Портретная галерея. Фридрих Горенштейн

И. ЩЕРБАКОВА. «Пишу из Парижа. Красными чернилами...»

Знакомство Л. И. Лазарева с Фридрихом Горенштейном возникло в самом начале 60-х годов и, как очень часто бывало, — с просьбы прочитать рукопись:

Позвонила мне на работу сотрудница журнала «Знамя»... Какой-то автор принес в их журнал свой то ли рассказ, то ли повесть и просил их уговорить меня прочитать его сочинение. «А что за автор?» — спросил я. «Какой-то провинциал, — ответила она. — Очень он просил». И я дрогнул, подумал, что всякое случается, быть может, у него есть какой-то серьезный резон — раз очень просил. «Ладно, — сказал я, — присылайте, прочитаю»... Когда я вечером вернулся домой из своей редакции, жена мне сказала: «Тебе из “Знамени” прислали рукопись — это превосходный рассказ». Она начала читать его и не могла оторваться. Рассказ, действительно, был очень хорош — тот уровень правды, который завораживает читателя. На следующий день я в «Знамени» узнал телефон автора, по звонил ему, и он тут же появился <...> Я спросил, почему он хотел, чтобы его рассказ прочитал я. Он сказал, что в Киеве очень почитали Виктора Некрасова, а из того, что писали о нем, ему понравилась какая-то моя статья (выяснилось, что он много читал и много читает), и он решил, что я тот человек, который способен оценить его рассказ» (Лазарев Л. «Теперь мои книги возвращаются...» (О Фридрихе Горенштейне) // «Знамя», 2008, № 4, с. 153, 155).

И в самом деле, Лазарев постарался помочь с публикацией (об этом он подробно писал в своих воспоминаниях), и общими усилиями рассказ «Дом с башенкой» был напечатан в «Юности». Многие годы даже этот номер за 1964 год и его обложка оставались в памяти — других публикаций прозы Горенштейна не было вплоть до начала перестройки.

С тех пор Горенштейн очень часто приходил к Л. И. домой, на Нижний Кисловский, и садился на одно и то же место — в кресло напротив. И, как Л. И. писал в своих воспоминаниях, главным предметом их постоянных встреч стала проза Горенштейна. Это происходило по самой простой причине — с начала их знакомства, с этого первого рассказа, Л. И. был убежден, что Горенштейн — очень большой писатель.

Все эти годы, вплоть до своего отъезда из России в 1980-м, он писал романы, повести и рассказы: «Зима 53-го года» (1965), «Ступени» (1966), пьесы «Споры о Достоевском» (1973), «Бердичев» (1975), романы «Искупление» (1967), «Псалом» (1975), «Место» (1966—1976), «Дрезденские страсти» (1977), рассказы «Старушки» (1964), «Разговор» (1966) и т. д., приносил свои рукописи Лазареву, и тот становился одним из первых его читателей. Горенштейн был прекрасным рассказчиком и многие эпизоды или сюжеты как бы проговаривал заранее. Помню, например, поразивший меня яркий рассказ Фридриха в конце 60-х об убийце Троцкого Меркадере, как будто он знал такие подробности об убийце, которых не знал никто (этот рассказ вошел потом вставной новеллой в роман «Место»). Фридрих рассказывал и эпизоды из своей киевской жизни, его переполняли разные истории, он говорил, что повсюду — в метро, на улице — встречает персонажей из своих романов и повестей.

Принося свои рукописи Л. И., он не только давал их читать, но всегда оставлял на хранение, на случай, если что-то случится с его домашним архивом, заберут при обыске. Потом стал приносить не только машинопись, но и рукописные тексты. (Кстати, была для этого и бытовая причина — Фридрих жил в маленькой однокомнатной квартире, а даже в большой квартире Л. И. его архив занимал практически все антресоли.)

Горенштейн оставлял свои рукописи с твердым условием — чтобы они не уходили без его ведома из дома. Для того, чтобы дать прочесть что-либо близким друзьям, нужно было спрашивать разрешения. (Кстати, зная Л. И., Фридрих мог быть совершенно уверен, что его воля ни при каких обстоятельствах не будет нарушена.) Особый запрет был наложен на главный его роман — «Место».

Л. И. в своих воспоминаниях писал об этом — таком странном поведении автора в эпоху самиздата:

Он отрезал себя от читателей. Не только перестал предлагать свои вещи для публикации, — с этим, с людьми, писавшими долгое время в стол, я сталкивался. Но это было нечто другое — он отторгал вообще читателей. Быть может, это была ставшая привычной реакция человека, часто натыкавшегося на недоброжелательство окружающих, привыкшего к своей роли «отщепенца», прятавшегося в нее, как улитка. Случай это был уникальный — пишущему человеку читатели нужны, в сущности, он для них старается <...> Я, входивший в число первых читателей его прозы, от него знавший, кому еще он давал читать написанное, могу твердо назвать только нескольких человек: Юрия Трифонова, Виктора Славкина, Марка Розовского. За давностью лет я мог, конечно, кого-то и позабыть, но уверен, что это были еще три-четыре человека, не больше (Лазарев Л. Указ. соч. С. 156).

Спустя много лет, в 1991 году, когда Фридрих приехал после десяти лет эмиграции в Москву, я задала ему вопрос: «Фридрих, когда все написанное лежало безнадежно, без всякой возможности опубликовать — это не мешало Вам писать? Я спрашиваю потому, что Вы кажетесь одним из очень и очень немногих, кому это не мешает».

И вот какой я получила ответ:

— Нет, конечно, мешало. Но я писал. Знаете, «шоу должно идти», что бы ни происходило. Это не значит, что было легко. Тяжело было так жить. Я потерял годы, потерял многие ощущения, которые уже невозможно восстановить... Но то, что я хотел сделать, я сделал.

— Безо всякой надежды на то, что это будет у нас прочитано? — спросила я.

— Нет, да и кто мог думать.

— Вы ведь не пускали свои вещи по рукам, почти никому не давали их читать?

— Не пускал по кругу? Нет. Это ничего бы мне не дало, только пошло бы мне и людям во вред. Я не хотел этого и теперь об этом не жалею.

(«Шоу должно идти». Интервью с Ф. Горен штейном // «Столица», 1992, № 19, с. 56—58).

Когда Горенштейн собрался в 1979 году уезжать, он постепенно стал передавать свои рукописи на Запад, используя для этого разные пути. Л. И. с помощью австрийской студентки-славистки переправил по его просьбе роман «Место». Остальные рукописи по-прежнему оставались у него. С началом перестройки в 1989 году, когда наконец появилась возможность напечатать Горенштейна, Л. И. стал активно продвигать его вещи в журналы и издательства.

Именно это и составляет основное содержание публикуемых ниже писем Горенштейна к Лазареву. Первое письмо было написано в 1989-м году, последнее — в 2000-м. Всего сохранилось 34 письма[1], написанные от руки, характерным для Горенштейна «трудным» почерком. Как это видно из переписки, в течение этого десятилетия Л. И. составлял сборники (для издательств «Слово», «Лимбус Пресс», «Текст»), писал предисловия, редактировал и готовил журнальные публикации Ф. Горенштейна.

В 2000 году архив Горенштейна по его просьбе был передан Лазаревым в Германию.

В архиве Л. И. сохранились две небольшие статьи Ф. Горенштейна. Предисловие к роману «Место» было написано в 1987 году для публикации отрывка романа в эмигрантском журнале «Время и мы» (1988, № 100). Там был напечатан только отрывок из него. Недавно этот отрывок был перепечатан издательством «Азбука» (2012) при издании романа «Место». Целиком статья никогда не публиковалась. Статья «Преступление и искупление» была написана в 1991 году: «Для французов написал небольшую саморецензию на “Искупление”. Думаю, она по-русски будет любопытна для читателей» (письмо Горенштейна к Л. И. от 1 июня 1992-го). Но по-русски эта статья напечатана не была.

Письма Фридриха Горенштейна Лазарю Лазареву (1989—1999-е годы)

1.11.89

Дорогой Лазарь!

Получил Ваше письмо перед самым отъездом в Рим и вот здесь, живя в одной из гостиниц Ватикана (почему-то поселили сюда), нашел время ответить. В Рим я приехал по приглашению одной из кинофирм для переговоров о написании сценария «Тимур»[2]. Кроме того, есть от «Мосфильма» предложение по сценарию о молодых годах Шагала[3]. Когда я все это буду делать? Все собралось сразу. После Рима еду в Париж, откуда месяц назад приехал и где у меня премьера инсценировки по повести «Ступени»[4] в одном из театров.

Города хорошие, но такая суета не по мне. Помимо сценариев, у меня ведь свои замыслы. Более двух лет собирал материал по Ивану Грозному[5]. Две пьесы — дилогия. Иначе не получается. И замыслы двух книг о Германии и прочее. Если Бог даст силы и время. С «Юностью», помимо прочего, проблема, когда они будут печатать: Эткинд[6] говорит, что «Звезда» могла бы напечатать быстро. Надо подумать.

Издать «Место», «Псалом» и т. д. — идея неплохая. Конечно, мне нужны здешние деньги. Но что поделаешь, уж возьму рублями. Может, на некоторые рубли мне удастся достать дореволюционного Шекспира и Брокгауз и Эфрон.

Привет Вам от Инны. Дан[7] учится, Инна работает в большом книжном магазине — живем.

Это письмо я передам с Али Хамраевым, режиссером, собирающимся ставить «Тамерлана». Он Вам передаст или перешлет.

Посылаю Вам отрывок из стенограммы, обсуждение «Зимы 53 г.»[8] в «Новом мире» в 1966 г. Мне его в свое время передала И. Борисова[9], и он опубликован был в «Континенте»[10]. Авось пригодится. А. Кондратович[11] сейчас, я слышал, большой перестройщик, а Закс выступал тут много против засилия советской цензуры.

Впрочем, то, что не опубликовали, — хорошо. Если б опубликовали «Зиму», может, я не написал бы свои последующие книги, а написал бы другие.

Будьте здоровы.

Привет Вашим.

Ф. Гор.

17.1.90

Дорогой Лазарь!

Хоть поздно, но поздравляю с Новым годом Вас и всех ваших.

Ко мне обратилось три театра — Вахтанговский и Малый хотят право на первую постановку моей пьесы «Детоубийца» (Петр I)[12]. Но поскольку Вахтанговский обратился на месяц раньше, я им дал право (пока по телефону). А Театр им. Ермоловой хочет приступить к репетиции «Бердичева»[13]. Кстати, тут в Берлине у меня был один мой знакомый, я ему передал несколько повестей. По-моему, «Улицы Красных Зорь»[14] и «Кучи»[15] у Вас нет. Или есть? Я попросил его отдать повесть зав. лит. части Ермоловского с тем, чтоб она передала Вам. Из «Юности» у меня была А. Пугач[16]. Шел разговор о «Последнем лете»[17]. Но затем она позвонила из Москвы и сказала, что в 5 номере они все-таки дают «Искупление». Значит, «Лето» свободно. «Нева» «Искупление» уже публиковать не сможет. А «Псалом»? Не велик ли он для них? С купюрами публиковать не стоит. Я вообще не стремлюсь слишком много публиковаться в журналах (может, сказывается западная привычка ценить больше книги). От издательства письмо получил, написал им ответ. Это хорошо. Трехтомник: «Место», «Повести и рассказы», «Псалом». А «Знамя» меня абсолютно не волнует. Тем более, там Бакланов[18], человек мне не дружественный, которого я хорошо помню по «Мосфильму». Печально, что либерализм в литературе возглавляется такими людьми, как Бакланов и Шатров[19]. Ко всему еще, Солженицынская мафия, судя по периодике, разворачивает свою кампанию, переходящую в психоз. Раньше они здесь бесновались, возле американских фондов, а теперь уже повсюду. На Западе, кроме определенных славистов и определенных эмигрантов, о Солженицыне никто не помнит. Это значит, что атмосфера у вас противная. Такая же в культуре дезориентация, как в экономике. Конечно, гласность — большое достижение. Но отсутствие подлинных культурных ориентиров (которые существовали еще в 30-е годы) и присутствие ложных ориентиров (возникших в 60-е) не дает воспользоваться этим достижением тем особенно, кто в литературе начинает и кто участвует в лит. процессе. Быть вне процесса, быть отщепенцем, каким был я[20], — на это не многие решатся. Требует слишком дорогой цены.

О «Тарусских страницах»[21] не знаю, что сказать. В первом сборнике я не участвовал. Зато у меня есть печальный опыт участия в «Метрополе»[22]. Альманах все-таки, в отличие от журнала, должен объединять близких авторов (так я думаю). А кто в «Тарусских» участвует, я не знаю. И каков авторитет этого сборника-альманаха?

Хорошо, что я уехал[23]. Тяжело бы мне было и в перестроечной литературе. Тем более, моя вторая литературная родина — это Франция. Там вышло уже четыре книги. Скоро выйдет «Место». Там поставлена инсценировка по «Ступеням». Сейчас собираются делать новую инсценировку. (Дело в том, что у молодой режиссерши[24] пока нет возможностей делать мои пьесы с большим количеством персонажей.) Постановка пошла хорошо, на малой сцене, но с известными, хорошими актерами. Была хорошая пресса. Вообще, во Франции у меня имя. Недавно в большом книжном магазине на Сан-Жермен была выставка моих книг.

Сейчас сижу, работаю над сценарием о Тимуре для Италии. Надеюсь получить возможность добраться до моих материалов по Грозному, которым я занимался более 2 лет. Вообще, жил бы еще 100 лет, хватило бы мне материала и по России, и по Германии.

Такой Бакланов — «Знамя» ранит, когда все неподвижно. А сейчас это не серьезно. А «Новый мир», надеюсь, ко мне не обратится. И сам я туда не дам. Это «Наш современник» с человеческой маской.

Было бы здорово, если б «Место» издали в 1990.

Будьте здоровы.

Ф. Гор.

25.4.90

West Berlin

Дорогой Лазарь.

Судя по Вашему письму, перестройка, хоть с опозданием года на три, добирается и до моих сочинений. Кое о чем до меня уже доходили слухи (но не экземпляры. «Театр»[25] до сих пор не дошел).

Какие-то ленинградские издания и странные журналы, о которых я никогда не слыхал («Искусство Ленинграда»[26]) (?) через вторые руки обратились ко мне. Но пока это не серьезно. Тем более, как сообщили мне «вторые руки» месяца три назад, они давали туда «Псалом». Оказалось — не их тема. А теперь вдруг — их. Думаю, публиковаться там мне не стоит. Как и в «Знамени». Как и в Солженицынском «мире»[27].

«Шампанское с желчью» у Приставкина[28]. Насколько мне известно, будут публиковать в «Апреле» № 2. А «Муху»[29] я постараюсь передать, если представится оказия, в Союз. Или в Вене возьмете у Лизы[30], если до середины мая у меня оказии не будет. Бедная Лиза переводит меня, а немец у нее не берет. А во Франции уж и давать нечего. Почти все либо переведено, либо переводится. Интересные статьи о моих книгах[31] были во Франции. Немцы и рус. эмигранты пишут не интересно. По-русски только небольшие статьи Хазанова[32] и Е. Эткинд неплохо написал о сборнике пьес. Если это Вас интересует, то передам. Театры — Малый и Вахтанговский, как будто репетируют «Детоубийцу» (Петра I), Ермоловский — «Бердичев». Сужу по звонкам и письмам. Последнее время я работал над большим, многосерийным сценарием о Тамерлане, режиссер — А. Хамраев. Фирма — итальянская. Недавно позвонили со студии Горького. Хотят делать фильм по «Спорам о Достоевском»[33]. Должны приехать ко мне в Берлин. У них тоже связи с западной фирмой (сценарии я на сов. деньги делать не могу).

Мы живем в трудах и борьбе. Живем по-всякому, но лучше, чем в Союзе. Привет Нае и всем Вашим. Будьте здоровы.

Фридрих.

P. S. Уже несколько лет занимаюсь я материалами по Грозному.

Хотел бы Вас спросить — нельзя ли приобрести книгу — «Памятники литературы древней Руси. Вторая половина XVI в.». Москва. Художеств. лит. 1986. Общая редакция Дмитриева и Д. Лихачева.

14.6.90

Дорогой Лазарь.

Получил письмо от Бакланова. Он предлагает публикацию 300—350 стр. из «Места», и чтоб отбор произвели Вы.

Я ему ответил, что согласен, но хотел бы, чтоб это были страницы начала, первой части, может, отчасти и второй. Чтоб не выдавать заранее сюжет, хоть это и не детектив.

В Москву едет Соня Марголина[34], она должна передать письмо Вам и через Вас Бакланову.

Бакланов написал мне 5.5, а получил я 13.6. Лучше оказией, если есть возможность.

С 25 июня по 30 будет в Москве мой знакомый Ганс Шлегель[35], кинокритик. Можете через него передать мне ответ. Его можно разыскать или через Союз кино — Плахов[36] или Валя Михалева[37]. Они ему отдадут. Или по телефону 2294216 — Константин Гаврюшин[38]. Он Гансу отдаст или сообщит его координаты.

Через Соню я передаю Вам «Искупление» и «Шампанское с желчью». А «Муха у капли чая», надеюсь, Вам передал Миша Швыдкой[39] из «Театра». Я в сценарных трудах, но обдумываю и дальнейшую свою работу. Проблем с темами у меня не существует, еще на 100 лет хватило бы. Но со временем проблемы. И с текущим временем, и с конечным. Все-таки уже 58 лет.

Привет Нае и дочерям.

Будьте здоровы.

Ф. Гор.

21.6.90

Дорогой Лазарь.

Вчера, т. е. 20 числа, получил Ваше письмо от 7.6. Надеюсь, к тому времени Соня Марголина передала Вам «Искупление» и «Шампанское с желчью». «Муху» я передал Вам через М. Швыдкого из «Театра». Передала Соня также ответное письмо Бакланову.

Действительно, подобная публикация — это проблема. Но если публиковать не вырванные главы, а цельный кусок, то тогда можно согласиться. Например, первую часть (294 стр.) и, может быть, дальнейший кусок из второй части.

Книгу, о которой я просил, мне уже достал Саша Зельдович[40], режиссер, который хочет со мной делать фильм о М. Шагале. Нет ли у Вас кого-либо из людей, близких Д. Лихачеву? Мне бы надо добыть ксерокс по нескольким небольшим работам, на которые Лихачев часто ссылается, но найти я их не могу. Это завещание Ивана Грозного 1572 года. Текст это «Канон Ангелу Грозному», который Ив. Грозный подписал псевдонимом «Парфений Уродивый». Это церковные службы Ив. Грозного. А также сочинения сына Ив. Грозного — Ивана. Житие Святых. Например, «Житие Дмитрия Прилуцкого». Работы эти считаются второстепенными, не политические, но они важны для меня, потому что личные для моих героев. (Если когда-нибудь у меня дойдут руки и они станут моими героями.) Дело это не срочное. Но вдруг случайно представится возможность. Хороших фотографий у меня мало, посылаю Вам две. У Кости Щербакова[41] есть моя фотография несколько иного плана.

Письмо постараюсь отправить с оказией. Так лучше всего и быстрей.

В Москву приеду, когда выйдут книги. Может быть, в театре будет премьера. Привет Вашим.

Ф. Гор.

30.11.90

Дорогой Лазарь!

У меня в феврале «Место»[42] выходит по-французски и переводчик обнаружила две опечатки, точнее, я по невнимательности допустил в тексте небольшие неточности.

Есть такой персонаж — Фильмус. Его зовут Бруно Теодорович. А я, как сообщает переводчик, в некоторых местах называю его Бруно Григорьевич.

Надо бы и в русском тексте исправить.

Кроме того, есть такой мальчик в организации Щусева — Шеховцев. А кое-где у меня — Шаховцев. На каких страницах, не знаю. Может, редактор или корректор обнаружит.

Я взвалил на себя непомерный труд (или, может, возраст уже сказывается?). Три года изучал материал по Грозному. Уж больше месяца пытаюсь начать, но все не получалось, все не то. Написал уже несколько раз первую сцену и выбрасывал. Теперь как будто нашел, но что будет дальше — не знаю.

Я мог был написать за это время одну — две книги.

Однако романы в русской литературе есть, и есть даже неплохие. А пьесы о Грозном нету (пьеса А. К. Толстого — школярское изложение). Я надеюсь, что Вы и Ваша семья как-то выдерживаете второй после 33 года голод, организованный колхозами (хоть и в другой ситуации и другим способом)[43]. Желаю всего наилучшего, прежде всего здоровья Вам и Вашим.

С приветом

2.7.91

Дорогой Лазарь!

Мне звонил М. Ульянов[44] из театра. Они сыграли два закрытых спектакля, а в сентябре будет премьера. Хотят меня пригласить. Я им дал Ваш телефон. Мне было бы удобно между 25 августа и 8 сентября. Поездом, но обязательно в двухместном купе. На поезд паспорт не нужен при покупке билета. Можно заранее купить и передать мне в Берлине.

А деньги на билет у меня есть, туда и обратно, разумеется. Разумеется, также было бы хорошо, если б к сентябрю выпустили «Место». Кстати, я в этой книге допустил просчет, который никогда не надо делать. Некоторые фамилии персонажей оставил неизмененными. И вот теперь персонажи оживают и звонят мне.

«Октябрь» как-то затих. Будет он публиковать «Псалом», может, испугался? Лиза мне звонила. Ее перевод будет в моем сборнике («Улица Красных Зорь»).

Кстати, «Литгазета» все-таки очень противная. Новые газеты гораздо интересней. Так мне видится. Недавно было большое интервью в «Смене» (Ленинград) и в «Новом русском слове» в Нью-Йорке. Но что за интервью в Нью-Йорке и как оно туда попало — понятия не имею. Я работаю без выходных над сценарием о Шагале. Надеюсь выбрать время, чтоб как-то двинуть вперед и «На Кресцах» — о Иване. Хоть на 2—3 сцены. Но времени мало. Эта драма, если я не одолею, будет длиться долго.

Привет от Инны Вам и Нае. Привет всем Вашим.

Будьте здоровы.

Ф. Гор.

P. S. Если не получится на поезд, тогда на самолет надо попытаться. Вообще, подумать и взвесить, что лучше. В. Перельман[45] мне написал письмо с просьбой разрешить кое-какие из моих вещей опубликовать в альманахе «Время и мы», выходящем в Москве. Я дал ему Ваш адрес и телефон, чтоб не было накладок. В частности, «Последнее лето на Волге» все-таки лучше в «Знамени».

28.8.91

Дорогой Лазарь!

Надеюсь, у Вас и всей Вашей семьи все благополучно после землетрясения[46].

Жаль, что я пока не вижу возможности приехать. Платить 800—1000 марок за билет — мне эти деньги нужны для других нужд. Впрочем, может, мне все-таки купят билет через кооператив. Надо просто вдвое или в полтора раза переплатить. Есть такой переводчик — Зина Шаталова[47], — она говорит, что в советско-венгерском кооперативе можно купить таким образом.

Кроме того, вахтанговцы не прислали мне никакой бумаги, чтоб проще получить визу. В октябре я еду в Париж по приглашению мин. культуры Франции. Однако в сентябре можно бы было ненадолго приехать.

«Чок-чок»[48], как мне сообщили, уже издана. Я пока еще не видал.

Курьезная моя книга вышла первой. Но надеюсь в октябре на «Место». Переворот не удался, значит, будут выходить мои книги.

Желаю Вам и Вашим всего доброго. Сил и здоровья.

С приветом

Ф. Гор.

16.11.91

Дорогой Лазарь,

пользуюсь очередной оказией, чтоб передать письмо.

Надеюсь, у Вас все благополучно и у Ваших тоже.

Я доехал не слишком комфортно[49], не смог достать первый класс. До Варшавы было особенно тяжело с польскими спекулянтами. Написал в «Малый», пусть добиваются для меня у «Аэрофлота» права летать на рубли, если хотят видеть меня на премьере в декабре[50]. Времени мало и сил не хватает. Терять трое суток туда и обратно тяжело.

Кстати, я получил только одну книгу «Место»[51]. Надеюсь, они мне вышлют остальные авторские экземпляры.

В Вашем хорошем предисловии есть досадная ошибка о Марке Захарове[52]. Я его не знаю и не слишком люблю. Очевидно, Вы имели в виду Ефремова[53], которого я знаю (но тоже не слишком люблю) (несколько раз употребил слово «слишком», но исправлять лень).

После Москвы был в Париже, где собрались с полсотни иностранных писателей, много публикующихся по-французски, от Союза (?!) России (?!) не знаю от чего было четверо: Зиновьев[54], Айтматов[55] (посол), Айги[56] и я. По сути, все живут за рубежом, кроме Айги (который с февраля тоже будет жить в Берлине на стипендии). Были в Елисейском дворце, где я сумел по-французски говорить с Миттераном, а по-немецки с министром иностранных дел Дюма и министром культуры Лангом. По-французски говорил, как Бендер играл в шахматы. Но если бы получил во Франции стипендию (какие-то намеки были), то использовал бы ее для изучения французского. В феврале у меня премьера инсценировки «Искупления» в театре Луи Барро. И вообще, как всегда, впечатления от Парижа хороши (хоть в этот раз очень устал от интервью и прочего); интервью, кстати, тяжелая работа. Хорошие впечатления, вопреки всему, и от Москвы. Очень хочется, чтоб в Москве наладилось. Немецкие впечатления все хуже. Я им (немцам) никогда не доверял, но не думал, что они так быстро сбросят маску (почти). Нае привет, Кате, Арине и т. д.

Кстати (опять — «кстати»), тут у меня предварительный разговор с одним продуцентом. Он мне позвонил. Речь идет о бароне Унгерне[57]. Не можете ли Вы, если не тяжело, узнать, какой о бароне материал.

По-моему, у Лапина и Хацревина[58] я когда-то читал.

Все вожусь со своим «Иваном». Хотя бы первую часть закончить в этом году. Не знаю, что получается, то ли пьеса, то ли роман в диалогах. Пожалуй, пьеса, но слишком большая. В первой части не менее 125 страниц. Год с ними вожусь (правда, с перерывами). А на вторую половину уйдет 92-й (если удастся написать). Но может, теперь дилогия пойдет под гору?

Как обещал, связался с немецким публицистом Ральфом Джордано[59] (он по отцу итальянец, но прожил жизнь в Германии). Это автор книги «Если б Гитлер выиграл войну» и других. По-моему, его надо публиковать по-русски, тем более он согласен на рубли. Послал его координаты Бакланову.

Ну, пожалуй, все.

Всего Вам доброго. Будьте здоровы,

Фридрих.

P. S. Попала в руки «Лит. газета». Поразительно убогое издание, кроме, может, последней страницы, где иногда кое-что...

P. S. Податель сего письма, композитор Марк Минков[60]. Дайте ему ознакомиться кое с какими моими книгами. Он мне позвонил в Берлине и попросил о такой возможности.

21.9.92

Дорогой Лазарь,

звонил ли или заходил к Вам Бернд Функ[61]? Это берлинский профессор из Свободного университета и переводчик. Я написал ему короткую записку, но поскольку мы с ним перед этим выпили бутылку водки (редкостный для меня случай), не уверен, написал ли я вразумительно. Пил я не с горя. В конце концов, «человечество смеясь расстается со своим прошлым». (Надо ли было сходиться с этим «прошлым», другой вопрос)[62] <...>

Мой авторитет в Германии возрос, а в ноябре я выступаю в еврейской общине Берлина.

Кстати, 3—4 октября я приглашен читать на Франкфуртской книжной ярмарке. Будет ли там кто-либо из московских издательств и прочих организаций? 10 октября будет по «Свободе» передача о самоубийствах в бывшем Союзе. Прозвучит и мой голос. Редактор Инна Светлова приглашает меня в еженедельную передачу «Человек и общество» шесть минут эфира. Это обременительно, но имеет и свои положительные стороны.

Надеюсь, у Вас все более стабильно, чем у меня. Жаль, по разным причинам, в том числе и по семейным, не приехал. Но постараюсь все-таки найти время.

Времени ужасно мало. Предстоит работа над третьей частью диалогов из времени Ивана Грозного. И если преодолею, откажусь от иных тем ради немецкой. Давно задумано, пора браться за дело. Тем более, столько лет я искал название, и только теперь нашел. А название — это в значительной степени — эстетика вещи.

Переданные мне «Мемориалом» материалы[63] производят двойственное впечатление. Как будто смотришь в разрытую могилу. Но с другой стороны, я не предполагал, что мой отец такой мужественный человек. Борьба в лагере, попытка вооруженного побега, попытка уйти за границу. Две ошибки в его биографии. Наверно, он сам их и придумал. Он родился в Уланове под Львовом, но скрыл (сумел скрыть), поскольку Уланов была заграница — возможно, потому. И происхождение. Он не был бедного происхождения. Дед владел конюшнями в Уланове, а потом и в Бердичеве. А все остальное... Мне известны теперь фамилии непосредственных убийц: Филиппов, Кузьменков и Соколов. Хорошие сведения.

Привет Вашим дочерям и их семьям. Москва, наверно, несмотря ни на что, осенью красивая. Золотые бульвары. Я понимаю, ситуация трудная. Но и в Германии она очень тяжелая.

Все тенденции, о которых я говорил много раз, усиливаются. Имел бы возможность материальную, уехал бы во Францию.

Будьте здоровы.

Ф. Гор.

P. S. Передаю Вам экземпляр моей курьезной книги «Чок-чок»[64].

10.1.93

Paris

Дорогой Лазарь.

Пишу из Парижа. Красными чернилами. Другой ручки в месте моего обитания не нашел.

Написал Вам письмо в ночь с 31 на 1, но не знаю, все ли там стройно изложил.

Во-первых, не хотелось бы более, чтоб мои книги участвовали во всевозможных сомнительных мероприятиях букеровского типа[65]. Разумеется, никаких дел с самими букерами иметь не хочу.

Во-вторых, в «Знамени» надо бы у них повесть забрать[66], раз они не хотят или, колеблясь, не знают, публиковать ли. Кстати, они хотели публиковать материалы о деле моего отца. Я не уверен, поступил ли правильно, дав согласие на публикацию. Мне теперь кажется, что дело это интимное, разрытая родительская могила. Зачем делать ее публичной.

Кацевой[67] я при нашем посещении редакции оставил подборку нацистских газет. По-моему, они их так и не использовали. А мне они пригодятся. Не может ли она Вам их вернуть. (Надеюсь, хоть не выбросила.) В прессе («Москов. новости», «Лит. газ.» и т. д.) по-прежнему господствует дезинформация о Германии. Издательство «Фишер» публикует в апреле сборник о современном нацизме. По их заказу я тоже написал небольшое эссе[68] в этот сборник. Постараюсь его Вам передать, может, и в России эссе встретит интерес.

Надо бы у «Текста»[69] выяснить их намерение. Я их видел во Франкфурте, на ярмарке. Они как-то вертят. Если не хотят, пусть откажутся. Издатель найдется в России или в Нью-Йорке, где готов набор «Дрезденских»[70]. Я уже, по-моему, писал Вам, что с февраля наверно буду жить в Замке Беттины фон Арним (70 км от Берлина). До 30 июня. Это, по всей видимости, хорошо, однако создает и организационные трудности. Надеюсь с ними справиться. В принципе, подобные трудности легче преодолеть, чем те, что преследовали меня долгие годы.

Вот и в Париже сейчас трудности. Сегодня выходной. А с понедельника до среды каждый день расписан. Сплошные возни с журналистами ведущих газет и журналов, радио и, возможно, теле. А также в театрах. В Луи Барро — театре на Елисейских — репетиции инсценировки «Искупления». Большой театр «Одеон» хочет со мной встретиться для предварительного разговора. Со 2 февраля по 6 февраля я опять должен быть в Париже на премьере. Сил бы и здоровья для всего этого. И для труда, разумеется. «Грозный» меня совершенно замучил. С 87 года я изучал материал. С 91 года пишу. Мне кажется, нужно еще полгода, чтоб дойти до конца. Вчерне. Потом несколько месяцев обработки. Потом печатание, что тоже работа творческая. С Жанной[71]. Жанна сейчас в Берлине. На полгода. Потом поедет в Россию. Потом, через несколько месяцев, опять приедет на полгода. Так поживем вначале, потом видно будет. Может, цикл Достоевского[72] все-таки оправдается и в моем случае. Трудно понять, когда я выберусь в Россию. Хоть меня там более или менее знают (даже вахтер Русского посольства в Париже, куда я позвонил по делу, знает, кто я. «Это писатель Горенштейн?»), хоть меня и знают, но господствует по-прежнему элита 60-тых, отечественная и заграничная. Ряд газет (прежде всего «Литературка», но и «Независимая», где на культуре сидит зять Шатрова[73]), их редакции к моим книгам в целом недружественны. По сути, публикуюсь я если не бесплатно, то почти бесплатно. А подходы к серьезным деньгам, фондам и т. д. по-прежнему у тех же, что и 20 лет назад. Поэтому делать мне в России особенно нечего. А если все же приеду, то тихо, мало с кем встречаясь. Так хотелось бы.

Будьте здоровы. Привет Нае и дочерям с мужьями.

Ф. Гор.

2.2.93

Berlin

Дорогой Лазарь,

С Женей Тирдатовой[74] хочу передать Вам небольшое эссе[75], которое заказал мне Фишерферлаг. Они в апреле издают сборник против нацизма прошлого и нынешнего и т. д. Немецкие вписки в текст — дело рук переводчицы. Может быть, их надо поправить, т. е. написать по-русски.

На 2-й странице мне пришлось, к сожалению, кое-что поправить. Ученые немцы обнаружили, что фамилия бандита из Бабьего Яра, коменданта Киева, не Энгельгард, а Эбергард[76]. Таким образом пришлось отказаться от «пива Энгельгард». Но в целом, моя репутация в Германии, мой престиж растет. Недавно вернулся из Парижа, где в Театре на Елисейских полях идет инсценировка «Искупления». Во Франции очень хорошо встречена моя старая книга о Скрябине[77], много хорошей прессы разного направления. От анархистов (я выступал по их радио) до известного журнала мод «Elle» — «Она», для которого меня фотографировали. Это, конечно, крайности. Но впервые выступал и по телевидению в ежедневной, почитаемой в Париже передаче об искусстве, литературе, театре, кино с несколькими «звездами».

В России тоже, как я вижу, пресса проявляет «интерес». Женя, желая мне сделать доброе, привезла кучу газет. Мерзкое впечатление. Особенно т. н. «Независимая».

Вообще, подлецы.

Пишущих квалифицированно, как Л. Аннинский[78], я понимаю, все меньше. А дружественных моим книгам совсем мало — может, еще один-два... В т. н. «Независимой» ерническая «склочка»[79], в которой Гоша Цвибышев назван Иудышевым. Если б Раскольникова (все-таки убийца) назвали как-то, пакостно перековеркав фамилию, вряд ли Достоевский счел бы это лит. приемом. Обычное коммунальное паскудство <...> И о «Последнем лете...»[80] та же «Независимая» напечатала статью трусливого еврея, суть которой «а сало русское едят»[81]. Ущерба они нанести мне не могут, только зуд. А от зуда хорошее средство не брать в руки эту бумагу. Недавно звонил какой-то журнал переводчиков. Самовольно перевели на английский «С кошелочкой»[82]. Если можно, хорошо б указать, чтоб меня не втыкали ни в какие сборники. Я вообще не хочу участвовать в лит-общественной жизни, типа Букерской.

Моя жизнь и без того проблемна. Беру на себя ноши, а они мне портят годы. Главное теперь сбросить ношу непродуманного моего брака. Надеюсь в течение нескольких месяцев это сделать и довести (донести) до конца «ношу» Грозного. Что получится — не знаю. Построено в форме пьесы, но размер и внутренняя суть романные. Еще страниц 100 осталось. Но это много месяцев. Без этого не могу осуществлять новые планы.

Надеюсь, у Вас все более или менее (с учетом обстоятельств).

У меня, вопреки всему, тоже более-менее... живу, работаю. Нужно работать и в кино. На книги не проживешь, даже при популярности.

Привет Вашим. Будьте здоровы.

Фридрих.

25.3.93

Berlin

Дорогой Лазарь,

Жанна передает Вам это письмо. Она была в Берлине с конца декабря и мы с ней успешно работали. Она мне очень помогла. Виза у нее до середины июня, но, к сожалению, по ряду причин она вынуждена была уехать в конце марта. Это связано и с ее учебой в аспирантуре и прочим. Она хочет писать работу о библейских корнях в моих книгах (это ее идея). Помогите ей чем можете. Кстати, отдайте ей, если у Вас есть, мой трехтомник. У меня самого нету третьего тома. Если нету свободных книг, то помогите ей купить за мой счет. Так же хотела бы она временно взять «Ступени» и «Бабья сторона». Кстати, если пайщики[83] из «Знамени» не публикуют, то я найду, где опубликоваться. Но должен это знать. Так же, как и об однотомнике в «Тексте».

Я понимаю, время сейчас сложное. Горный орел № 2 Хасбулатов[84] хочет отрастить усы. Будем надеяться, это удастся преодолеть. Найдется парикмахер. Мне тоже приходится преодолевать личные проблемы. Пока еще не было развода (надеюсь на август) и, главное, разъезда. С квартирами тяжело! Но все-таки (надеюсь опять же) это осуществится.

Получили ли Вы мое эссе о «Михеле». «Фишер» уже опубликовал книгу эссе, в котором и мое.

«Чок-Чок» в «Ауфбау»[85] выходит в августе... Но «Франкфуртер альгемайне цайтунг» собирается публиковать книгу отрывками из номера в номер. Это случается редко, а для не немецкого автора вообще исключение. Во Франции перевод тоже в разгаре, чего доброго, меня ждет репутация автора «Лолиты», ждут ли его деньги, не знаю. Однако все-таки...

В кино «Шагал» пробивается... Написал расширенную заявку или сокращенный сценарий по «Унгерну»[86]. Жанна в Москве напечатает и отдаст переводить на английский.

Всего доброго. Привет всем Вашим. Будьте здоровы.

Фридрих.

6.12.94

Дорогой Лазарь,

представилась оказия и передаю выправленный вариант «Шагала». Собственно, выправлен в основном финал, несколько сокращен и кое-что добавлено. И появилось предисловие.

Рукопись не очень хороша, но выправленные места читать можно.

Максим Максимов[87] звонил мне и взял Ваш телефон, он хотел с Вами переговорить по поводу «Шагала». Конечно, мне было бы выгодно, если б «Шагал» был и в однотомнике, и в отдельной книге со «Скрябиным». Но важнее мне однотомник. Если они действительно хотят его издать. А в «Юности» «Скрябина» пусть публикуют, если это не препятствует книге.

Я работаю все над тем же «Грозным». Надеюсь в первые месяцы нового года окончить, хотя может затянуться и до лета. В мае я надеюсь получить стипендию от сената на новую книгу. Ту самую, о Германии, которую давно задумал, еще в России.

Будьте здоровы. Привет всем Вашим. Сообщите, как движутся дела.

Ф. Г.

26.3.96

Дорогой Лазарь,

может быть я приеду в Москву в конце апреля или в мае с французским телевидением. Но это еще не точно. Поездки мои, в основном, по Германии с чтением из моих книг. От других приглашений, в Америку, например, я отказываюсь. Это далеко и материально не выгодно. Но в Москву я бы приехал. Может, в последний раз, если изберут черносотенного большевика Зюганова. Тогда все возможно: и цензура и прочее. Пока же делают двухтомник в Петербурге, и меня немного беспокоит, как бы они «Скрябина» ошибочно не использовали по безобразно искаженному тексту «Юности». Надеюсь, это не так. Я все не могу вылезти из Грозного. (А. К. Толстой тоже возился с Трилогией семь лет.) Впрочем, уже в этом году надеюсь вылезти хотя бы вчерне. Вылез бы, если б не сценарная работа, и ранее. Но без сценариев жить нельзя. При этом тут на Западе тоже попадаю на мошенников. Ленинградская киностудия предложила мне интересную работу о Фане Каплан для режиссера Арановича[88]. Но до сих пор не могут получить деньги из банка. Тянется уже полгода. Придется взяться за другую работу по Израилю. Жаль. Я хотел бы вначале делать Каплан, а потому уж о Израиле. Впрочем, в Израиле тоже плохо. Я написал об этом несколько статей. Одну из статей Вы сможете прочитать в журнале «Зеркало загадок»[89], который я передаю. Журнал «Зеркало» начал издаваться в Берлине. Один номер Борхесу, другой Набокову, третий мне посвятили. Вообще, в Берлине появляется какая-то русская культурная жизнь. Я не принимаю в ней активного участия, тем не менее и меня иногда втягивают.

Живу работой главным образом. В прямом и переносном смысле. Надеюсь, что смогу вскоре приступить к подготовке романа о Германии. Но это работа нескольких лет и потому, может быть, сделаю и нечто небольшое. Давно уж не писал чистую прозу. Или сценарии, или статьи, или мою драматическую хронику.

Привет Нае и дочерям.

Будьте здоровы.

Фридрих.

15.7.96

Дорогой Лазарь,

хочу предложить Вам, на мой взгляд, интересную работу на магистерскую степень студентки Еврейского университета в Иерусалиме Лидии Альперович[90]. На фоне той бездарной и бесстыдной писанины, выдаваемой за «литературную критику», которая заполнила страницы желто-полосной прессы, она выглядит своеобразным подарком, как все талантливое. Дело не в том, что она хвалит «Место», можно ведь и талантливо ругать и бездарно хвалить. Лучше, если похвала и талант совпадают.

Я продолжаю работать над Грозным. Над эпилогом. Но это еще страниц 50. А всего будет страниц 600 — 700, хоть надеюсь сократить. Роман-пьеса. Было у меня интересное предложение от режиссера С. Арановича о Фанни Каплан. Прислали мне часть материала.

Но Семену удалили опухоль из мозга месяц назад. Он мне звонил, как будто поправлялся. Теперь как-то замолк. Надежда есть, но и печали тоже хватает. Дьявол постоянно рядом.

Готовлюсь к роману о Германии, собираю книги. В основном по-немецки. Не переведены ли на русский мемуары немецких офицеров и генералов?

В Германии мой престиж достаточно высок. Много пишут о моих книгах, много выступлений. В Берлине проводится конкурс на памятник холокосту[91]. Поскольку утвержденные Академией искусств проекты, по-моему, ужасны и, слава Богу, правительство Германии их отвергло, я тоже решил внести свое предложение. Я не архитектор, не скульптор, но это предложение — идея. Посылаю Вам экземпляр. Предложение зарегистрировано в сенате. Кстати, в январе я выступаю в сенате с лекцией о Берлине. Они приглашают на такие выступления профессоров, публицистов, писателей. Лишь бы здоровье и силы... и деньги...

Больших денег или хотя бы приличных престиж пока не дает. Будьте здоровы, привет Вашим.

Фридрих.

Заклеил конверт, забыв спросить: есть ли у Вас экземпляр: «Потомки Ивана Сусанина»[92]. Я у себя найти не могу.

Фридрих Горенштейн[93]

К завтраку

По крайней мере полчаса

За мной бежала колбаса,

Хотела укусить.

Я в огород через забор,

А там со мною помидор

Решил поговорить.

Мол, так и так, который год на огурцы, мол, недород,

И вместо огурцов какой-то хлам кладут в салат:

Морковь, капусту и шпинат и прочих огольцов.

«Что за соседи, Боже мой,

Хоть вой говяжьей колбасой!» —

Воскликнул помидор.

Томат от гнева покраснел,

А я от страха побледнел,

Но тут будильник зазвенел

И кончил разговор.

Хлебнув для храбрости компот,

Намазал маслом бутерброд,

Отрезал колбасу.

Томат я вилкой в толстый бок,

Как кровь течет томатный сок,

Попил чаек. Готово в срок.

В редакцию несу.

11.6.98

Дорогой Лазарь,

надеюсь, сукины сыны из петербургского издательства[94] все материалы вернули Вам. Это уже второй случай с тем же двухтомником и очень подобный.

Прислали мне лицемерный факс, суть которого: мы вас любим, но читателю ваши книги не нужны. Очевидно, как и в случае с «Текстом», потребовались средства для издания более «нужного» сочинителя Довлатова и т. д.

Я теперь опять в основном издаюсь за рубежом, а пьеса о Петре I идет только в русских нац. театрах: Малом, Александринке, Ярославском.

Мои отношения с «прогрессивной интеллигенцией» окончательно ясны[95]. Это хорошо. Может быть, Вы или Эткинд в этом вопросе мыслите иначе, но что поделаешь.

В целом дела мои не плохи. Если б прежде дела мои были бы не хуже, то жизнь моя складывалась бы удачнее. Но «бы» мешало.

С приветом

Ф. Гор.

11.11.99

Добрый день (или добрый вечер), Лазарь Ильич, посмотрите мою статью. Может, она будет интересна российскому читателю. Я знаю, что моя публицистика не всем по душе, мои суждения о тех или иных событиях или персонах. В том числе и Вам. Но ведь публицистика для того и пишется, чтоб быть не всем по душе. Однако, о фашизме, я думаю, Вам должно быть по душе. Тут, я думаю, позиции должны совпадать. Впрочем, в статье есть и нечто...

Моя тяжелейшая работа о Грозном, которую мог взять на себя только сумасшедший, закончена более года назад. Но техническое ее воплощение затянулось. Издательница не вовремя платила наборщице, та не вовремя высылала материал изд. Теперь, как будто, волокита приближается к концу и, надеюсь, скоро рукопись отправят в типографию.

Речь, конечно, о Нью-Йорке. В России меня не издают. «Текст», потом «Лимбус». Это уже закономерность. А изданное не берут в книжные магазины. Это я знаю. Чтоб не теснил «наших», наверное.

Но после того, как мое «Место» поставили ниже Харитонова[96] и прочих, я понял, что мне место среди «наших» не нужно. Я начал новый роман[97] о коммунистической и посткоммунистической России. С корнями в недалекое, далекое и очень далекое прошлое. Без корней ничего не вырастает. Начал в марте. Но потом у меня случилось несчастье — умер мой кот, и я три месяца не работал. Теперь работаю дальше. Год-полтора придется трудиться. В моем возрасте пишут уже только графоманы. Нормальные пишут мемуары.

Надеюсь, у Вас все хорошо или, по крайней мере, прилично.

Привет Бену Сарнову. Привет Вашим.

Ф. Гор.

Ф. ГОРЕНШТЕЙН. Две заметки

Предисловие автора

Роман «Место» писался давно. Он начат был в далеком ныне 69-м, работа шла с перерывами — два-три месяца, затем перерыв для других дел, тогда более неотложных, потом вновь выкраивался месяц-другой, и так до 72-го года, когда мне показалось, что роман наконец окончен. Но в 76-м году были дописаны важные финальные главы, которые, может быть, ничего решающего не прибавили к развитию сюжета, но тем не менее прояснили, по крайней мере для меня как для автора, замысел произведения. Разумеется, по всем профессиональным канонам, без замысла нельзя начинать работу. Правда, верный признак того, что произведение получается живое, художественное, а не черно-белое, публицистическое, — это изменение замысла в процессе «роста организма». Однако обнаружение замысла в последних главах — это уже крайность, продиктованная спецификой материала и спецификой труда, растянувшегося на семь лет.

Роман имеет автобиографическую форму и написан от первого лица. Автобиографическая форма — при том, что автобиография автора лишь отчасти совпадает с автобиографией персонажа и в значительной степени иная, — трудный жанр. Трудный, но многообещающий. Недаром Достоевский начал писать роман «Преступление и наказание» от первого лица. Отчего он отказался от этого в процессе работы? Может быть, от слишком опасной горючей смеси, содержащейся в материале произведения, в идее и поступках главного героя, что могло дать повод объединить автора с персонажем? Признаюсь, это вселяло сомнение и в меня, тем более что отдельные детали моей биографии и биографии Гоши Цвибышева, от имени которого ведется рассказ в романе «Место», совпадают. Но в том-то и дело, что в одних и тех же обстоятельствах, под воздействием одних и тех же мыслей и чувств люди могут действовать совершенно по-разному. Если бы автор позволил себе действовать так, как действует его персонаж Гоша Цвибышев, то он никогда не мог бы написать эту книгу, ибо он был бы не ее автором, а ее действующим лицом.

А может быть, Достоевский отказался от первоначально задуманного потому, что, будучи мастером жизни внутренней, психологии, боялся — избранная автобиографическая форма уведет его так далеко в глубины человека, что уж трудно будет оттуда выбраться, и реальная внешняя жизнь станет лишь кладбищенской игрой теней. А лунатическая игра теней и без того присуща психологическому романтизму Достоевского. Впрочем, в романе «Подросток», менее фундаментальном для творчества Достоевского, он все-таки рискнул на соблазнительную автобиографическую форму. Но там это уж было не опасно, ибо там были уж не образы, а типажи, те самые типажи, амплуа, кочующие из романа в роман. Оттого персонажи Достоевского нетелесны, зыбки, размыты — и, наоборот, строго очерчены, телесны у него чувства и мысли — создается впечатление, что они имеют объем, вес и даже цвет, как бывает во время экспериментов, когда для наглядности окрашивают обычно невидимое. Такова природа его души, такова природа его таланта. С другой стороны, «Записки из мертвого дома», одна из наиболее телесных и, на мой взгляд, одна из наиболее гармоничных вещей Достоевского, слишком по-очерковому правдива, в ней нет творческого вымысла, присущего автобиографическим книгам Льва Толстого или Руссо. Например, один из лирических образов автобиографического романа «Детство» — мать Николеньки — по свидетельству жены Льва Николаевича Толстого Софьи Андреевны, «вовсе вымышлена», так как мать Льва Николаевича умерла, когда ему было всего два года, и он ее не помнил. Вымысел в автобиографической форме, когда неясные воспоминания будят подсознание и помогают вспомнить то, чего не было, создает общий колорит, общую картину бытия и небытия, которые трудно отделимы одно от другого. И для самого автора этот переход становится неуловим. Главное не чувства, а переходы чувств, изнанки чувств, и для ощущения, для постижения здесь нужна уже не психология, а физиология. Так, доведенное до предела чувство любви у Руссо выражено в том, что он хватает случайно выпавший изо рта любимой женщины кусок и с жадностью съедает его.

Мне кажется, в романе «Место» физиология так же весьма часто вытесняет психологию или, во всяком случае, определяет психологию.

Из биографий больших мастеров, особенно живописцев и композиторов, мы знаем, как плодотворно повторение, использование уже найденных приемов и методов. Мне, к сожалению, пришлось идти наощупь, полагаясь на собственный литературный инстинкт, в силу своей недостаточной образованности в те времена, в силу случайности моего книжного самообразования. Однако надо уметь превращать недостатки в достоинства. Как говорится, нужда заставит. Именно мое человеческое и литературное отщепенство, от которого я, кстати, всячески и безуспешно старался избавиться, доставившее мне немало трудностей в Союзе, которые после эмиграции, особенно первые годы, не кончились, а в чем-то даже возросли, — именно это отщепенство в силу обстоятельств и помимо моей воли помогло мне избавиться, защититься от дурного влияния, на мой взгляд, неплодотворного современного литературного процесса, единого для Союза и для литературной диаспоры. В литературе, как и в жизни, бывают периоды, когда плодотворен процесс, — это время расцвета, но бывают периоды, когда плодотворно обособление, — это время увядания. Дорогой ценой приходится тогда платить за попытку обособиться от процесса. Мне кажется, я заплатил такую цену.

Отщепенство — как форма существования материальная и духовная — пожалуй, главный автобиографический элемент этого романа, объединяющий автора с персонажем, от имени которого ведется повествование. Это, безусловно, роман об отщепенце. Но далее начинаются зыбкие неясности, переходы бытия в небытие, небытия в бытие. Здесь небытие определят сознание в той же мере, что и бытие. Переход страдания в злобу, лирических мечтаний в себялюбие, разумных наблюдений в мнительность. Неуловимость правды и неправды изображена на фоне путаницы и неясностей российской жизни периода конца хрущовщины, начала брежневщины.

Горбачевская гласность, если даже не брать ее в кавычки, это та же электрическая лампочка из рассказа Зощенко о неосвещенной коммунальной квартире. Когда была наконец отремонтирована давно испорченная электропроводка и зажегся свет, стало ясно видно то, что прежде лежало по темным, захламленным углам. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Роман четыре года хранился в ящике стола в Союзе и семь лет на «свободном Западе», но теперь он может быть особенно актуален, ибо теперь многие его персонажи, смутно мелькавшие в хрущовском полусвете и брежневской полутьме, стали ясно обозримы.

Сейчас роман переводится на французский язык издательством l’Age d’Homme. Это же издательство взяло на себя обязательство опубликовать роман по-русски. Публикуемый отрывок — 85 страниц рукописи. Всего же в романе 1135 страниц. Разумеется, ни сюжета, ни фабулы романа по этому отрывку понять нельзя, за пределами отрывка и основные персонажи, и основные события. Невыносимость нравственного положения главного персонажа Гоши Цвибышева и нарастающее от того ожесточение должно было повести его по жизни — и повело — путями извилистыми, неправедными, бесовскими.

Бесы любого направления, с которыми человек вступает во взаимоотношения, всегда требуют от него гарантий, требуют действий, делающих эти отношения необратимыми.

«Обругай образа», — говорит человеку бес в очерке Глеба Успенского «Тише воды, ниже травы». Бес знает, что воскреснуть от духовной смерти так же трудно, как и от смерти физиологической. Но все-таки такие чудеса возможны не только на страницах библейских книг.

Воскресение духовного мертвеца, воскресение человека, убитого разнообразными, разнокалиберными, разношерстными парнокопытными рогатыми личностями, — вот идея, вот замысел романа «Место». Разве это не жгущая сердце тема, разве это не актуально и для падшего гражданина, и для его страдающей Родины?

Berlin, 1987

Преступление и искупление

(Саморецензия)

Проблема искупления — это прежде всего проблема наказания зла. Наказывать ли зло злом, как предписывает Старый Завет, или наказывать зло добром, как предписывает Новый Завет? Или, может, обвинять в зле не злодея, совершившего преступление, а внешнюю социально-общественную среду, как это делали и делают социал-либеральствующие деятели и мыслители? Но если век назад подобный утопизм объяснялся надеждами на победу всеобщего разума и прогресса, то после кровавых разочарований ХХ века подобное утопическое политиканство не имеет моральных оправданий. Тем более, сама основа социал-либеральствующего понимания борьбы со злом как попытки уменьшить зло в мире и изгнать зло из мира — ложна.

Да, наказание зла злом не предотвращает нового зла — но разве в этом суть вопроса? Нет ничего более противоречащего не только Старому Завету, но и Новому. Потому что в том и в другом случае дело идет не о предотвращении нового зла, а о справедливости по отношению к злу уже совершенному. Именно эта постоянная справедливость по отношению к злу уже совершенному может противостоять новому злу. Ибо мир, где преступники не искупили своей вины, справедливо существовать не может. А накопление таких неискупленных преступлений еще в большей степени, чем накопление ядовитых газов в атмосфере, ведет к моральной катастрофе.

Однако не всегда зло явно, и часто, прежде чем зло наказать, надо его распознать. Зло и добро редко существуют в чистом виде и бывают тесно связаны друг с другом.

Именно об этом роман «Искупление». Не буду излагать фабулу романа, поскольку она достаточно точно изложена литературным критиком Борисом Хазановым из выходящего в Мюнхене русскоязычного журнала «Страна и мир».

«Молоденькая девочка Сашенька становится частной носительницей зла, которое превосходит и ее, и всех. Это зло неудержимо разрастается, вылезает из-под земли вместе с останками зубного врача и его близких, над которыми совершено зверское надругательство, зло настигает самих злодеев, зло везде и в каждом нет выхода. Но искупление зла приходит. Это ребенок Сашеньки и лейтенанта Августа, который приехал с фронта, чтоб узнать о судьбе родителей своих, евреев, и уезжает, чтоб не поддаться искушению самоубийства».

Фабула изложена достаточно точно, но так ли все просто обстоит с искуплением? Ведь искушение самоубийством пришло за искушением убийством. Искушением на предельное зло ответить старозаветным предельным злом. Да и может ли вновь рожденная жизнь стать искуплением зла, искуплением жизни погубленной? Не рождается ли новая жертва в угоду ненаказанному злу?

На этот вопрос ни философия, ни социология ответить не могут. На тупиковый вопрос — как наказать зло, не прибегая к его методам. Но Библия дает ответ на этот вопрос. Только равновесие старозаветного закона с новозаветной любовью может противостоять злу. Тут надо понять, что попытка изгнать зло из мира — утопия, глупая или лживая, праздная фальшивая мечта духовных бездельников. Каиново зло родилось с человеком и с человеком исчезнет, и потому удел истинного борца со злом — постоянный духовный труд. Зло всюду, вне нас и внутри нас. Зло вне нас преодолевается только законом, но зло внутри нас врачуется любовью, и дело в том, способна ли откликнуться на эту любовь душа. Вот почему преступники-изуверы стараются либо одурманить свою душу определенного сорта идеологией, либо обесчестить ее иными нечистыми способами. Тогда преступление становится необратимым, а всепрощающая Христова любовь бесполезной, как живое зерно для камня. Недаром в Библии сказано: кровь преступника на нем самом.

Искусство, даже самое пессимистическое искусство, если оно подлинно, близко своим воздействием воздействию любви. Оно не может бороться с внешним злом, со злом каменным, бездушным. Но оно может бороться со злом внутренним, первородным, с грехами внутри человека, являющимися тем материалом, из которого складывается необратимое бездушное преступление. Искусство борется со злом своими способами, через слово и чувство ища созвучий бездны мироздания и бездны каждой человеческой души.

Так случилось с душой юной злодейки Сашеньки, искупившей свое зло любовью к случайно встреченному человеку. Впрочем, случайному ли? В мире материальном случайность не редкость. Но в мире духовном случайностей не бывает. Как не была случайностью ярко вспыхнувшая во тьме дикого послевоенного существования любовь невежественной озлобленной девушки Сашеньки и прошедшего через фронт и страдания молодого лейтенанта Августа, явившегося вдруг и исчезнувшего в небытие. Желая через любовь спастись от одолевших его жестоких искушений, он сам через любовь спас. Однако разве это не о нем сказано: тот, кто спас хотя бы душу, как будто бы спас целый мир?

Berlin, 1991

Публикация и комментарии

Екатерины ШКЛОВСКОЙ-КОРДИ,

Ирины ЩЕРБАКОВОЙ

Г. НИКИФОРОВИЧ[98]. Анатомия одного характера. О романе Фридриха Горенштейна «Место»

Писатель Фридрих Горенштейн, восьмидесятилетие которого отмечалось бы в 2012 году (он скончался в Берлине в марте 2002 года), гораздо больше был известен как сценарист культовых фильмов «Солярис» и «Раба любви», чем как писатель. Тем не менее немногие литературные критики, читавшие его прозу, отзывались о ней восторженно, еще при жизни сравнивая Горенштейна с Чеховым, Буниным и Достоевским.

В СССР Горенштейна не печатали: единственным исключением был рассказ «Дом с башенкой», появившийся в журнале «Юность» в 1964 году. К сожалению, и в новой России книги Горенштейна выходили не часто, небольшими тиражами и, в основном, давно стали редкостью. Теперь, однако, читателям легче будет убедиться в справедливости — или в преувеличениях — отзывов критиков: санкт-петербургская «Азбука» начала систематическое переиздание текстов Горенштейна. В рамках проекта вышел и большой роман «Место» — уникальный для русской литературы второй половины ХХ века.

Роман был завершен Фридрихом Горенштейном в 1972 году; эпилог добавлен в 1976 году. В том, что роман не сможет появиться ни в одном советском издании, Горенштейн не сомневался. Однако и эмигрантские издания не спешили с публикацией. Только в 1988 году, через восемь лет после того, как Горенштейн навсегда покинул Россию, эмигрировав в Германию, отрывки из романа «Место» напечатал журнал «Время и мы».

В машинописи романа насчитывалось более тысячи страниц — цельный текст такого объема Горенштейн написал впервые. Автор рассказывал о времени послесталинской «оттепели», о судьбах России в моменты политических потрясений, о повседневной жизни рядовых граждан, о советской интеллигенции, о любви к женщине — неровной, с колебаниями от обожания до ненависти; о КГБ, и даже о мелких интригах среди работников управления строймеханизации. В «Месте» были и обширные отступления, которые, казалось бы, могли существовать и независимо от основного сюжета — но, тем не менее, их удаление нарушило бы художественную ткань романа, отчего психологический портрет главного героя, Гоши Цвибышева, от лица которого роман написан, стал бы менее убедительным.

Вокруг этого героя и строился весь роман, который, не будь он столь трагичным, мог бы быть даже отнесен — по сходству фабулы — к разряду легкомысленных плутовских романов. В самом деле: молодой человек, скрывающий позор своего рождения, из нищеты вдруг возносится к немыслимым ранее высотам: оказывается, он — сын генерала! Но жестокая судьба лишает его преимуществ благородного происхождения, и он решает мстить обидчикам. На этом пути он сходится с бандой негодяев, прикрывающейся той же святой целью, но разгадывает их коварные планы. Полюбив девушку, павшую затем жертвой гнусных посягательств преступной толпы, герой женится на ней и, силой своей любви добившись ответного чувства, преображается сам.

Писатель Фридрих Горенштейн, однако, наложил на эту авантюрную канву жизнь персонажа одновременно и доброго и жестокого, и умного и недалекого, и честного и лжеца, и униженного и оскорбителя, и боящегося людей и презирающего их — словом, обыкновенного маленького человека, погруженного в реальность 60-х годов прошлого века. В результате получился характер настолько противоречивый и глубокий, что, по-видимому, он-то и есть главное наследие, оставленное романом «Место» русской литературе.

Противоречия начинаются уже с имени героя. Его зовут Гошей, но его полное имя не Георгий или Игорь, как можно было бы предположить, а Григорий, Григорий Матвеевич Цвибышев. Отчество у него есть, а отца нет — он был арестован еще до войны, и Гоша его совсем не помнит и старается вообще вычеркнуть из своей жизни. Матери тоже нет в живых; она оставила сыну свой главный завет — выжить:

Лгать, кстати, я научился очень рано, чуть ли не в раннем детстве, шести-семи лет, причем лгать не по-ребячьи, путано и мило, а по-взрослому, твердо и хитро, и мать моя меня в этом поощряла, дабы скрыть факт об арестованном отце. Факт, который я утаивал первоначально в ребячьих играх, спорах и рассказах, а повзрослев, не упоминал ни в одном из служебных листков: военкомата ли, отделов кадров ли, ни в одной биографии, и не из одного страха, а также из-за стыда[99].

К началу романа Гоше двадцать девять лет. Он работает прорабом в одном из городских (угадывается Киев) управлений строймеханизации, но живет в общежитии другого строительного управления. Права на занимаемое там койко-место Гоша не имеет и каждую весну должен униженно просить оказать ему протекцию, чтобы не быть выселенным. Гоша — человек чувствительный и мнительный до такой степени, что, будучи оцарапанным кошкой, состоящей при вахтерше общежития, он и это воспринимает как унижение:

...это была опытная и старая кошка, и она знала, я в это верю, как надо вести себя, если без прав хочешь прожить среди людей. За три года я не помню, чтоб она кого-нибудь укусила, хоть ее били, пинали, отнимали котят и таскали за хвост. «Значит, она ощутила мое бесправие», — думал я, лежа на койке...

А между тем сам Гоша о себе высокого мнения:

Случалось, оставшись один, я брал зеркало и смотрел на себя с таинственной улыбкой. Я мог сидеть долго, глядя себе в глаза. Скрытое тщеславие и внутренняя, постоянно живущая во мне самоуверенность о неком временном моем «инкогнито», скрывающем нечто значительное, укрепляли мне душу...

Глубоко переживаемое бесправие и, вместе с тем, уверенность в высоком предназначении — такая комбинация не помогает выстраивать отношения с другими людьми. На работе Гошу еле терпят, и, в конце концов, обманом заставляют написать заявление об увольнении. Оказавшись без заработка, лишаемый койко-места в общежитии («А койко-место — это постоянно и логично, как сама жизнь... Это и есть сама жизнь, и без койко-места человек утрачивает свое человеческое начало...»), он, тем не менее, именно тогда окончательно формулирует для себя «идею» жизни — он будет властвовать:

Ощущение идеи мне было ясно: рано или поздно мир завертится вокруг меня, как вокруг своей оси <...>я испытал вдруг сладостное чувство власти, единственное, которое по силе равно любви, но значительно материальнее, чем любовь, и доступнее людям со здоровым, материальным, а не изнеженным сознанием.

О власти помышляет юноша — а этот сирота, битый жизнью с малолетства, по внутреннему ощущению все еще юноша, — который то и дело по неопытности и по неумению отталкивает от себя даже немногих своих доброжелателей. Но при этом Гоша вовсе не глуп и оценивает свое положение и перспективы трезво и проницательно:

Умение глотать обиды было для меня тем же теперь, что для тигра зубы, а для зайца ноги <...> Но путь этот сулил удачу, то есть возможность выжить, сохранив человеческий облик, лишь до тех пор, пока положение мое в обществе оставалось и материально и духовно беспредельно ничтожно. При малейшем отклонении от этого условия, при малейшем возвышении моем этот путь грозил взломать мою душу, посеять в ней жестокость и горькую месть...

В этот критический момент судьба вдруг улыбается Гоше. Военная прокуратура сообщает, что его отец, Матвей Цвибышев, крупный командир РККА в звании комкора («генераллейтенанта» — тут же переводит на современные звания Гоша), был осужден и погиб несправедливо, и теперь сын имеет законное право на материальную компенсацию, квартиру и другое наследство реабилитированного отца. Это известие совершает переворот в психике Гоши: он впервые в своей жизни начинает чувствовать себя не униженным рабом (пускай и с тайным властолюбием), а полноправным хозяином. На следующий же день он отправляется в районное управление внутренних дел:

— Простите, — благодушно сказал я, разумеется, по аналогии с военной прокуратурой ожидая самого хорошего приема, — мне надо выяснить...

— Подожди, — резко оборвала меня женщина и, главное, на «ты».

В глазах у меня помутилось, и впервые родился тот самый звенящий крик, к которому я часто прибегал впоследствии, повелительный от ненависти и полный душевной боли от отчаяния.

— С кем разговариваешь, — крикнул я, — сталинская сволочь!...

Расстояние от униженной покорности до хамоватой наглости Гоша проходит за один день: его подогревает жажда мести за прошлые невзгоды. Правда, кому именно следует мстить, Гоша понимает пока не слишком отчетливо: даже по отношению к своим былым благодетелям он испытывает «жгучее желание расплатиться за проклятый даровой хлеб справедливым камнем». С этой поры его борьба за койко-место переходит в борьбу за место в обществе. («Койко-место» и «Место в обществе» — названия первой и второй частей романа.)

Но еще через несколько дней надежды новоиспеченного хозяина жизни на благополучие — хотя бы материальное — рушатся: неудачнику и отщепенцу Гоше опять не повезло:

То, что отца моего первоначально сочли виновным не по самой серьезной статье и не сразу расстреляли, а лишь разжаловали первоначально, послужило поводом оставить это разжалование в силе. То, что моей матери удалось скрыться и спастись от ареста, послужило поводом к тому, чтоб не компенсировать наше пропавшее имущество, а то, что мать умерла, послужило поводом, чтоб не предоставить мне жилплощадь.

Значит, на наследство генерал-лейтенанта рассчитывать не приходится, — а ведь Гоша очень беден. Иногда он вынужден просто голодать, а уж искусство экономить продукты доведено у него до совершенства:

Сто граммов копченой сухой колбасы можно растянуть на четыре-пять завтраков или ужинов, двумя тонкими кружочками колбасы покрывается половина хлеба, смазанного маслом или животным жиром, на закуску чай с карамелью.

Но еще тяжелее моральные терзания: Гоша, может быть, и согласился бы голодать — но не в одиночку: «Голод с народом свят, воспет поэтами и уважаем. Голод отщепенца подозрителен и носит характер вызова обществу».

И вот теперь очередной поворот судьбы снова — и, главное, несправедливо — отбрасывает Гошу в положение отщепенца. Но Гоша, побывав однажды хозяином, уже не хочет больше быть рабом. Он начинает мстить тем, кого считает виновниками своих несчастий, — «сталинистам», как он их называет. Возможности мщения для него ограничены, и он выбирает самый простой: избиение. Избив для проверки первого же попавшегося в сквере пьянчужку, Гоша ощущает удовлетворение: «Из сквера я вышел широким шагом, сильно выпрямившись...»

Гоша составляет список своих врагов и кое с кем из них успешно затевает драки — наказывает. Он шатается по улицам, заходит в столовые и учреждения, прислушивается к спорам — проводит «политическое патрулирование улиц» — и, услышав чьи-нибудь слова в поддержку Сталина, старается выследить и избить сталиниста. Иногда это приводит прямо-таки к карикатурным ситуациям, и Гоша кается: в некоем доме сомнительной репутации «...я ударил одну из порочных женщин по лицу, ибо у нас с ней вышел самый настоящий политический спор, причем в самое для того неподходящее время, и в том споре она приняла сторону сталинистов».

В то короткое время, когда Гоша еще счастлив своей новообретенной причастностью к генерал-лейтенантству, он знакомится, среди прочих реабилитированных, с Платоном Щусевым — калекой, вышедшим из лагерей с отбитыми легкими, которому остается жить всего несколько месяцев. Щусев тоже борется с теми же сталинистами, но всерьез — его подпольная организация выносит им стандартный приговор: «достоин смерти». Кроме нескольких реабилитированных, в организации состоят и молодые люди, искренне желающие искупить сталинские преступления, совершенные предыдущим поколением — их родителями. Принимают в щусевскую организацию и Гошу — как сына репрессированного.

Правда, в отличие от Щусева, Гоша сразу видит гротескность, даже пародийность этой организации. И в нелепом ритуале побратимства: «надо было разрезать палец, выдавить несколько капель крови в стакан воды и, отпив глоток этой смеси воды и своей крови, передать стакан по кругу так, чтоб каждому члену организации досталось по глотку», и в тексте клятвы члена организации: «в клятве было много крепких слов и в середине текста чуть ли не ругательства пополам с угрозами», и в том, что грозное «достоин смерти» на деле означает все то же избиение на улице. А победа в борьбе с другой подпольной организацией — молодого сталиниста Орлова — достигается тем, что на свежий букет белых роз, ежедневно возлагаемый орловца ми к памятнику Сталину, приходится попросту нагадить.

У Щусева, однако, планы глобальные: ему видится громкое политическое убийство, способное «всколыхнуть Россию». Жертвой такого убийства он выбирает Молотова — ныне опального второго после Сталина человека сталинского режима. Альтернативная кандидатура — Рамиро Маркадер, убийца Троцкого, — отпадает после внезапного ареста члена организации, предложившего этот вариант. Щусев, Гоша и еще двое молодых людей срочно выезжают в Москву приводить приговор в исполнение. Для Гоши это означает новый этап жизни — борьбу за «место среди жаждущих» (так называется третья часть романа).

Перед отъездом Щусев открывается Гоше: он хотел бы не просто всколыхнуть Россию, а и прийти на этой волне к власти, возглавить правительство России. Он, однако, сознает, что болен и обречен, — и своим преемником он видит Гошу. Гоша, со своей давней «идеей» властвовать, совершен но не удивлен этим очевидно нелепым предложением:

...многое не только страшное, жалкое и смешное, но и известное, громкое, всемирное рождалось вот так, на совпадениях, на случае, в клетушках, в ночлежках, в ночных разговорах, в разговорах у подоконника, среди горшков отцветшей герани. Тому свидетельство Большая История Стран и Народов... Особенно в последние материально-демократические столетия горшки с геранью часто сопровождали Большую Историю.

В Москве карательную экспедицию Щусева встречает еще один ее участник, Коля, юный сын именитого Журналиста — в прошлом талантливого любимца Сталина, а ныне фрондирующего интеллигента, равно подвергающегося нападкам сталинистов и антисталинистов. Коля и его старшая сестра Маша стыдятся прошлого своего отца (Коля — до ненависти), да и сам Журналист помогает репрессированным — в том числе и Щусеву — деньгами.

В последний момент Гоша начинает подозревать, что Щусев, вместо традиционной пощечины, задумал по-настоящему убить Молотова — безобидного старика, прогуливающегося с собачкой по улице Грановского. Опередив Щусева, он сбивает Молотова с ног, и действие переходит в полную фантасмагорию:

...на мостовой у наших ног лежал и кричал Вячеслав Михайлович Молотов, бывший всемирно известный могущественный министр иностранных дел, человек, имя которого произносили следом за именем Сталина, и звал он на помощь тем самым голосом, который в 1941 году возвестил стране о начале Отечественной войны.

Покушение завершается постыдным фиаско:

...кто-то сильно схватил меня за ухо. Именно за ухо. Не свернули руки назад, не повалили, а именно держали за ухо, вот что окончательно выбило меня из колеи. Более того, скосив глазом, я понял, что держит меня за ухо не кто иной, как сам Молотов, успевший подняться.

Гоша вырывается и благополучно убегает, но думает не об опасности преследования, а совсем о другом — он, наконец, причастился не воображаемой, а подлинной власти:

...отношения с Молотовым, человеком с правительственного портрета, неожиданно подсказали мне что-то важное, что я не мог точно определить по деталям, но в общих чертах это сложилось в бытовое понятие: Цвибышев — диктатор России.

В скобках можно было бы заметить, что в этом эпизоде наиболее четко, пожалуй, видно: «Место» — не вполне реалистический роман. Как писал сам автор:

Это, безусловно, роман об отщепенце. Но далее начинаются зыбкие неясности, переходы бытия в небытие, небытия в бытие. Здесь небытие определяет сознание в той же мере, что и бытие.

Однако, узнав о предстоящих неминуемых арестах («...радостная игра наша в недозволенное оканчивалась, наступало похмелье...»), будущий диктатор России Цвибышев совершает новый психологический кульбит: по предложению Журналиста он соглашается составить спасительную докладную в КГБ, которую должны подписать он и Коля:

Я должен был уговорить его подписать донос на Щусева, причем донос, которому по привилегии, благодаря знакомствам Журналиста, дадут особый ход. Мне же за труды разрешат участвовать в этом привилегированном доносе.

Обманом убедив Колю, Гоша получает уже прямое задание КГБ: выехать в южный город, куда, по агентурным данным, направились участники «банды Щусева» — теперь он называет своих соратников по организации только так, — и опознать их после ареста. Коля в числе щусевцев — и Маша, его сестра, в которую Гоша пылко и безнадежно влюблен, настаивает на том, чтобы поехать вместе с Гошей.

Поездка эта кончается трагедией: Гоша и Маша оказываются в центре яростного пролетарского бунта. Озлобленные полуголодным существованием и безразличием властей, рабочие южного города и близлежащих городков выходят из повиновения. Они жгут и громят дома и учреждения, зверски убивают «красного директора» завода Гаврюшина (на его беду, он родился на свет Лейбовичем) и выпускают на свободу уголовников. Машу — невинную девушку — насилуют, а Гоше разбивают голову — только прибытие внутренних войск спасает их от верной и мучительной смерти. Потрясенный Гоша делает вывод:

...властная, жестокая ненависть вошла в меня и лишила меня человеческого покоя, может быть, навсегда. Слезы брызнули у меня из глаз, и, раскованный слезами этими, я сказал убежденно и коротко:

— Ненавижу Россию.

В четвертой и последней части романа («Место среди служащих») Гоша становится уже штатным сотрудником КГБ. Вначале он на канцелярской работе — разбирает протоколы допросов Щусева и других, — а потом привлекается и к оперативной деятельности. Он ходит с напарницей (и любовницей) Дашей в различные компании и собирает сведения о возможных антисоветчиках — несомненных уже давно нет — не гнушаясь и провокацией. К этому времени Гоша уже женат на Маше: забеременев после насилия, она решила оставить ребенка, и Гоша, верно ее любящий, соглашается «покрыть грех» незаконного рождения. Но Маша по-прежнему не любит Гошу, и для нее этот брак — фиктивный: отсюда и Гошина мимолетная связь со стукачкой-напарницей.

Мечты о своем предназначении посещают Гошу все реже, а рутинная служба в КГБ начинает приносить удовлетворение. «...Всякий человек рано или поздно входит во вкус своей работы», — думает Гоша, хотя понимает, что это работа провокатора. И когда Висовин, бывший друг Гоши и соратник по организации Щусева, просит помочь ему в уничтожении Большого партийного ядра русской национал-социалистической партии (он хочет их всех взорвать самодельной бомбой), Гоша без колебаний сообщает об этом замысле в КГБ. Национал-социалисты арестованы, но Висовин при аресте погибает. Коля, которого отец все-таки спас от уголовного преследования, узнав о гибели Висовина, является к Гоше — виновнику случившегося несчастья — и пробивает ему череп чугунной болванкой. Уже теряя сознание, Гоша примиряется с судьбой:

— Обвинений ваших не признаю, — сказал я неизвестно кому, причем шепотом, поскольку большую часть сил тратил, чтоб удержать равновесие, — справедливый приговор мне уже вынесен, но не вашим антиправительственным обществом... Вот этот приговор: не виновен, но заслуживает наказания...

А дальше и наступает обещанный счастливый конец. Гоша по протекции КГБ попадает в «военный госпиталь особого типа» и выздоравливает. Коля, в защиту которого Гоша пишет заявление в суд, отделывается сравнительно легко. И Маша, оценив наконец самопожертвование Гоши, становится его настоящей, причем любящей, женой. Описание этих благостных событий занимает всего одну страницу — последняя часть романа вообще самая короткая. Эпилог (еще две кратких главки) под названием «Место среди живущих» повествует о жизни дружной семьи Цвибышевых в Ленинграде — теперь их трое: Гоша, Маша и Иван, «дитя насилия», — и о поездке Гоши в прошлое, в город, где он когда-то боролся за койко-место. Теперь Гошина «идея» гораздо скромнее — стать долгожителем:

Состариться раньше времени, потускнеть, потухнуть и так застыть на долгие годы. Детство, юность, молодость и зрелость строго отмерены, и лишь старость можно вольно трактовать, и срок ее не ограничен. Место среди живых, место среди живущих на долгий срок забронировать можно лишь в старости...

Роман — Гошины записки о своей жизни — заканчивается его решением приступить к этим запискам, потому что время говорить настало:

Пока человек деятелен, он словно безмолвен, поскольку слова его второстепенны по сравнению с его деяниями. Иное дело говорящий паралитик, жизнь которого выражена в его речи <...> И когда я заговорил, то почувствовал, что Бог дал мне речь.

Таков Гоша Цвибышев, которого можно любить или ненавидеть, но нельзя забыть. Нельзя его и вычеркнуть из русской литературы — хотя бы потому, что героев, вызывающих разом и сочувствие и омерзение, да к тому же обладающих острым взглядом и неглупо философствующих, в ней почти нет. Ни один из персонажей «Бесов», например, или «Братьев Карамазовых» не похож на Цвибышева. Сравнение Щусева с Петрушей Верховенским или Журналиста — с его отцом, Степаном Трофимовичем, вполне оправданно, но Гошу сравнить не с кем — ни со «сверхчеловеком» Ставрогиным, ни с фанатиком Шигалевым, ни с мятущимся вольнодумцем Иваном Карамазовым. Скорее, Гоша походит на Смердякова, рассуждающего лакея, возомнившего себя свободным человеком, — но Смердяков написан одной только черной краской.

И все же у Достоевского есть герой, которого, с некоторой натяжкой, можно назвать Гошей Цвибышевым XIX века. Это безымянный Подпольный человек из опубликованных в 1864 году «Записок из подполья». Как и Гоша, Подпольный не глуп и способен иногда к тонким психологическим наблюдениям. Он ценит себя высоко и так же, как и Гоша, мечтает о власти: «...я выступлю вдруг на свет божий, чуть ли не на белом коне и не в лавровом венке». Но он, опять-таки как и Гоша, беден, мнителен и не способен к общению — даже со своим слугой Аполлоном он не может совладать. Подпольный жаждет отомстить своим обидчикам, действительным и воображаемым, но до реальных действий так и не доходит. Его хватает только на то, чтобы не уступить дорогу оскорбившему его офицеру (на подготовку этого героического поступка уходит несколько месяцев) и заморочить голову безответной проститутке Лизе («...без власти и тиранства над кем-нибудь я ведь не могу прожить...»). Значимая деталь дает основания полагать, что Горенштейн сознательно сделал Гошу похожим на героя «Записок»: стыдясь своего удовлетворенного желания и с намерением унизить искренне потянувшуюся к нему женщину, Подпольный вкладывает в руку Лизы пятирублевку; Гоша оставляет уборщице общежития Наде три рубля на тумбочке. За сто лет, однако, нравы и обстоятельства изменились: Лиза может позволить себе, уходя, незаметно возвратить деньги; Надя вынуждена их забрать.

Обстоятельства стали другими — но человеческий характер, намеченный Достоевским в небольшой повести, не исчез, а преобразился в Гошу Цвибышева, героя романа Горенштейна. Собственно говоря, это и есть один из признаков настоящей литературы — создание характера, который продолжает жить и после того, как его время проходит: он просто видоизменяется. Гоша Цвибышев — законный наследник Подпольного человека, но есть надежда, что и у Гоши, написанного столь же выразительно, в свою очередь появятся наследники.

Логику дальнейшего развития характера — от Подпольного до Гоши, а потом и до современного героя — представить себе не так уж трудно. Подпольный, человек XIX века, сосредоточен только на себе самом. Он ограничен духовным подпольем — сменяющими друг друга мыслями то о собственном ничтожестве, то о своем высоком предназначении. Он обижен на весь мир, но для мести надо опереться хоть на кого-то, а этого сделать он не в состоянии — и потому бездеятелен. Гоша, порождение века ХХ, хоть его и терзают все те же мысли, гораздо более активен. Его месть за свои унижения (реальные, а не воображаемые, как у Подпольного) находит себе единомышленников и претворяется в действие — но у Гоши хватает разума увидеть опасность бесконтрольного бунта и остановиться.

В нашем XXI веке, когда индивидуальность стерта почти начисто и сам по себе человек значит совсем немного, наследник Подпольного и Гоши будет мстить за свои обиды не один, а в стае, а для этого собственный разум — только помеха. И мстить он будет по-другому. Подпольный мстит в мыслях, не очень-то желая переделать мир. Гоша мстит хоть и активно, но выборочно, стремясь восстановить справедливость, как он ее понимает. Для современного же героя месть существующему порядку будет самоцелью, и насилие он будет использовать с самого начала.

Правда, для создания образа современного Цвибышева нужен писатель уровня Достоевского или Горенштейна: в русской литературе XXI таких пока не видно. Впрочем, уже появился их сильно облегченный и упрощенный вариант (как сказали бы теперь, «Достоевский-лайт»): Захар Прилепин. Его персонаж Саша Тишин, главный герой романа «Санькя» (2006 год), мстит «гадкому, нечестному и неумному государству» не в одиночку, а в рядах своих товарищей по партии — «Союзу созидающих», — используя самое что ни на есть прямое действие:

Выше по улице стояло еще несколько машин — и вскоре на их крышах, с дикой, почти животной, но молчаливой радостью прыгали парни и девчонки. Ища, что бы такое сломать, — причем сломать громко, с хрястом, вдрызг, — двигались по улице, впервые наедине, один на один с городом.

Саша никакой не мыслитель («Саша никогда не мучался самокопанием», — честно отмечает Прилепин), и попытки писателя вложить в его уста сложные ассоциативные рассуждения о блоковской метафоре жены-России или о российском либерализме выглядят неуклюже. Зато когда Саша суммирует свои скудные представления о справедливости, звучащие как лозунги, ему веришь:

Все, что есть в мире насущного, — все это не требует доказательств и обоснований. Сейчас насущно одно — передел страны, передел мира — в нашу пользу, потому что мы лучше. Для того чтобы творить мир, нужна власть — вот и все. Те, с кем мне славно брать, делить и приумножать власть, — мои братья.

Вот чем обернулась мечта Гоши о правлении Россией: диктатура как инструмент власти остается, но не единоличная, а коллективная, «соборная», основанная на очевидной истине: мы лучше. И отправляясь на последний святой смертный бой с ментами и администрацией, Саша напутствует соратников такими словами:

— Братья, — сказал Саша просто и даже с легкой улыбочкой. — Партия говорит нам: русским должны все, русские не должны никому. Также партия говорит нам: русским должны все, русские должны только себе. Мы хотим вернуть только то, что мы себе должны: Родину. Вперед.

Конечно, Саша Тишин, один из возможных вариантов все того же характера — обделенного судьбой и обозленного мстителя, — далек от Гоши Цвибышева не менее, чем Гоша — от Подпольного. Время в наши дни течет быстрее, чем раньше: за полвека между 60-ми и 2000-ми годами российская действительность психологически изменилась едва ли не больше, чем за целый век, прошедший между 60-ми годами столетий девятнадцатого и двадцатого. Но Гошу все-таки можно рассматривать как предшественника героев литературы нового, XXI века — и это выявляет еще одну важную черту романа Фридриха Горенштейна «Место»: предвидение.

Те несколько человек, которые прочли роман сразу после его завершения, решительно не согласились с мрачной картиной народных настроений в России, нарисованной Горенштейном. Однако в новом веке им пришлось взглянуть на действительность без розовых очков — автор «Места» оказался прав. Как писал потом проницательный критик и литературовед Лазарь Лазарев:

Не верилось в воспаленный до крайности национализм кружков, возникающих то там, то тут в каких-то темных углах жизни, в их сознательное подстрекательство к массовым беспорядкам, к расправам, к крови, чтобы в такой обстановке пробиться к власти. Теперь это все хорошо известно — можно даже не называть...

Ну конечно, — не верилось. Вплоть до самого развала Советского Союза интеллигенция — в том числе и диссидентская — хранила завет демократов XIX столетия: народ по сути своей добр, умен и жаждет приобщиться к европейской цивилизации, стоит только получить возможность его просветить и направить. Этот шанс, как считала интеллигенция, давали реформы оттепели, поры ликвидации лагерей принудительного труда и восстановления хоть какой-нибудь, но законности. Сцены же самочинных — народных — убийств, погромов и насилий во время рабочих беспорядков в южном городе, описанные в романе, сознание интеллигенции принимать отказывалось — еще и потому, что в них виделась клевета на реальное выступление рабочих Новочеркасска в 1962 году, жестоко подавленное властями. Но для Горенштейна такое развитие событий было почти очевидным, поскольку оно прямо вытекало из его понимания тогдашней ситуации:

Это была та биологическая слизь, из которой все рождалось и развивалось и, едва родившись, старалось подальше отделиться от своей вызывающей брезгливость основы и быть наименее на нее похожей... Но иногда общественные течения переходного периода, когда все взвинчено и взбаламучено, выносят куски этой слизи наверх, и тогда все чувствуют ее силу, и ее влияние, и свое от нее происхождение...

Горенштейн не просто подчеркивает возможные крайности народного возмущения — он объясняет их психологические причины:

...либерализм, ниспосланный сверху в такой стране, как Россия, всегда связан с упадком святости не только государства, но и человеческой личности, ибо в России человеческая личность не существует вне государства. Тогда в обществе воцаряется всеобщее взаимонеуважение и самонеуважение.

Опасность именно в этом: люди, на протяжении поколений не мыслившие себя индивидуально, а только в группе — будь то государство, община или род, — не способны к самостоятельному разумному поведению. Если скрепы удерживающей их власти ослабляются, неизбежен разгул, анархия, насилие — и закономерный приход новой диктатуры. Писатель Фридрих Горенштейн пришел к такому печальному выводу задолго до перестроечных погромов в Сумгаите и Фергане, подтвердивших, к сожалению, его художественное предвидение. Эти погромы происходили тогда на дальних национальных окраинах России — но время Саши Тишина с его чеканными формулировками было уже не за горами.

Горенштейн предвидел и другое: у либеральной интеллигенции не хватит смелости признать, что в постоянном противостоянии власти и народа обе стороны не безгрешны. И это, в конечном счете, может привести к фактическому уничтожению интеллигенции не только как политической, но и как моральной силы. В романе «Место» на такую перспективу указывает Журналист, призывающий к стабильности, а не к потрясениям:

...бить по фундаменту не надо... А если хочешь бить своими протестами, то оглянись и разберись, не надета ли тебе на шею петля и не вышибаешь ли ты сам ударом своим табурет из-под своих ног...

Позиция незавидная, но это и есть, как считает Журналист, реальное — и даже иногда желаемое — положение интеллигенции в России:

Когда табурет стоит прочно под ногами и петля не затянута на шее, то висельник, во-первых, имеет возможность дышать, а во-вторых, ждать помилования... Дышать и ждать — что может быть дороже для человека?

Беда в том, что альтернатива намного хуже — в эпилоге романа, уже после смерти Журналиста, Гоша рассуждает:

...идеал покойного Журналиста, идеал покойного умеренного оппозиционного интеллигента — стоять с незатянутой петлей на шее, на прочном табурете — возможен лишь тогда, когда на узкой тропе Истории только Власть. Когда же туда, навстречу власти, словно дикий кабан на водопой, выходит Народное Недовольство, то первым же результатом их противоборства является двойной удар сапогами по табурету...

Сам Журналист — человек сталинской эпохи — был убежден, что спастись можно только одним способом: сохранить основы незыблемыми:

Советская власть необходима России и рождена ее историей. Вместо нее может явиться только худшее. И это мягко говоря. Это худшее может найти сторонников, много сторонников. Миллионы. Тут ведь счет ведется десятками миллионов людей и сотнями тысяч километров. Таковы масштабы. И вот в таких-то масштабах советская власть огромная находка и огромное благо, за которое всякий разумный человек спасибо должен сказать, несмотря ни на что.

Это утверждение (сделанное от имени Журналиста, не Горенштейна!) напрямую перекликается со знаменитой фразой из статьи литератора, историка и пушкиниста Михаила Гершензона, появившейся в 1909 году в сборнике «Вехи», подводящем итоги первой русской революции. Оглядываясь назад, на годы забастовок, погромов, поджогов помещичьих усадеб, убийств, казней, он писал об интеллигенции:

Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, — бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной.

Прошло сто лет после публикации «Вех» и тридцать после того, как был завершен роман «Место», но интеллигенция, как и предполагал Горенштейн, сохранила прежние иллюзии. И вот уже новое издание Гоши Цвибышева — Саша Тишин — вразумляет своего либерального собеседника:

...тот «новый-хорошо-забытый-старый» народ, который ты наделил столькими прекрасными качествами, и трудолюбивый-де он, и добрый, он тоже самый что ни на есть «красно-коричневый». Ты его себе придумал, его нет. Он сам себе выбрал эту судьбу, и она ему, наверное, нравится.

Саша ожидает, что народ поднимется против ненавистной власти и ее силовых структур. Журналист тоже рассматривал такую возможность («В настоящее время у русской государственности кроме советской власти есть в запасе только уличный национальный вариант»), но считал ее гибельной и надеялся на то, что народ предпочтет подчиниться сильной организации — КГБ. Судя по новейшей политической истории России, народ пока согласен не с Сашей, а с Журналистом — писатель Горенштейн еще раз обнаружил свой дар предвидения.

Если бы роман «Место» был каким-то чудом опубликован тогда, когда он был написан, критики осудили бы его с разных сторон. Одни негодовали бы из-за беспросветного изображения советской действительности. Другие встали бы на защиту простого советского человека, показанного автором не слишком почтительно. Третьих оскорбило бы отношение к советской интеллигенции, которая все же сеяла разумное, доброе, а иногда даже и вечное. И только о художественных качествах романа не было бы сказано ни слова: судить об этом можно потому, что и в 90-е годы, уже без цензуры, критики по старинке больше обсуждали гражданские мотивы романа, чем его литературные достоинства. Была, правда, и разница: слово «советский» больше не употреблялось.

А между тем роман мастерски совмещает иронию изложения, точность бытовых деталей и длинные, но всегда неожиданные авторские отступления. Такие отступления намеренны — они останавливают читателя, скользящего взглядом по детективно-политическому сюжету и заставляют его задуматься. Сквозь весь роман проходят по крайней мере три голоса: Гоша, персонаж чувствительный и рефлексирующий, сразу же отзывается на происходящее вокруг него; тот же Гоша, постаревший и умудренный, вспоминает те же события уже по-другому; и, наконец, автор романа произносит свой независимый комментарий. Эти голоса сплетаются воедино, и не всегда можно различить, кому именно принадлежит та или иная мысль. Дело усложняется еще и тем, что «автор романа» — это отнюдь не писатель Фридрих Горенштейн, а то же персонаж, пусть и неявный, произносящий свои слова как бы из-за кулис. Но именно перекличка всех трех персонажей, которые иногда противоречат друг другу, и придает роману убедительность.

И все предвидения возможного развития России возникают в романе единственно из литературно-психологических соображений — к ним подводит чисто художественная логика развития характера главного героя. В 70е годы ХХ столетия такой подход был необычным: например, знаменитый памфлет-предсказание Андрея Амальрика «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» был основан только на анализе социальных и геополитических составляющих советской системы. Автор памфлета, как и следовало либеральному интеллигенту-диссиденту, не обращал особого внимания на психологию советского человека, полагая, что есть более важные вещи: противоречия между «нарождающимся средним классом», «демократическим движением» и «бюрократическим аппаратом» или между Советским Союзом и Китаем.

Но литература доказывает, что верно и другое: главные черты эпохи разночинцев и народников уже можно было предвидеть и различить в характере Базарова, героя «Отцов и детей», написанных еще до ее наступления. Точно так же предстоящее пренебрежение человеческими жизнями во всероссийском масштабе уже было предсказано фигурой Петруши Верховенского. Характеры персонажей Тургенева и Достоевского позволили представить себе историю России на десятилетия вперед — настолько яркими были эти образы. И Горенштейн встал вровень с классиками русской литературы, создав Гошу Цвибышева, отщепенца, мечтателя и раба, всегда готового к бунту; этот герой тоже давал возможность заглянуть в будущее.

Предсказание, правда, получилось не очень радостным — о подробностях спросите Сашу Тишина. Может быть, именно поэтому писателя замалчивали при жизни и мало печатали даже после развала покинутого им государства. В его некрологе критик Виктор Топоров отметил: «...индекс цитируемости Горенштейна в отечественной прессе непростительно ничтожен». Только сейчас, когда уже по всему подтвердилось, что Горенштейн был несомненным провидцем, его книги начинают по-настоящему возвращаться к читателю. Поздно, да, — но, по счастью, не для текстов такого уровня: они навсегда.

г. Сент-Луис, Миссури

Примечания

1

Письма находятся в архиве Лазарева, у его наследников.

2

«Я <...> несколько раз был в Риме, где работал для одной итальянской кинофирмы над сценарием о Тамерлане. К сожалению, фильм не был снят» (письмо Горенштейна Лауре Спеллани). Фильм должен был снимать режиссер Али Хамраев, с которым Ф. Горенштейн работал над фильмом «Седьмая пуля». В 1988-м Хамраев уехал в Италию для работы над фильмом о Тамерлане. Это случилось благодаря режиссеру Микеланджело Антониони, с которым Хамраев познакомился еще в 1976 году, когда Антониони приезжал в Ташкент. Фильм не сняли. Сценарий напечатан в альманахе «Егупец» (2004, № 14) в сокращенном варианте.

3

Сценарий для режиссера А. Зельдовича. Горенштейн работал над ним до 1993 года, фильм снят не был, но была написана книга «Летит себе аэроплан. Свободная фантазия по мотивам жизни и творчества Марка Шагала» («Октябрь», 1996, № 5).

4

Повесть «Ступени» (1966) появилась в альманахе «Метрополь» в 1979 году. В 1989-м поставлена в Париже в театре Аталанта режиссером Джозанне Руссо.

5

Огромные исторические хроники, над которыми Горенштейн работал все последние годы жизни. Пьеса «На крестцах» в 2001 году вышла в Нью-Йорке в издательстве «Слово / Word».

6

Ефим Григорьевич Эткинд (1918, Петроград — 1999, Потсдам) — филолог, историк литературы, переводчик европейской поэзии, теоретик перевода. Горенштейн писал: «Отношения людей, особенно близких и нужных друг другу, при всех заботах и раздорах, а может быть, благодаря им, имеют свой сюжет, так же, как в романе или ином художественном жанре. Есть исходная точка сюжета, и есть его финал. Именно такие две точки нашего с Ефимом Эткиндом сюжета хочется мне кратко сейчас вспомнить.

Исходная точка в Вене, осенью 1980 года. Я жил тогда в пансионе на Кохгассе. Это были мои первые дни на Западе. Вдруг мне, расстроенному переменами, непривычной, незнакомой и даже разочаровывающей заграничной жизнью, позвонил по телефону Ефим Эткинд. Я услышал молодой, полный уверенности голос. Позвонил и сразу передал мне часть этой своей уверенности, в которой я так тогда нуждался. А минут через десять Ефим Эткинд уже стучался в дверь моей комнаты, потому что жил недалеко — в одной из квартир Венского университета <...> Содержания беседы не помню, но если говорить о моей биографической жизни, то эта исходная точка нашего с Ефимом Эткиндом сюжета безусловно была важна для моего нового биографического времени.

И вспоминаю последнюю встречу у меня на квартире в Берлине осенью 1998 года. Я по просьбе Ефима читал финальную сцену “В книгописной монастырской мастерской” из моего многолетнего труда “Драматические хроники времен Ивана Грозного”. Ефим остался очень доволен финальной сценой <...> так обрадовала меня его похвала и даже подумалось: теперь и Ефим взял на себя тяжесть многолетнего моего труда, облегчая мне ношу» (Берлин. 01 января 2000 // Зеркало загадок. 2000. № 9. С. 40).

7

Инна Прокопец — жена Горенштейна, Дан — сын.

8

«Горенштейн принес И. Борисовой и А. Берзер свою повесть “Зима 53-го года”. И снова осечка, ничего не получилось. Тогдашний ответственный секретарь журнала на заседании редколлегии заявил: «О печатании повести не может быть и речи — не только потому, что она непроходима. Это не вызывает сочувствия к авторскому видению мира. Шахта, на которой работают вольные люди, изображена куда страшнее, чем лагеря; труд представлен как проклятие; поведение героя — сплошная патология...» И даже строго осудил поклонников Горенштейна в редакции — Борисову и Берзер: «Талант автора сильно преувеличен в известных мне устных отзывах» (Лазарев Л. Указ. соч. С. 155, 156). Ответственным секретарем «Нового мира» в то время был Закс Борис Германович.

9

Инна Петровна Борисова — литературный критик, работала старшим редактором отдела прозы редакции журнала «Новый мир» с 1964 по1994 год. См. ее воспоминание о Горенштейне «Ориентация в бездне» («Первое сентября», 2002, № 39).

10

К истории самоцензуры в «Новом мире» // Континент. № 32. С. 362—363.

11

Алексей Иванович Кондратович (1920—1984) — работал в «Новом мире» Твардовского в оба его редакторских «захода» (1950—1954, 1958—1970), во второе редакторство Твардовского — его заместитель (1961—1970).

12

В 1991 театр Вахтангова поставил спектакль «Государь ты наш, батюшка» по пьесе «Детоубийца» Горенштейна. Режиссер П. Н. Фоменко. Одновременно «Детоубийцу» поставили в Малом театре. Пьесу ставили Российский Государственный Академический театр драмы им. Ф. Волкова в г. Ярославле в 1996 году, в 2001 — Александринский театр («Сказание о царе Петре и убиенном сыне его Алексее»), в Красноярском театре драмы имени А. С. Пушкина в 2002 году.

13

Пьеса Горенштейна «Бердичев» (1975) в театре Ермоловой не была поставлена. «Ермоловский тоже обратился с просьбой дать им право на постановку “Бердичева”. Но там, как я понял, скандал и разрыв с режиссером» (письмо Ф. Горенштейна к Л. Лазареву от 13 сентября 1990 года).

В Париже в театре Ариадны Мнушкиной режиссер Бернар Собель устроил с актерами публичную читку по ролям пьесы «Бердичев»: она была сыграна на радио в 1981 году.

14

Повесть «Улица Красных Зорь» (1985, Берлин) опубликована в альманахе «Чистые пруды» [Москва], 1990.

15

Повесть «Куча» (1982) (Континент [Париж]. 1984. № 39; Октябрь. 1996. № 1).

16

Анна Давыдовна Пугач — сотрудница журнала «Юность». Пугач А. Беседа с Ф. Горенштейном // Юность. 1990. № 11.

17

Повесть «Последнее лето на Волге» (1988) // Горенштейн Фридрих. Избранные произведения в 3-х тт. Т. 2. М.: СЛОВО/SLOVO, 1992.

18

Григорий Яковлевич Бакланов (1923—2009) — писатель. С 1986 по 1993 годы Бакланов был главным редактором журнала «Знамя», в 60-е годы входил в Творческое объединение писателей и киноработников на Мосфильме.

19

Михаил Филиппович Шатров (1932—2010) — драматург и сценарист. Горенштейн писал о Шатрове: «Ведущую роль тут играл драматург М. Шатров, драматург поста номер один, любимец прогрессивно-либеральных кругов, особенно театральных: “Современника”, ленкомов и, конечно, горкомов, вплоть до “либералов” из ЦК. Шатров шибко Ленина любил, а кто любит, тот ревнует.

Помню, во времена седой старины, в далекие семидесятые, Шатров даже меня, Горенштейна, к Ленину приревновал. Я такой шатровской слепой любовью к Владимиру Ильичу не страдал, но считал его личностью весьма значительной (считаю так и ныне) и важной в истории России, потому принял предложение одного из режиссеров — написал на эту тему сценарий, своеобразно, конечно, эту тему интерпретируя. Боже мой! Не успел еще цензор-консультант отдела пропаганды разобраться, а любимец либерально-прогрессивных кругов Шатров уже побежал в ЦК <...>

Разумеется, цензорами-либералами из отдела пропаганды ЦК были приняты меры» (Товарищу МАЦА — литературоведу и человеку, а также его потомкам. Приложение к журналу «Зеркало Загадок». 1999. С. 4—5).

20

До своего отъезда из России в 1980 году Горенштейн написал множество прозаических и драматургических произведений, а напечатан был только один рассказ «Дом с башенкой» («Юность», 1964, № 6). «Именно мое человеческое и литературное отщепенство, от которого я, кстати, всячески безуспешно старался избавиться, доставившее мне немало трудностей в Союзе (которое после эмиграции, особенно первые годы, не кончилось, а в чем-то даже возросло), — именно это отщепенство в силу обстоятельств и помимо моей воли помогло мне избавиться, защититься от дурного влияния, на мой взгляд, неплодотворного современного литературного процесса, единого для Союза и для литературной диаспоры» (Предисловие к роману «Место» (1988), написано Горенштейном к публикации отрывка из романа в журнале «Время и мы» // Нью-Йорк, Иерусалим, Париж. 1988. № 100).

21

Альманах «Тарусские страницы» вышел в 1961 году. Первый выпуск, задуманный К. Паустовским и поэтом Н. Панченко в оттепельные годы, выходил в противоборстве с советской цензурой и представителями ЦК партии. Такие имена, как В. Корнилов, В. Шаламов, В. Максимов, Н. Коржавин, Ю. Казаков, Б. Окуджава, настораживали чиновников и вызывали интерес читателей. В сборнике были опубликованы с предисловием Вс. Иванова и стихи М. Цветаевой, названные декадентскими в докладной записке цензора в ЦК КПСС. Тем не менее 30 тыс. экземпляров удалось отпечатать и распространить прежде, чем сборник был запрещен.

Второй выпуск «Тарусских страниц» решено было издать в период перестройки. Он был сверстан к 1991 году — тридцать лет спустя. Составители Н. Панченко, Б. Окуджава, Н. Бялосинская, Р. Левита включили в альманах произведения и новых авторов, и участников первого выпуска: Ю. Казакова, Вс. Иванова, Б. Окуджавы, Н. Мандельштам («Моцарт и Сальери»); Горенштейн дал рассказ «На вокзале». Вышел альманах только в 2003 году.

22

Альманах «Метрополь» — сборник текстов известных авторов и писателей, не допускавшихся к официальной печати: В. Аксенова, Ю. Алешковского, Д. Апдайка, А. Арканова, Б. Ахмадулиной, Л. Баткина, А. Битова, Б. Вахтина, А. Вознесенского, А. Высоцкого, Ф. Горенштейна и др. Издан тиражом 12 экземпляров в Москве в 1979 году самиздатовским способом. Составителей В. Ерофеева и Е. Попова исключили из Союза писателей, большинство авторов прекратили публиковать на долгие годы. Рукопись альманаха была переправлена в США и опубликована в этом же году. См.: Горенштейн Ф. Участие в «Метрополе» было моей ошибкой: Интервью М. Хемлин // Независимая газета. 1991. 8 октября.

23

Лазарев писал: «Однажды, позвонив мне, он сказал: “Надо печататься!”. Не советовался, а поставил меня в известность. Сказал как о продуманном, твердо принятом решении. Тогда собирали “Метрополь”, и он отдал в альманах повесть “Ступени” (она оказалась самой большой прозаической вещью в альманахе)». В 1979 году Горенштейн опубликовал в журнале «Время и мы» [Нью Йорк], № 42 роман «Искупление» с вступительной статьей Е. Эткинда «Рождение мастера: О прозе Фридриха Горенштейна». «Когда он сказал мне: “Надо печататься”, он имел в виду не “Метрополь”, а отъезд в эмиграцию, потому что понял, что дома, в Советском Союзе, ему не удастся печататься. Его отъезд в эмиграцию никак не был связан с его публикацией в “Метрополе”, как это по инерции общепринятых представлений утверждалось в разных справках и обзорах. После этого в 1980 году он уехал из России, сперва в Вену, потом в Западный Берлин» (Лазарев Л. Указ. соч. С. 159).

24

Джозеанне Руссо поставила спектакль по роману «Искупление» в 1993 году в театре Ронд-Пуа.

25

Написанная в 1973 году пьеса «Споры о Достоевском» была впервые опубликована в 1988 году в Нью-Йорке издательством «Слово/Word». «Три пьесы» («Детоубийца», «Бердичев», «Споры о Достоевском»). В России журнал «Театр» напечатал пьесу в 1990 году (№ 2).

26

Основанный в 1989 году журнал «Искусство Ленинграда» в № 8 за 1991 год напечатал «мою небольшую статью с фотокарикатурой — любительский подретушированный снимок — я и так не молод, а там лет на десять старше, с опухшим лицом алкоголика» (письмо Горенштейна к Лазареву от 01 июня 1992-го).

27

«Новый мир».

28

Анатолий Игнатьевич Приставкин (1931—2008) — писатель, в 1991 году возглавил совет независимого писательского движения «Апрель» при Московской писательской организации. С 1989-го ассоциация писателей «Апрель» издавала альманах «Апрель», главным редактором которого был Приставкин. Рассказ «Шампанское с желчью» был напечатан в альманахе «Апрель» (1990. Вып. 2).

29

Муха у капли чая. Рассказ // Континент [Париж]. 1983. № 35—36.

30

Элизабет Маркштейн (род. в 1929-м) — славистка, переводчица на немецкий язык Достоевского, А. Платонова, В. Гроссмана, Л. Добычина, А. Солженицына и др., преподавательница Венского университета, мемуаристка. Переводила Горенштейна («Старушки», «Споры о Достоевском», «С кошелочкой», «Улица Красных Зорь»).

31

В 1984 году роман «Псалом» был переведен на французский и опубликован в издательстве «Галлимар». Эдгар Райхман написал о нем статью в газете «Ле Монд», за ней последовали статьи в «Нуовель обсерветер», в «Фигаро» и в других изданиях.

32

Борис Хазанов (род. в 1928-м) — прозаик, эссеист, переводчик. В 1984—1992 годах был основателем, редактором и соиздателем журнала «Страна и мир». Автор статьи о Горенштейне «Одну Россию в мире видя» («Октябрь», 1992, № 2).

33

Фильм снят не был.

34

Соня Марголина — журналистка, автор нескольких книг о России и о Восточной Европе: «Конец лжи. Россия и евреи в ХХ веке» (1992) и «Россия. Негражданское общество» (1994). Живет в Берлине.

35

Ганс Шлегель — известный немецкий кинокритик, теоретик, историк кино.

36

Андрей Степанович Плахов (род. в 1950-м) — российский кинокритик и киновед.

37

Валентина Ефимовна Михалева — продюсер.

38

Константин Борисович Гаврюшин — заместитель начальника отдела продвижения отечественных фильмов и кинофестивалей

39

Михаил Ефимович Швыдкой — в 1973—1990 годах — редактор, ответственный секретарь, заместитель главного редактора журнала «Театр».

40

Александр Ефимович Зельдович (род. в 1958-м) — российский режиссер, сценарист. Пять лет работал с Горенштейном над фильмом о Шагале, который не был снят.

41

Константин Александрович Щербаков — театральный критик.

42

Роман «Место» (La Place, roman politique tirе de la vie d’une jeune home. Traduit par Anne Coldefy-Faucard) вышел во Франции в марте 1991 года.

43

Речь идет об экономической ситуации в конце 1990 года в России.

44

Михаил Александрович Ульянов (1927—2007) — актер, в 1987 году стал художественным руководителем театра им. Вахтангова.

45

Виктор Борисович Перельман (1929—2003) — российский писатель, издатель, журналист. Основатель и главный редактор журнала «Время и мы».

46

Путч в августе 1991 года.

47

Зинаида Ефимовна Шаталова (1922—2003) — переводчик с польского языка.

48

Чок-Чок. Философско-эротический роман // Искусство кино. 1991. № 6—7.

49

Горенштейн приезжал в Москву осенью 1991 года (впервые после своего отъезда в 1980 году) на премьеру «Детоубийцы» в театре им. Вахтангова.

50

Премьера «Детоубийцы» (Царь Петр и Алексей) в Малом театре состоялась 27 декабря 1991 года; режиссер-постановщик — В. М. Бейлис. Горенштейн не был на премьере.

51

Роман «Место» вышел в изд. «Слово» в 1991 году.

52

В предисловии к роману «Место» Лазарев называет режиссера театра «Ленком» Марка Захарова среди немногих людей, которым Горенштейн давал читать свои книги в 60—70-е годы (Юрий Трифонов, Юрий Нагибин, Виктор Розов).

53

Олег Николаевич Ефремов (1927—2000) — актер, режиссер, в 1956 году организовал и возглавил театр «Современник». «Первая моя пьеса “Волемир” (издана «Время и мы», № 67, 1982. — Прим. ред.), написанная в 1964 году по заказу Юрия Любимова для Театра на Таганке, была режиссером отвергнута. Преподававший мне на сценарных курсах Виктор Сергеевич Розов, которому пьеса понравилась, сказал, что поставить ее сможет только театр “Современник”, и лично отдал рукопись Олегу Ефремову. Чтение “на труппе” прошло с успехом, и впереди наконец-то замаячил вожделенный договор, появилась надежда купить штиблеты вместо рваных киевских ботинок и новый костюм. Но ожидания не оправдались <...> вскоре моя пьеса была “зарублена” в управлении театрами» («Дыхание вечности» — интервью с Ф. Горенштейном, взятое в 2002-м. Труд, 2003. Более подробно в эссе Горенштейна «Сто значит?» // Зеркало загадок. 1998. № 7.)

54

Александр Александрович Зиновьев (1922—2006) — российский социальный философ, социолог, писатель. В 1978 Зиновьев был выслан из СССР в ФРГ и прожил там до 1999 года.

55

Чингиз Торекулович Айтматов (1928—2008) — киргизский писатель, писавший на киргизском и русском языках. В 1990—1994 работал послом СССР и России в странах Бенилюкса.

56

Геннадий Николаевич Айги (1934—2006) — чувашский и русский авангардный поэт и переводчик.

57

Кинорежиссер Александр Прошкин вспоминает: «Первый вариант сценария Фридрих писал для Ларса фон Триера. Но выяснилось, что Триер никогда не выезжает далеко, не летает самолетами, и вообще ему все это не очень-то интересно. Это для нас было бы важно снять фильм о бароне Унгерне». http://www.mk.ru/culture/interview/2012/03/02/677815-besposchadnaya-pravda-iskupleniya.html (Сценарий «Унгерн» по роману «Под знаком тибетской свастики» // Искусство кино. 2002. № 11—12).

58

Борис Матвеевич Лапин (1905—1941) — поэт, прозаик, журналист (с 1932 часто в соавторстве с Захаром Хацревиным). Захар Львович Хацревин (1903—1941) — писатель, журналист, переводчик и сценарист. Написали сценарий к фильму «Его зовут Сухэ-Батор», 1942.

59

Ральф Джордано (род. в 1923-м) — немецкий писатель, журналист и режиссер.

60

Марк Анатольевич Минков (1944—2012) — композитор, написал много музыки для кино, в 1992—1994 годах подолгу жил в Германии.

61

Берндт Функ (1945—1996) — немецкий историк, учился в Ленинградском университете, занимался историей эллинистического Востока и генеалогией, в 1992-м должен был приехать в Петербург на конференцию по генеалогии, но не смог.

62

Речь идет о семейных обстоятельствах Горенштейна.

63

Документы Наума Исаевича Горенштейна хранятся в Музее кино в фонде Ф. Горенштейна

64

Горенштейн Фридрих. Чок-Чок. Философско-эротический роман. СПб.: Библиотека «3везды», 1992.

65

«Драматическая история разыгралась в связи с присуждением первой в нашей стране Букеровской премии: явными фаворитами были Людмила Петрушевская и Фридрих Горенштейн, однако премированным оказалось дебютное (любопытное, но не более того) произведение и в дальнейшем себя никак не проявившего литератора. Для Горенштейна это стало больше, чем ударом (к ударам судьбы он привык): это стало знаком того, что удача не замечает его и не заметит никогда» (Топоров В. Некролог Ф. Горенштейна // Известия. 2002. 12 марта).

66

По-видимому «Притча о богатом юноше», повесть написана в 1988 году, опубликована в «Дружбе народов» (1994, № 7).

67

Евгения Александровна Кацева (1920—2005) — переводчица с немецкого, редактор, много лет работала в журнале «Вопросы литературы», в эти годы работала в журнале «Знамя».

68

«Михель, где брат твой Каин?» напечатано по-русски в журнале «Зеркало загадок» (1997, № 6).

69

В 1991—1993 годах издательство «Текст» готовило к изданию сборник Горенштейна «Ступени»; книгу не издали.

70

«Дрезденские страсти» (1977) (Слово/Word. New York. 1993.)

71

«Подательница сего письма, Жанна Тимофеева... Она аспирантка. Занималась синтаксисом Хлебникова. Несколько месяцев она была в Берлине. Передала мне из Малого Театра рецензии и письмо. Мы подружились» (письмо Горенштейна к Л. Лазареву от 21 сентября 1992-го).

72

«Бог, кажется, посылает мне “Анну Григорьевну Сниткину”» (письмо Горенштейна Л. Лазареву от 30 июля 1992-го).

73

Андрей Караулов (1958) — журналист.

74

Евгения Ильинична Тирдатова (род. в 1951-м) — в 1991—1998 годах — главный редактор (совм. с П. Черняевым) журнала «Киноглаз». Публиковалась в журналах: «Советский экран», «Мнения» и др.; в газетах: «Экран и сцена», «Культура» и др.

75

«Михель, где брат твой Каин?»

76

Комендант Киева «Эбергард проявил ужасную горячность и приказал немедленно наказать виновных во взрыве Крещатика и гибели высшего немецкого офицерства. НКВД было далеко, но виновных нашли: минеров, террористов, подрывников — еврейских стариков, женщин и детей. Пока в Варшаве, Минске, Вильнюсе и пр. создавались гетто, Эбергард по собственной инициативе приказал киевского гетто не создавать, решить дело на месте. Конечно, так успешно, за несколько дней, 40 тысяч человек он бы уничтожить не смог, если бы не массовая помощь жителей украинского протектората. Правда, в Ростове добились большего. Когда в первый раз немецкие войска вошли в Ростов на три дня, они успели за это время убить всех евреев. Когда в 42-м году они пришли еще раз, работы уже не было. Конечно, там тоже местные старались, казаки, в том числе, пришлые, генерала Краснова, белого эмигранта. Однако, в Ростове действовали уже газовые камеры на колесах, так называемые “душегубки” — первые опытные образцы инженера Поля.

Где, кстати, Поль? И где Эбергард? Юнкерс, кажется, торгует сантехникой. Мессершмит тоже чем-то торгует. По-прежнему аэропланами?» (Горенштейн Ф. Михель, где брат твой Каин? С. 3—4).

77

Gorenstein Friedrich. Scriabin. Paris: Calmann Levy, 1992. Александр Скрябин. Кинороман: Слово, 1998.

78

Л. Аннинский опубликовал статью о творчестве Горенштейна в журнале «Вопросы литературы» (1992, № 1) и статью «Русско-немецкий счет» («Зеркало Загадок», 1998, № 7).

79

«В той же “Независимой газете” коллега Клейна, правда, с другого конца (со стороны “знакомых”) — тот, конечно, за отечество в обиде — обижается напрямую, без подтекстов. Цвибышева, героя моего романа “Место”, называет “иудышем”, а происхождение его и вовсе выводит из Иуды — из Смердякова. Что общего между Иудой и Смердяковым? Разные общественные типы» («Товарищу МАЦА — литературоведу и человеку, а также его потомкам». С. 35).

80

Повесть «Последнее лето на Волге» (1988) (Горенштейн Фридрих. Указ. изд. Т. 2).

81

О рецензии Л. Клейна в «Независимой газете» от 16 апреля 1992 года Горенштейн пишет в памфлете «Товарищу МАЦА — литературоведу и человеку, а также его потомкам».

82

Рассказ «С кошелочкой» (1981) («Синтаксис», 1982, № 10).

83

В кругу Лазарева это слово обозначало недалеких и некомпетентных людей.

84

Речь идет о политическом противостоянии между парламентом и президентом Б. Ельциным.

85

«Tschok-Tschok» — Philosophisch-erotischer Roman. Berlin, 1993.

86

Сценарий и перевод находятся в архиве Лазарева.

87

Максим Леонидович Максимов (1963—2004) — питерский журналист, сын знакомой Горенштейна Риммы Максимовой, был убит в ходе журналистского расследования офицерами милиции.

88

Семен Давидович Аранович (1934—1996) — режиссер документального и игрового кино (съемка похорон Ахматовой, фильм «Торпедоносцы»).

89

«Зеркало загадок», журнал на русском языке, постоянно печатал публицистику Горенштейна. В № 3 за 1996 год опубликована статья «Гетто-большевизм и загадка смерти Ицхака Рабина» (с. 14—21).

90

1 Работа хранится в архиве Лазарева.

91

Мемориал памяти убитых евреев Европы в Берлине открыт в 2005 году.

92

Повесть до сих пор не найдена, на сайте Горенштейна (www.gorenstein.imwerden.de) напечатана просьба помочь в ее поисках.

93

В письмо был вложен лист со стихотворением.

94

Изд. «Лимбус Пресс» должно было выпустить двухтомник Горенштейна.

95

См. памфлет «Товарищу МАЦА — литературоведу и человеку, а также его потомкам».

96

Речь идет о премии Букера.

97

«Веревочная книга» осталась в рукописи.

98

Никифорович Г. В., 1946, доктор филологических наук, профессор. Сфера научных интересов — русская литература XX века, литература США. В настоящее время готовит к печати исследовательскую монографию о творчестве Ф. Горенштейна.

99

Здесь и далее роман «Место» цитируется по изд.: Горенштейн Фридрих. Избранное в трех томах. Т. 1. «Место». Роман. М.: СЛОВО/SLOVO, 1991.

Content

Портретная галерея. Фридрих Горенштейн

И. ЩЕРБАКОВА. «Пишу из Парижа. Красными чернилами...»

Письма Фридриха Горенштейна Лазарю Лазареву (1989—1999-е годы)

1.11.89

17.1.90

25.4.90

14.6.90

21.6.90

30.11.90

2.7.91

28.8.91

16.11.91

21.9.92

10.1.93

2.2.93

25.3.93

6.12.94

26.3.96

15.7.96

11.6.98

11.11.99

Ф. ГОРЕНШТЕЙН. Две заметки

Предисловие автора

Преступление и искупление (Саморецензия)

Г. НИКИФОРОВИЧ. Анатомия одного характера. О романе Фридриха Горенштейна «Место»

Примечания