотезой не стоит громких имен и высоких учреждений, помимо всего прочего, указывает на определенный старый предрассудок, глубоко укоренившийся в сознании и подсознании даже разумных и достойных людей. Что же говорить об иных, которых тоже немало, особенно же в наше время, повсюду, также и в пушкиноведении. А высокие должности и высокие учреждения Российской Академии, американских университетов, а то и парижской Сорбонны, в которых они сидят? Ну что ж, не место красит человека.

В Академии наук

Заседает князь Дундук.

Говорят, не подобает

Дундуку такая честь;

Почему ж он заседает?

В определенном варианте: оттого, что есть чем сесть. Но в пушкинской эпиграмме, ходившей в списках и направленной против вице-президента Академии М. А. Дондукова-Корсакова, сказано более ясно и определенно: «Почему ж он заседает? Потому, что жопа есть». Конечно, эта часть тела есть у каждого, но далеко не каждый может ее использовать так ловко и хитро, как использовал «Дундук», имя которого благодаря эпиграмме Пушкина стало нарицательным. А поскольку все расы равны, и в добром и в дурном, то цвет этой части тела, белый ли, черный ли или еще какой-либо, не имеет значения.

29.8.2001, Берлин

Content

Горенштейн Фридрих Наумович и др Тайна, покрытая лаком

О журнале

Григорий Никифорович К вопросу о научном ганнибаловедении

Фридрих Горенштейн Тайна, покрытая лаком

I

II